Герт ван Истендал

БЕЛЬГИЙСКИЙ ЛАБИРИНТ

О дражайшая Бельгия[1]

Я обожаю Бельгию, потому что в ней живется привольнее, удобнее, дешевле и легче, чем в любой другой из известных мне стран. Я ненавижу Бельгию, потому что дома ее до жути безобразны, до жути претенциозны и своим вездесущим назойливым присутствием портят нежный пейзаж.

Я обожаю Бельгию, потому что в ней говорят по-французски и потому что в школе я изучал французский — этот звучный, напоенный прохладой, задорный язык, который доставляет мне изысканное удовольствие каждый раз, когда я его слышу, когда говорю или читаю на нем; язык меры и разума, язык Парижа и Средиземноморья. Я ненавижу Бельгию, потому что этим чванливым французским хотели унизить мой собственный нидерландский, потому что мой нидерландский загоняли в хлев и не пускали в школы; потому что Бельгия согласилась официально признать язык своего национального большинства лишь спустя сто с лишним лет неприятия, бесправия и упрямого сопротивления.

Я обожаю Бельгию, потому что в ней — слава богу! — нет ничего от свойственных голландцам заносчивости, самодовольства, бестактности и холодного неразумения всего того, что лежит за пределами их страны. Я ненавижу бельгийца-северянина, который готов скорее плюнуть в голландца, чем приветствовать его как несомненного культурного союзника. Я ненавижу бельгийца, чересчур упертого, чтобы оценить по достоинству голландскую серьезность и организованность.

Я обожаю Бельгию, потому что, как и прежде, могу восхищаться звучностью всех ее диалектов. Я ненавижу Бельгию, потому что в ней там и сям все еще можно услышать местные неудобоваримые наречия фламандского, так как говорящие на них слишком ленивы, чтобы как следует выучить нидерландский и не считать свою галиматью чем-то выдающимся.

Я обожаю Бельгию за ее коррумпированность сверху донизу, за ее культ соглашательства, за ее искусство устраиваться, за ее умение обходить законы, за ее опыт извлечения пользы из всего, что обладает властью. Я ненавижу Бельгию за то, что здесь ничего нельзя уладить без дружеских услуг, ибо все в ней укрыто мантией власти.

Я обожаю Бельгию, потому что в ней грандиозно едят и пьют и потому что бельгийцы считают это совершенно нормальным. Я ненавижу Бельгию, потому что бельгийцы от восхода солнца до ночного отдыха судачат о том, как еще вкуснее поесть и выпить.

Я обожаю Бельгию, потому что ей снова и снова удается с помощью разумных демократических мер сохранять мирное сосуществование валлонов и фламандцев — мы не убиваем друг друга, как это делали в Боснии или на севере Голландии. Я ненавижу Бельгию, потому что фламандцы и валлоны не желают прекращать свои распри.

Я обожаю Бельгию, потому что эта страна с ее двумястами сортов пива совершенно неуправляема. Я ненавижу Бельгию, потому что способность суждения и сила воображения ее жителей не выходят за пределы пивной кружки.

Я обожаю Бельгию, потому что бельгийцы настолько любят жить в мире, что называют свою армию «стадом». Я ненавижу Бельгию, потому что оружейные фабриканты рассеивают свое «стадо» по всей планете, как манну небесную.

Я обожаю Бельгию, потому что в ее столице десятки тысяч людей выходят на демонстрации против тех, кто живет неправедно. Я ненавижу Бельгию, потому что праведники в ней никак не отвыкнут от политического мошенничества, зависти и склок.

Я обожаю Бельгию, потому что ее люди умеют самоотверженно трудиться. Я ненавижу Бельгию, потому что в ней множество людей не умеют ничего другого, кроме как самоотверженно трудиться.

Я обожаю Бельгию, потому что чванство, самомнение, надувательство и халтура в ней решительно отвергаются двумя словами: «Хватит ныть». Я ненавижу Бельгию, потому что все способное испортить бельгийцу настроение, все ему непонятное, любые вспышки артистизма подпадают для него под категорию нытья.

Я обожаю Бельгию, потому что ее жители, слава богу, в подавляющем большинстве не отягощены грузом патриотизма. Я ненавижу Бельгию, потому что ее жители ни при какой погоде не испытывают гордости за свою страну.

Я обожаю Бельгию, потому что она есть.

Я ненавижу Бельгию, потому что она есть.

История

Краткий обзор

[2]

Семнадцатого августа 1585 года Антверпен сдается на милость Александра Фарнезе, герцога Пармы, главнокомандующего испанскими войсками. Нидерланды раскалываются надвое по линии, проведенной военными удачами и случаем. Эта линия проходит наискосок через славное герцогство Брабант, отделяет прибрежную Фландрию от остальной части графства, отдает Гент в руки испанцев, но оставляет в составе Северных Нидерландов Сас-ван-Гент.

В экономической и культурной жизни центр тяжести смещается с Юга на Север. Именно там формируется Республика, Север шествует навстречу Золотому веку, а Юг влачится к отсталости, застою, обскурантизму. Утрехтская уния торжествует лишь частично. Заявившие ранее о своем престиже города Антверпен, Гент, Брюгге, Ипр и Турне снова попадают в руки испанцев. Аррасская уния, ставшая на сторону испанского короля Филиппа II, оказывается гораздо более успешной, чем можно было ожидать в конце XVI века.

Испанцы подчинили себе Юг силой оружия и террором. Многочисленных протестантов Юга Александр Фарнезе поставил перед выбором: принять католичество или эмигрировать. Десятки тысяч людей переселились в Республику, где им было оказано гостеприимство. И в этом не было ничего удивительного, потому что они принесли с собой неслыханный капитал: знания, деньги, опыт и сноровку — ту культуру, которая в Брюсселе и Антверпене достигла полного расцвета гораздо раньше, чем в слякотной рыбачьей деревушке Амстердам. Из Антверпена выехало 40% населения. В период с 1572 по 1609 год, к началу Двенадцатилетнего перемирия, каждая деревня, каждый город в Брабанте и Фландрии потеряли от половины до двух третей своего населения. В XVII веке каждый третий амстердамец был фламандцем, брабантцем или прямым потомком иммигрантов. В Харлеме им был даже каждый второй. Похожее соотношение жителей имело место и в других важнейших городах Республики. Голландский Золотой век в значительной мере был также фламандским и брабантским. Прогресс в экономическом развитии Амстердама происходил благодаря тому, что Антверпен после перекрытия Шельды стал приходить в упадок. Даже официальный перевод Библии на нидерландский язык выполняли совместно люди Севера и Юга, и это был сознательный выбор.

Первые годы после разрыва Юг пребывал в состоянии экономического развала. По улицам некогда великого города Гента бродили волки. Гонимые голодом люди пожирали людей. Фландрия и Брабант, прежде богатейшие из Семнадцати провинций, были уничтожены. Филипп II любил повторять, что он предпочел бы управлять пустыней без еретиков, чем плодородной страной, где живет хотя бы один еретик. Испанский король добился своего. Скромным утешением здесь могло послужить то, что он погубил также и кастильскую экономику — единственно ради того, чтобы римская вера могла восторжествовать в южной части Нидерландов.

После 1600 года Испанские Нидерланды постепенно восстановили свое богатство, хотя еще около 1640 года номинальное жалованье в Голландии было на 75% выше, чем в оккупированных областях Юга. Вместе с тем в политическом и интеллектуальном отношении территория, повторно завоеванная испанцами, погрязла в провинциальном самодовольстве. Дворянство и духовенство были принуждены ограничить свои интересы ближайшим окружением. Генеральные штаты еще созывались в 1598, 1600 и 1632 годах, затем наступил перерыв на полтора столетия. Тот, кто хотел сделать карьеру, должен был покинуть родину и переехать в Испанию. Эта ситуация повторится и в XVIII веке, при австрийском правлении. Реальные решения, масштабные, серьезные, которые действительно меняли ход жизни, принимались в венских канцеляриях, как прежде в мадридских.

Несмотря на небывалый расцвет живописи, Юг как сфера культуры перестал существовать. Язык Фландрии и Брабанта, язык, на котором писали Хадевих[3], Марлант[4] и Марникс ван Синт-Алдегонде[5], законсервировался в диалектах, хотя во Фландрии, в Брабанте и на севере Льежского епископата ими пользовались до конца XVIII века на уровне местного самоуправления и в судопроизводстве. В роли официального языка центральной власти все больше утверждался французский, и по всей Европе, от Стокгольма до Лиссабона, от Санкт-Петербурга до Берлина и Гааги, высшие круги общества безудержно офранцуживались. В языковой практике стал прослеживаться социальный барьер. Позже он исчез в других европейских странах, но в нашей сохраняется до сих пор.

В 1648 году раздел был закреплен Мюнстерским договором. В 1713 году, после серии успешных войн, Южные Нидерланды переходят под власть австрийской короны. Прочно устанавливаются границы между тем, что позже станет Бельгией, и соседними странами. Эти границы претерпят меньше изменений, чем, например, у Польши или Германии, и приблизительно столько же, как у Франции или Дании. К концу XVIII века Австрийские Нидерланды переживают период относительного благоденствия, а габсбургский наместник Карл Лотарингский даже пользуется любовью населения, особенно беднейшей его части.

В Австрийских Нидерландах экономика развивается более активно, чем в Северной Республике. Проводятся сельскохозяйственные реформы и преобразования, в провинциях Валлонии все шире разворачивается индустриализация. Зато просвещение, полностью контролируемое Римско-католической церковью, не выдерживает никакого сравнения с Севером. Уровень неграмотности здесь намного выше.

Император Австрии Иосиф II, просвещенный деспот, изволит реформировать запутанную и многоуровневую систему управления в Южных Нидерландах. Здесь он наталкивается на сопротивление знати, духовенства и простых граждан. Например, он подписывает эдикт о том, что все ярмарки должны проводиться в один и тот же день. Одной этой мерой он основательно портит отношения со своими подданными во Фландрии, Брабанте и Геннегау. Без всяких колебаний Иосиф II с его неуживчивым характером копается в мелочах, от которых стоило бы воздержаться. Этим он противопоставляет себя привилегированным классам, которые у нас были, пожалуй, более эгоистичны и близоруки, чем где-либо еще в Европе. Наша политическая, религиозная и прочая культура находилась на таком скандально низком уровне, что никакие претензии со стороны этих классов не заслуживали оправдания. В сущности, меры, принимаемые Иосифом II, отличались всеохватностью и справедливостью, особенно Эдикт о толерантности, выпущенный в 1781 году. Он впервые со времен испанской оккупации, хотя и робко, ограничил монополию католической церкви. Впервые иудеи и протестанты могли снова претендовать на равенство и свободу богослужения.

Страсть императора к реформам порядком действовала на нервы населению, особенно реакционной элите. Поэтому ничего удивительного, что в 1789 году разразился форменный бунт, так называемая Брабантская революция, проникнутая идеями Просвещения по своей риторике, но ультраконсервативная по своей направленности. В январе 1790 года был созван Суверенный конгресс Бельгийских Соединенных Штатов. Его название не было настолько странным, каким оно кажется сейчас. Застрельщики революции искали сближения с Севером, где эти попытки были встречены вежливой брезгливостью и напоминанием о неудавшемся восстании южных провинций против Филиппа II в XVI веке.

Брабантская революция имела целью восстановить во всем блеске старые привилегии сословий и провинций — во всяком случае, этого хотела консервативная фракция. Что касается либерально настроенных повстанцев, то им по душе было централизованное правление. Консерваторы довольно своеобразно ссылались на две вехи в истории политической эмансипации — на Акт о клятвенном отречении от 1581 года, которым Утрехтская уния заявляла о выходе из-под испанского суверенитета, и на американскую Декларацию независимости (отсюда Бельгийские Соединенные Штаты). Обоим документам они придали реакционный смысл, чуждый всякой толерантности. Консервативные лидеры революции — брюссельский адвокат Хендрик ван дер Нот и его последователи — были подлинным воплощением ограниченности.

Бельгийские Соединенные Штаты не продержались и года. В декабре 1790-го австрийская армия снова промаршировала по Брюсселю и положила конец восстанию. Это произошло без единого выстрела.

Первого октября 1795 года Южные Нидерланды были присоединены к Франции. Французов не любили, разве только в Льеже, да и то в самом начале. Разумеется, французские солдаты вели себя как оккупанты — так происходит повсюду, причем чаще всего оборачивается самой грубой стороной. Кроме того, в глубоко укоренившиеся воззрения и обычаи с шумом вторгались идеи Просвещения, распространяемые огнем и мечом. Римско-католическая церковь, прочно удерживавшая влияние на людей, особенно на необразованную часть населения, всеми силами сопротивлялась натиску этих идей. Поначалу Франция предприняла шаги доселе небывалые: она сформировала армию из рекрутов. Впервые в истории к оружию в качестве военнообязанных были призваны простые парни из народа. И наконец, французы намеренно низвели до упадка народный язык, потому что он якобы препятствовал распространению революционного образа мыслей.

Организованная реакция страны выглядела неубедительно. На Зеленом бульваре в городе Хасселте стоит памятник героям Крестьянской войны. Горстка бедных, глубоко верующих, примитивных и голодных людей попыталась собрать из хуторян и деревенских народную рать, которая никак и нигде не могла угрожать французам. Повстанцы являли собой образец смирения и кротости, но их выступление было жестоко подавлено французами и потоплено в крови. Отныне Южные Нидерланды разделяли судьбу великой Франции. После государственного переворота 18 брюмера 1799 года власть оказалась в руках низкорослого корсиканского генерала Наполеона Бонапарта. Через несколько лет он короновался в качестве императора. Но его господство не продолжалось и десяти лет.

В 1813 году Наполеон потерпел сокрушительное поражение в Битве народов под Лейпцигом. В 1815 году большой европейский альянс, состоящий из Пруссии, России, Британии и Нидерландов, разгромил французские войска при Ватерлоо южнее Брюсселя. Падение Наполеона с радостью и облегчением приветствовали почти все жители нашего края, независимо от языка и наречия.

Владычество Франции имело для нидерландцев в нашем регионе гибельные последствия. Французы пытались на всей территории насаждать и применять свой язык, причем самыми грубыми способами. Правда, они делают это и сейчас, потому что во Франции государственный язык превыше языка индивидов. Ведущие классы в нидерландоязычных южных провинциях полностью офранцузились. Социальный языковой барьер ужесточился и поднялся высоко, как никогда прежде. А классы этажом ниже научились презирать свой язык и обожествлять французский. Это положение вещей кажется неискоренимым. Во Фландрии оно уже прошло свой апогей, но в Валлонии и Брюсселе его можно наблюдать и в наши дни.

Нынешний Бенилюкс, за вычетом нескольких деревень, сложился в Соединенное Королевство Нидерландов в 1814 году под властью короля Вильгельма I. Заслугой Вильгельма следует считать спасение нидерландского языка в Бельгии от полнейшей деградации и последующего искоренения.

Уже в 1814 году, после первого поражения Наполеона, старшины брюссельских цехов выразили протест против действующих французских декретов о языке: «Ущемление национального языка фламандцев должно быть прекращено. Язык, законы и учреждения народов Бельгии должны возродиться на благо этой страны». Они пишут это по-французски, на языке больших господ. «Следует отменить запрет национального фламандского языка. Язык, законы и учреждения народов Нидерландов» (Соединенное Королевство Нидерландов называется здесь La Belgique) «должны возродиться вкупе со счастьем этой страны».

Народный язык в данном государстве пребывал в состоянии такого упадка, что говорящих на нем людей легко можно было убедить в том, что их язык не состоит ни в каком родстве со странным языком нидерландского Севера. Им был не по душе этот тощий голландский. А высшие классы, которые тогда еще по-настоящему правили, всеми силами пытались представить свои привилегии как само собой разумеющееся средство служения благополучию и свободе всех и каждого. Сегодня все еще можно прочитать или услышать, что король Вильгельм якобы хотел здесь навязать всем нидерландский. Словечко «навязать» гадкое и несправедливое, потому что языковая политика Вильгельма была безупречно демократической.

Первого октября 1814 года Вильгельм даровал фламандским провинциям кое-какие права в отношении использования нидерландского языка среди гражданских сословий и в сфере правоприменения. Иными словами, признание получили и нидерландский, и французский. Вильгельм считал неприемлемой свободу языка в провинциях, где простой народ, то есть любой рядовой гражданин (высшие классы были не в счет) говорил по-нидерландски. Он стремился к единоязычию. С 1819 года нидерландский становится единственным официальным языком в провинциях Западная Фландрия, Восточная Фландрия, Антверпен и Лимбург. С 1822 года это установление было распространено также на округа Брюссель и Лёвен, являвшиеся частью провинции Южный Брабант. С 1823 года предпринимаются серьезные попытки применения этих правил на практике: переходный период занял достаточно много времени.

Вильгельм повсюду учредил школы первой ступени, вполне приличного уровня для того времени. При французской оккупации неграмотным было 59% населения, через 15 лет голландского правления — только 50%. Французы предоставляли среднее образование почти исключительно привилегированным классам. Позже Бельгия будет делать то же самое, и в результате спустя 80 лет по количеству неграмотных она уступит только одной стране в Европе — Португалии. И все же самодержец Вильгельм оказался на удивление демократичным, ибо, как указывают все наблюдатели, уровень образования в наших регионах был плачевным повсеместно.

Образовательная политика, за исключением семинарий, не давала никаких поводов для массовых организованных протестов, чего нельзя сказать о политике в области языка. Офранцуженные круги населения чувствовали себя обделенными материально и ущемленными в отношении того, что они считали своими естественными привилегиями. Однако и среди знати были те, кто считал, что официальное признание языка преобладающей части населения было бы совершенно нормальным. Этот протест звучал преимущественно со стороны адвокатов, получивших профессиональное образование еще в период французской оккупации. У них были хорошие связи с прессой. Со своей стороны, король Вильгельм и его министр юстиции, ремонстрант Корнелис Феликс ван Манен, которого зачастую — и совершенно несправедливо — изображали холодным кальвинистом, сочли вполне естественным и демократичным восстановить то, что отменили французы. Отныне каждый гражданин получил право судиться на родном языке. Их франкоязычные оппоненты с громкой плаксивостью избалованных детей защищали только собственный эгоизм.

Лишь в 1828 году южные либералы и католики, обычно готовые вцепиться друг другу в горло, смогли объединиться в нечто по справедливости названное «союзом заклятых друзей». Выше я уже говорил о близоруком эгоизме франкоязычных адвокатов. Клирики разработали собственную стратегию. Были составлены две петиции, которые могут служить наглядным примером надувательства простого народа. Для второй из них было собрано 360 тысяч подписей путем принуждения, лжи и обмана со стороны крупных землевладельцев, капелланов и пасторов, в результате беспардонного публичного насилия над совестью прихожан. Собственно говоря, о подписи речь не шла: большинство людей были неграмотны и ставили крестики под требованием, «дабы фламандцев, а тем паче валлонов к голландскому языку не понуждали». Католическое духовенство видело в нидерландском дьявольскую хитрость, придуманную для распространения кальвинизма. Фламандские простолюдины расписывались в поддержку свободы одного языка, французского, хотя ни понимать ни говорить на нем не умели, а неграмотные — в поддержку свободы прессы. Но даже если кто-то умел читать, брать в руки либеральные газеты они не смели — пастор запрещал.

Никогда еще простых фламандцев так не дурачили духовные пастыри, которым люди безоглядно верили. Бельгия никогда не смогла бы возродиться без этого коварного обмана и жажды власти со стороны католической церкви.

В 1830 году Вильгельм уступает нарастающему протесту верхних сословий и снова вводит свободу языка. В этот момент никто еще не желает раскола страны, разве только некоторой независимости местного самоуправления.

Переворот, нежеланным и неожиданным результатом которого стала Бельгия, начался с пролетарского голодного бунта, перепугавшего как проголландски, так и антиголландски настроенных бюргеров. Я все пытаюсь внушить читателю, что Вильгельм I был великим и благородным монархом, но не будем строить иллюзий. Бедность рабочих была в этом государстве такой же ужасной, как и повсюду в Европе. Восстание оказалось успешным, потому что случайно наложились друг на друга несколько факторов. В том году случился неурожай. Другим обстоятельством было на первый взгляд невозможное сотрудничество католиков и молодых либералов. Тактике принца Фредерика, снарядившего войска для восстановления порядка, не хватало решительности. Сказалось неприятие всего голландского рядовыми фламандскими католиками. Франкофоны же, двинувшиеся из Льежа на Брюссель, были исполнены революционного подъема. Помимо этого руководящие круги Севера подогревали сумбурное на первых порах национальное чувство бельгийцев, воспринимавших этот бунт как покушение на их собственный, такой знакомый, такой душевный голландский язык.

В конце концов великие державы все-таки допустили этот развод: в противном случае от восстания осталась бы лишь сноска в учебниках по истории. Когда в августе 1831 года нидерландские войска вторглись в Бельгию, они за несколько дней опрокинули еще толком не организованную бельгийскую армию. Бельгия смогла устоять только благодаря переброшенному из Франции крупному военному контингенту.

Таким образом, бельгийское государство возникло в результате лживости католической церкви, военного насилия французских солдат и отчаянного бунта пролетариев, которым и после 1830 года предстояло точно так же голодать. Вряд ли все это можно назвать многообещающим началом.

Первым королем Бельгии стал лютеранин Леопольд, принц Саксен-Кобург-Готский. Удивительное дело, но католическая церковь не возражала против короля из протестантов, даже напротив. Леопольд I правил страной до 1865 года. Его сын Леoпольд II станет править до 1909 года.

Бельгия получила сверхпрогрессивную для того времени конституцию. Граждане находились под защитой государства, но бельгийское государство отнюдь не было всемогущим. В отношении конституционных прав и свобод Бельгия 1830 года намного опережала другие европейские страны. Эта конституция была составлена так крепко, элегантно и прозрачно, что послужила примером не одной стране, завоевавшей свою независимость после Бельгии. Но нас не должно вводить в заблуждение изящество формулировок. В 1830 году менее одного из каждых девяносто пяти жителей Бельгии имели право голоса. Но несмотря на это, в тогдашней Европе Бельгия являлась образцом демократии. Лидеры переворота считали Нидерланды страной невыносимо отсталой и косной.

Социальное законодательство в Бельгии либо отсутствовало, либо было направлено против рабочих. Проблема влияния церкви на государственную политику окажется на повестке дня много лет спустя, а языковая проблема решалась внешне либерально, на деле же в диктаторском духе.

Конституцией предусматривалось свободное использование бытующих в Бельгии языков. На практике это означало свободу для французского, а нидерландский допускался к применению крайне умеренно, с большой неохотой. После 1830 года суд сразу же начал офранцуживаться, прежде всего в Брюсселе, медленнее — во фламандских провинциях. Наблюдалась следующая тенденция: чем дальше находилась судебная палата от простого бюргера, тем быстрее осуществлялось ее офранцуживание. Согласно нашей выдающейся конституции, судьи должны были быть независимыми. Но что пользы от этого, если они судят на французском, а вы ни слова не знаете на этом языке? На практике сплошь и рядом именно так и происходило. Находились даже судьи, которые воспринимали как оскорбление, когда защитительная речь оглашалась по-нидерландски. В этом случае так называемое языковое принуждение, установленное Вильгельмом, являлось своего рода гарантией для простого человека, вошедшего в соприкосновение с судом. Во имя свободы и прогресса либеральная Бельгия адаптировала систему несравненно более отсталую, чем брабантская средневековая хартия вольностей, которую воскресили при присоединении страны к Франции; согласно этой хартии, судебный процесс полагалось обязательно вести на языке обвиняемого.

Нельзя упрекать неграмотных фламандцев, живших в 1830 году, в близорукой и острой неприязни к голландскому. Им нужен был не голландский, а фламандский, получили же они беспощадное притеснение фламандского языка, столь для них дорогого. Языковая политика Вильгельма опережала время на целое столетие. Лишь в 1930 году мы снова получим законы о языке, которые под звуки фанфар были растоптаны в 1830 году.

Первые робкие попытки в этой области были предприняты в 1873 году в виде закона Кореманса о применении языка в уголовных делах. Немало судей саботировали новый закон умелым перетолкованием. Важным аргументом против этого первого закона о языке послужило то, что никто не возражал против ведения процесса на французском; более того, сами стороны добровольно выбирали французский как язык судопроизводства. Высокомерие, с которым франкофоны плевали на законы о языке и поддерживали неразбериху, называя свободой по сути дела бессовестный нажим, проявляющийся в форме «одностороннего двуязычия», сохраняется в спорах о языке до сих пор.

Фламандское националистическое движение в XIX веке представляет собой мозаику из фигур мелких и крупных интеллектуалов, плохих писателей, либералов, пасторов, капелланов. Оно политически разобщено и наивно. Его исходная позиция очень слаба: всего лишь двуязычие для Фландрии, в то время как франкофонам дозволяется выдвигать самые сумасбродные требования.

Фламандским движением было создано дутое прошлое исходя из краткого славного периода существования графства Фландрия в XIV веке. Отсюда как реакция на французский государственный аппарат Бельгии возникло понятие Фландрия, в которое вопреки истории включались также Брабант и Лимбург. До 1830 года это было бы невозможно себе представить: ведь Фландрия — производное от Бельгии. Показательно, что в 1858 году была учреждена государственная премия по нидерландской литературе — по сути, с целью поощрения сочинительства на диалектах. В судопроизводстве нидерландский был с грехом пополам признан пятнадцать лет спустя — через 50 лет, то есть полвека, после принятия законов о языке; по-настоящему же он утвердился в 30-е годы XX века.

Следующими на очереди стали администрация и политика. В 1874 году учителям нидерландского разрешили на уроках этого языка говорить по-нидерландски. В 1888 году в парламенте впервые прозвучала речь на нидерландском (синхронного перевода еще не существовало). Лишь в 1898 году Фландрия праздновала введение Закона о языковом равенстве. Отныне нидерландский стал официальным языком Бельгии, наравне с французским. Но еще должно было пройти время, прежде чем в 1962 году это произошло на деле.

Однако Бельгия пережила не только притеснение языка и языковые битвы. Мы прошли через острый период школьной войны, которая началась в 1850 году и продолжалась с перерывами до 1884-го.

Начиная примерно с 1880 года наблюдается быстрый рост социал-демократии, которая стремилась не только к улучшению условий жизни рабочих, но и к введению всеобщего избирательного права. Ради этого происходили кровопролитные забастовки, ради этого погибали люди. Первые выборы на основе многоступенчатого всеобщего избирательного права (все взрослые мужчины имели один голос, некоторые дипломированные граждане и налогоплательщики — больше одного) состоялись в 1894 году. Католическая партия завоевала все места во фламандских избирательных округах, социалисты и либералы получили места исключительно в валлонских округах. Результат выборов 1894 года предвосхитил территориальный раздел Фландрии и Валлонии, который произойдет десятилетия спустя. Политический перевес сил по обе стороны языкового рубежа — католиков во Фландрии и социалистов в Валлонии — сохранится на протяжении всего ХХ века.

До 1914 года доступ в правительство для социалистов был закрыт, но с началом Первой мировой войны красный верховод Эмиль Вандервельде становится государственным министром. В 1916 году он вошел в состав правительства в изгнании.

В 1885 году король Леопольд II завоевывает Конго. Это не бельгийская колония: Леопольд — король двух стран и лично владеет частью конголезской территории как собственностью короны. Его варварская, жестокая и кровавая эксплуатация африканцев встречает осуждение даже со стороны королей и императоров. За счет золота из своих африканских владений Леопольд II с размахом украшает Брюссель. Я вижу это каждый день, когда иду прогуляться по Юбилейному парку и прохожу под триумфальной аркой, пугающей меня своими непомерными пропорциями. В 1908 году, за год до смерти, Леопольд II подарил Конго Бельгии. Политики расценили это как отравленный подарок, но от таких подарков не отказываются. Брюссельские финансовые круги, и в первую очередь банк «Сосьете женераль», были слишком заинтересованы в случившемся. Социальное обеспечение и медицинское обслуживание взяли на себя предприниматели и католические миссии. Начальное образование — а дальше него дело не пошло — попало в руки тех же миссий, так что сотни западнофламандских патеров принялись вколачивать в черные головы французскую грамматику. Добрым патерам не приходило в голову, что в своих отдаленных миссиях они могли бы учить чернокожих фламандскому — нет, эта мысль была слишком опасной. По сравнению с ужасами правления Леопольда II миссии и «Сосьете» были благословением для местного населения. Вскоре Конго превратилась в одну из самых благоустроенных и хорошо организованных колоний Африки. При этом едва ли не самой серьезной ошибок колониального управления было намеренное невнимание к воспитанию местной элиты. После провозглашения независимости Конго в 1960 году конголезцам с дипломами о высшем образовании не хватило силенок сформировать собственную футбольную команду.

Первая мировая война потрясла Бельгию, разорила ее, уморила голодом. Мировое общественное мнение было шокировано и возмущено грубым нападением Германской империи на страну, свирепым и разнузданным поведением германской армии. Слова Роог НМ1е Ве1дшт («Бедная маленькая Бельгия») стали синонимом убиенной невинности. Страну захлестывает волна патриотизма. Но небольшая группа фламандских активистов заигрывает с оккупантами. Таким способом она пытается реализовать старые фламандские претензии. Немцы используют ее недовольство в целях своей военной политики. Народ же отвергает и презирает этих активистов.

После прекращения огня область, включающая города Эйпен, Мальмеди и Сен-Вит, была вопреки несогласию их немецкоязычного населения присоединена к Бельгии.

Возмутительные языковые нарушения в армии и ужасающие картины битвы на Изере придали Фламандскому движению сильный пацифистский акцент, который — за вычетом коллаборационизма во Второй мировой войне и новейшей аберрации Фламандского движения — сохранится в течение всего ХХ века.

После 1918 года правительства теряют свое единообразие, потому что вводится всеобщее избирательное право для мужчин по принципу «один человек — один голос». Католики продолжают оставаться у власти и делят ее то с либералами, то с социалистами, а то и с обеими этими партиями. Мало-помалу подводится законодательная база под коллективные трудовые соглашения, медицинское страхование, индексирование заработной платы и выплату пособия на ребенка — все это происходит путем соглашений между весьма влиятельными профсоюзами и работодателями. Массовая забастовка 1936 года подталкивает власти к введению сорокачасовой рабочей недели и оплачиваемых отпусков. По своей силе социалистическое рабочее движение превосходит католиков, хотя постепенно становится настолько прагматичным, что уже поговаривают о «социализме бифштексов».

После 1930 года парламент одобряет масштабные законы о языке. Они разрабатывались уже с начала ХХ века. Таким образом, Бельгия на сто первом году независимости приобретает свой первый нидерландскоязычный университет — в Генте, а в провинциях Фландрии суд, управление и образование отныне становятся одноязычными. Больше всего новым законам о языке противятся вооруженные силы. Только в 1938 году получил одобрение закон, по которому армия гарантировала солдатам-фламандцам строевую подготовку на их родном языке. Однако, как ранее это часто делали судьи, бесчисленное количество офицеров станут саботировать этот закон на практике.

В 1934 году король Альберт I, преемник (но не сын) Леопольда II, страстный альпинист, разбился при восхождении на скалу в Марш-ле-Дам. Трон унаследовал его сын Леопольд III.

Экономический кризис больно ударил по нашей стране, так же как и по остальным странам мира. Политическая жизнь в эти годы отличается нестабильностью, политики прежде всего беспомощны и разобщены, политическую жизнь подрывают финансовые скандалы. Крикливые франкоязычные фашисты из партии рексистов добиваются молниеносного успеха и так же быстро терпят сокрушительное поражение. Фламандский национализм начинает угрожающе сползать вправо.

В 1940 году бельгийская армия восемнадцать дней противостоит вторжению вермахта. После капитуляции Леопольд III остается в Бельгии со своими солдатами. Он делает это вопреки воле правительства и совершает во время войны несколько промахов. Овдовевший в 1935 году, он снова женится, несмотря на торжественное обещание разделить судьбу военнопленных бельгийских солдат. Кроме того, он посещает Гитлера в Берхтесгадене для переговоров о судьбе своей страны. Это вызывает бурный протест. Удивительное обстоятельство, почти неизвестное за рубежом: в Бельгии население лучше защищало евреев, чем в большинстве других стран Европы. В Бельгии пережило войну 55% евреев, в Нидерландах — менее 25%.

Фламандские националисты сотрудничали с оккупантами в массовом порядке — бессистемно, постыдно, в мелочных стычках друг с другом, преступно и безжалостно. Коллаборационизм франкофонов отличался энтузиазмом. Послевоенные репрессии были по-настоящему суровы. Фламандские националисты по сей день требуют амнистии, потому что считают, что репрессии больнее ударили по мелким, чем по крупным экономическим коллаборационистам (и это бесспорно так). Кроме того, они утверждают, что фламандцев намеренно подставили под удар (и это очень спорно).

После 1945 года Бельгия ускоренными темпами ликвидирует развалины. Столь же быстро в этот период идет строительство социального страхования и социально-экономического предпринимательства. Успешно зарекомендовала себя бельгийская модель смешанной совещательной экономики. Это не значит, что страна не знала никаких острых конфликтов. Большие заслуги здесь принадлежат, вне всякого сомнения, социалисту из Брюгге Ахиллу ван Акеру. В 1948 году бельгийские женщины получают наконец право голосовать на выборах. Бельгия — одна из последних стран Европы, где этого права была лишена половина населения.

Леопольд III был вывезен немцами из страны как военнопленный и не мог сразу вернуться. На посту главы государства его заменил брат, принц Шарль. Вопрос о возвращении Леопольда III вызвал в стране глубокий раскол: обе противоборствующие группы населения принялись выступать с взаимными нападками и резко критиковать друг друга.

Тогда был организован референдум, первый и до сих пор единственный в бельгийской истории. Большинство высказалось за возвращение Леопольда. Фландрия стояла за него горой, но в Валлонии большинство было не на его стороне. Однако Леопольд все же вернулся в Бельгию. Его возвращение нельзя назвать триумфальным. Агитация против него была столь острой, а его упрямство и непонимание собственного народа столь велики, что в 1950 году он отказался от престола. Королем Бельгии становится его сын Бодуэн. Период его правления продлится более сорока лет.

Между 1954 и 1958 годами в Бельгии разгорелась школьная война. Многие католики увидели для себя угрозу в том, что секуляристское (не в протестантском, а в бельгийском смысле этого слова, то есть антиклерикальное) правительство социалистов и либералов подчинило католическое обучение государственному. Благодаря Школьному пакту, подтвердившему свободу родителей в выборе школ, оба типа которых должны быть повсюду одинаково доступны, удалось прийти к долговечному, хотя и не всегда устойчивому миру на школьном фронте.

В 50-е и 60-е годы во Фландрии развивается индустриализация, прежде всего за счет инвестиций, привлекаемых из-за рубежа благодаря масштабной экспансии хозяйственного законодательства. Отцом этого законодательства был христианский демократ из Лёвена Гастон Эйскенс. Он любил напоминать, что его фамилия состоит из тех же букв, что и у знаменитого английского экономиста Кейнса. Между тем экономика Валлонии все глубже погружалась в бездну. Крупная забастовка 1960— 1961 годов стала взрывом насилия и ярости, который был порожден этим, как казалось, неминуемым упадком.

В 1960 году Бельгия теряет свою колонию в Конго, которая отныне будет именоваться Заиром, а в 1997 году к ней вернется прежнее имя — Конго. Экономические связи обеих стран остаются тесно переплетенными, в результате чего начиная с 80-х годов постоянно раздается критика недопустимого положения дел в Заире. Критика эта всякий раз наталкивалась на возмущенные протесты диктатора Мобуту и его приспешников, но заирская оппозиция неизменно находила поддержку и прибежище в Бельгии. После падения Мобуту и прихода к власти в 1997 году нового лидера Кабилы критика постепенно смолкает. Тем временем ситуация в Конго и, конечно, в бывших подмандатных бельгийских областях Руанда и Бурунди вырождается в перманентную гражданскую войну и даже геноцид. Кабилу убивают, его место занимает сын, однако конца конголезской трагедии пока не видно.

В 60-е годы происходит юридическое закрепление языковой границы. Фландрия становится одноязычной нидерландской, Валлония и прежде была одноязычной французской, Брюссель стал двуязычным, а в восточной области получил признание также и немецкий язык.

С 1970 года Бельгия все неуклоннее реформирует свои институции в рамках курса на федерализацию. Вводится культурная автономия, с 1980 года создаются отдельные земельные и общественные структуры с собственными правительствами для фламандцев, франкофонов и брюссельцев, а в конституции появляется наконец статья о том, что Бельгия — это федеративное государство.

С 1981 года Бельгия решительно применяет неолиберальный подход к рецессии. Великим капитаном этого десятилетия, человеком, продавившим в парламенте реформу государственного управления и упрямо защищавшим новую модель руководства экономикой, был христианский демократ Вильфрид Мартенс. Колоссальный государственный долг, самый большой в Европе, стал к тому времени навязчивым кошмаром для каждого бельгийского правительства. В 90-е годы правительство возглавляет христианский демократ Жан-Люк Дехане. Он с полной очевидностью преследует только одну цель: Бельгия должна попасть в Еврозону, для чего нужно понизить уровень инфляции до 3%. С невиданной доселе свирепостью Дехане проталкивает необходимые на его взгляд реформы через парламент. Начинается сокращение бюджета, причем такое опустошительное, что некоторые секторы госаппарата, например юстиция, приходят в аварийное состояние.

Тридцать первого июля 1993 года в своей курортной резиденции в Испании скоропостижно умирает король Бодуэн. Целую неделю после его кончины Бельгия переживает — впервые за десятилетия — небывалый подъем патриотизма и солидарности. Чувство единения и любви к отечеству, хотя и не лишенное сентиментальности, вспыхивает спонтанно и искренно.

Королем становится Альберт II, брат Бодуэна. Недостаток харизмы он щедро восполняет бельгийской простотой. Если Бодуэн выглядел как икона святого в церкви, то Альберт больше похож на завсегдатая пивнушки.

Семнадцатого августа 1996 года в Бельгии происходит убиение невинности. В пригороде Шарлеруа полиция обнаруживает тела двух девочек. Так начинается афера Дютру. Немного погодя становится ясно, что юридический и полицейский аппарат прячет свою некомпетентность за безграничным высокомерием. Простого бельгийца это ранит в самое сердце. В яростном безмолвии 300 тысяч человек со всех концов Бельгии проходят по улицам столицы. Вся Бельгия протестует против бездарной юстиции.

Это был не последний скандал, потрясший Бельгию в конце двадцатого века. До сих пор не прояснены обстоятельства убийства 28 человек, совершенного бандой из Нивеля в 1982 — 1985 годах. Социалистической верхушке выносят приговоры за аферу с подкупом. Фармацевтическая мафия, связанная с производством гормонов, расстреливает ветеринара, контролировавшего скотобойни. Весной 1999 года в куриных кормах неожиданно обнаруживается повышенное содержание диоксина. Крупный торговец сдабривал их машинным маслом. Вместе с душой бельгийцу стали терзать также и желудок. В обоих кризисах — в афере Дютру и диоксиновом деле — Дехане оставался абсолютно глух и слеп к невзгодам своих граждан.

На выборах 13 июня 1999 года граждане беспощадно наказывают правительство. Все годы альянс христианских демократов и социалистов трещал по швам. В 1950 году христианская партия еще выигрывала 48% голосов, в 1999-м — лишь 20%. Во Фландрии в 1950-м католики завоевали всего два кресла в Нижней палате, в 1999 году — чуть меньше четверти депутатских мест. Набирает силу ультраправый Фламандский блок, позже переименованный во «Фламандский интерес». В Антверпене он даже на какое-то время становится крупнейшей партией. После выборов 1999 года к власти впервые с 1958 года пришло «фиолетовое» правительство, сформированное без участия христианских демократов. Его возглавлял рьяный либерал Ги Верхофстадт, вначале прямое воплощение жесткого неолиберализма, позже ставший умеренным вследствие пребывания в оппозиции и чтения трактатов Канетти.

В 2007 году дни «фиолетового» кабинета были сочтены. Во франкоязычной Бельгии либералы набрали больше голосов, чем социалисты. Такого прежде никогда не бывало. Во Фландрии новичок из христианских демократов Ив Летерм выиграл выборы с разгромным счетом. Его цель: благое управление. Что получила Бельгия: никакого управления. Переговоры по формированию кабинета тянулись до бесконечности, одно правительство за другим выходили на сцену и рушились. Конец не заставил себя ждать: в 2010 году Летерм пал. На выборах в июне 2010-го в Валлонии социалисты добились триумфального успеха. Достигнутый ими перевес не знал себе равных в Европе. Во Фландрии впервые за всю историю Бельгии с большим отрывом побеждает партия фламандских националистов. О последствиях можно было догадаться. Еще никогда в мире переговоры о формировании кабинета не тянулись так долго.

Бельгия во многих отношениях сходна с Нидерландами. Наши страны представляют собой две конституционные монархии. И там и тут высокий уровень благосостояния и образцовое социальное обеспечение. У нас тоже в 80-е годы произошла замена либерально-католического правительства красно-католическим и к власти в конце концов пришло «фиолетовое» правительство. У нас тоже его сменило с трудом составленное коалиционное. У нас тоже распадаются группировки. У нас тоже шатаются традиционные партии. Но все это лежит на поверхности. У Бельгии и у Нидерландов разные исторические предпосылки, наши страны по-разному организованы, являют миру неодинаковые парадоксы, разные линии разлома.

Паломничество на Изер[6]

[7]

Эта глава начинается не в долине реки Изер, не в Стеенстрате, Пашендале или Ипре, где впервые в истории человечества сотни тысяч молодых людей были умерщвлены индустриальными средствами. Ее начало относится не к 1914—1918 годам, не к 1920-му, когда первая группа паломников-манифестантов отправилась к Стеенкерке, и не к 1928-му, когда был заложен первый камень Башни на Изере.

Я хочу вернуться вместе с вами в 80-е годы ХХ века, точнее, в 1983-й, под крышу холодной войны. Это было еще до 1989-го, чудесного года, когда Берлинская стена развалилась на куски, а Европа изменилась до неузнаваемости. Коммунизм испарился, красная опасность исчезла, а угрожающе нацеленные на Западную Европу ракеты СС-20 были перекованы в плуги или трактора. Но в 1983 году об этом не было еще и речи. Стена должна была простоять по крайней мере еще лет сто, а на Железном занавесе никто из нас не смог бы заметить ни пятнышка ржавчины.

Отправимся вместе на станцию Схарбек, в пригород Брюсселя. Сегодня воскресенье, 23 октября 1983 года. По мирной привокзальной площади проходит часть огромной демонстрации за мир, против крылатых ракет — наших крылатых ракет, не восточных, не советских, а ракет НАТО, ракет Запада. Такие демонстрации проводились во многих европейских городах. В Гааге они собрали 500 тысяч участников. Они выражали массовое требование мира, волю к миру, которая в эти далекие годы захватила страны Западной Европы. Со времен Второй мировой войны Брюссель не видел на своих улицах такие огромные массы людей. Позже, 20 октября 1996 года, здесь соберется еще больше народа на Белый марш, но это было уже другое изъявление воли, другой повод для негодования.

В НАТО, чей генштаб расположился в Эвере, другом пригороде Брюсселя, такого никак не ожидали. Кто вдохновлял этих бельгийцев? Ультраконсервативные, правые, сонные фламандцы, все до единого зараженные голландской болезнью? От кругов НАТО можно было ожидать, что там все, как водится, хорошо информированы. Ведь каждый год они выбрасывают кучу денег на шпионаж. Но о том, что творится и говорится за пару сотен метров от входа в натовский бункер в Эвере, они ни малейшего понятия не имели (и не имеют).

Солидные органы мировой печати — «Монд», «Таймс», «Франкфуртер альгемайне» — писали, что крупнейшие пацифистские демонстрации прошли в Нидерландах. И по абсолютным показателям они были правы. Но в относительном смысле, в пересчете на численность нашего населения крупнейшая во всей Европе демонстрация против ракетного вооружения состоялась в 1983 году в Брюсселе. Как могло случиться, что Бельгия — преданнейший союзник Соединенных Штатов, маленькое королевство, принявшее НАТО с распростертыми объятиями в то время, когда генерал де Голль выдворял из Франции трансатлантический альянс, — что именно Бельгия заразилась этой ужасной голландской болезнью? Так писали влиятельные, серьезные газеты. Влиятельные, серьезные журналисты ничего не уразумели в происходящем, они тоже ничего не поняли.

Я же вполне понимаю, что даже самые блестящие зарубежные военные, журналисты и политологи просто растерялись. Им приходилось выдумывать такие теории и категории, которых не найти и в самом лучшем учебнике. В Брюсселе произошло нечто немыслимое. Пацифизм, который вывел на улицу десятки тысяч бельгийцев, глубоко уходил своими фламандскими корнями в католицизм и национализм. Он не был продуктом импортного производства, ввезенным из Голландии. Это был некий оксюморон, contradictio in adjecto[8] — правый пацифизм, пацифизм одновременно фламандский и правый. Историки часто предпочитают называть его антимилитаризмом. Можно и так. Словосочетание «правый антимилитаризм» звучит не менее парадоксально.

Не могу не признать, что на демонстрации против крылатых ракет выходили члены профсоюзов Фландрии, Валлонии и Брюсселя, социал-демократы, а также несколько сот троцкистов. Кроме того, там присутствовали все члены партии «зеленых». Левые были представлены в массовом порядке, что было вполне ожидаемо. Но столь же многочисленными были желтые флаги с фламандским львом, фламандские флаги, которые видишь каждый год во время паломничества на Изер.

Не собираюсь отрицать и того, что в демонстрациях участвовали десятки тысяч франкоязычных соотечественников. Но ошеломляющим в тот день было число брюссельских фламандцев в рядах демонстрантов. Один мой приятель ради такого случая приехал поездом из Антверпена со всей своей партийной ячейкой, потому что был махровым социалистом. Выйдя с вокзала на улицу, он чуть не упал в обморок. Вместе с товарищами он очутился в лесу из гордых фламандских флагов. «Я думал, что попал прямо к нашим паломникам», — рассказывал он мне потом.

Итак, о Паломничестве на Изер.

В 1983 году народу там собралось, правда, не 400 тысяч, но уж точно несколько десятков тысяч человек. В последнее время число участников постоянно снижается. А с 2003 года движение вообще разделилось. Группе радикалов показалось, что прежние идеалы паломничества вроде «Нет войне», «За самоуправление» и «Мир Божий» пропахли нафталином, и тут же организовалось движение, привлекшее в свои ряды более правую публику, прямо скажем, ультраправого толка. Но разве гораздо раньше немецкий журнал «Шпигель», обычно хорошо информированный, не заклеймил прежнее Паломничество на Изер как Faschistentreffen («фашистское собрание»)? И разве не его солидные британские газеты называли fascist rally («фашистский слёт»)? Наш вывод: антверпенский социалист до смерти перепугался, когда попал в самую гущу фашиствующей демонстрации протеста.

Но этот вывод неверен.

Фламандские националисты обладают сильной, традиционной наклонностью к миролюбию — иначе говоря, к пацифизму. В 80-е годы целые семьи — муж, жена, дети, соседи, их собаки — тысячами участвовали в массовых демонстрациях за мир под зубчатыми флагами со львом Фландрии. Отделений Народного союза в деревнях и поселках было не счесть. Как и во время первого изерского паломничества 1920 года, на глаза попадались транспаранты «НЕ БЫВАТЬ ВОЙНЕ». До сих пор мне еще не приходилось слышать о фашистах-пацифистах.

«Не бывать войне». Эту надпись можно видеть и на Башне на Изере, куда каждый год направляются паломники. А для иностранцев, не владеющих нидерландским, рядом написано Plus jamais de guerre, No more war, Nie wieder Krieg. Вы что, читать не умеете?

В общем, фламандские националисты не только пацифисты, но в придачу еще и отпетые интернационалисты. Не стали ли они на виражах истории — а таких виражей Бельгия знает немало — еще и коммунистами?

И опять вывод неверен.

Эти люди числят себя правыми, центристами, левоцентристами или занимают еще более неясные зоны политического спектра. По роду занятий я тоже участвовал однажды в таком паломничестве. Я содрогался при виде флагов и от звуков барабанного боя, коллективного пения, рева тромбонов и труб. Но меня не удивляло, что эти люди громко обличали гонку вооружений, войну, армию и все прочее в том же духе — о крылатых ракетах тогда еще не было речи. Меня это не удивляло, потому что я знаю Фландрию. И все же это паломничество показалось мне неприличным. Тысячи убежденных миролюбцев совершают благонамеренные деяния, которые иностранец воспринимает как фашистские.

В этом трагедия изерского паломничества.

Честные и порядочные люди собираются вместе и громко заявляют, что им нужен мир, требуют справедливости для их возлюбленной страны Фландрии, для всей планеты, потому что Фландрия посылала своих сыновей миссионерами в третий мир и его боль нам известна. Но это делается таким способом, который будит память о самых бесчеловечных и жестоких системах всех времен. И только они этого не понимают. Они знают, что принц не причинит им никакого зла, но очень сердятся, когда им на это указывают. Вы будто плюнули им в душу.

Так что нечего удивляться, что правительство Фландрии теперь выбрало именно Башню на Изере в качестве символа Фламандского сообщества. Башня на Изере для фламандцев — это то же самое, что для американцев Статуя Свободы или для чехов Вацлавская площадь.

Такое решение далось нелегко. Кроме лозунга «Не бывать войне» на Изерской башне начертаны аббревиатуры AVV—VVK, которые переводятся как «Всё для Фландрии» и «Фландрия за Христа». Протест против символа Фландрии был типично латинским, потому что сами фламандцы — больше, чем им этого хотелось бы, — латинисты и бельгийцы. Протест исходил из секуляристских, то есть некатолических, иными словами — антиклерикальных кругов.

Во всем этом есть один очень фламандский нюанс. Я имею в виду, типичный для нидерландскоязычного бельгийского гражданина. Речь идет о наименовании, титуле, присвоенном Башне на Изере. Памятник? Монумент? Символ? Или просто Башня? Ничего подобного. Название Башни звучит так: «Мемориал освобождения Фландрии». Согласно пока что не устаревшему толковому словарю Ван Дале слово «мемориал» имеет следующие значения: «1. (устар.) Книга записей, где по порядку отмечаются дела и события. 2. (совр.) Книга учета продаж, куда заносятся все сделки, не учтенные в других торговых книгах».

Книга учета продаж. Да уж, вполне по-голландски. С тех пор вышло тринадцатое издание словаря Ван Дале, исправленное и дополненное, под редакцией профессора Гвидо Гертса и докторандуса Тона ден Бона. В нем дается третье значение «черного» слова: «3. (бельг. нидерл.) Памятный знак». Редакторы Ван Дале следуют за развитием нидерландского языка по пятам. Но фламандские народные депутаты могли этого просто не знать. Они выбрали словцо, которое так же мало связано с памятным знаком, как паралитик с размахиванием флагами. Они чересчур отяжелели (от переедания), чтобы заглянуть в одиннадцатое издание словаря Ван Дале. (Из четырнадцатого издания это слово опять выкинуто.)

Почему католическая, профламандски настроенная Фландрия выбирает Башню на Изере? Лично я не нуждаюсь в подобной символике, но готов признать, что лучший выбор вряд ли можно было сделать.

«Не бывать войне». Эту надпись сделали наследники поколений, которые на протяжении четырех столетий не имели собственной армии, но видели шествие чужих войск по улицам родных деревень. В ходе языковых битв погибли два человека. Два — это много и в то же время мало. Этим фактом имеют право гордиться и фламандцы и франкофоны. И все-таки это, пожалуй, исключение. Потому что именно фламандские солдаты сотнями полегли на равнинах у Изера. Трагедия Первой мировой войны на целое столетие отпечаталась в истории Европы. В этом горьком смысле Нидерланды — страна менее европейская, чем Бельгия.

Нидерланды могут радоваться, что война обошла их стороной. А мы можем радоваться, что Нидерланды оставались нейтральными, потому что это позволило им надежно спрятать тысячи бельгийцев.

В 1914—1918 годы Бельгия потерпела полный крах. Мы — да, Нидерланды — нет, потому что наша страна лежала на пути немецких войск во Францию, только и всего. Через нейтральные Нидерланды Германия могла ввозить все необходимое для своей военной машины. Не случайно шеф немецкого генштаба Мольтке называл Нидерланды «нашей дыхательной трубкой к Северному морю». Во время франко-прусской войны 1870— 1871 годов Бельгия чудом вышла сухой из воды. В 1914 году это ей не удалось.

Германия потребовала свободного прохода для своей армии. Бельгия отказала, ссылаясь на гарантированный ей великими державами в 1830 году вечный нейтралитет. Наша страна перешла к обороне. Франция и Англия наблюдали это, дрожа от страха. Бельгия была не только крохотной, но и непредсказуемой. Разве не здесь недавно, в 1912 году, состоялась массовая забастовка в защиту всеобщего избирательного права? Разве не здесь проходила полная реорганизация вооруженных сил после того как только что, в 1913 году, получила одобрение персональная воинская повинность? Не говоря уж о том, что в командовании не прекращались споры о стратегии, которой нужно следовать. А вся артиллерия еще до первого выстрела годилась разве что на металлолом.

Гурьба недовольных рабочих и фламандских крестьян, плохо вооруженная, наскоро обученная, укрылась за речкой Изер, сторож Когге и шкипер Герарт открыли шлюзы, и началось противостояние самому сильному и современному войску того времени — прусской армии, на целых четыре года, противостояние с отчаянным упорством и презрением к смерти, заслужившее восхищение во всем мире, в том числе у противников. Это были четыре года грязи, холода, крови, огня, жидкого дерьма и горчичного газа.

Спустя целое столетие крестьяне, обрабатывающие поля вдоль бывшей линии фронта, до сих пор находят там снаряды. Военные до сих пор высылают туда специальные отряды, которые ищут и обезвреживают боеприпасы.

За все годы моей жизни я познакомился только с одним ветераном Первой мировой, престарелым жителем Западной Фландрии, ревностным католиком. В вонючем аду долины Изера он стал социалистом и пацифистом и остался им на всю жизнь. Там, в этом углу фронта, требовались мужество и убежденность.

Его убежденность исходила из его истерзанного тела. Он был рабочим, текстильщиком, человеком немногословным. О войне почти никогда не рассказывал. Повторял только одно: «На войне все люди звереют».

Он знал, чтó говорил, он был простым пехотинцем. Мы с большим трудом можем представить себе, как тогда обстояли дела в армии. Я говорю об армии вообще — нидерландской и французской, британской и немецкой, австрийской и бельгийской. Социальный разрыв между солдатами был непреодолим. В бельгийской армии его к тому же можно было воспринять на слух. Учитывая, что офицеры рекрутировались преимущественно из высших слоев общества, они говорили по-французски и плохо знали или совсем не знали нидерландского. Большинство солдат были фламандцами. Отдельных подразделений для валлонов и фламандцев не было. В жестко централизованной Бельгии такой вариант не мог существовать. Высший командный состав считал единение и сплоченность вооруженных сил или, лучше сказать, свою концепцию такого единения гораздо более важным делом, чем язык землекопов и мужланов.

Итак, приказания отдавались на французском. Валлонские солдаты понимали приказы офицеров хорошо, скопище фламандских солдат понимало их несколько хуже. С ходом войны положение усугублялось. Выбывших офицеров заменяли людьми, прошедшими минимальную воинскую подготовку или совсем не обученными, сплошь валлонами и франкофонами. Рабочим языком был французский, так что простые фламандские парни просто не имели шансов на продвижение по службе, а новоиспеченные офицеры, понятное дело, не собирались учить нидерландский.

Для фламандцев это имело убийственные последствия в самом буквальном смысле слова. Поскольку рядовые солдаты всегда и повсюду находятся на передовой намного чаще и намного дольше офицеров и поскольку солдаты были в основном фламандцами, то и погибали они больше всех. Я вовсе не собираюсь доказывать, что валлоны не сражались плечом к плечу со своими фламандскими соратниками. Они тоже ходили в атаку на линии огня, тоже считали своих убитых. Но их совершенно не касалось вот что: Il faut que l’offensive belge ait comme but principal de faire massacre le plus de Flamands possible[9]. Так писал в самый разгар войны Фернан Нюре, главный редактор ультрапатриотического издания «Насьон бельж». И это сошло ему с рук.

В списках погибших солдат указывалась их войсковая часть, но никогда не указывался язык, на котором они говорили. Разве все они не были гражданами единой и неделимой Бельгии? Как теперь узнать, кто из них был валлоном, а кто фламандцем? Наверное, такую постановку вопроса можно назвать скандальной. Не имеет значения, на каком языке ты изъяснялся, прежде чем немецкий снаряд разорвал тебя в клочья. И все-таки, думаю, имеет. Во время войны во Вьетнаме и в Ираке большинство убитых с американской стороны были неграми. Чернокожих в США это особенно — и справедливо — возмущало. Почему они должны предоставлять больше пушечного мяса, чем белые американцы?

Нечто похожее происходило в 1914—1918 годах в долине Изера. Рассудительный историк Л. Схепенс с холодной точностью раскрыл это языковое соотношение, и мне кажется, что он абсолютно прав. Фламандцы любят с дрожью в голосе повторять, что на Изере 80% солдат были фламандцами, а 80% офицеров — франкофонами. Вот почему Схепенс счел целесообразным произвести точный расчет, несмотря на сомнения и возражения франкоязычной публики. Он стал подсчитывать, сколько могил на солдатских кладбищах имеют нидерландские надписи, а сколько — французские. Обойдя сто могил, он насчитал 65 надписей на нидерландском. В то время население Бельгии состояло на 55% из фламандцев, на 35% — из валлонов и на 10% — из жителей Брюсселя. Для брюссельцев, из которых далеко не все были франкофонами, французский был основным языком повседневного общения, вследствие чего и надписи на их могильных плитах были на французском. Свыше 68% погибших приходится на чуть более 55% населения.

Такое соотношение объясняется не тем, что Фландрия поставляла армии сравнительно много солдат, и не тем, что их не продвигали по службе, а значит, не переводили на более безопасные участки фронта (для чего надо было владеть французским). Нет, за этим стояло нечто более жестокое и бессмысленное.

Многих фламандских солдат ожидала гибель, потому что они не понимали французских команд своих офицеров и это стоило им жизни. Излишне упоминать, что офицеры тоже не понимали своих солдат. Знаю, что это мнение оспаривается. Бельгийско-американский историк Софи де Схапдрейвер пишет в своей образцовой — и, кстати говоря, блестящей — работе «Великая война. Королевство Бельгия во время Первой мировой войны»: «В любом случае обвинение, что фламандские солдаты погибали, потому что не понимали французских команд, неверно. Эта легенда возникла не среди профламандски настроенных фронтовиков, а среди активистов пропаганды и распространялась после войны, в частности, популярным народным бытописателем Абрахамом Хансом. На практике фламандские солдаты в достаточной мере знали французский — по фронтовой жизни, пребыванию во французских учебных лагерях и госпиталях, — чтобы правильно понимать такие предостережения, как Danger de mort[10], что впоследствии подтверждали ветераны; приказы же отдавались, как правило, унтер-офицерами. Кроме того, французский армейский лексикон, разумеется, был элементом пресловутой солдатской «лингва франка», перекрывавшей сотни диалектов» (blz. 190— 191). Прошу заметить, что де Схапдрейвер ни в коем случае не пытается приукрасить жалкое состояние языка в армии — отнюдь нет, однако, на мой взгляд, она упускает из виду некоторые важные детали.

Во-первых, она слишком легко отделывается от проблемы заверением, что дело обстояло не столь серьезно, потому что даже малограмотные или совершенно неграмотные фламандские парни знали хотя бы пару слов на французском. Это напоминает мне идею, близкую сердцу любого благонамеренного франкофона, а именно что вряд ли встречаются фламандцы, которые бы не понимали французского.

Во-вторых, общеизвестно, что в случае крайнего нервного напряжения, а тем более паники, когда от одной секунды зависит жизнь или смерть, команда на родном языке всегда доходит до сознания быстрее, чем на чужом. Спросите хотя бы у брюссельских пожарников.

В-третьих, некий капеллан Ван Грамберен жаловался Мари-Элизабет Бельпер[11] на «плачевное положение в армии, где валлонские доктора и офицеры не понимают солдат» (6 марта 1915 года). Не думаю, что моральный дух возрастал или повышалась эффективность войсковых операций оттого, что офицеры не понимали языка своих солдат. А в лазарете из-за незнания языка вообще можно было умереть.

В-четвертых, Франс ван Ковеларт[12] сообщал, тоже в 1915 году, что фламандские парни шли на смерть по команде офицеров и унтер-офицеров, не понимавших их языка. Он называл это вопиющей несправедливостью. Активистом какого-либо радикального политического движения он не был.

В-пятых, то, что у фактов нет письменного подтверждения, еще не значит, что в действительности они не происходили.

«Фермерские сынки» и «канальи-рабочие» из Фландрии — вот те, кто пал жертвой языкового конфликта. Они заплатили жизнями за культурную спесь своих офицеров. Кстати, офицеры рекрутировались не только из Валлонии; нередко они были родом из фламандских сел и городков, чье простонародье, 98% населения, разговаривало на нидерландском диалекте.

У офицеров даже не было оснований ссылаться на законодательство в свою защиту. Закон о языке от 2 июля 1913 года предусматривал, что с 1 января 1917 года курсанты военных училищ, представленные к присвоению звания младшего лейтенанта, а с 1 января 1915 года работники служб здравоохранения должны были быть (а не становиться) двуязычными. С 1 января 1914 года, то есть за несколько месяцев до начала войны, все распоряжения солдатам должны были отдаваться одновременно на французском и нидерландском. Но приказы по-прежнему отдавались на французском, точно так же как в австро-венгерской армии — на немецком. Впрочем, австро-венгерская «императорская и королевская» монархия озаботилась тем, чтобы, например, чехи и немцы из Богемии не входили в состав одного и того же подразделения. В Бельгии до подобной меры не додумались.

Эти законы сплошь и рядом откровенно попирались, иначе говоря, большинство офицеров плевать на них хотели. В траншеях Изера смертельно четко проявилось то, до какой степени жесткое и несправедливое социальное неравенство, царившее всюду в Европе, усугублялось в нашей стране языковым притеснением.

Солдаты реагировали — романтически, возвышенно, по-католически. Они не знали, что после войны будет написано: La Belgique sera latine ou elle ne sera rien[13]. Не знали, что их будут называть flaminboche — «фламандские фрицы». Их — тех, кто целыми днями стоял по колено в грязи в окопах, а по ночам под заградительным огнем немцев пытался заснуть в вонючих блиндажах. Их — тех, кто защищал последние пяди бельгийского отечества, даже голыми руками, если это было необходимо, — именно их клеймили за коллаборационизм. По мне, так и за меньшее можно было бы вскипеть от гнева.

Но простой фламандский солдат вначале просто не реагировал на все это. Не нужно забывать, что в нашей стране обязательное школьное образование ввели только после 1918 года и многие солдаты оставались неграмотными или полуграмотными. Кроме того, после наглого и жестокого вторжения германцев в нашу страну ее захлестнула волна патриотизма — реакция абсолютно нормальная и справедливая. Движимые чувством возмущения, фламандские и валлонские пацаны, порой не старше шестнадцати, записывались в армию добровольцами. Протестовала против военной службы малочисленная группа католических интеллектуалов. Слово «интеллектуал» звучит здесь слишком красиво. В данном случае речь шла о молодых священниках, семинаристах и учителях. Было среди них и некоторое количество людей с высшим образованием, таких как византинист Адил Дебекеларе или врач Франс Далс. В условиях военного времени они целыми неделями ели, спали, стреляли, дрожали вместе с рабочими парнями, подмастерьями, батраками. Впервые в жизни интеллектуалы находились в длительном и тесном контакте с «маленьким человеком». А тот, в свою очередь, впервые в жизни видел, слышал, обонял парней его возраста, которые не только умели читать и писать, но и любили это делать, а при необходимости были готовы ему помочь, короче говоря, ученых людей. А поскольку эти ученые люди в отличие от франкоговорящих ученых людей напрямую рассказывали вонючим фламандским вахлакам на их родном языке о том, какие у них есть права, и что приказы им сподручнее получать на фламандском, а не на французском, то армейское командование стало смотреть на них как на банду опасных бунтовщиков, угрожающих государству.

Командование, однако, было не в силах помешать многотысячному росту Движения фронтовиков, как его называли фламандскоязычные солдаты на Изерском фронте. Но с его стороны было позорным преувеличением доказывать, что половина армии сама примкнула к этому мощному движению. Ах, если бы так было на самом деле!

Лидеры Движения фронтовиков вели себя, как уже говорилось, романтически. Так, Дебекеларе получил среди членов Движения кличку «вожака», а его помощник — «оруженосца». Деятельность Движения была окружена своеобразным «древнефламандским» ореолом.

Однако его цели были по-настоящему честными, безупречно порядочными. Участники Движения хотели положить конец притеснению и мытарствам рядового фламандского солдата. Они добивались создания фламандского высшего учебного заведения в Генте, традиционно фламандском городе, где обучение в университете велось на французском — как, впрочем, и во всех остальных университетах Бельгии. Они хотели видеть свободную Фландрию и свободную Валлонию в составе независимой Бельгии. Независимой, то есть освобожденной от немецкой оккупации. Фландрию они нежно называли «материнский уголок в отцовском доме».

О да, за исключением нескольких случаев, они были кристально чисты и высокоморальны. Конечно, они не могли быть коллаборационистами. Да и как это было бы возможно? Они воевали в бельгийской армии против немцев. Они находились на единственном неоккупированном кусочке бельгийской земли, за взорванными плотинами реки Изер. Благодаря информации, полученной из нейтральной Голландии, они точно знали, чего хотели и что делали фламандские активисты, но зачастую были с ними не согласны.

Их деятельность была исключительно добропорядочной. Самое дерзкое, на что они решились, и то перед концом войны, это дезертировать. Но не в массовом порядке, а по одному. В остальном они были заняты распространением рукописных памфлетов: «Фламандские воины на передовой хотят для Фландрии таких же прав, какие президент Вильсон признает за каждым народом, — распоряжаться собственной судьбой». Или: «Мы глубоко чтим заслуги всех страждущих и преследуемых за фламандский патриотизм. Фландрия будет вечно помнить их имена». Листовки размножали на примитивном гектографе. В них не было ни одного призыва к насилию, вооруженному восстанию или мятежу против ненавистных франкоязычных офицеров, все обстояло легально. Тот факт, что фламандские интеллектуалы, которым довелось тогда держать в руках оружие, ни разу им не злоупотребили, говорит в их пользу. Они направляли открытые письма своему главнокомандующему королю Альберту, кардиналу Мерсье, Объединенным великим державам (то есть союзной Антанте, а не Германии). Они сочинили манифест под названием «Заря Фландрии на Изере». Поздними вечерами или на утренней заре они совершали в прифронтовой полосе шествия с плакатами. На демонстрации они выходили небольшими подразделениями, ненадолго, на полчаса, и чаще всего дисциплинированно. В самой крупной демонстрации участвовало около трех тысяч человек. Так что все происходило очень прилично, все были невинны как ягнята. Жесткая реакция командования никак не соответствовала кроткому характеру этого протеста.

Но сами участники этих акций были нередко в замешательстве, часто не находили общего языка друг с другом и вообще роковым образом недооценивали политический вес бельгийского истеблишмента. В такие моменты им приходилось расплачиваться за то, что фламандцев три четверти столетия не пускали во власть; иными словами, им не хватало нормального политического опыта. Но еще болезненнее и постыднее будет расплата, когда в годы Второй мировой войны часть профламандских патриотов станут коллаборационистами.

Здесь я хочу остановиться на роли одного пастора, который тоже имел отношение к коллаборационизму во Второй мировой войне. Это не санитар с носилками и не священник, сопровождавший солдат на передовую. Это капеллан из прифронтовой полосы, обладающий моральным и интеллектуальным авторитетом, который нам сейчас трудно вообразить, и к тому же ужасно радикальный. Его имя Сирил Ферсхаве.

В прифронтовых беседах фламандских интеллектуалов, предводителем которых был доктор Далс, с Ферсхаве, собственно, и зародилось Движение фронтовиков. Бельгийские власти не спускали с пастора глаз. Когда он прохаживался по своей деревне Алферинген, за ним по пятам следовал жандарм; точно так же — пишу об этом не без колебаний, но сравнение напрашивается само собой — в другой стране и в другое время Вацлава Гавела на прогулках сопровождала, как тень, фигура из органов госбезопасности. Ферсхаве приобрел репутацию своего рода мученика: ни в чем не повинный, образованный, честный маленький клирик, затравленный враждебным окружением.

Пока об этом не узнала верхушка Движения фронтовиков, Ферсхаве пользовался их каналами для распространения своих идей. А идеи эти, как уже говорилось, были весьма радикальными. Ферсхаве никак не был связан с армией и, значит, мог выбросить из головы дисциплину и оружие. Он считал, что фламандские солдаты защищают государство, толкающее их на смерть, желающее гибели им, фламандцам и молодым католикам. С пасторской кафедры он даже призывал юных солдат к дезертирству. За это полагался расстрел, и Ферсхаве это знал. Но прекратил он свою пропаганду не раньше, чем люди из Движения фронтовиков осмелились ему возражать. Я нахожу просто отвратительным то, что Церковь так грубо давила на молодых фламандских интеллектуалов и что они позволили манипулировать собой капеллану, не нюхавшему пороха.

Ферсхаве полностью запутается в коллаборационизме, но не во время Первой, а в годы Второй мировой войны. Однако не следовало бы приписывать молодым фронтовикам Первой мировой взгляды, которые они тогда еще не могли предвидеть.

После прекращения огня (11 ноября 1918 года) ветераны Движения фронтовиков учредили Фронтовую партию. По бельгийским и фламандским понятиям она выглядела необычно. Она выступала за плюрализм, хотя почти вся ее верхушка была, разумеется, католической. Партийная программа под названием «Завещание Изера» звучала коротко и ясно: самоуправление для Фландрии, мир на земле, то есть никаких распрей между католиками и антиклерикалами, и «не бывать войне». Бельгийское отечество было не слишком благодарно этим людям за ужасы, пережитые ими ради его защиты. Во время войны профранцузски настроенный трибунал неоднократно пытался осудить образцовых фламандских солдат за их личные симпатии и вынужден был их оправдывать вопреки требованию военного аудитора. После 1918 года по-прежнему делались попытки ставить их на одну доску с активистами, коллаборационистами. Дебекеларе даже угодил ненадолго в тюрьму, но тоже был оправдан.Он же, черт побери, под флагом Бельгии, будучи солдатом бельгийской армии, стрелял во фрицев; странная форма предательства: защищал Бельгию, а не антифламандский франкоязычный истеблишмент, триумфально пришедший к власти в 1920 году.

С 1916 года Сирил Ферсхаве возглавлял комитет патриотов Фландрии, величественно названный «Комитетом во славу героев». Члены комитета хотели установить на могилах павших фламандцев могильные плиты с надписями на фламандском языке — разумеется, с крестом над каждой плитой, потому что они же все были католиками! Эскизы крестов разработал Джо Инглиш, художник из Брюгге, сын ирландца и бельгийки. Этот молодой человек не дождался конца войны, он умер от аппендицита.

Джо Инглиш нарисовал кельтский крест с аббревиатурами AVV — VVK — «Всё для Фландрии», «Фландрия за Христа». Там же был изображен буревестник. Благодаря поэту XIX века Албрехту Роденбаху эта птица (нечто среднее между орлом, чайкой и северной олушей) стала символом Фламандского движения, особенно в среде студенческой молодежи.

Именно такие кресты ставились на солдатских могилах.

Но в феврале 1918 года неизвестные замазали цементом буквы AVV — VVK на тридцати шести крестах. Теперь эти буквы оставляют меня равнодушным, я даже чувствую легкое отвращение, когда их читаю, из-за узколобого провинциализма, символом которого они стали. Но каким бы вы ни были франкофилом или антифламандцем, даже в самые тупые мозги не должна приходить мысль о том, чтобы осквернять могилы солдат, павших за твое бельгийское отечество.

Чудовищная война, высокомерие франкоязычных офицеров, гнев от осквернения могил и глубокое уважение побудили тысячи людей собраться вместе в долине Изера. Не прошло и двух лет после перемирия, как началось паломничество, посвященное памяти умершего Джо Инглиша и всех фламандских солдат, сложивших головы на берегах этой реки. Призыв «Не бывать войне» еще не прозвучал. Сейсмические толчки революций, прокатившихся по всей Европе, ощущались даже во Фландрии. Но главное — и это было так по-фламандски — молодые парни, отдававшие дань памяти своим мертвым соратникам, испытали всеми частями тела — носами, руками, ногами, кишками, обожженными легкими, — что такое война, и больше не хотели в ней участвовать ни под каким видом — «ни в жисть», если выразить эту мысль на простонародном фламандском.

Вот почему на цоколе башни так быстро появилась надпись «Не бывать войне» на четырех языках, ибо фламандцам испокон веку вдалбливали, что их язык незначителен.

Все это находилось в русле того, что в те времена двигало массами, двигало в самом буквальном смысле — вспомним, например, восстание спартаковцев в побежденной Германии. Для фламандцев в этих событиях содержалось еще одно измерение. Это измерение всякий раз поддерживает фламандцев в их глубоко искреннем, нутряном, массовом стремлении к миролюбию, к мирной жизни. Этот наш всеобщий пацифизм много старше, чем его голландский вариант, и является неотъемлемо фламандским. Как я уже говорил, это пацифизм людей, у которых четыре столетия не было собственной армии. Это пацифизм людей, которые, к счастью, были лишены реального отечества, а значит, и связанной с ним слепоты.

Не только фламандцы сражались начиная с 1585 года на стороне испанцев, австрийцев и французов. Эту участь отважно делили с ними валлоны, вот почему они так сильно на нас похожи. У нас по-прежнему нет собственной армии, потому что нет собственного государства, но тем не менее с окончанием холодной войны пришел конец и традиционному фламандскому миролюбию. Современная Фландрия продает оружие диктатору, который его охотно покупает. Для современных фламандских националистов традиционный пацифизм — не более чем сентиментальный реликт из прошлого, откуда Фландрия благополучно выскользнула. А те, кто еще может испытывать угрызения совести за оружейных фабрикантов, удостоятся с их стороны лишь сочувственного взгляда.

В 1914 году бельгийская армия не была армией фламандцев, и если какой-то солдат этого не замечал с первого взгляда, то всегда находился барончик или сынок бургомистра в офицерском кепи, готовый ткнуть его носом во французское дерьмо. Ни в одной стране те, кто родился в XIX веке, не считали армию «своей», но в то же время она не была для них и совершенно чужой. А вот для фламандцев бельгийская армия была чем-то абсолютно посторонним. Они быстро понимали, что валлонские солдаты, будучи такими же пролетариями, как и они сами, всегда имели преимущество. Сами валлоны тут были ни при чем, но они в большей или меньшей степени знали французский, и это, только это, давало им фору. Когда фламандским рекрутам надо было петь государственный гимн, они произносили не французский текст, который им не под силу было выговорить, а от начала и до конца повторяли некое сюрреалистическое двустишие примерно такого содержания: «Во времена картошки синей, / В картошки синей времена». Офицеры-франкофоны, не понимавшие ни слова, слушали, приятно удивляясь воинственным фламандским голосам.

Недоверие к приказам, униформе и бахвальству, засевшее в нас испокон веков, лишь укрепилось за годы Первой мировой. Это само по себе было бы достаточным основанием, чтобы гарантировать вплоть до сегодняшнего дня массовое участие людей в Паломничестве на Изер.

Но кроме того, здесь сыграло свою роль еще одно важное обстоятельство. Король Альберт I еще перед войной проявил удивительную чувствительность к политике своей страны. После войны Альберт проясненным взглядом на вещи определил, что нельзя больше откладывать введение всеобщего простого избирательного права (для мужчин). Он хорошо понимал, что благодаря этой реформе рядовые фламандские избиратели, а значит, и их интересы будут гораздо лучше представлены в парламенте. Кроме того, он никогда не применял в отношении бельгийских солдат вообще и фламандских фронтовиков в особенности строгие меры наказания, общепринятые в британской и французской армиях. Это было ему явно не по нутру и, как он считал, шло бы вразрез с бельгийскими обычаями. Король Альберт торжественно пообещал фламандцам на фронте «равенство в правах и в повседневной жизни» — фраза, которой как флагом размахивали еще много лет после войны. Потому что никакого равенства за этим не последовало. В отношении прав равенство наступило после 1930 года, а в повседневной жизни — только во второй половине столетия, начиная с 1962 года.

Но продолжавшаяся и в мирное время несправедливость снова и снова собирала фронтовиков и десятки тысяч фламандцев у Изерской башни. Эта несправедливость, в конце концов, склонила некоторых людей в годы Второй мировой войны к коллаборационизму. Фламандские солдаты сражались за Бельгию, отчасти движимые искренней любовью к отечеству, отчасти в надежде, что их жертвы принесут свои плоды и Бельгия из уважения к их борьбе и боли станет, наконец, по-настоящему уважать их родной язык. Не они ли, эти фламандские солдаты, оставили надпись на руинах церкви в прифронтовой деревне Меркен: «Вот наша кровь — где наши права?»

Большинство паломников были и, естественно, остаются католиками. До 30-х годов это совпадало с составом фламандского народонаселения. Если первые паломничества представляли собой закрытые собрания ветеранов войны и ближайших родственников погибших, то к концу 20-х просматривается их радикализация, которая в последующее десятилетие приводит к острым разногласиям внутри оргкомитета. Его председатель Далс горой стоял за плюралистический пацифизм. Так, в 1931 году он не пустил на трибуну группу венских националистов в униформе. Но ни Далс, ни его сторонники не могли воспрепятствовать общему правому уклону фламандского национализма, развивавшемуся в 30-е годы. Основанный в 1933 году Фламандский национальный союз (ФНС) немедленно высказался против марксизма, либерализма и парламентаризма. Имеются свидетельства о его тесных контактах с национал-социалистской верхушкой Германии, а после 1933 года нацистская Германия проявляла чрезвычайный интерес к партии фламандских националистов в соседней Бельгии. Поскольку Паломничество на Изер изначально носило и носит на себе печать фламандской нации, оно также приобрело черты авторитарности. Только во Фландрии возможно сочетание правых идей и пацифизма. Только во Фландрии возможно, чтобы ветераны войны требовали амнистии для коллаборационистов, причем это происходит во время каждого Паломничества на Изер.

В 30-е годы влияние правых зашло очень далеко. Маленький заносчивый коммунист Жеф ван Экстергем и его коллега из Алста, коммунист, а впоследствии социалист Берт ван Хорик, друг писателя Луи-Пола Бона, были избиты и выдворены с места паломничества членами военизированного отряда ФНС, тогда еще партии фламандских националистов.

Во время Второй мировой войны паломничества стали реже и проходили под руководством части оргкомитета, так как не все наивно полагали, что Фландрия выйдет невредимой из крепких объятий Германии. После освобождения обновленный оргкомитет отказался признавать значение паломничеств военного периода, потому что они проводились с согласия оккупантов. Но это не помогло. Из-за тупоумия фанатичных фламандских националистов Башня — монумент пацифистского поколения бельгийских солдат — превратилась в символ коллаборационизма.

Первая попытка ее ликвидировать произошла 16 июня 1945 года. А в ночь с 15 на 16 марта 1946 года, где-то после двух часов, башня взлетела на воздух. Служащий полевой жандармерии, который слышал взрыв и видел развалины, доложил об этом начальству только в семь часов утра. Судебное расследование не дало никаких результатов.

Участники Сопротивления и ветераны войны еще задолго до этого требовали уничтожить ненавистную башню. Вполне можно было ожидать, что Паломничества на Изер соединились в их представлении с коллаборационизмом. Но я не могу понять, как они не видели или не хотели видеть разницы между Движением фронтовиков Первой мировой, по определению не имеющим ничего общего с коллаборационизмом, и этим пагубным явлением Второй мировой. Однако не исключаю, что здесь мне мешает излишний рационализм. Я не уверен, что мог бы яснее мыслить и каждый раз четко расставлять политические акценты, если бы мне лично довелось пережить войну, оккупацию, освобождение и все их последствия.

Атмосфера, сложившаяся в 30-е годы вокруг Паломничества на Изер, словно завеса тумана, скрывала от постороннего наблюдателя очевидный пацифизм этого ежегодного события. Но пелена его фашизоидного оформления странным образом оставалась завуалированной для самих организаторов и участников этого события. Теперь все это позади, однако их самообман продолжался слишком долго. Они не хотели замечать или слышать того, что бросалось в глаза тем, кто впервые вышел на эту манифестацию. Напрасно ссылались они на традиции, идущие еще из 20-х годов, или на то, что они называли элементами современности в данном спектакле. Но что оставалось думать иностранцам о массовых песнопениях, знаменах и барабанщиках в форме ландскнехтов?

И если бы дело ограничивалось только этим! Но в довершение всех бед сливки современных фашиствующих группировок Европы годами подло злоупотребляли ежегодными днями паломничества в Диксмёйде. К счастью они уже не смеют шествовать парадом по нашим улицам в черной униформе, гусиным шагом — британские нацисты, подозрительного вида датчане, немцы с черно-бело-красными флагами. Городские власти поставили заслон на пути этих людей. Им осталось довольствоваться пением песен в задних комнатах кафе. Оргкомитет Паломничества никогда не допускал эти группы в долину Изера. Но в то же время он никогда не высказывался с полной определенностью против нежелательного появления там членов Фламандского блока (теперь — «Фламандский интерес»), когда эта партия резко обрушилась на деятельность оргкомитета. Кто спит рядом с собакой, рискует набраться блох. Попробуй-ка доказать, что на Изерском паломничестве нет ни пятнышка фашизма.

В XXI веке Фландрии больше не приходится страдать от несправедливости. Доведенный до унижения пожилыми и молодыми фламандскими националистами бельгийский парламент шаг за шагом уступил требованиям Фландрии. Неудивительно, что Паломничество на Изер теряет свою притягательность. Неудивительно, что партия «Фламандский интерес» безуспешно пыталась узурпировать это пацифистское явление. Фламандские фашисты могли подорвать его значимость, но им никогда не удавалось переманить на свою сторону его организаторов. Отсюда их попытки ввести собственный ритуал. Впервые это произошло в Стенстрате, близ Ипра, где в 1917 году погибли братья Ван Рамдонк, фламандские солдаты. Вместе с братьями там погиб и третий солдат. Его звали Эме Фьеве, и он был валлоном.

Паломничество на Изер, состоявшееся 27 августа 2000 года, с полным основанием можно назвать историческим. Тогда впервые прозвучали слова, которые можно истолковать как официальные извинения Фламандского движения за свой прошлый коллаборационизм. Известный историк Франс-Йос Фердодт от имени Фламандского движения говорил о необходимости простить «заблуждения, ошибки суждений и оценок, ложные альянсы в прошлом, удаленном от нас почти на шесть десятилетий». Думаю, что в устах Фердодта слово «простить» означало «извиниться, просить прощения, не ставить в вину», как это определено в словарях. Мы просим прощения, когда извиняемся. Но может быть, он имел в виду, что прощения друг у друга должны попросить обе стороны? Во всяком случае, он говорил, что «ответственность за военное прошлое должна быть возложена на обе стороны», имея в виду как «человеческие и политические последствия коллаборационизма», так и «юридическое и популистское оправдание репрессий», то есть чисток после освобождения.

Мне не дает покоя мысль, что оба эти понятия ставятся на одну доску. То есть мне понятно, что у Фердодта были основания таким, а не иным образом выстроить свое рассуждение. Если бы он не обинуясь произнес, — а на мой взгляд, это очевидно, — что, например, «Фламандское движение во время войны было по большей части неуместно» или даже «сотрудничало с преступным режимом», то его бы освистали или поступили бы с ним еще хуже. А так ему аплодировали, хотя и не все. Фламандский блок назвал эту речь «несуразной». Можно ли этому удивляться?

Коллаборационизм. Сопротивление. Взгляд сквозь годы

[14]

К этой главе я приступаю со смешанным чувством: меня что-то останавливает и в то же время неудержимо влечет. Влечет меня к ней потому, что в Бельгии, а особенно за рубежом, не изжиты крупные недоразумения, связанные с Сопротивлением и коллаборационизмом во время Второй мировой войны. А останавливает то, что я родился в 1947 году и, по счастью, меня не коснулись ни Первая, ни Вторая мировые войны. Я не устаю удивляться, с какой легкостью и беспощадностью молодые нидерландцы берутся судить людей за ошибки, совершенные в обстоятельствах, которые эти критики даже представить себе не в силах.

Разумеется, я не одобряю коллаборационизма. Но мне хотелось бы знать, как и чем можно было побудить шестнадцатилетних парнишек маршировать с песнями в своей черной униформе в дикую Россию навстречу смерти. Мне хотелось бы знать, почему люди с университетскими дипломами, более того, те, кого называют «рафинированный интеллигент», сотрудничали с оккупантами, сжигавшими книги и запрещавшими стихи Гейне.

Мой дедушка со стороны матери, истово верующий католик и глубоко порядочный человек, который не имел ничего общего ни с Сопротивлением, ни с коллаборационизмом, каждый раз, когда по радио передавали выступление Гитлера, восклицал (как уверяет семейная легенда), сидя в своем инвалидном кресле: «Нет, вы только послушайте этого мерзавца!» Как мог заурядный, политически безграмотный обыватель чувствовать своим больным нутром то, чего не понимали или не хотели понимать некоторые солидные и благонамеренные политики, — что это отвратительно?

Подавляющая масса людей была пассивна. Кто-то принял сторону оккупантов, другие пошли в Сопротивление. Но все испытывали страх. И все пытались выжить, чаще всего не самым достойным образом. Так было всегда во всех оккупированных странах, во всех войнах. Я ничего не собираюсь оправдывать. Я не собираюсь ставить на одну доску Сопротивление и коллаборационизм. Мне этого не даст сделать мое отвращение к военной форме. Меня буквально тошнит при мысли о том, какие зверства творили люди в униформе. И меня восхищают подвиги борцов Сопротивления, потому что мне самому не хватило бы смелости на такие поступки.

Фламандцы были коллаборационистами, валлоны шли в Сопротивление. Так утверждает клише. Клише часто бывают ложными, но в данном случае это вопиющий образец искажения действительности. В Первую мировую войну Сопротивление носило ограниченный характер, коллаборационизма в экономике было мало, в политике он проявлялся со стороны фламандцев, но в то же время фламандцы составляли подавляющее большинство бельгийских солдат, находившихся на передовой и заслуживших высокую оценку союзного командования.

Во Вторую мировую коллаборационизм и сопротивление оккупантам проявлялись и среди фламандцев, и среди валлонов.

Коллаборационизм в финансовых верхах был как франко-, так и нидерландскоязычным. Самым известным бельгийским коллаборационистом был Леон Дегрель, валлон из Буйона, мифоман, горластый лгун, после войны удравший в фашистскую Испанию и умерший в 1994 году. С другой стороны, мне довелось беседовать о пацифизме на ступенях собора Святого Петра в Лёвене с пожилым рыночным торговцем Луи ван Брюсселем, природным фламандцем. Слушая мою идеалистическую болтовню, он лишь сочувственно качал головой. Да и что может сказать молокосос такому человеку? Он был когда-то коммунистом и участвовал в Сопротивлении, будучи командиром партизанского отряда.

С октября 1914-го по ноябрь 1918-го Бельгия была почти полностью оккупирована немцами. Их не любили, а по правде сказать, ненавидели. К тому времени мы прожили уже больше восьмидесяти лет без оккупации, а для наших краев это чрезвычайно долгий срок. Наши люди, может быть, и не стали патриотами в одночасье, но случилось это довольно быстро, потому что немцы вели себя чрезвычайно грубо. К тому же, как ни странно это звучит, кайзеровской армии — рейхсверу — не хватало дисциплины. Не будем забывать и о том, что в течение ХХ века нам пришлось сталкиваться с таким варварством, о котором в 1914 году еще нельзя было и помыслить.

При вторжении рейхсвера были убиты тысячи бельгийских граждан, полмиллиона человек лишились работы, 200 тысяч мужчин добровольно либо по принуждению отправились на работы в Германию, а оставшиеся дóма голодали. В Лёвене оккупанты сожгли университетскую библиотеку, тем самым совершив преступление против культуры. В сонных провинциальных городках вроде Арсхота или Визе немцы творили произвол, десятками расстреливая простых граждан.

В еженедельнике «Онс волк онтвакт» («Наш народ пробуждается») от 8 мая 1920 года я прочитал о Жаке Нейсе из Арсхота. Двадцатого августа 1914 года банда трусливых немецких варваров расстреляла его и трех его сыновей, после чего с издевательствами выгнала остальных членов семьи из дома и на их глазах спалила его дотла.

Начиная с 1917 года немцы приступили к демонтажу бельгийской промышленности, они вывозили в Германию все машины или превращали их в металлолом. По оценкам специалистов, от этого пострадала четверть промышленного оборудования.

За рубежом Бельгия стала примером поруганной невинности. Тевтонский гигант топчет своими сапожищами бедное невинное дитя — Бельгию. Или возьмем карикатуру из британского журнала «Панч»: огромный немец с болтающейся из кармана брюк связкой сосисок грозит страшной дубиной упрямому бельгийскому мальчику, который тоненькой палочкой перегородил ему дорогу. Немецкое вторжение попрало элементарнейшие чувства права и справедливости, подняло — не без участия пропаганды союзников — волну возмущения во всем мире. Именно в Первую мировую войну пианист Артур Рубинштейн отказался выступать в Германии из-за преступлений, совершенных немцами.

Существовала американская Комиссия по оказанию помощи Бельгии. У меня сохранился мешок с английской надписью: Belgian Relief Flour from the Northwestern Elevator & Mill Company Toledo Ohio («Гуманитарная мука для Бельгии. Произведена Северо-Западной элеваторно-мукомольной компанией, г. Толидо, штат Огайо»). В страну поступали тысячи грузовых отправлений с мукой. С разрешения оккупационных властей действовал Комитет по вопросам помощи и продовольствия под патронатом химического магната Эрнеста Сольве и директора бельгийского филиала «Сосьете женераль» Эмиля Франки. Они держали в своих руках бразды правления и, не скрывая своих намерений, работали на правительство, которое должно было прийти к власти после войны.

Западную Фландрию четыре года разделяла жуткая линия фронта. Бельгия стала первой жертвой химической войны в мировой истории. 12 июля 1917 года в районе западнофламандского городка Ипр немцы отравили противника горчичным газом, с тех пор этот газ стали также называть ипритом. Он напрочь разъедал легкие и глаза. Смертные мучения были чудовищны. После этого иприт был запрещен, но поскольку международное право всегда отступает перед силой и властью, это подлое оружие впоследствии регулярно использовалось — Испанией в Марокко, Италией в Эфиопии, Японией в Китае; были и другие примеры, и несть им числа. Вспомним курдский город Халабджа, где Саддам Хусейн в 1988 году во время ирано-иракской войны приказал своим войскам распылять этот газ. По оценкам, тогда погибли пять тысяч человек, в том числе женщины, дети и старики — отнюдь не солдаты.

Бургомистра Брюсселя, франкофона Адольфа Макса депортировали в Германию за то, что его город отказался продолжать оплату военных расходов. Габриэлу Пети немцы расстреляли за то, что она помогала нашим парням тайком пробираться на Изерский фронт. Но говорить о широком размахе Сопротивления в Первой мировой войне не приходится. Большей частью оно было пассивным. Существовала подпольная печать — газета «Либр Бельжик» («Свободная Бельгия»), выходившая тиражом 25 тысяч экземпляров (в следующей мировой войне ее название заимствовала подпольная газета «Фрей Недерланд» — «Свободные Нидерланды»). Была также газета «Фламише лёв», были информационные бюллетени. Десятки тысяч бельгийцев перебежали в нейтральные Нидерланды и нашли там гостеприимное убежище. А всякого рода ростовщики наживались на войне. В наших еженедельниках можно было найти карикатуры на барона Мыло, разжиревший, грубый, вонючий денежный мешок. Однако никакого наказания эти свиньи не понесли.

Активность нации проявлялась совсем иначе. В 1914 году немцы никак не рассчитывали встретить в Бельгии противодействие, а уж тем более ожесточенное сопротивление со стороны нашей армии. Они хотели проложить себе через Бельгию удобную дорогу во Францию. Когда немцы вторглись в нашу страну, у них не было никакой готовой национальной доктрины. Но тут политики и военные вроде канцлера фон Бетман-Гольвега, генерала Людендорфа и генерал-губернатора фон дер Гольца начали спешно искать пути превращения Бельгии и прилегающих стран в германских вассалов и обеспечения безопасности левого фланга империи.

В течение четырех лет немцы осторожно, в соответствии со своими воззрениями и тактикой подыгрывали фламандцам, их требованиям и чаяниям, которые годами блокировались бельгийскими властями. Одно за другим эти требования фламандцев признавались нормальными и справедливыми. Постепенно жители Нидерландов должны были забыть, что в их стране все обстояло по-другому. Фламандцы хотели, чтобы администрация и управление функционировали на их языке, чтобы на их языке велось обучение в университете, чтобы для нужд применялись законы, принятые еще до 1914 года. Они не желали ничего из ряда вон выходящего. Но поскольку Бельгия была готова признавать все это лишь гомеопатическими дозами или неразумно отказывалась от всего вообще, немцам ловко удалось обработать некоторое число фламандцев, хотя самые именитые из них устояли перед соблазном коллаборационизма.

«Идейные» фламандцы разделились на два потока.

Пассивисты отвергали вмешательство немцев в реализацию фламандских требований и ожидали освобождения. С оккупантами они не сотрудничали.

Активисты с оккупантами сотрудничали. Среди них были те, кто хотел добиться больше прав для Фландрии, в крайнем случае с немецкой помощью. Существовало также радикальное движение, которое стремилось к отделению от Бельгии и созданию «фламандской» Фландрии, самостоятельной страны в альянсе с Германией. Не следует забывать, что этот пангерманизм в 1914 году не был заражен нацизмом; нацизма тогда еще не существовало. Просто поговаривали о будущем королевстве Фландрия.

Самые отпетые радикалы создали свою группировку в Генте. Они называли себя «Молодая Фландрия», их верховодом была фигура по меркам Фландрии экзотическая — протестантский пастор Ян Дерк Домела Нивенхёйс Нюгард, пангерманист. Наиболее сильное нидерландское влияние исходило из круга сторонников Карела Герретсона, историка, политика и поэта (печатавшегося под псевдонимом Гертен Госсарт). Германский посол в Гааге даже называл его «нашим доверенным лицом в Больших Нидерландах».

Уже в первый год войны оккупационные власти искали контакта с фламандскими активистами. Одиннадцатого января 1915 года немцы учредили в Брюсселе службу по делам Фландрии, которая месяц спустя была включена в состав общегосударственного РоШ1зсЯе АЫеИипд[15] генерал-губернаторства, пытавшегося объединить всех активистов. Немцы делали это отнюдь не из великогерманской любви к политически наивному младшему фламандскому братцу. Напротив, они хотели сколотить из фламандцев группу единомышленников, чтобы та во всеуслышание потребовала на международном форуме независимости для Фландрии. Это послужило бы желанной поддержкой на мирных переговорах, потому что державы Антанты, прежде всего американский президент Вудро Вильсон, козыряли лозунгом самоопределения малых наций. Поэтому немцы были всячески заинтересованы в том, чтобы убедить фламандцев доказывать свою принадлежность к вышеупомянутым малым нациям, но не ради их самоопределения, а потому что так хотела Германия.

В 1916 году немцы исполняют старое, справедливое желание фламандцев. В Генте открывается нидерландскоязычный университет вместо прежнего, исключительно франкоязычного. Но академический персонал отказывается от любой формы сотрудничества. В годы Первой мировой войны преподавание не велось ни в одном университете Бельгии. Профессора отказывались работать с молодежью, которая хотела учиться вместо того чтобы сражаться за отечество на Изерском фронте. Видных ученых, таких как Анри Пиренн и Поль Фредерик, депортировали в Германию. В наши дни всемирно известный историк Пиренн воспринимается как валлон и теоретик бельгицизма, Фредерик же был убежденным фламандистом и до 1914 года ратовал за нидерландизацию своего университета.

Некоторые лица, такие как фламандист-еврей Луи Франк или писатель Август Вермейлен, который в 1930 году станет первым ректором радикально нидерландизированного Гентского университета, открыто заявили протест германским властям. Они не желали получать свои права в виде подачки из рук оккупантов. Университет фон Биссинга, как его назвали оккупационные власти, не нашел признания. Чтобы хоть частично заполнить его аудитории, пришлось даже освобождать военнопленных.

Четвертого февраля 1917 года активисты в своем кругу избрали Совет Фландрии. Они действовали в духе программы, выработанной фламандскими организациями: «...для Фландрии — полная и абсолютная независимость и самоуправление...».

Совершаемое без какого-либо демократического контроля выступление фламандских организаций останется пятном на репутации Фламандского движения. Самоуправство еще не раз приведет его к наивным, а значит, серьезным оплошностям в политике. За них приходилось дорого платить, после чего фламандские организации начинали хныкать о несправедливости судьбы Фландрии.

Первый значительный шаг, предпринятый Советом, был глупостью. Делегация Совета отправилась в Берлин и была принята канцлером фон Бетман-Гольвегом. Члены делегации надеялись, что их визит останется в тайне. Но на следующий день их лица красовались в газетах. Пресса не забыла также упомянуть о развеселом вечере в пивнушке, который им устроили немцы. С тех пор в этих фламандцах видели только парней, которые напиваются вместе с немцами, пока те направо и налево убивают наших ребят в окопах. В оккупированной Бельгии 77 виднейших фламандцев направили рейхсканцлеру протест.

Совет Фландрии даже не решился назначить выборы. Члены Совета вполне сознавали, что большинству населения их политика омерзительна. Выборы были возможны только при наличии гарантий со стороны оккупационных властей. Единственным вариантом являлась подтасовка голосов.

Первое самостоятельное действие Совета Фландрии немцы использовали с выгодой для себя. Совет неожиданно принял предложение Августа Бормса и объявил о политической самостоятельности Фландрии. Ура, наконец-то свобода! Эта опрометчивость имела для господ управленцев неутешительные последствия. Вот теперь на повестке дня оказались настоящие выборы, коль скоро вновь сформированный Совет собирался ввести самостоятельную Фландрию в семью народов. Немцы отдали приказ: выборы проводить! По подсчетам самого Совета, из миллиона фламандских избирателей мужского пола отдали голоса меньше пятидесяти тысяч. Против Совета высказалось население Тинена, Мехелена и Антверпена. Чтобы избежать новых неприятностей, немцы покончили с этой затеей.

Но тут собрался новый Совет и одобрил предложение, в котором политическая самостоятельность Фландрии сочеталась с ликвидацией Бельгии — исключительно при поддержке Германии. Немцев это не устраивало, потому что они как раз начали искать за линией фронта контакты с королем Альбертом I для заключения сепаратного мира. Правда, и сам король Альберт начиная с 1916 года взял курс на сепаратный мир с Германией.

И вновь проявилась неприглядная наивность фламандского коллаборационизма. Новый немецкий канцлер фон Гертлинг публично назвал Бельгию ет Faustpfand[16], пешкой, которая может пригодиться в случае международных мирных переговоров, и поэтому немцы хотели придержать страну в резерве. В подходящий момент они сказали себе «хватит» и наложили запрет на собрания Совета.

Самым заметным активистом был, без всякого сомнения, Август Бормс. Его окружал ореол ангелоподобного мученика. Некоторые фламандисты даже сравнивали его с Ганди и Мартином Лютером Кингом. Это, разумеется, абсурд и гротеск. Как политик Бормс был равен нулю. К сожалению, до сих пор находятся фламандские патриоты, считающие именно это главным признаком святости.

Святости?

Восьмого января 1918 года Бормса арестовали по ордеру бельгийского суда, прежде всего за то, что благодаря его усилиям Фландрия провозгласила свою независимость. Это была вполне легитимная реакция бельгийской юстиции. Немцы позаботились, чтобы Бормса поскорее освободили. После чего Бормс начал упрашивать немцев, чтобы они депортировали в Германию арестовавших его судей. Тот, кто поступает подобным образом, проявляет трусость и мстительность, но никак не святость.

В результате шестерых судей действительно депортировали, среди них фламандиста Франка, сохранившего верность Бельгии. Тогда судьи и коллегия адвокатов начали забастовку, продолжавшуюся вплоть до самого освобождения.

В 1918 году многие активисты перебежали в нейтральные Нидерланды и в Германию. Они собирались сделаться там политиками, хотя им не хватало прыти даже для должности деревенского старосты.

После войны всех без исключения активистов привлекли к суду за измену родине. Лодевейка Досфела, преподававшего право в Университете фон Биссинга, посадили в тюрьму на десять лет. Августа Бормса приговорили к смертной казни, которую затем заменили на десять лет тюрьмы.

Кажется странным, что, с одной стороны, простые люди осуждали активистов, но с другой — верхушка Фламандского движения, оставшаяся верной королю или даже воевавшая на фронте против немцев, то есть фламандисты, ничем себя не скомпрометировавшие, не отвергали позицию активистов. Так, католический еженедельник «Онс волк онтвакт», недвусмысленно придерживавшийся профламандской, пробельгийской и антинемецкой позиции (на его страницах упоминались «трусливые варварские полчища»), писал о процессе над Лодевейком Досфелом: «Суд в Генте заковал Досфела в кандалы. В его власти было лишить обвиняемого свободы и гражданских прав. Но суд не смог посягнуть ни на его дух, ни на его душу. Он не смог ни остановить, ни ослабить биение его большого, честного сердца, которое и в тюремных стенах будет продолжать биться во имя идеала, во имя справедливости, во имя Фландрии». И еще: «Он заблуждался из-за любви, он совершил политический промах, но его совесть чиста».

Все это можно понять, если в полной мере осознаёшь весь накал антифламандской травли, разразившейся после Первой мировой войны. Членов парламента с безупречным военным прошлым, таких как Франс ван Ковеларт или Альфонс ван де Перре, заклеймили как «неоактивистов» — что бы это значило? Всех, кто имел какое-то отношение к нидерландскому языку, называли «бошами», «фрицами». Понятно, что всех активистов брали под стражу. Трудно себе представить, чтобы за коллаборационизм преследовали даже ветеранов войны, однако и такое случалось.

Во время войны валлонский националист Коллей писал, находясь в тылу: «Завтрашняя Бельгия будет латинизирована». После войны официальная Бельгия наказывала тех, кто заигрывал с врагом, — тут уж ничего не попишешь. Многие из них были сбитыми с толку фламандскими националистами, недалекими, простецкими душами, но попадались и ловчилы, падкие до карьеры. С той поры Фламандское движение спутало все категории. Среди фламандцев укоренились обида и хроническое взаимонепонимание. В нас засела дурная склонность искать оправдания своему коллаборационизму.

Активисты не были фашиствующими фантазерами. Среди них были честные интеллигенты, которым политика не принесла никаких барышей; были мелкобуржуазные полуинтеллигенты, которые разбирались в политике еще меньше; были также и отвратительные карьеристы. Люди, хорошо знакомые с хлопаньем политического бича, держались в стороне, потому что боялись онемечивания Фландрии в случае победы Германии, а в случае победы союзников — безудержной и неукротимой антифламандской реакции.

Между ведущими активистами и всеми остальными лежала пропасть. В числе остальных можно было встретить немало нонконформистской молодежи, строптивых, запутавшихся крутых парней, которых мы бы сейчас назвали леваками, сами же они в некоторых случаях называли себя большевиками. После прекращения огня кое-кто из них примкнул к организованному коммунистическому движению. Среди активистов было по фламандским меркам удивительно много некатоликов. Эти молодые люди всей душой питали неприязнь к сонной, франкоязычной, буржуазной, католической Бельгии, к мелкобуржуазному, тоже преимущественно католическому Фламандскому движению (ведущие активисты были типичными его представителями), а также к новому ура-патриотизму Вандервельде и Бельгийской рабочей партии. В политике и социальных вопросах они солидаризировались с фламандским пролетариатом против франкоязычных капиталистов, в художественном плане их привлекал экспрессионизм.

Лоде Крейбек после 1918 года побывал в тюрьме, а позже стал бургомистром Антверпена от партии социалистов. Марникс Гейсен, в судьбе которого война тоже оставила неизгладимый след, впоследствии сделался романистом, поэтом и полномочным представителем Бельгии в Нью-Йорке. Вместе с ним были Рихард Минне, Виллем Элсхот и, конечно, Пол Остайен, которому пришлось бежать в Германию, где в хаотичном, полуреволюционном Берлине он погрузился в экспрессионизм и дадаизм. Так что нет ничего удивительного в том, что написал бельгийский до мозга костей франкоязычный автор из Антверпена Роже Авермат: «Не будем заниматься лидерами, которые, к слову сказать, были ниже всякой критики. Бесспорно одно: своим успехом активизм обязан примкнувшей к нему фламандской молодежи. Эти молодые люди были пламенными националистами и революционерами. В их головах гулял ветер восстания. И как бы мы к этому ни относились, активизм разбудил Фландрию».

Но в политическом ракурсе эти молодые люди не играли никакой роли. Это позволяет понять, насколько активизм отличался от коллаборационизма во Второй мировой войне.

Некоторые активисты, например Август Бормс и поэт Вис Мунс, во время Второй мировой войны снова опрометью ринулись в коллаборационизм. Но теперь он был много пагубнее и на этот раз не только фламандским. С самого начала энтузиазм проявили валлоны. Как фламандские, так и валлонские коллаборационисты созревали в 30-е годы, когда по всей Европе стал поднимать голову правый радикализм. Перед самым началом Второй мировой войны фашизм утвердился не только в Германии, Италии, Испании, Португалии, но и, к примеру, в такой стране, как Румыния, а режим Хорти в Венгрии в любом случае был правоавторитарным.

В 1936 году один католик-недоучка из Буйона по имени Леон Дегрель, основал «Движение рексистов». Название он заимствовал у выражения Christus Rex («Христос-царь»), ни больше ни меньше. «Рексизм» представлял собой разновидность романского фашизма. Знаковым примером для нее был Муссолини, итальянский «дуче». Это движение радикально противостояло тому, чтó его сторонники считали démocratie pourrie — «гнилой демократией»; ему был присущ дух диктаторства и корпоративизма. У «рексистов» было много сторонников в высших слоях католической франкоязычной буржуазии. Во Фландрии это движение осталось маргинальным.

Леон Дегрель завоевал себе репутацию одаренного, агрессивного, не стесняющегося в выражениях политика. Симпатичный молодой человек со звучным голосом, вдохновенно и смело вскрывающий все скандальные изъяны, типичные для дряблой и бесхребетной системы, которая именовалась демократией, он издавал на французском языке газету «Пэи реель» («Подлинная страна»). Эту «подлинную страну» он противопоставлял стране «легальной», «подзаконной», в его понимании коррумпированной, управляемой банкирами, евреями, масонами и разжиревшими социалистами.

На выборах 1936 года его партия возникла из небытия и с ходу завоевала 21 кресло в парламенте. Но на промежуточных выборах, проведения которых добился сам Дегрель, ему пришлось соперничать с католическим премьером ван Зеландом, поддержанным другими партиями, даже коммунистами. Дегрель получил 19% голосов, ван Зеланду «подлинная страна» отдала 76%. Бельгия не любила авантюристов. В 1939 году «рексистам» досталось всего четыре места, и это несмотря на большие суммы, вложенные в его предвыборную программу итальянскими фашистами.

Фламандский национальный союз был организацией иного толка. Он опирался на традиции борьбы против зависимости и бесправия Фландрии, а поначалу также и на пацифистские устремления профламандской Фронтовой партии, возникшей из контактов фламандских солдат на Изерском фронте. В 30-е годы ФНС сместился вправо, на авторитарные позиции, у него появилась собственная полиция, так называемая «Серая бригада», и серьезный лидер, по имени Стаф де Клерк. В комиксе Хюго Клауса и художника Югоке «Приключения Белга» главного героя зовут Стаф Сильный, и он погоняет обутых в сапожки ягнят. Меня всегда разбирал смех, когда я пытался представить себе Стафа де Клерка фашистским вожаком. Особенно уморительно выглядит он на фотографиях в черной униформе и с рукой, поднятой в нацистском приветствии.

Стаф де Клерк был учителем из сельского региона Пайоттенланд. На самом деле его звали Жером Гюстав Теофиль или, если упростить и переиначить эти французские имена на фламандский лад, Ером Густаф Теофил. Отсюда Стаф, или Стафке, как фламандский люд сокращает напыщенное французское «Гюстав» для домашнего употребления. Школьный учитель в клетчатых шлепанцах — так он якобы сам о себе выразился сквозь зубы. Фигура, которой впору заседать в совете сельской коммуны, подумалось мне; позже я прочитал, что он действительно около пятнадцати лет там заседал. Фламандский народ получил лидера, которого заслуживал и в котором он мог узнать себя: маленького, ограниченного, провинциального, без высокопарности, но с хитрецой — «обыкновенного человека, как ты и я».

Меня ничуть не удивляет, что Стаф де Клерк работал как прóклятый (чисто по-фламандски), что он пользовался любовью своих приверженцев и был начисто лишен интеллектуального потенциала, даже не умел составить себе текст выступления. Каждый год он созывал своих последователей на конгресс. И где же Стаф созывал эти конгрессы? Разумеется, в своей деревне Кестерхейде. Теперь там ежегодно проводится мотокросс.

Не будь Стаф завзятым коллаборационистом, я бы его даже зауважал, этого фюрера из Пайоттенланда. После войны его могила была осквернена, что глупо и неприлично. Это будит в фашистах спящего зверя, а кроме того, я считаю, что даже самый отъявленный негодяй имеет право покоиться в мире.

ФНС не был второразрядной партией. На выборах 1936 года он завоевал в парламенте шестнадцать мест, а в 1939 году — даже семнадцать. Во фламандских избирательных округах — а ФНС баллотировался только в них — тамошние националисты обошли либералов по количеству голосов и числу депутатских мест. В общем, данная партия имела стабильную и, по сути дела, демократическую базу, несмотря на свой авторитарный курс. При этом она получала деньги из нацистской Германии.

В 1940 году Стаф де Клерк, немного поколебавшись, принял решение о сотрудничестве ФНС с оккупантами, хотя грезил идеалами Великих Нидерландов, что не нравилось немцам, а ближайшее окружение предостерегало его о рецидиве неоактивизма. Тем самым он вовлек тысячи фламандцев в коллаборационизм.

С 1931 года по улицам начали маршировать милиционеры-зеленорубашечники из партии «Вердинасо». Это сокращение означало Verbond van Dietsche Nationaal Solidaristen — Союз нидерландских национал-солидаристов. Прошу заметить, солидаристов, а не социалистов. Основателем и вождем солидаристов был Йорис ван Северен из Западной Фландрии. Его восхищал итальянский фашизм, а интеллектуальными кумирами для него были такие французские авторы, как Шарль Моррас. Иными словами, он придерживался романской, а значит, вполне бельгийской ориентации.

«Вердинасо», организация решительная и авторитарная, пользовалась большим успехом у молодых интеллектуалов из числа католиков, своего рода элиты, далекой от участия в таком, например, вульгарном деле, как выборы. Многие из них позже сотрудничали с нацистами, но, как ни странно, были и такие, кто погиб, участвуя в Сопротивлении.

«Вердинасо» была поначалу ориентирована антибельгийски. Ван Северен, ветеран Изерского фронта, депутат от Фронтовой партии, произнес в 1928 году пламенную речь против Бельгии. При этом он якобы воскликнул по-французски: La Belgique? Quelle crève! («Бельгия? Чтоб она лопнула!»). Нет никаких точных доказательств того, что он действительно нечто подобное выкрикнул, но этот клич стал с тех пор легендарным, так что его порой можно услышать из уст возбужденного фламандского патриота — разумеется, только на нидерландском.

В 1934 году Ван Северен сменил маршрут своего движения на новый, решительно развернувшись против любых форм фламандского изоляционизма и даже в сторону федерализма. Его целью теперь стало вместе с Валлонией, Люксембургом и Нидерландами добиваться возрождения государства Семнадцати провинций. Сам Ван Северен тоже радикально эволюционировал. Во время и сразу после Первой мировой войны он стоял на левых позициях, был интернационалистом и социалистом. В его кабинете висел портрет Андре Бретона, отца сюрреализма, и он охотно позволял красивым женщинам называть себя Жоржем. Позже он стал фанатичным католиком и антикоммунистом, проявлял все больше авторитарности, ратовал за корпоративное государственное устройство и был настроен очень пробельгийски. После вторжения вермахта его вместе со всем политически опасным сбродом посадили в поезд и отправили в Францию. Коммунисты, фашисты, националисты, беглые немецкие евреи и всякого рода люди, не имеющие никакого отношения к политике, были по приказу бельгийских — а не оккупационных! — властей вытащены из своих убежищ и брошены в этот поезд. В 1940 году в городке Абвиль на севере Франции Ван Северен вместе со многими другими пленниками был расстрелян пьяной французской солдатней.

Моя память хранит воспоминание об одном уроженце Западной Фландрии, крепком пожилом мужчине, жившем по соседству со мной в Брюсселе. Он занимал высокие должности в правительстве страны, принимал участие в вооруженном Сопротивлении и отсидел в пяти концлагерях. Этот очень живой и симпатичный человек сказал мне однажды: «Франкоязычные коллаборационисты — это были сплошь фашисты. Фламандскими коллаборационистами зачастую двигала идея, они были идеалистами». Он ничего не забывал, не пытался выдать черное за белое, но правильно оценивал корни коллаборационизма.

Валлоны и франкофоны предавали свою страну либо руководствуясь фашистскими убеждениями, как говорил мой боевой сосед, либо ради собственной выгоды. Сотрудничество с врагом существовало везде и всегда, во всех оккупированных странах. Пока длится оккупация, коллаборационистом быть выгодно. Или, как кто-то мне заметил: «Они ели масло, а мы — нет». После войны чуть меньше 70% приговоров за политический коллаборационизм было вынесено на нидерландском, а 70% приговоров за доносительство — на французском.

Коллаборационизм возник не на пустом месте, для него существовала питательная почва, как повсюду в Европе. Крупная и мелкая буржуазия, католическая церковь кипели ненавистью к коммунизму, и не потому, что Сталин злодей. Они были просто счастливы, что Гитлер, такой же злодей, ликвидировал в Германии всех левых. В 30-е годы люди обожествляли военную форму, сплоченные ряды, подчинение лидеру. В Германии больше не было безработицы, а наша парламентская демократия с этой проблемой справиться не могла. Большинству людей было невдомек, что вчерашние безработные нашли себе место в военной индустрии. У этих людей откроются глаза, когда начнется блицкриг. Этот блицкриг разгорался так быстро, что его скорость могла служить доказательством бессилия нашей парламентской демократии.

Есть еще одно обстоятельство, которого нидерландцы из-за отсутствия опыта не могли предвидеть. По сравнению с 1914 годом немецкие солдаты в Бельгии вели себя сначала очень вежливо, корректно и дружелюбно. В страну вступали с улыбками и песнями колонны немецких атлетов в безукоризненной военной форме. В 1914 году солдаты кайзера вели себя хаотично, непредсказуемо и варварски. В 1914 году это была орда, в 1940 году — армия. Но очень скоро люди ощутили на себе, что порядок и дисциплина могут действовать более убийственно, холодно и жестоко, чем беспорядок и разнузданность. И когда блицкриг закончился, немцы столкнулись во Фландрии с еще вполне дееспособным разочарованным национализмом, какой мы имеем сейчас на Украине, в Хорватии, странах Балтии, в Бретани.

Бельгийская армия после 10 мая 1940 года продержалась 18 дней. План состоял в медленном отступлении, при необходимости за линию Изера, как это уже было в прошлый раз.

Генеральному штабу идеи приходят в голову всегда с опозданием на одну войну. Несмотря на помощь, оказанную нам на нашей территории французами и британцами, устоять против немцев было невозможно, и 28 мая Бельгия капитулировала. Союзники были должным образом проинформированы. Численность убитых, как солдат, так и гражданских лиц, составила 20 тысяч человек. Население, которое начало разбегаться во все стороны, могло вздохнуть с облегчением.

Именно в эти дни полнейшего хаоса король и правительство устроили друг другу скандал. Леопольд III хотел остаться в стране со своими солдатами. Правительство посчитало, что королю не следует сдаваться немцам. Во дворце Вейнендале близ Брюгге Леопольд огласил свое решение, на что премьер-министр Пьерло ответил (по-французски): «Если король останется при своем мнении, то мы не только будем вынуждены отказать ему в своей защите, но и будем публично от него дистанцироваться».

Леопольд понимал, что правительство, которое без него собиралось продолжать борьбу из-за границы, неизбежно выступит против короля. Это был очень серьезный раскол, и не только потому, что он случился в совершенно неподходящий момент, но еще и потому, что согласно статье 64 Конституции все действия короля должны поддерживаться как минимум одним министром. Это был подрыв легитимности.

В июне немецкий вермахт начисто смел французскую армию, наступило перемирие, и бельгийское правительство, боязливо и потерянно скитавшееся по неоккупированной половине Франции, в конце концов, в разрозненном виде осело в Лондоне. Раскол между правительством и королем станет основой так называемой «королевской проблемы» после окончания войны.

Сохранившиеся в Бельгии власти предержащие — высшая администрация, банки, юстиция, церковь — хотели любой ценой избежать повторения 1914— 1918 годов. Тогда немцы держали в своих руках бразды правления повседневной жизнью; этого нельзя было снова допустить. В 1914—1918 годах Бельгия избежала голодной смерти благодаря продовольственным посылкам из Америки — этих пакетов больше не могло быть, и Бельгии нужно было самой о себе позаботиться. Тогда была разрушена вся промышленность, теперь это не должно было произойти. Тогда замерло самоуправление, теперь ему следовало продолжаться. Немцы всему вышесказанному не препятствовали, напротив, Бельгию вместе с французскими департаментами Нор и Па-де-Кале, подчинили Militärverwaltung[17] под командованием фон Фалькенхаузена и Реедера. В Нидерландах все шло иначе. Там немцы учредили Zivilverwaltung[18] под командой рейхскомиссара Зейсс-Инкварта. И только за три месяца до освобождения Бельгия тоже получила гражданское управление. В течение всей войны немцы нещадно эксплуатировали страну для нужд своей военной промышленности. Бельгия работала на нее точно так же, как и Нидерланды.

Внутреннее управление страной оставалось в руках бельгийцев. Это соответствовало закону, одобренному парламентом 10 мая 1940 года, то есть в день вторжения немецкой армии. Высшие государственные чиновники (генеральные секретари) обязывались в случае крайней необходимости принять на себя управление страной (как в Нидерландах). В июне 1940 года генеральные секретари известили немецкое командование, что они и аппарат государственных чиновников готовы сотрудничать с оккупационными властями, если будет соблюдаться бельгийское законодательство. Это отвечало букве закона, но неизбежно стало равнозначно коллаборационизму. С 1942 года немцы ввели возможность принудительных работ для бельгийских мужчин и женщин в Германии; с 1941 года была ограничена свобода передвижения для евреев, с 1942 года их эшелонами стали отправлять на восток; немцы все чаще прибегали к расстрелам обвиняемых в саботаже или участников Сопротивления.

Состав фишек на властном игровом поле теперь отличался от прежнего. ФНС, сиречь фламандские националисты, валлонские фашисты из группировки рексистов и кое-кто из старых членов «Вердинасо» вовсю сотрудничали с немцами. Осенью 1940 года была учреждена организация «СС-Фландрия», а в 1941-м в структуру СС вошла доселе маргинальная культурная группка ФЛАГ (DeVlag), название которой по-фламандски и по-немецки расшифровывалось как «Германо-фламандский трудовой союз». ФЛАГ был реорганизован, в результате чего его структура стала жестче, а эффективность повысилась, и стал получать крупную субсидию от СС. Возглавлял ФЛАГ нидерландист и германист Жеф ван де Виле. При виде него меня тоже разбирает смех. Как вообще мог человек с именем Жеф стоять навытяжку с поднятой в нацистском приветствии рукой среди других военных? Фламандский реализм безжалостно развенчивает германскую манию величия.

Фламандский политический коллаборационизм скоро превратился в бурлящее скопище враждующих фракций, а шеф Militärverwaltung Реедер виртуозно управлял ими, науськивая друг на друга.

Во Фландрии ФНС стремился к тому, чтобы его признали здесь единственной политической организацией. Он хотел быть хозяином всей фламандской части страны, чтобы насаждать своих людей в государственной администрации. В предвоенной Бельгии де Клерку и его команде и не снилось вкушать такие сладкие плоды власти. ФНС в открытую и недвусмысленно высказался в поддержку германского национал-социализма. Это означало резкую перемену курса. До войны ФНС, несомненно, придерживался правой и даже крайне правой ориентации. Его идеалом были Великие Нидерланды. Треугольник, красовавшийся на его знамени — собственно говоря, изображавший греческую букву «дельта», — должен был в стилизованном виде символизировать карту Соединенных Нидерландов. Именно от этой идеи, центральной в идеологии ФНС, ему пришлось по приказу немецкого командования отказаться.

Немцы использовали ФНС потому, что во Фландрии коллаборационизм был самым широкомасштабным, однако они не собирались обсуждать будущие изменения статуса Бельгии, даже самые незначительные; эту привилегию они оставляли за собой. Их Militärverwaltung умело направила фламандское отделение СС против ФНС, и как раз для того, чтобы ФНС не смог претендовать на роль единственной политической организации. «Разделяй и властвуй».

Но ФНС под началом сельского школьного учителя Стафа де Клерка, а после его смерти в 1942 году под руководством блестящего, но трусливого историка и адвоката Хендрика Элиаса продолжал по-прежнему гнуть линию коллаборационизма. Элиасу хватило ума понять, что германский рейх намерен поглотить Фландрию, и он пытался незаметно сбавить уровень сотрудничества. Но ему не хватило смелости открыто разорвать отношения с немцами.

И для него, и для Фландрии результаты оказались самыми плачевными. ФНС так никогда и не сумел подняться до уровня ведущего, объединительного движения. При этом надо сказать, что Стаф де Клерк вербовал добровольцев в войска СС еще до того, как немцы начали войну на Восточном фронте против безбожного большевизма. С этой целью он основал Фламандский легион, позже преобразованный в штурмовую бригаду СС «Лангемарк», в которую записалось 12 тысяч фламандцев. Это были шестнадцатилетние мальчишки. Как пару поколений спустя подростки отпускали длинные волосы и украдкой покуривали травку, так эти протестующие молодые парни отправлялись на Восточный фронт, чтобы остановить призрак коммунизма и спасти христианскую цивилизацию, или уходили в подполье Сопротивления — отчасти смотря по тому, в какой семье они воспитывались. Потому что и здесь все было определено еще до войны. Тогда во многих католических коллежах существовали так называемые Offensiefbrigaden[19] — антикоммунистически настроенные молодежные группы, руководимые священниками. А вот обманутым СС юношам и мужчинам, уехавшим воевать в Россию, католических капелланов никто не предоставил. Но еще до начала блокады Ленинграда или обороны Сталинграда они уже знали, что СС — такая же варварская языческая сила, как и Красная Армия.

Кроме того, для отправки на Восточный фронт был создан Валлонский легион (позднее переименованный в штурмовую бригаду СС «Валлония»), в который записались восемь тысяч валлонов. К ним были приставлены капелланы, а языком команд был французский. Чтобы осуществить это, лидер движения рексистов Дегрель согласился, чтобы она полностью вошла в состав СС. Дегрель даже самолично отправился на Восточный фронт, на что не решились де Клерк и Элиас в отличие от одного из высших функционеров ФНС Р. Толленаре, ставшего унтерштурмфюрером СС и убитого под Ленинградом. В общей сложности на Восточный фронт вместе с войсками СС отправилось одинаковое количество фламандцев и валлонов.

Перед войной «Серая бригада» ФНС была реорганизована в «Черную». Для непосвященных ее форма походила на эсэсовскую. От «Черной бригады» фламандские коллаборационисты переняли свое прозвище: «черные». «В войну он был “черным”», «в этой семье все до одного были “черными”» — так до сих пор называют людей, которые во время войны вели себя неправильно, и их потомков.

ФНС смог угнездиться в центрах реальной власти. Министров, которые не сумели вписаться в немецкие порядки, попросту заменяли. На посты руководителей министерства внутренних дел и министерства экономического развития были назначены члены ФНС Ромзе и Леманс. Ромзе особенно усердствовал в «наведении порядка», иначе говоря, в преследовании Сопротивления, к большому неудовольствию некоторых коллег. Ромзе был одной из самых светлых голов ФНС, поддерживал добрые отношения с королевским двором, а значит, вращался в высших финансовых кругах страны. Его стараниями бельгийский аппарат постепенно, преимущественно усилиями самих бельгийцев, благодаря политическим назначениям сосредоточился в руках фламандских националистов. В 1943 году больше половины фламандских военных бургомистров были из рядов ФНС, в Валлонии они были преимущественно из числа рексистов.

По мере того как в Германии и на занятых ею территориях усиливалась власть СС, ФНС подвергался все большему давлению, прежде всего со стороны фламандского отделения СС («СС-Фландрия») и организации ФЛАГ. Для этого использовалось даже национал-социалистское движение молодежи. То, чего хотела ФЛАГ, было ясно: безусловной преданности национал-социализму, рейху и фюреру — и, как следствие, включения Фландрии в состав германского рейха. ФЛАГ и «СС-Фландрия» были тесно связаны между собой организационно, а также в личном плане благодаря таким фигурам, как Роберт Вербелен, штурмбанфюрер СС по Брабанту и Лимбургу и один из руководителей организации ФЛАГ. Его вполне устраивала задача интегрировать Фландрию в германский рейх, сделать ее национал-социалистской. Наивностью Вербелен не страдал, он прекрасно понимал, какую власть следует уважать, и презирал суетливость ФНС. Он действовал с неслыханной грубостью и жестокостью. Вербелена признали виновным в более чем ста убийствах, и он никогда не раскаивался в них. Он получил австрийское гражданство, австрийская юстиция освободила его от ответственности за все военные преступления, и после войны он работал на ЦРУ и австрийскую полицию. Его книгу о контршпионаже против СССР высоко оценили в Америке.

«СС-Фландрия» нашла поддержку у целого ряда интеллектуалов, таких как дирижер Хендрик Дилс, известный историк Роберт ван Росбрук (впоследствии он примет участие в подготовке бельгийско-нидерландского телесериала о Вильгельме Оранском), поэты Пол Ле Рой, Сирил Ферсхаве и Фердинанд Феркноке. Тот факт, что после войны в одном из католических коллежей еще читались лекции о двух из этих посредственных поэтов, наводит на грустные размышления о бессилии Фландрии разобраться наконец со своим мрачным прошлым. Я терпеть не могу строгих приговоров критиков, живущих в тепличных условиях; талант остается талантом, вспомним Селина. Между прочим, рукой Феркноке написана нижеследующая «Ода Гитлеру»:

Он нас не завоевал, а освободил,

Ибо мы, германцы, братья по крови,

Заключенные в тюрьму государством,

Враждебным нашему племени,

Стояли на краю обрыва, осужденные на гибель.

Ныне пробуждается и расправляет свои крылья

Наш рейх, тот, кому мы сохранили верность,

Символ благородства и могучей силы,

Орел, живущий на вершине горы и обозревающий дали.

О герой на суше и на море, герой в воздухе,

Изгоняющий из жизни бедность, грабеж, насилие,

И господство черни, о ты, месть и бич Господни,

Признай наш мужественный народ,

Признай его происхождение...

И так далее в таком же духе. Разумеется, в школе это не изучают.

«СС-Фландрия» неизбежно приобрела бельгийские черты. Нельзя сказать, чтобы она (прежде всего ее Корпус безопасности) действовала менее жестко, чем немцы, но в ней постоянно обнаруживались злоупотребления. Трудно было, например, помешать тому, чтобы эсэсовцы злоупотребляли своим служебным положением с целью контрабанды алкоголя. Фламандское отделение СС никогда не было многочисленным. В июне 1943 года в нем состояло меньше тысячи активных и не более четырех тысяч вспомогательных членов.

«СС-Фландрия» порой так распоясывалась, что немецкой Feldgendarmerie[20] приходилось вмешиваться, чтобы положить конец издевательствам и пыткам. Она принимала активное участие в преследовании евреев. Особую жестокость она проявила в деревушке Менсел-Кизегем к востоку от Лёвена. За рубежом это местечко никому не известно, однако оно может по праву занять скромное место рядом с более страшными названиями, такими как Лидице или Орадур. В Менсел-Кизегеме 65 мужчин и женщин были убиты либо отправлены в концлагерь за то, что участники Сопротивления застрелили сына семьи коллаборационистов. О жуткой кровавой бане, устроенной фламандскими эсэсовцами в Менсел-Кизегеме, в деталях и с показаниями свидетелей, мы узнали из нашумевшей телепередачи Мориса де Вилде. Но и ему не удалось извлечь на свет божий всю правду. В Бельгии даже спустя полвека многое умалчивается.

Брюссельским франкофонам и коллаборационистам-валлонам почти не было свойственно то порой убийственное соперничество, которым фламандские коллаборационисты безнадежно скомпрометировали себя в глазах немцев.

Рексисты, включая молодежное движение, влились в состав СС. По мнению Дегреля, валлоны были чистокровными германцами, которых каприз истории заставил говорить по-французски.

Департамент безопасности и информации (ДСИ) организации «Рекс» принимал активное участие в охоте на бойцов Сопротивления, подпольщиков и евреев. С 1944 года он действовал в тесной связке с политическими разведслужбами СС Sicherheitspolizei[21] и Sicherheitsdienst[22]. Особенно усердствовала франкоязычная «Бригада Зет», неустанно ловившая евреев в самые последние годы войны. Для полноты картины добавлю, что в зачистке еврейских кварталов участвовали также «СС-Фландрия» и небольшие группировки вроде «Народной самообороны» (основана в 1937 году) и «Нидерландского просветительского движения». (Последнее возникло тоже в 1937 году; его возглавил Берт ван Богхаут, позже заложивший основу партии «Фламандский блок» и активно в ней работавший; кроме того, он до самой смерти в 2003 году был редактором ультраправого ежемесячника «Дитсланд-Эуропа».)

Вот один из примеров деятельности вышеупомянутого рексистского ДСИ. Участники Сопротивления ликвидировали сотрудничавшего с немцами бургомистра Шарлеруа. В отместку ДСИ расстрелял двадцать семь жителей деревни Курсель близ Шарлеруа. Двадцать из них были брошены в подвал; после тревожной ночи их поодиночке вывели на улицу и прикончили выстрелами в затылок. Уже после войны Виктор Маттейс, правая рука Дегреля, признал свою ответственность за это, по его словам, непростительное преступление, за что без колебаний был расстрелян. Подвал в Курселе открыт для посещений публики.

Во время войны в каждой группировке находились люди, в конце концов отказывавшиеся от коллаборационизма: рексисты, не желавшие кричать «Хайль Гитлер» или не согласные с утверждением, что валлоны тоже германцы; члены ФНС вроде Далса, опасавшиеся чрезмерного немецкого влияния; группа борцов за Великие Нидерланды «Недерланд эн», собиравшаяся «очистить от недостатков» сотрудничество с немцами... Но бóльшая часть коллаборационистов попросту безнадежно запуталась в сетях оккупантов, особенно в сетях СС. Самым отвратительным было участие в преследованиях и репрессиях. Омерзительным, на мой взгляд, было и то, что верхушка этих организаций гнала тысячи молодых людей (иногда чуть ли не детей) из тогдашней довольно благополучной Бельгии на фронт, гнала их умирать за Германию в России.

В 1940 году ни парламент, ни партии, ни правительство популярностью в Бельгии не пользовались. Если они еще оставались в стране, то функционировали тайно. Но один человек не пожелал скрываться, это был председатель Бельгийской рабочей партии Хендрик де Ман, обратившийся 28 июня с письмом ко всем членам партии. Война, писал он, смела в так называемых демократиях парламентскую форму правления и капиталистическую плутократию, избавив от них социализм и рабочий класс. Де Ман, в 30-е годы идеолог бельгийской социал-демократии, с этого момента встал на сторону захватчиков.

Он также принял сторону Леопольда III в его конфликте с правительством и усилил свои позиции в качестве одного из важнейших советников короля. Де Ман основал корпоративистский Союз работников ручного и умственного труда, заменивший профсоюзы. С одобрения короля он хотел сформировать правительство оккупированной Бельгии. В него должны были войти сам де Ман, банкир Липпенс из «Сосьете женераль», другие представители бизнеса, а также ведущие деятели организации «Рекс» и ФНС, готовые сотрудничать в рамках традиционной Бельгии, такие как Леманс и, конечно, Ромзе. Это должно было быть правительство с чрезвычайными полномочиями, без парламента и под немецким протекторатом.

Король Леопольд не был ни германофилом, ни фашистом, однако нельзя отрицать того, что он склонялся к авторитаризму. Он попробовал заставить правительство в изгнании подать в отставку, но эта затея провалилась. Правительство ответило королю единодушным отказом, сформулировав его в виде телеграммы.

Верхний слой населения уже начал сотрудничать с немцами, причем самым неприметным образом. Немцы больше не приказывали. Тому, кто оккупирует страну, лучше быть на дружеской ноге с традиционно ведущими кругами банковской сферы, промышленности и церкви. С кучкой экстремистов, которые сеют фашистские идеи, каши не сваришь. Дегрелю доверять было нельзя: каждый замечал, что он краснобай. ФНС, ФЛАГ и «Вердинасо» грубо заигрывали друг с другом и теряли время на мелочные придирки.

Существует легенда о том, что министр иностранных дел Спаак и министр финансов Гютт 15 мая 1940 года (за две недели до капитуляции Бельгии) заявили Максу Лео Жерару из Банка Брюсселя, Галопену из «Сосьете женераль» и Коллену из «Кредитбанка» следующее: «Господа, мы вверяем вам Бельгию». Точно известно лишь то, что троих банкиров попросили повысить жалованье государственным служащим.

Правящие круги хотели проводить политику наименьшего ущерба. Это означало, что бельгийцы, как в годы Первой мировой войны, должны были отбывать в Германии трудовую повинность, причем невзирая на то, что наш экспорт в эту страну вырос в 14 раз.

Если экономическая элита в 1940 году искренне верила в то, что ее идеи позволят предотвратить худшее и свести сотрудничество с оккупантами до минимума, то она обманула страну. Бельгийская экономика была проглочена военной экономикой Германии. Я не думаю, чтобы где-либо в мире, сейчас или тогда, правящие круги тешили себя иллюзиями. Они извлекали из происходящего выгоду и власть, и после войны никто не понес за это наказания.

Так, барон Поль де Лонуа из группы «Брюфина», контролирующей Банк Брюсселя, уже в 1936 году финансировал рекламу фашистской газеты Леона Дегреля «Пэи реель». В 1938 году Гитлер прислал ему личное приглашение на съезд НСДАП в Нюрнберге. В годы войны де Лонуа финансировал несколько ультраправых группировок, но ему хватило ума поддерживать также и Сопротивление. Во время войны он совершал сделки с немецкими банками с целью подорвать позиции своего заклятого врага, банка «Сосьете женераль», но не допустил посягательства немцев на банки своей собственной финансовой группы. После войны он отделался легким испугом.

Александр Галопен из «Сосьете женераль» был проводником экономической адаптации, названной поэтому «доктриной Галопена». В те годы «Сосьете женераль» предпочел контролировать 40% бельгийской промышленности. Так что нас не должно удивлять то, что немцы пытались наложить на этот банк свою тяжелую лапу. Однако Галопен ничего не хотел предпринимать, до тех пор пока между Бельгией и Германией не будет подписан мирный договор; он занимал более ясную позицию, чем Лонуа. И как бы ни пытались немцы с помощью Вги^е1ег Treuhandgesellschaft[23] (узнаёте это название?) различными путями, в том числе через дочерние компании, добраться до активов «Сосьете женераль», эта богатая старая тетка так и не выдала своих секретов.

Галопен также финансировал отряды Сопротивления. Его называют ключевой фигурой так называемого «разумного Сопротивления». Это позорный термин, потому что он внушает мысль о том, что подпольщики, ежедневно рисковавшие жизнью в борьбе с нацизмом, были просто глупы. Во всяком случае, за свою форму Сопротивления Галопен поплатился жизнью. В феврале 1944 года он был застрелен в собственном доме кучкой фашистов.

Деятельность де Лонуа — лишь один из примеров «непрозрачного» экономического коллаборационизма на высшем уровне. Летом 1940 года бельгийские работодатели требовали замораживания или даже снижения зарплат, закрытия центров занятости и увеличения рабочего дня. Они официально заявляли, что в связи с ликвидацией профсоюзов оккупационные власти должны предоставить работодателям более широкие возможности. За это тоже никто не был наказан. Послевоенная чистка гораздо сильнее коснулась коллаборационизма политического, чем экономического. Нет ни одной страны, где бы можно было легко покарать власть предержащих.

Некоторая часть бельгийского Сопротивления — далеко не самая малочисленная и к тому же вооруженная — занимала ультраправые позиции. Можно спокойно добавить: близкие к фашизму, коль скоро речь идет о романоязычной стране. Это не покажется странным, если вспомнить, что в таких группах царило ярко выраженное бельгийское, франкоязычное национальное чувство и что во всей стране отнюдь не была забыта жестокая немецкая оккупация в годы Первой мировой войны.

Речь идет о следующих организациях:

— «Фаланга» графа Ксавье де Грюнна (у Франко в Испании тоже были фаланги). С 1941 года «Фаланга» Грюнна входила в состав Бельгийского легиона, антифашистской организации под руководством комманданта Клазе (который учился в Военной академии на одном курсе с будущим королем Леопольдом III);

— восстановленная Бельгийская армия под командованием полковника Ленца, председателя Союза бельгийских офицеров-резервистов;

— Национальный легион под руководством льежского адвоката Хорнарта.

Де Грюнну, Клазе и Хорнарту, трем реакционным ненавистникам коммунизма, суждено было погибнуть в немецких концлагерях. Ленц пережил заключение в концлагере Заксенхаузен. Из их организаций выросла Армия Бельгии, с 1944 года — «Тайная армия», единственная в стране подлинно военизированная группа Сопротивления.

Это было необычное крыло Сопротивления, которое пользовалось особой любовью у союзников. Поначалу «Тайная армия» с одинаковым усердием собирала информацию и о фламандских эсэсовцах, и о коммунистах. До реального сотрудничества с коммунистами дело не дошло, хотя все свое время, средства и энергию они посвящали общей цели — борьбе с захватчиками.

Существовала также группировка «Воины-ветераны вокруг короля».

Следует упомянуть еще одну правую группировку — «Национальное прокоролевское движение», в которую входили восемь тысяч вооруженных бойцов.

Организация «Белая бригада» (Witte Brigade) не имела откровенно правой ориентации. Она была сугубо профламандской и возникла среди сторонников антверпенского либерального движения Jonge Wacht («Молодая стража»). Выходцем из этого движения являлся основатель «Бригады» Марсель Луэтт. Из почти четырех тысяч ее вооруженных членов семьсот попали в руки немцам. «Белая бригада» стала символом фламандского, а со временем и всего бельгийского Сопротивления, хотя и не была самой крупной организацией. Но тех, кто во время войны был настроен антинемецки или реально участвовал в Сопротивлении, во Фландрии вообще называют «белыми». Это не совсем верно, потому что среди белых было огромное количество красных. Но противопоставление белых (цвет Сопротивления) и черных (цвет коллаборационизма) архетипическим образом подчеркивает пропасть между добром и злом в годы войны.

Самым массовым движением в рядах Сопротивления был так называемый «Фронт независимости» (Onafhankelijkheidsfront, сокращенно ОФ). В нем были представлены все политические течения: либералы, католики, социалисты и множество коммунистов. Одним из основателей Фронта был преподобный Боланд, пастор из Валлонии, другим — коммунист Фернан Демани. В ОФ состояло 35 тысяч вооруженных членов. 13 тысяч из них были коммунистическими партизанами, которыми руководили ветераны Гражданской войны в Испании. Партизаны сражались как львы, это была своего рода герилья[24], они стремились уничтожить всех немцев и коллаборационистов, попадавшихся им на глаза. Есть разные причины, почему их война не стала настоящей партизанской войной, наподобие той, которая пылала в то время в Югославии. Наша страна слишком густо населена, даже в Арденнах британцы и американцы не хотели ничего слышать о настоящей партизанской войне и поставляли оружие партизанам скудными партиями. Его приходилось красть у немцев или даже у богатых бельгийцев. Партизаны действовали по всей стране.

В долине реки Дейле под Лёвеном особенно процветал «саботаж» — не было числа железнодорожным авариям. В 1944 году партизаны стянули свои силы в Арденны и выгнали немцев из Валлонии. Борьба против «черных» не на жизнь, а на смерть особенно жарко разгорелась в Лимбурге.

Молодые интеллектуалы, недавние выпускники традиционно антиклерикального, или, как в Бельгии его называют, секуляристского франкоязычного Свободного университета Брюсселя, образовали легендарную по своей эффективности группу «Генерал Саботаж» («Группу G»), поддержанная впоследствии Управлением специальных операций (Special Operations Executive), британской диверсионной спецслужбой. К акции примкнули также люди, не входящие в сообщество брюссельских интеллектуалов-секуляристов. «Группа G» отличалась превосходной организацией и тщательно готовила свои теракты. Ее принципом было нанесение максимального ущерба только оккупантам . Шлюзы, мосты, железнодорожные пути, поезда выводились из строя с математической точностью. Немецкие войска, направленные в Нормандию для отпора высадке союзников, на 48 часов застряли в Бельгии. Самой известной вооруженной акцией «Группы G» стала la grande coupure[25], обрыв энергоснабжения. Страна осталась без электричества на пространстве от Кортрейка до Льежа и Боринажа. Последствия этого сбоя ощущались даже предприятиями в Рейнской области Германии.

В бельгийском Сопротивлении приняли участие в общей сложности около ста тысяч человек, вдвое больше, чем в Нидерландах. Однако эту цифру следует воспринимать с осторожностью. Что включать в понятие «Сопротивление»? После освобождения появились бесчисленные борцы с захватчиками, о которых секретные агенты никогда не слышали. Бельгийские партизаны обладали чертами французских «маки», и не всегда было ясно, где кончается месть за старые обиды и начинается любовь к отечеству. В некоторых регионах — я уже говорил о Лимбурге — схватки между борцами Сопротивления и коллаборационистами были такими ожесточенными, что даже по прошествии десятилетий старые раны все еще дают о себе знать.

Бельгийское Сопротивление прославилось своей сетью эвакуации людей из страны. Эта сеть простиралась от Нидерландов до Испании. Такие организации, как «Комета» и «Пэтлайн» Пэта О’Лири, тропами контрабандистов переправили к союзникам сотни молодых бельгийцев и доставили в безопасное место две сотни военных летчиков, оказавшихся на оккупированной немцами территории, после того как их самолет был сбит.

Знаменитыми можно также назвать разведывательные службы. Они охватывали более двадцати тысяч человек без малого в двадцати пяти различных организациях. Часто это были самые скромные и незаметные люди. Только после смерти моего симпатичного пожилого соседа я узнал из некролога, что он был членом группы Сопротивления «Самоедская лайка». Сам он ни разу об этом и словечком не обмолвился. На похоронах простенький кассетник играл партизанскую песню. Признаюсь, я не мог сдержать слез.

В Бельгии, как и во всех оккупированных странах, преследовали евреев. Но нигде в Европе, кроме Дании, население так активно не противилось их депортации, как в Бельгии. Я сознательно использую здесь слово «население», потому что общее противодействие функционировало на всех уровнях, от верхнего до низового, от монаха-бенедиктинца до простой домохозяйки. «Функционировало» означает, что вам не нужно искать никаких смелых публичных заявлений или — при всем моем уважении к этому событию — вспоминать Февральскую забастовку[26]. Это были, что называется, «малые дела», тайные и эффективные, проявление житейской изворотливости, как мы это называем в Бельгии.

В своей фундаментальной работе «Гибель. Преследование и истребление нидерландского еврейства в 1940— 1945 годы» Я. Прессер полагает, что к началу войны в Нидерландах жили 140 тысяч евреев и, по его подсчетам, немцами были убиты от 90 до 160 тысяч. В Бельгии численность евреев была невелика и составляла менее 10% населения. Общее количество евреев в 1940 году оценивается в 65 тысяч. Большинство из них — недавние беженцы или эмигранты из Германии и Центральной Европы. Свыше половины из них смогли пережить войну. В начале Второй мировой войны в Бельгии проживало менее 50% того числа евреев, что населяли Нидерланды. Столько же их было после войны.

Бельгийские руководящие инстанции редко выказывали стойкость и мужество. Уже перед войной они проявляли признаки антисемитизма. В Антверпене Фламандская судейская конференция уже в 1939 году утвердила новые правила, исключавшие членство в ней еврейских адвокатов. Из раннего периода оккупации (1940 год) известны случаи, когда полиция (в Антверпене, Андерлехте, Льеже) выступала против немцев, которые приставали к евреям на улице или устраивали антисемитские буйства.

Когда немцы стали принуждать бельгийские власти к регистрации еврейской части населения, они натолкнулись на увертки и волокиту. В конце концов, общинам на местах пришлось это сделать. Составление регистрационных списков по сути значило, что положен конец равенству граждан перед законом. Тем самым нацисты доказали то, чего они, собственно, никогда и не скрывали, — свое крайнее презрение к демократическому общественному устройству и стремление его уничтожить. Судебные органы решительно выступили против, хотя и не везде. Порой эта борьба заканчивалась смертельным исходом. Например, декан Брюссельской коллегии адвокатов Луи Браффор отказался предоставить список членов коллегии, так что немцы из-за отсутствия данных не могли изъять оттуда еврейских адвокатов. В коллегии Антверпена это было сделано. Браффора расстреляла «команда смерти» организации «Рекс».

Конечно, мы отнюдь не бóльшие и не меньшие антисемиты, чем другие страны и народы. Как и всюду, в Бельгии евреев выдавали и доносили на них чаще всего в анонимных письмах. Но ни один бельгиец, будь он хоть «гоем», хоть «жидом», не доверяет власти, тем более если та ходит в армейских сапогах. Никто так, как бельгиец, не поднаторел в умении обходить всевозможные правила и увиливать от них. Никто не умеет при этом так гениально импровизировать. И никто меньше, чем немцы, был в состоянии это уразуметь. Не говоря уже о том, что евреи переселились в нашу страну большей частью прямиком из тех уголков Европы, где они на собственной шкуре испытали гнет преследования.

Простые фламандки в цветастых платьях хватали за руку детей, родителей которых внезапно арестовывали посреди улицы. Они отводили этих детей к себе домой и заботились о них всю войну. Наши монастыри, католические сиротские приюты, школы-интернаты, католические каникулярные лагеря и санатории кишели евреями, особенно еврейскими детьми. Аббаты, пасторы и капелланы заботились о том, чтобы в лабиринтах этих католических прибежищ евреи никому не попадались на глаза. Ивонна Невейен, управляющая Национальным фондом по вопросам детства, изыскивает деньги, нанимает сотрудников, арендует дома у крупной национальной организации для размещения спасенных евреев и оплаты их пребывания.

В 1942 году восемь человек, в том числе один католик, один коммунист, один инженер родом из Бессарабии, один нидерландец и один бельгиец (нееврей), основали Comité de défence des Juifs (Комитет защиты евреев). Он входил в состав Фронта независимости, самого крупного отряда Сопротивления. Несмотря на свое французское название, Комитет действовал по всей стране. Существовала также Ассоциация евреев в Бельгии (Vereining van Joden in België), но, будучи учрежденной по распоряжению немецких властей, она выполняла ту же роль что Еврейский совет (Joodsche Raad) в Нидерландах. Там очень многие отказывались с ним сотрудничать и для собственного блага игнорировали его распоряжения. В Бельгии Комитет диктовал филиалам Ассоциации, чтó нужно делать, и это постоянно шло вразрез с требованиями немцев.

Ассоциация предоставила Комитету полную свободу рук; внутри нее было немало людей, работавших на Комитет. Комитет получал от бургомистров и администраторов низшего ранга чистые бланки удостоверений личности, как, например, в моем родном Уккеле, получал тысячи продуктовых карточек от министерства сельского хозяйства и города Антверпена. В Антверпене неевреи организовали маршруты передвижения для евреев, которым было опасно появляться на улице. В Брюсселе у них нашлись добровольные информаторы среди членов рексистской милиции.

Перед войной структура бельгийской администрации была намного менее упорядочена, чем нидерландская, и располагала меньшим банком данных. Немцы с их прусской бюрократической традицией совершенно не были к этому готовы. Они понятия не имели, что делать с этими мириадами уловок. Рассудок немецкого чиновника-управленца был страшно далек от мысли ослушаться начальства. Мы же, бельгийцы, знаем, что это всегда нужно иметь в виду.

Из отчетов СС, Sicherheitspolizei и Министерства иностранных дел следует, что евреи получали значительную помощь от «арийского» населения и часто ускользали от властей благодаря фальшивым удостоверениям. О да, эти арийцы-бельгийцы перед войной часто морщили нос из-за «грязных евреев». Но когда «грязных евреев», как скот, выгоняют из их собственных домов мерзавцы в черном и преследуют их как испуганную дичь, тот же бельгиец думает себе: «Эй, приятель, ты перегибаешь палку!» и идет к дяде пастору в Кемпен за адреском, где можно спрятать евреев, или указывает эсэсовцам на улице ложное направление. «Евреи? Здесь? Сроду их тут не бывало». Власть нужно терпеть, такова жизнь, но помогать ей? Это уж слишком.

В мирное время такая позиция чревата проблемами, в военное она благо. К примеру, в Брюсселе полиция отказывалась хватать без разбору всех евреев. Ей не хотелось задерживать граждан, которые ни в чем не провинились. В Брюсселе администрация пыталась на всю катушку использовать ту малую степень свободы действий, которую немцы вопреки себе вынуждены были ей позволить. Это обстоятельство перечеркивало немецкие планы.

В июле 1942 года первые евреи получили распоряжение прибыть в город Мехелен, в казарму Доссен для обязательного трудоустройства. Это было подозрительно, потому что приказ касался также пожилых, женщин и детей. Из приблизительно 10 тысяч евреев, вызванных приказом, явилось 40%.

Четвертого августа 1942 года из Мехелена отправляется первый эшелон в Освенцим. До немцев доходит, что без облавы евреев не переловить. И они устраивают четыре большие облавы, три в Антверпене и одну в Брюсселе. Во время второй облавы в Антверпене немцы в первый же день замечают, что некоторым полицейским это дело не по душе. Полицейские предупреждают евреев, то есть срывают немецкие мероприятия. Похоже, они делают это в обмен на подарки со стороны евреев. Немцы грозятся отправлять непослушных полицейских в концлагерь Брендонк. На второй день антверпенские полицейские выступают и применяют силу. Немцы угрожают полицейским заключением в Брендонке. Для следующей облавы немцы антверпенских полицейских уже не приглашают. Подсчитано, что после антверпенских облав из центра города исчезли 15 тысяч человек. Никакой заслуживающей внимания реакции не последовало. Военный бургомистр молчал на всех языках.

Все больше и больше евреев скрывалось от преследований. С зимы 1942 года двое из каждых трех, спасшихся от облавы, ускользали через прорехи в сетях СС, а сразу после освобождения в сентябре 1944 года отдельные бельгийские евреи даже подключились к участию в общественной жизни. Для сравнения, в Нидерландах евреи вплоть до июня 1943 года должны были слушаться призывов Еврейского совета и незамедлительно являться на депортацию.

И еще одно. Евреи в Бельгии весьма активно участвовали в вооруженном сопротивлении оккупантам. То есть они не только могли опираться на Комитет и пользоваться типично бельгийской неразберихой из хаоса, католичества, нарушений распорядка и малой, но быстрой помощи населения в виде фразы « ni vu ni connu »[27]. Они сражались против своих палачей, они не давали покорно, как стадо баранов, тащить себя на бойню.

Так, например, из шестнадцатого транспорта с 999 евреями, отправленного в Польшу из мехеленской казармы Доссен, сбежали 177, а из двадцатого — 231 человек из 1631. Перед депортацией из Мехелена заключенные смогли пронести в вагоны отмычки, долота и прочие полезные вещи.

Но прежде чем они сами начали взламывать двери вагона, пришла неожиданная помощь извне. Три парня, двадцати с небольшим лет каждому, атаковали состав под покровом ночи в районе деревни Бортмербек. Из Брюсселя они выехали на велосипедах навстречу поезду. На троих у них были один револьвер, четверо плоскогубцев, фонарь «летучая мышь» и рулон красной бумаги. Им удалось освободить пятнадцать евреев. Потом поезд проехал несколько километров, и еще десяток человек сумели выбраться из него собственными силами. Троих молодцов звали Робер Местрио, Жан Франклемон и Жорж Лившиц. Позже немцы арестовали Лившица и расстреляли. Акция в Бортмербеке была единственным во всей Европе нападением на еврейский транспорт.

Мне выпала удача повстречаться с престарелым Робером Местрио. Жизнерадостный, крепкий старик, он все спрашивал меня, почему это люди без конца интересуются каким-то одним коротким моментом его биографии. В своей жизни я еще много чего успел сделать, говорил он усмехаясь. У железной дороги вблизи Бортмербека стоит памятник с такой надписью: «Друг-прохожий, окажи почтение этим героическим рукам. Они спасли тех, кого силы зла посылали в ад».

Освобождение сопровождается взрывом эмоций, ликованием, яростью. Оно также сопровождается чисткой. В Бельгии вместо термина «чистка» используется в самом общем смысле слово «репрессии». В нашей политике это остается темой для дискуссий. Обсуждается вопрос об амнистии для коллаборационистов. В 1997 году христианский демократ Сёйкербёйк представил во Фламандский парламент законопроект о небольшой компенсации жертвам войны и репрессий. Чтобы обеспечить большинство в соответствующей комиссии, потребовались бы голоса партии Фламандский блок. Я дискутировал с Сёйкербёйком по поводу его законопроекта. Нельзя ставить на одну доску людей, пострадавших во время оккупации, с теми, кто вел себя неправильно и понес за это наказание, говорил я ему тогда. Сёйкербёйк был не в состоянии это понять. А вместе с ним не в состоянии это понять и многие фламандисты.

Для меня загадка, почему они не в состоянии это понять. Впрочем, фламандский парламент вообще некомпетентен решать этот вопрос.

Чистку осуществляли в первую очередь военно-полевые суды. Примерно шестеро из каждой тысячи человек были осуждены, то есть семеро из тысячи во Фландрии и пятеро из тысячи в Валлонии. Новейшие исследования показали, что 62% обвинительных приговоров были вынесены на нидерландском и 38% на французском; эти цифры незначительно расходятся с данными о ^отношении государственных языков согласно переписи населения 1947 года.

Во Фландрии большинство случаев коллаборационизма были мелкими, сравнительно много людей были осуждены за участие в той или иной пронемецкой организации. Это называют у нас политическим или культурным коллаборационизмом. В Валлонии и вообще во франкоязычной части Бельгии сотрудничество с оккупантами каралось строже, чем во Фландрии; здесь было вынесено и приведено в исполнение больше смертных приговоров. В Бельгии к тюремному заключению было приговорено больше людей, чем в Нидерландах или Франции, однако меньше, чем, например, в Норвегии.

Среди фламандских националистов до сих пор идут разговоры о том, что наказания были слишком суровыми. Бельгия близка к среднеевропейскому показателю, так что в этом смысле они не правы. Но, к примеру, Август Бормс был настолько болен, что его перед расстрелом привязали к стулу. Я вовсе не разделяю красивое восхищение ряда фламандцев этой фигурой, напротив, я уже писал в этой главе о его политическом кретинизме, о его тщеславной фразеологии и особенно о его пресмыкательстве. Но понятная в данном случае расплата отнюдь не попала в цель, а обернулась вопиющей бесчеловечностью.

Я не говорю здесь о крайностях, наверняка случавшихся при освобождении. Крайности ни в коем случае не следует оправдывать, хотя нетрудно понять возмущение народа после многих лет жестокой оккупации. Кроме того, только что вернувшемуся из лондонской эмиграции правительству стоило величайшего труда заставить людей признать свою власть. Народные репрессии ничто по сравнению с бесчинствами оккупантов. Разве не демонстрировали немцы и их бельгийские прихвостни самым безжалостным образом четыре года подряд, как можно безнаказанно грабить людей и как мало стоит человеческая жизнь? На мой взгляд, критика со стороны фламандцев по большей части продиктована стремлением вызвать к себе жалость, что плохо согласуется с фактами. Впрочем, это не значит, что чистка сама по себе не нуждается в критической оценке.

Во-первых, крупные фигуры экономического и финансового коллаборационизма вообще не привлекались к ответственности; объяснялось это тем, что они были необходимы для восстановления страны. Сурово наказывать малых сих и отпускать на волю крупных преступников — позиция, недостойная цивилизованной юстиции.

Во-вторых, имеются данные, что с самого начала от ответственности пытались уберечь фламандский национализм. Фламандские националисты из ФНС использовали оккупацию, чтобы угнездиться во многих руководящих органах. Они безоговорочно приняли национал-социалистскую риторику. После войны новые власти, которые перед войной рассматривали ФНС как жестокого конкурента, теперь увидели шанс отобрать у соперников их гражданские и политические права на всю жизнь. Это было по душе в первую очередь пробельгийским католикам. С другой стороны, нельзя было исключить, что некоторые социалисты и либералы предпримут попытку воспользоваться чисткой и лишить избирательных прав часть католиков. Так разборки с коллаборационистами стали предметом мелочной партийной политики, хотя первоначально их смысл был совсем не в этом.

В-третьих, массы произвольно интернированных оказались в особенно бесправном положении, потому что бельгийская юстиция, прежде всего военно-полевые суды, оказалась выбитой из колеи десятками тысяч случаев и внутри нее воцарился хаос.

В-четвертых, в первые месяцы после освобождения планка наказаний стояла неумолимо высоко, но затем она начала снижаться. За сопоставимые провинности в начальный период выносили смертный приговор, а несколькими месяцами позже давали пожизненное заключение. Следствием суровых приговоров начального периода было то, что с 1946 года осужденных зачастую амнистировали или реабилитировали и досрочно выпускали на свободу.

В-пятых, мера наказания сильно различалась от суда к суду. Язык тут ни при чем. К примеру, различия между фламандскими судами бросаются в глаза и связаны с плохой или, скажем так, совершенно отсутствующей координацией. Это болезнь, которой бельгийская юстиция страдает до сих пор. Например, в деле о наркотиках один прокурор требует проявить терпимость, а другой настаивает на суровом наказании. В тот период и в отношении тех фактов, которые вызывали бурю эмоций, слишком важную роль в правоприменении играл прецедент.

В-шестых, некоторые из репрессированных коллаборационистов были после войны удивительно быстро реабилитированы и не одно десятилетие занимали ведущие посты в экономике и политике. А мелкие сошки, получившие по полной программе, конечно, оказались изворотливы. Так, по приказу немцев и по собственному желанию Виктор Леманс был генеральным секретарем в Министерстве экономики. Там он действовал не только в пользу немцев, но прежде всего в интересах финансов и экономики Бельгии. После освобождения он попал в тюрьму, но уже в 1949 году стал сенатором от христианских демократов. Католическая партия СВП ловко заняла территорию, которую был вынужден очистить ФНС. В 1965 году Леманс, несмотря на протесты ветеранских организаций Сопротивления, стал председателем Европейского парламента, а незадолго до смерти возглавлял банк «Сосьете женераль». Это лишь один из широко известных и даже скандальных примеров, но отнюдь не единственный.

В толковом словаре Ван Дале читаем: «Амнистия — общее освобождение от наказания, особенно за политические преступления». Синоним — всеобщее прощение. «Прощение» тот же неоценимый словарь толкует как «освобождение от правовых последствий преступления». В этом смысле я считаю амнистию вполне уместной, если не распространять ее на тяжкие преступления. Но во Фландрии амнистию часто понимают как реабилитацию, то есть восстановление доброго имени. Это справедливо только в случае судебных ошибок. Но здесь об этом обычно речи не идет, а следовательно, доброе имя не может быть восстановлено. Ни в одной стране коллаборационизм, даже допущенный по наивности, не прощается. Данное бесчестье, породила ли его политическая глупость либо сознательная человеческая низость, никакими способами нельзя реабилитировать, то есть вернуть утраченную честь. Это было бы форменным предательством по отношению к чувствам и, главное, страданиям подавляющего большинства фламандцев во время войны.

Когда Леопольд III скончался, он уже 32 года не был королем. Его сын Бодуэн занял трон в 1951 году и восседал на нем более сорока лет, управляя страной — тактично, сдержанно и благодушно, пользуясь любовью преобладающей части своих подданных. Леопольд III надолго пережил время своего правления, и причиной тому была так называемая «королевская проблема», которая будоражила Бельгию с 1945 по 1951 год и привела ее на грань гражданской войны.

В 1940 году конституционный монарх Леопольд III поссорился со своим правительством. Он остался в оккупированной Бельгии, правительство же переехало в Лондон. Леопольд заявил, что хочет разделить судьбу своих солдат. Он вернулся в свой Лакенский дворец как военнопленный вермахта, отказавшись следовать за своими министрами, которых он презирал до глубины души. Все это происходило в обстановке смятения, когда полтора миллиона бельгийцев бежали во Францию, где они своими собственными глазами могли наблюдать постыдный разгром прославленной французской армии и Французской Республики. Правительство, которое еще не пришло в себя в безопасном Лондоне и совсем растерялось от поражения Франции, уведомило Леопольда, что оно готово подать в отставку, как только начнутся переговоры с немцами о заключении мира. Леопольд от этой идеи отмахнулся. Исторические исследования показали, что Леопольд был полностью в курсе попыток высших кругов Бельгии включить страну в «новый порядок», разделял подобный ход мыслей и даже сам пробовал проводить внешнюю политику. В 1945 году это еще не было известно.

Но очень хорошо было известно другое. В годы оккупации Леопольд ни малейшим образом не разделял судьбу бельгийских военнопленных. Веселый вдовец Леопольд второй раз женился — на Лилиане Балс, дочери губернатора Западной Фландрии. Церковное бракосочетание предшествовало гражданскому, что строго запрещено согласно статье 16 (по старой нумерации) Конституции Бельгии. Дело не терпело отлагательства: Лилиана была беременна. Все это происходило с благословения кардинала Ван Руя. По мнению его высокопреосвященства, католики никогда не считали себя связанными некоторыми положениями Конституции. Связаны или не связаны, но тысячи простых людей восприняли королевский брак как предательство. Простой военнопленный мог только вздыхать о будущей жене. Но жениться... увы.

Кроме того, Леопольд встречался с Гитлером в Берхтесгадене. Он интересовался, может ли Гитлер гарантировать независимость Бельгии. Он просил об освобождении бельгийских военнопленных и об улучшении их содержания. Даже этот контакт не мог быть политически оправданным.

Андре де Старк, служивший во время войны секретарем правительства Бельгии в изгнании, а после освобождения — секретарем принца-регента Шарля, доверенное лицо Черчилля, писал о Леопольде III: «Он сумел сделать Черчилля своим врагом, не сумев сделать Гитлера другом».

В 1945 году Леопольд был не в состоянии вернуть себе управление страной, так как немцы еще в июне 1944 года переправили его с семьей в окрестности Дрездена. Только в мае 1945 года американцы освободили его из плена в австрийском местечке Штробль. Тем временем Бельгия нуждалась в главе государства, и 21 сентября 1944 года брат короля принц Шарль принес присягу в качестве принца-регента. Шарль, нонконформист, натура творческая и беспорядочная, исполнял свои обязанности интеллигентно и добросовестно. Можно сказать, что он оказал бельгийской монархии большую услугу, помогая ей преодолеть сложный послевоенный период, когда республиканские тенденции были особенно сильны. Позже это не помешало консервативным кругам (конечно, и коллаборационистам тоже) изобразить его беспутным мотом, который с бесчувственным и жестоким равнодушием подписывал смертные приговоры ни в чем не повинным фламандским идеалистам. И напрасно. Шарль исполнял свой долг добросовестно, во всяком случае, он проявил больше понимания и уважения ко всем демократическим установлениям, чем его брат Леопольд. Его окружали замечательные помощники, и он прислушивался к их советам. Подписывать смертные приговоры было неизбежной необходимостью на этом переломе времени. Историки сходятся во мнении, что если Шарль и не спас монархию в Бельгии, то во всяком случае оказал ей большую услугу. Леопольд отплатил ему за все холодной, даже низкой неблагодарностью.

На смену лондонскому правительству пришла национальная коалиция католиков, социалистов, либералов и коммунистов, которую возглавил Ахилл ван Акер, хищный и энергичный социалист из Брюгге. Он говорил исключительно на западнофламандском диалекте и на шепелявом французском; его популярным прозвищем было Ахилл-Антрацит, потому что при его правлении за удивительно короткое время была восстановлена добыча каменного угля. На слуху у всех была его любимая поговорка: «Сначала действую, потом думаю». Он многое сделал для молниеносного возрождения страны и создания системы социального обеспечения населения, которая действует до сих пор, — и он был против того, чтобы Леопольд просто так взял и вернулся. Из придворного окружения следовало удалить всех, кто был чересчур близок с немцами, а сам Леопольд должен был выразить почтение союзникам и заявить, что он сторонник парламентской демократии. Леопольд ответил отказом.

Мы можем только гадать почему. Он хотел вернуться лишь после народного волеизъявления. Тем самым все точки над i были расставлены.

С возникновением «королевской проблемы» Леопольд стал символом глубокого раскола страны. На его стороне выступили католики и Фландрия, против него — социалисты, опасные коммунисты и Валлония. Для его противников он был «королем коллаборационистов», для его сторонников — плотиной на пути большевистского дьявола, угрожавшего с востока, непогрешимым христианским рыцарем.

Леопольд III хотел референдум и получил его. В нашей конституции нет ни слова ни о каком народном волеизъявлении, обычно мнение нации становится известным исключительно через парламент, но совещательный опрос населения допускается. 12 марта 1950 года 57,68% людей проголосовали за возращение Леопольда, 42,32% были против. Приличное большинство, но в Бельгии и с этим все обстоит иначе. Во Фландрии 72% сказали «да», в Валлонии 58% — «нет», а в Брюсселе 52% — «нет». Из провинций страны только две проголосовали против Леопольда — валлонский промышленный Льеж и Эно, в Брабанте соотношение голосов составило 59 к 50. Все фламандские провинции, а также валлонские Намюр и Люксембург отдали большинство голосов за Леопольда.

Итак, король мог вернуться, но было неясно, вся ли страна захочет его признать. Остался ли он королем всех бельгийцев? В дни «королевской проблемы» в Льеже велись серьезные переговоры о возможном отделении Валлонии, непрерывно шли митинги и дискуссии. Льежский профсоюзный лидер Андре Ренар, который спустя десятилетие возглавит крупную забастовку 1960— 1961 годов, говорил перед десятками тысяч собравшихся о своей мечте — социалистической и демократической Валлонии. То, что Ренар не был одиночкой-горлопаном, каким его изображали противники, доказала серия забастовок, состоявшаяся сразу после референдума. Так, 24 марта прекратили работу четверть миллиона валлонских рабочих, служащих и чиновников. И это происходило не только в Валлонии. В промышленных городах Фландрии, таких как Гент, Антверпен или Аалст, против Леопольда голосовало существенное меньшинство, но в течение марта в разных городах Фландрии прошло несколько стачек. Возникло противостояние между Фландрией и Валлонией, между организованным рабочим классом и остальной частью населения, между клерикалами и антиклерикалами, а либералы, как буржуазные, так и секуляристски настроенные, постепенно объединялись на социалистической платформе. Если бы все эти противоречия сфокусировались в одной точке, то Бельгию ожидал бы взрыв.

Со стороны казалось, что социалисты проводят политику стачек и уличных беспорядков. Но на деле они, и в первую очередь их велеречивый возбудитель масс, народный трибун Поль-Анри Спаак, до мозолей на языке договаривались о новых компромиссах. В католической партии СВП ультраклерикальное крыло хотело вопреки «красной орде» вернуть короля без всяких предварительных условий, ведь таких, как они, большинство, в чем же проблема? Но среди верхушки той же СВП водили хоровод и другие, призывавшие к умеренности и мобилизовавшие всю свою изобретательность для выработки новых путей выхода из тупика.

Сначала Леопольд не хотел быть королем одной, католической партии. Но мало-помалу его политическая линия теряла сторонников. Фламандцы, в том числе католики, перестали считать его королем, и он сохранил поддержку лишь самой непримиримой консервативной части католической партии, став королем только одной группы внутри этой партии. В 1950 году либералы в общих чертах сошлись с социалистами, хотя они и не питали слабости к уличным войнам.

На выборах 4 июня 1950 года католическая партия в первый и последний раз после войны завоевала абсолютное большинство в нижней палате парламента и в сенате. Было образовано однопартийное правительство, которое, учитывая его политический вес, делало нечто вполне понятное, хотя и крайне необычное для бельгийской политики: гнуло свою линию, совершенно не считаясь с оппозицией. Король сообщил, что ему уже не претит быть в глазах общества королем одной партии и что он хотел бы вернуться, пока у власти находится чисто католическое правительство. Регентство принца Шарля было упразднено, и Леопольд III возвратился в Бельгию.

Пять тысяч солдат и жандармов выстроились вдоль дороги из аэропорта Эвер под Брюсселем, где приземлился Леопольд, до его Лакенского дворца в Брюсселе. Сегодня мы уже настолько привыкли к этой бессмысленной, а потому смешной демонстрации власти скоплением надутых, вооруженных до зубов дебилов, называющих себя агентами безопасности, что нас не коробит зрелище пяти тысяч человек в военной форме на коротком отрезке пути. В 1950 году это была неадекватная манипуляция властью.

Не прошло и недели после этого, как в Льеже началась всеобщая забастовка. В течение нескольких дней она распространилась на всю Валлонию, затем перекинулась в Гент, Антверпен, Брюссель, Вилфорде, Остенде, Мехелен... В местечке Грас-Бер-лер близ Гента жандармы застрелили троих рабочих. Хоронить их вышли более ста тысяч человек со всей страны. Другая часть бельгийцев выразила свое почтение королю грандиозным приношением цветов. Ступени дворца в Лакене были доверху завалены увядающими букетами.

Начиная с 31 июля забастовщики стали стягиваться к Брюсселю. Под руководством объединения социалистических профсоюзов АБВВ антилеопольдовская Бельгия организовала марш на Брюссель. Правительство отозвало из оккупированной Германии часть армейских подразделений.

Последующие дни приносили все большую и большую сумятицу. От заката солнца 30 июля до восхода солнца 1 августа кабинет министров проводит несколько совещаний, а Леопольд встречается со множеством политиков, которые ранее не были друг с другом знакомы. В результате их переговоров Леопольд со скрежетом зубовным склоняется к отставке. Его сын Бодуэн должен немедленно принести присягу, хотя официально он может занять трон только в 1951 году, по достижении совершеннолетия.

Леопольд избавляется от «королевской проблемы» как совершенно негибкая, крайне авторитарная личность, как человек, потерявший контакт с политической реальностью. Он достиг того, чего добивался, — референдума. Он вторично достиг того, чего добивался, — возвращения в Бельгию без каких-либо условий. Но он хочет идти дальше. Пока массы забастовщиков движутся на Брюссель, пока социалисты с католиками выкладывают на стол переговоров компромиссные предложения, он пытается вопреки мнению своих католических министров (кроме одного) сформировать новое правительство, состоящее из ультралеопольдистов, с авторитарной программой. И только потерпев неудачу, он уступает. Все его поведение больше похоже на манеру абсолютного, а не конституционного монарха.

Леопольд, а вместе с ним твердое ядро католической партии погрешили против фундаментальнейшего правила бельгийской политики — долевого участия. В «королевской проблеме» католики видели средство заранее или как можно дольше удержать другие слои народа от проникновения во власть и по возможности навязать свои собственные решения другим людям. Социалисты и либералы боялись, что их полностью отстранят от принятия решений, и сделали все от себя зависящее, чтобы этому помешать. Результат получился чрезвычайно бельгийским: был достигнут компромисс между католиками, социалистами и либералами.

Одиннадцатого августа 1950 года наследный принц Бодуэн присягает на Конституции, выступая преемником своего отца. Он приносит присягу на совместном заседании обеих палат парламента. Прежде чем Бодуэн произносит слова присяги, председатель Коммунистической партии Бельгии, депутат парламента Жюльен Лаó в мертвой тишине выкрикивает: «Да здравствует республика!»

Восемнадцатого августа 1950 года Лао был застрелен неизвестным в дверях своей квартиры в льежском рабочем предместье Серен. Правоохранители так и не нашли убийцу.

Через 35 лет после этих событий преступление было раскрыто историками Ван Дорсларом и Ферхойеном. В своем солидно документированном исследовании они вскрывают возмутительное сотрудничество между верхушкой католической церкви, заправилами финансов и экономики, бельгийским разведывательным управлением и контрразведкой. Эти верхи сумели воспользоваться широким пролеопольдистским движением в стране, возникшим, в свою очередь, из правого и крайне правого крыла Сопротивления. Лидеры этого крыла имели тесные связи с ближайшими советниками Леопольда III. Убийц Лао «крышевали» на самом верху, так высоко, что суд никак не мог, вернее, не хотел их найти. В исследовании неоднократно приводятся ссылки на конкретные данные. Что ж, такова Бельгия.

Оба историка разоблачили фанатичную антикоммунистическую подоплеку убийства, но при этом договорились со своими информаторами не выдавать имен преступников.

Все политики, так или иначе втянутые в «королевскую проблему», молчали до конца своей жизни. Бельгийский закон об архивах самый ретроградный в мире. Материалы остаются засекреченными в течение ста лет, и эта ситуация еще не скоро изменится.

Язык — это сам народ

Языковые границы

[28]

По воскресеньям мы иногда ходим в гости к знакомым в деревушку Синт-Йорис-Верт к югу от Лёвена. Они живут по соседству с долиной Дейле и лесом Меердал. Там очень хорошо гулять. Идешь в сторону Дейле, потом проходишь несколько домов и в конце улочки видишь железную дорогу. Жители здесь говорят по-нидерландски, во всяком случае на понятном диалекте. Если идти в другую сторону, к лесу, или в обход к другой деревне, то незаметно окажешься на самой важной демаркационной линии королевства и на границе между северо-западной и южной Европой. Лесная почва пахнет здесь так же романтично, как и везде, улица сворачивает так же, как тысячи других улиц.

Покинув несколько минут назад жилище наших друзей, мы проходим мимо лесной виллы. Вилла выглядит очень по-бельгийски, дома вдоль улицы еще вполне бельгийские. Однако здесь говорят по-французски или на валлонском диалекте. По-нидерландски ни полслова не понимают. Со всемирно известным университетским городом Лёвен у них нет ничего общего. Никакой связи. Иногда они ездят туда по пятницам на рынок. Если торговец знает пару слов по-французски, то им, считай, повезло. Иначе приходится изъясняться жестами. В Синт-Йорис-Верт они не приезжают, предпочитая ей свою валлонскую деревушку Нетен.

Языковая граница здесь, как и во многих других частях Бельгии, стара как мир и словно ножом прорезана. В семье моих друзей выписывают журнал «Фрей Недерланд». На книжной полке стоит толковый словарь нидерландского языка Ван Дале. Дети читают комиксы о Гюсте Флатере, романы Теа Бекман, Барта Муйарта, а позже Виллема Элсхота или, возможно, Дона Витальского. Отец и мать еще со школы знают публициста и телеведущего Годфрида Боманса, певца Брама Вермёлена, конферанс-дуэт Коот-эн-Би, телекомментаторов Пау и Виттемана. Значит ли это, что они патриоты нидерландского языка? Ничуть не бывало. Но их соседи, живущие от них на расстоянии двухсот метров, смотрят франкоязычный телеканал РТБФ, их дети проходят в школе роман графини де Сегюр «Les malheurs de Sophie» («Сонины проказы»), а дома читают комиксы о Гастоне Лагаффе (переводом которых на нидерландский и является «Гюст Флатер»).

Всем фламандцам известно, что такое РТБФ, и я знаю кучу фламандцев, которые больше любят читать про Тинтина на французском, чем про Кейфье на нидерландском[29]. В противоположность этому валлоны понятия не имеют о программах нидерландского телевидения, не говоря уже о нидерландской литературе. Для них языковая граница с северной стороны герметично закрыта, водонепроницаема, абсолютна.

Или мне следует сказать: была герметично закрытой? В соседней деревушке Синт-Агата-Роде, на склоне холма живет еще одна знакомая мне супружеская пара. Из своего сада эти люди видят другой лесистый холм. Это Валлония. Их дети ходят в деревенскую школу — несколько минут пешком по узким тропинкам и пустой дороге. Половина детей приходит в эту школу с другого холма, через языковую границу — из Нетена, а может быть, из Пекро. Их валлонские родители считают, что нужно сызмальства учить нидерландский. А их дедушки и бабушки об этом никогда не задумывались. Но времена меняются. Раз уж мы стоим одной ногой на языковой границе, почему бы нашим детям этим не воспользоваться?

Испокон веку, вплоть до недавнего времени, как будто еще вчера абсолютный характер языковой границы был самой поразительной и вместе с тем самой загадочной ее особенностью. Впрочем, это качество не было повсеместным, исстари существовали смешанные регионы. С ходом времени граница смещалась.

Языковая граница проходит через Бельгию по диагонали, с востока на запад. С принятием в 1962 году Закона о языке она совпадает с границами провинций.

Исключением до недавнего времени была провинция Брабант, которую языковая граница рассекает пополам. Теперь ее северная часть стала отдельной провинцией с исторически нелепым именем Фламандский Брабант. Герцогство Брабант было впервые поделено надвое после падения Антверпена в 1585 году. Южная его часть находилась под игом Испании, северная представляла собой часть так называемых Генералитетских земель, управляемых Генеральными штатами. Во время французской оккупации парижские власти разбили оставшийся кусок Южного Брабанта (и кусочек Генералитетских земель) на департамент Дё-Нет и департамент Де ла Диль. Бельгия беспощадным федеральным топором разрубила старое герцогство в щепки. В результате образовались Фламандский Брабант, Валлонский Брабант и двуязычный Брюссель, не входящий ни в одну из провинций. Может быть, эти щепки когда-нибудь тоже разрубят. Долго ли осталось ждать до того времени, когда Пайоттенланд — регион, расположенный к западу от Брюсселя, в качестве юной нации заявит о своих неотъемлемых правах?

Некоторые говорят, что Брюссель двуязычен. Так ли это?

Посмотрите на таблички с названием улиц, на дорожные указатели, и сомнения рассеются. Брюссельский регион состоит из девятнадцати двуязычных коммун и вопреки планам градостроительства никогда не будет расширяться. Граница Брюсселя официально считается языковой границей, а не границей между Фландрией и Валлонией, потому что Валлония и Брюссель нигде не соприкасаются; языковой границей между зоной, где французский и нидерландский являются официальными языками, в принципе существуя на равных правах, и зоной, где один официальный язык — нидерландский. Расширение Брюсселя и его выход из двуязычной системы могут произойти только за счет нидерландскоязычной зоны, поскольку Брюссель лежит посреди нее как остров. На этом пункте уже много лет настаивают франкофоны, но фламандцы отвечают «нет». Данная проблема многие годы парализует политические дискуссии, ставит мировые рекорды по продолжительности переговоров внутри правительства, а мы, простые люди, смиренно, как благочестивые иудеи свое божество, называем ее таинственными согласными: проблема БХВ[30]. Тут пока остановимся. Дальше я раскрою тайны этой проблемы. Во всяком случае, постараюсь.

Если присмотреться к языковой границе, можно заметить, что в Бельгии существуют еще два языковых островка. Один лежит на западе страны, другой — на востоке. Последний прославил Бельгию на весь мир. Его имя Фурен.

В 1962 году парламент установил здесь языковую границу. Фурен — тогда он состоял из шести независимых деревень — был передан из преимущественно франкоязычной провинции Льеж в нидерландскоязычную провинцию Лимбург. Жители Фурена тут же запротестовали. Не из-за того, что хотели отстоять себе французский. Кроме нидерландского и французского они еще знакомы с немецким — с теми же диалектами, что и их соседи в нидерландском Лимбурге. Эти диалекты звучат от Маастрихта до Эйпена и проникают в Германию. Кроме диалектов официальными являются три языка: нидерландский в Нидерландах и Бельгии, французский в Бельгии, немецкий в Бельгии и Германии. Официальный язык здесь как бы выполняет роль воскресного языка на фоне повседневного разговорного. В Фурене разгорелась прямо-таки языковая война, потому что люди здесь редко говорят на чистом французском или чистом нидерландском. Конфликт изменил ситуацию. Молодежь пошла во французские школы и забыла простонародный диалект либо в нидерландскую школу с тем же результатом. Кроме того, с некоторых пор в Фурен переезжают жить люди из Нидерландов. Местные жители называют их голландцами, но это неправильно: большинство переселенцев — жители приграничных районов. Полезным побочным эффектом этой иммиграции является местный диалект, который «ввозят» так называемые голландцы.

Фурен граничит с нидерландским Лимбургом, к которому он приклеен снизу и сбоку, но не имеет и сантиметра границы с Лимбургом бельгийским. Мне подумалось: а может быть, стоит продать эти спорные коммуны Нидерландам, чтобы Бельгия избавилась от своего чудовищного государственного долга? Многие жители Фурена не хотели присоединения к Лимбургу, потому что рядом был Льеж, который для них роднее, чем более далекие Тонгерен или Хасселт. Этим жителям Фурена совсем не хотелось ссориться с ними в Брюсселе.

После слияния своих деревень в 1976 году граждане Фурена неизменно отдавали предпочтение на выборах в совет общины кандидатам от партии, ратующей за воссоединение с Льежем. Ее члены долго занимались дружеской перебранкой с оппозицией, но не на французском или нидерландском, а на некоем усредненном диалекте.

В эти годы на авансцену выходит садовод Жозе Аппар. Это чистокровный валлон, родом из-под Льежа. В юности он переехал в Фурен и, прожив здесь больше десяти лет, не выучил ни слова на диалекте, а тем более на нидерландском языке. Его соседи, так же как и его братья и сестры, говорят с ним только по-французски.

Аппар был молчаливый, упрямый мужик. Он держался очень спокойно и никогда не повышал голоса. Его карьера поразительна. Ухаживая за яблонями, он стал бургомистром, а затем членом Европарламента и рупором притесняемой Валлонии. Потом он уехал из Фурена, стал министром в региональном валлонском правительстве, председателем регионального валлонского парламента и, наконец, членом льежского муниципального совета.

Аппар обладал острым чутьем как политический тактик и к тому же чувством юмора. На каком-то празднике в Льеже он повстречал одну мою фламандскую знакомую и сказал ей: «Вас не смущает, мадам, что вы жмете руку террористу?» Ибо такой была в то время репутация Аппара в глазах фламандцев. В нашей прессе его упорно называли вожаком банды из Фурена. Впрочем, уже много лет как Аппар исчез со страниц наших газет.

Так называемые фламандские Хождения из Фурена тоже больше не проводятся. Несколько сот профламандски настроенных демонстрантов, многие из которых придерживались крайне правых взглядов, приходили сомкнутыми рядами в Фурен доказывать, что эта община фламандская. Случались, однако, стычки с нехорошими социалистическими активистами, которые клялись, что Фурен валлонский и ему нужно вернуться в Льеж. В один из таких дней прогремел странный выстрел, первый за полтора века языковой войны. К счастью, обошлось без жертв.

Казалось, что проблема Фурена не поддается никакому решению, даже самому разумному. Однако на бурных сельских сходах, которые существовали задолго до 1962 года, а значит, не имели ничего общего с языком, в ходе перепалок, которые могут возникнуть в любой деревне, этот великий бельгийский конфликт языков разрешился. Фурен стал благословенным алиби, позволяющим принудить правительство к отставке, если для этого не находилось менее популярных поводов. Те, кто выставлял себя непримиримым защитником Фурена, чувствовали себя очень уверенно внутри своей языковой группы, а значит, своего электората.

Однако в 90-е годы пузырь конфликта внезапно сдулся. Крутой министр внутренних дел Луи Тоббак не стал терпеть гримасы Аппара и его небрежное обращение с законом. Фламандские и валлонские фанатики разошлись по домам. Новый закон принудил парламентское большинство и оппозицию к сотрудничеству. Хотя партию «Назад в Льеж» по-прежнему поддерживало большинство, оно приуныло.

В выборах совета общины 8 октября 2000 года впервые участвовали кроме бельгийских граждан также граждане Евросоюза. В Фурене это в основном нидерландцы. И тут случилось чудо: сторонники партии «Назад в Льеж» потеряли большинство. Новый бургомистр возглавлял список партии «Фламандские патриоты Фурена». Проваллонски настроенные жители тотчас заговорили об этнической чистке. Но это была всего лишь раздутая риторика. Обе партии годами цапались до крови под ногтями, и проваллонский электорат все это время имел наибольшую возможность для издевательств. На выборах 2006 года эта тенденция только усилилась. «Патриоты Фурена» получили девять мест, «Назад» — только шесть. Надеюсь, что ныне в Фурене воцарится мир.

Другой анклав называется Комен, по-французски Комин (СоттеБ). Он зажат между провинцией Западная Фландрия и рекой Лейе, которая служит также границей с Францией. На французской стороне Лейе громоздится унылая куча кирпичей, которая тоже зовется Комин.

Когда в 1961 и 1962 годах в парламенте готовился и обсуждался законопроект о языке, этот уголок земли находился еще в Западной Фландрии. Тогда здесь говорили главным образом по-французски, и жителей это вполне устраивало. Они не хотели, чтобы их переподчинили далекому Геннегау. Между ними и этой провинцией лежал не кусок Бельгии, а вообще другая страна. В этой местности языковая граница была не полосой, а расплывчатой зоной. Здесь многие люди двуязычны. Я знавал одного бургомистра, который говорил и по-нидерландски и по-французски, причем на обоих языках с отчетливым западнофламандским акцентом. Отношение к языку меняется тут со сменой поколений. Коминцы считают себя чистыми валлонами, эта убежденность держится уже полвека, однако они старательно осваивают нидерландский, потому что находят себе работу в Кортрейке. По результатам языковой переписи населения 1846 года 99,3% жителей Неервастена считали себя франкофонами, в 1866 году назвали родным языком нидерландский, а в 1880 году снова были франкоязычными. Это никак не свидетельствует в пользу устойчивой языковой идентичности. О надежности или ненадежности языковой переписи речь пойдет ниже.

Несмотря на сопротивление, Комен все-таки отнесут к Геннегау. В 1962 году законодатель исходил из того, что языки в регионах должны быть однородными и определяться языковой границей. К северу от нее должны говорить исключительно по-нидерландски, к югу — по-французски.

Таково происхождение обоих анклавов.

Политически это трактуется иначе. В дискуссиях о Фурене можно услышать, что его в 1962 году обменяли на Комен, а к Геннегау присоединили другой кусок Западной Фландрии, Мускрун. Поговаривают, что Фландрии этот обмен был невыгоден, так как в Комене восемь тысяч жителей, а в Фурене только четыре. И в Комене, и в Мускруне люди приспособились к новой ситуации. Мир был нарушен в 1979 году, когда фламандцы хотели открыть здесь начальную школу с приготовительным классом, а франкофоны возражали: дескать, не имеете права. Я видел в тележурнале, как детишки бегут в ворота школы под ругань горячих французских земляков. Франкоязычный телеканал РТБФ не сробел и посвятил этому длинную передачу под названием «Коменские ведьмы». Коменцы настолько устыдились всего увиденного, что оставили фламандскую школу в покое независимо от того, было на нее право или нет. Они просто не хотели, чтобы их коммуну сравнивали с Фуреном, и не хотят этого до сих пор. Они были порядком рассержены, когда десять лет спустя им навязали политическое решение только потому, что так можно было покончить с проблемой Фурена. Как и всем простым людям, им тоже хочется, чтобы их оставили в покое.

Итак, однородность языка была исходным пунктом установления языковой границы. Учитывая, что в большинстве случаев такая граница пролегает четко, будь то согласно закону или нет, законодатель мог это использовать, меняя там и сям границы провинций: сорок четыре коммуны сменили свои провинции. Это создало практические неудобства только тем людям, кто по разным обстоятельствам должен был переезжать в другое место.

Насколько четко проведена языковая граница, можно выяснить в статье второй Закона о языке. Там перечисляются деревушки и полоски земли, перешедшие в 1962 году из одной коммуны в другую. Фламандский хутор или улица могли стать частью франкоговорящей деревни, и наоборот, коль скоро был соблюден принцип языковой однородности. Так, деревушка Ла-Корниш (станция Ла-Юльп) перешла из фламандской Оверэйсе в валлонскую Ла-Юльп, полоса земли в Брен-Л’Аллен слева от Алсембергского шоссе — в Синт-Генезиус-Роде; усадьба Ла-Боске — из лимбургской общины Монтенакен в валлонскую деревню Крас-Авернакс. Экзотические имена вроде Кукомере, Варресат или Ад-Савате — все они из статьи второй.

Не все сорок четыре коммуны были чисто франко- или нидерландскоязычными. Часть из них была в 1962 году признана одноязычной, хотя в них жили и те, кто умел говорить на другом языке. К примеру, в Ландене и его окрестностях (подобно Фурену, извлеченному из валлонского Льежа) этого вообще не приняли во внимание, хотя там жило много валлонов, иначе бы это противоречило принципу языковой однородности региона. Однако законодателю пришлось все-таки пойти на уступки по обе стороны языковой границы.

В 1962 году 25 коммун получили привилегии. Они означали, что иноязычное меньшинство получает право говорить на своем языке по согласованию с коммунальным начальством. Законы о языке определяют в Бельгии только язык начальства. Дома или на улице можно говорить как угодно — если приспичит, хоть на узбекском. Потом в этот список войдут еще шесть коммун из Брюссельского региона. Из этих двадцати пяти двенадцать находились в зоне фламандского языка и тринадцать — в зоне французского. Нидерландскоязычные жители франкоязычных общин редко используют свои привилегии. Франкофоны, живущие в нидерландской зоне, пользуются своим правом на каждом шагу. Порой они даже не франкофоны, а просто притворяются (как в Фурене), но в большинстве случаев действительно являются франкофонами, и тут в бельгийском законодательстве закорючка: вовсе не в меньшинстве, а в большинстве, но пользуются правами меньшинства. Как пользоваться правами и как далеко можно зайти — тут открывается поле для интерпретаций в любую сторону. Франкоязычная интерпретация иногда диаметрально противоположна нидерландскоязычной.

На практике привилегии означают, что иноязычный гражданин может получить на руки от своего коммунального начальства один экземпляр из вороха формуляров. В 1997 году фламандский министр Лео Петерс разослал циркуляр, в котором франкофонам предписывалось регулярно сигнализировать в случае, если возникает потребность в помощи на родном языке. Спустя почти пятьдесят лет эта юридическая проблема все еще не решена, но в истории законодательства бывают и более затяжные случаи. В этих коммунах можно организовать начальное образование на другом языке, в правлении коммуны иноязычный гражданин может получить помощь на родном языке. Названия улиц, дорожные указатели на двух языках. Франкоязычные члены совета фламандской общины привыкли выступать на собраниях совета по-французски, фламандцы напомнили им о привилегии, и франкофонам пришлось (пока что) подчиниться. Во франкоязычных общинах с привилегией в совете общины говорят по-французски.

О валлонских общинах с привилегиями для фламандцев много не скажешь. В Комене, Эдингене и тому подобных местах висят аккуратные двуязычные вывески, в стеклянной витрине на стене правления коммуны размещены двуязычные объявления и новости. Всё путем. В лавках и на улице не слышно и не видно почти ничего, кроме как на французском. Многие лавочники охотно обслуживают клиентов на нидерландском или на диалекте. В конце концов, эти общины примыкают к языковой границе, поэтому клиент здесь хозяин, неважно, фламандец он или валлон. Кучка людей думает, что она стоит на баррикадах французской цивилизации против германского варварства. Иной раз она готова грянуть «Марсельезу», но в обыденной жизни таких людей просто не замечают.

В целом ряде фламандских общин с привилегиями ситуация почти такая же. Так, например, в Месене (Западная Фландрия), Ронсе (Восточная Фландрия), Бевере (Брабант) или Херстаппе (Лимбург) все в порядке. Франкофоны все реже используют свои права, а на улице можно услышать французскую речь даже чаще, чем в других частях Фландрии.

В общем, есть все основания утверждать, что для промежуточных регионов законодательное регулирование и его дружелюбное правоприменение стали образцовым решением проблемы двуязычия. Иное дело в шести общинах, соседствующих с Брюсселем. К Брюсселю они не хотят примыкать, потому что фламандские парламентарии страсть как боятся волны офранцуживания, которая может из Брюсселя захлестнуть фламандскоязычную округу.

Эта проблема бытует с некоторых пор под именем БХВ — сокращение от «Брюссель-Халле-Вилворде». Халле и Вилвор-де — два фламандских города, расположенные вблизи — рукой подать — от Брюсселя. Вместе с Брюсселем и еще тридцатью тремя общинами, включая упомянутые шесть с привилегиями, эти города образуют особый административный округ внутри провинции Фламандский Брабант. Частично этот округ является двуязычным (в Брюсселе), а частично — нидерландскоязычным. Чтобы без нужды не упрощать ситуацию, скажем следующее: в нидерландскоязычном районе есть и другие общины с привилегиями — шесть, в которых имеются проблемы, плюс одна беспроблемная, Бевер. В официально признанных нидерландскоязычными общинах óкруга, таких как Оверэйсе, Берсел или Гримберген, живет кроме больших групп франкофонов много богатых экспатриантов. В подобных общинах обе эти группы не обладают какими-либо языковыми привилегиями.

Вернемся к шести упомянутым общинам с привилегиями. Напомню, что все они граничат с двуязычным Брюсселем.

В течение десятилетий богатые франкоязычные обитатели вилл оказывали сильное социальное давление на простых сельчан. В трех общинах (Крайнем, Линкебек, Везембек-Оппем) из-за притока переселенцев из Брюсселя образовалось франкоязычное большинство, составляющее более 70, если не 80% бельгийских жителей. В двух других (Дрогенбос, Веммел) ситуация с языком более сбалансирована. Дрогенбос отличается от остальных, потому что его офранцуживание происходит не за счет состоятельных бюргеров, а из-за притока валлонских рабочих. В Синт-Генезиус-Роде фламандцы долго были в большинстве, но в результате выборов 1994 года в совет общины франкофоны вернули его себе. Они составляют примерно 2/3 всех жителей Бельгии.

Трудно согласиться с тем, что большинство обладает правами меньшинства, особенно если ты франкофон и/или у тебя много денег. Никому не хочется терять выгоды своего былого превосходства. Иммигранты и их дети не понимают, что им нужно просто-напросто оставить брюссельским франкофонам их права. Брюссель рядом, у них там работа, школа, магазин. Когда фламандцы говорят: «Мы больше не позволим себя третировать», франкофоны воспринимают это как посягательство на свою свободу, называют фламандское правосознание «правом почвы» и сравнивают его с тевтонским, запятнавшим себя в годы нацизма насаждением принципа «Кровь и почва»[31]. При этом они забывают, что во Франции это право действует в полной мере.

В этих общинах Брюссельского региона (не во всех: в старом промышленном Дрогенбосе, например, мир и равновесие интересов сохраняют двуязычные патриархальные бургомистры) фламандское понимание привилегий прямо противоположно валлонскому. Фламандцы считают, что привилегии означают закрепленную законом дружественность. Люди, говорящие на другом языке, переселяются жить в наши деревни. Мы немного поможем им, чтобы со временем они адаптировались к новым условиям. Привилегии — это временная, переходная система. Франкофоны, со своей стороны, считают, что привилегии дают человеку право беспрепятственно и всюду говорить на своем языке, что это право должно оставаться неприкосновенным и даже быть расширено. Они требуют привилегий для большего количества общин, в большем формате и навсегда. Они требуют таких же прав для франкофонов в Брюссельском регионе, какие имеют фламандцы в самом Брюсселе. Они считают, что проявляют уступчивость, потому что в общинах Брюссельского региона, которые официально причислены к нидерландскоязычным, процент франкофонов бывает порой выше, чем процент фламандцев в Брюсселе. То есть привилегии — это постоянное право, закрепленное теперь и в государственной реформе.

Обе интерпретации хромают.

Фламандцы игнорируют реальность. Франкофонам не нужно адаптироваться, вот и всё. С какой стати? Соседство Брюсселя обеспечивает им возможность сохранять свой язык, здесь у них свои клубы, объединения; их привилегии, так сказать, забетонированы; они получают поддержку от быстрорастущей группы состоятельных переселенцев из-за рубежа, которым слишком хорошо живется, чтобы еще учить нидерландский, и поэтому фламандцы охотно усваивают непонимание франкофонов и пренебрежение к ним. Кроме того, в законе нигде не прописано, что привилегии — временная мера.

Со своей стороны, франкофоны думают и говорят, что выступают за свободу, тогда как сами не признают свободу других. За два столетия офранцуженный Брюссель стал олицетворением грубой силы, лишения средств к существованию, безграничного пренебрежения к языку маленького человека. И это столица двуязычного государства! Фламандское меньшинство здесь особо опекается, в качестве компенсации за особую опеку, предоставляемую франкоязычному меньшинству в масштабах страны. Фламандцам, живущим на окраинах, это известно, и они никогда не предоставят франкофонам такие же права, какими пользуются фламандцы Брюсселя.

С 2002 года данная проблема стала щекотливой. В этом году правительство провело реформу избирательных округов. Раньше они имели с провинциями (административными округами) общие границы. Теперь они должны были совпадать с провинциями, кроме выборов в сенат и Европарламент, когда голосование проводилось в едином нидерландскоязычном и едином франкоязычном округах.

В БХВ эти округа перекрывали друг друга, и в этом была загвоздка. Кроме того, в Халле-Вилворде, то есть как бы на территории Фландрии, в выборах в сенат и Европарламент могли участвовать как валлоны, так и франкофоны, тогда как нидерландскоязычные избиратели не имели права голосовать на валлонской территории. К этому добавилось еще одно обстоятельство. Для федеральных выборов в наш парламент действовали две различные выборные схемы — одна для граждан Фламандского Брабанта, где голосовать нужно было по старым округам, и одна для граждан остальной части страны, где голосовали согласно новому территориальному делению. Кроме того, на выборах во всей стране был введен пятипроцентный проходной барьер. Но в БХВ и примыкающих к нему округах он касался отдельно результатов голосования по франкоязычным и отдельно по нидерландскоязычным спискам, и это отличалось от порядка, предусмотренного по всей стране. Неудивительно, что через год Конституционный суд комплексным постановлением объемом в сорок страниц отправил всю эту систему в мусорную корзину. Суд, однако, оставил в силе Закон о выборах 2002 года. В течение четырех лет в него следовало внести необходимые изменения. Ни они так и не были внесены, и в 2010 году, через семь лет после конституционного запрета, Бельгия как ни в чем ни бывало вновь организовала выборы. БХВ так или иначе должен расколоться, и никто до сих пор не нашел удовлетворительного решения этой проблемы. На мой взгляд, во всех городах и селах нужно развесить большие объявления следующего содержания:

СРОЧНО! БХВ ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ!

Вознаграждение: 1 миллион евро!!!!!!!!!!

Обращаться по адресу: Брюссель, Королевский дворец. Спросить Альберта[32].

Дома мы выписывали кроме прочего «Либр Бельжик», эту добропорядочную, ультраконсервативную, католическую, роялистскую газету, наследницу патриотического листка времен Первой мировой войны. У нее были тысячи фламандских подписчиков. Эту газету читали франкоязычные фламандцы из хороших домов (разве были другие?) Гента, Брюгге и Антверпена, не говоря уже обо всех тех, кто, как мы, не говорили по-французски. Впрочем, ей я обязан умением свободно читать по-французски так же, как по-нидерландски.

В 1961 и 1962 годах я читал в «Либр» ежедневную рубрику на второй странице, где эта солидная газета с жаром выступала против «установления языковой границы». Редакции представлялась неприемлемой идея о разделе Бельгии на две или даже три языковые зоны. В письмах читателей, добропорядочных бюргеров из фламандских городов и сел, сквозил ужас от одной только мысли, что теперь все будут считать их нидерландскоязычными и они не смогут общаться на французском в правлении общины или на почте. Теперь, спустя полвека, такая реакция кажется далекой от реальности. Языковая граница сложилась более тысячи лет назад, так почему же не признать ее официально?

Однако дело этим не ограничивалось. С 1962 года должны были совпасть две языковые границы: фактическая, древнейшая географическая граница, и граница юридическая, но в то же время во Фландрии социальная граница между состоятельными франкоговорящими прослойками и простыми людьми должна была исчезнуть.

Вплоть до ХХ века граница между французским и нидерландским языками пролегала внутри Французской Республики, где-то между Дюнкерком, Касселем и полоской земли к северу от Лилля. Теперь она сместилась непосредственно к государственной границе между Королевством Бельгия и Французской Республикой, то есть к границе между Западной Фландрией и Северным департаментом Франции. В таких городках, как Стенворд, Азбрук или Ворму, слышишь только французскую речь. Это результат насилия и террора в школах, где введен запрет говорить по-фламандски. Во всех регионах, где говорят на других языках, Французская Республика ввела политику принудительной унификации (gleichschaltung), прежде всего посредством общеобразовательных учреждений, административных органов и армии. ХХ век довел дело до конца с помощью радио, телевидения, автомобилей и дорожной сети. Французская политика ассимиляции удалась как нельзя лучше: в Северном департаменте так же успешно, как и в остальных регионах, где говорят на других языках кроме французского, и это немаловажное достижение, если вспомнить, что в 1835 году только 23 департамента из 90 говорили на французском.

В Бельгии языковая граница оставалась почти всюду постоянной. Ее подвижки на протяжении тысячи лет были минимальными. Так, в Брабанте в ХУП — ХУШ веках почти незаметно стали франкоязычными Верхний и Нижний Хейлиссен (Элесин). В Мускруне в 1846 году больше 90% жителей говорили на пикардийском диалекте французского, но население стало частично двуязычным из-за притока текстильщиков из Западной Фландрии. В западнофламандской деревне Реккем, расположенной на границе с Францией, в 1846 году было 67% франкофонов, в Спире даже 90%. Теперь Реккем, несомненно, фламандская деревня, а Спире — фламандская с привилегиями. Существуют поселки с чисто нидерландскими названиями, где с незапамятных времен говорят на валлонском или французском. Пожалуй, самый известный пример — Ватерлоо, но это не единственный случай.

Бельгия обладала средством, позволяющим узнать число говорящих на французском, нидерландском или немецком. Власти регулярно устраивали параллельно переписи населения опрос по языкам. Этим опросам не всегда можно было доверять. Первый из них состоялся по инициативе Адольфа Кетеле, директора Королевской обсерватории и изобретателя статистики. Этот гениальный франкоговорящий ученый из Гента побудил бельгийское правительство учредить в 1841 году Центральную комиссию по статистике. Эта комиссия, в частности, должна была точно установить, как обстоит дело с используемыми в Бельгии языками. Господа из Комиссии беспечно исповедовали позитивистскую веру в благую силу цифр и в то, что наука — двигатель прогресса человечества.

При первом подсчете языков в 1846 году были допущены ошибки. Меня удивляет скудость результатов. Интерес к языку простого человека был в новинку, и подсчет того, кто и как говорит, считался революционной идеей. Средствам не хватало точности, расстояния (измеряемые временем) были колоссальными, контроль — примитивным. Несмотря на эти недостатки, языковая перепись 1846 года до сих пор считается самой надежной из всех: ее итоги большей частью совпадают с позднейшими научными данными. Это отнюдь не антиваллонское утверждение. Выше я приводил пример с Реккемом. Существовали и другие общины, где тогда большинство было франкоязычным, как, например, в Зандфорде, и которые ныне живут на фламандской земле.

Впоследствии точность языковой статистики стала убывать. В 1846 году Кетеле и его комиссары поставили перед гражданами вопрос, на каком языке они говорят в повседневной жизни. Позже спрашивали также, каким из трех национальных языков владеет данный гражданин. Вслед за этим число говорящих на нидерландском сразу же понизилось в пользу двуязычных. С 1910 года в анкету вошел вопрос: на каком языке чаще всего говорит данное лицо? Постепенно языковой опрос превратился в референдум, прежде всего потому, что начиная с 1932 года официальный язык общины менялся, если в ней не менее 30% граждан говорили на другом языке. Благодаря этой контаминации языковая перепись мутировала и стала средством политики, а значит, объектом манипуляций. Иногда счетчики прибегали к давлению, чтобы опрошенные указывали французский вместо нидерландского; формулировки искажались, как, например, в приграничном городке Ронсе, где результаты подгонялись в пользу обеспеченного франкоязычного меньшинства. Особенно много возражений возникло у фламандцев по итогам языковой переписи 1947 года, но лишь в 1954 году оспоренные итоги были опубликованы. Ранее однопартийный католический кабинет отказывался это делать, однако пришедшее к власти в 1954 году либерально-социалистическое правительство находилось под сильным франкоязычным влиянием.

Фламандское движение неизменно и раз за разом все сильнее сопротивлялось тому, что оно называло «умыканием территории». Когда в 1964 году проводилась новая перепись населения, 170 фламандских бургомистров направили опросные листы в Национальный институт статистики. Документы были составлены на двух языках, так что пересчитать результаты было нетрудно. Не то чтобы деревенские бургомистры отказывались сотрудничать (Антверпен поступил аналогичным образом). Нет, фламандцы хотели наконец четко обозначить языковую границу. Франкофоны нашли в этом элемент диктатуры. Они рассуждали так: пусть люди говорят на том языке, на каком хотят. Но на деле они имели в виду другое: пусть люди спокойно откажутся от своего языка и перейдут на французский.

Языковая граница была установлена законом в 1962 году и стала окончательным основанием для территориального деления. Иными словами, язык закреплялся за определенным районом, границы района и его языка утверждались раз и навсегда, а постоянные жители этого района должны были соблюдать официальную языковую норму. Законодателя не касалось, на каком языке граждане говорят в домашнем кругу.

В 1920 и 1931-1932 годах парламент обсуждал важные законы о языке. В 1920 году дело выглядело так, что должен был победить территориальный принцип, то есть и Фландрия и Валлония должны были стать одноязычными. Короче, местный язык — язык обучения. Когда в 1921 году законопроект был окончательно одобрен, за него проголосовали фламандцы и брюссельцы. Валлоны голосовали против либо воздержались, как и некоторые франкоязычные фламандские либералы. Любопытно, что против голосовали также фламандские националисты из Партии фронтовиков. Они нашли текст законопроекта рыхлым. Санкций не последовало, однако осталось много лазеек. Но все же благодаря этому закону нидерландский язык серьезно выдвинулся вперед в сотнях фламандских общин. Так что фламандские националисты оказались союзниками валлонов и ненавистных галломанов из фламандских провинций.

Закон действовал ни шатко ни валко, но это был вопрос времени. В 1932 году произошел решительный прорыв в пользу одноязычного принципа «местный язык — язык обучения». Незадолго до этого социалисты, являвшиеся тогда наиболее влиятельным политическим движением, высказались за одноязычие Валлонии и Фландрии. Последнее было не так очевидно, как кажется. Территориальность в Валлонии, свобода языка во Фландрии — таков был отправной пункт, о котором мечтали франкофоны. Предложение ввести два официальных языка по всей Бельгии, от Вюствезеля до Сен-Гислена, от Остенде до Вьельсальма, разбилось о стену сопротивления валлонов. Для этого они «кинули» франкоязычных жителей Антверпена и Гента. Задним числом это валлонское упорство пошло на пользу фламандцам и нидерландскому языку. В социальной обстановке межвоенного периода двуязычие означало бы офранцуживание фламандских провинций.

Но в 1932 году все изменилось. Большинство валлонов проголосовало за новый закон об использовании языка в делах управления. Теперь уже фламандские националисты из Партии фронтовиков голосовали против. В 1962 году, когда языковая граница окончательно определила и закрепила фламандские пределы, никто не смог побудить фламандских националистов поддержать этот закон. В 1962 году они воздержались.

На мой взгляд, это положение вещей обескураживает, но совсем не удивляет. Обескураживает и отталкивает потому, что фламандские националисты саботировали или игнорировали решающие для фламандцев политические меры. Не удивляет же потому, что движение за эмансипацию фламандцев противопоставляет политике свою самую радикальную часть; более того, Фламандское движение считает аморальным признавать политическую деятельность. Оно не желает сотрудничать с «грязной демократией» — это было бы угрозой для его ангелоподобной чистоты.

У нас нет никакой уверенности в статусе языковой границы. На этот счет имеется целый ряд гипотез, более или менее приемлемых или, если угодно, фантастических. Историк Годфруа Курт доказывает, что граница языка лежит там, куда дошли франкские племена в V веке н.э. По его мнению, это были остатки великого переселения народов той эпохи, когда пала Римская империя. До V века наши земли, занимаемые тогда кельтами и германцами, были под романским воздействием. В своем движении на юг франкам мешали так называемый Угольный лес и следы римского пояса защитных укреплений к северу от римской дороги Бавай — Кёльн. Этот военный путь проходил с запада на восток, как и языковая граница. Тем временем прояснилось, что Угольный лес пролегал с севера на юг. Его остатками являются лес Меердал под Лёвеном и лес Зониен под Брюсселем. Но, как уже говорилось в начале главы, лес Меердал представляет собой глухую границу.

Позже эту теорию стали уточнять. Пожалуй, самый важный вклад внес гентский топонимист Мауриц Гейсселинг. Еще до того, как Юлий Цезарь подчинил наши земли Римской империи (58 — 51 гг. до н.э.), на территории сегодняшней Бельгии поселились германские племена. Они не стали убивать аборигенов. Смесь из германцев и местных племен, нам неизвестных, была под римским господством романизована. Еще во 11 — 111 веках н.э. в Северной Галлии у состоятельных жителей бытовали латинские и местные имена. Трудно вообразить, насколько глубоко проникла романизация в повседневную жизнь. Была ли «лингва франка»[33] настоящей латынью? До нас дошло только то, что было записано, но нам это ничего не говорит о повседневном языке того сообщества, в котором только единицы умели читать и писать. Был ли это латинизированный германский? Или в нем слышались отголоски кельтского? Существовало ли тогда многоязычие? Была ли территория гомогенной? Гейсселинг отмечает на карте среди прочего островок кельтского наречия и германские вкрапления.

Итак, в конце III века по нашим землям лавиной проходили орды франков, то есть германцев, которые затем угнездились на севере и на юге среди галло-римского населения. По договорам с римлянами франков использовали для колонизации обезлюдевших территорий. Франки не были единой народностью. Они говорили на диалектах: салийском, шамавском, брюктерском, узипетском, возможно, на чатском и тому подобных труднопроизносимых наречиях. Франки заключали союзнические соглашения с римлянами. Так, им надлежало охранять Рейн. Но это не помогло: в последнюю ночь 406 года германские орды форсировали Рейн.

Бóльшая часть Галлии стала смешанной романо-германской областью. На юге жившие здесь со времен Римской империи франки адаптировались, на севере галло-римляне растворились во франкском большинстве. Так что языковая граница была уже не совсем там, где остановилась германская экспансия, но там, где германизация и романизация уравновесили друг друга.

По мнению Гейсселинга, рубеж гомогенных языковых зон обозначился уже в VIII веке. При этом нужно учитывать, что в Средней Бельгии существовала широкая переходная зона с языковыми островками — романским внутри германского анклава и германским внутри романского. Синт-Трёйден был в эпоху раннего Средневековья преимущественно романским, Лёвен частично тоже, вплоть до IX века. В то же время романским были нидерландский Валс и даже часть долины Мозеля в Германии. В некоторых селах романский элемент прослеживается вплоть до XII века.

Но есть еще ряд данных, которые нельзя считать случайностью.

Языковая граница пролегает параллельно двум типам жилья. На севере это франкский, разбросанный тип, на юге — концентрированный, галло-романский.

Напрашивается фантастическая догадка: языковая граница проходит по линии, ограничивавшей на севере гипотетический, доисторический, исчезнувший бельгийский язык, на котором говорили местные племена до прихода римлян. К северу от этой линии земля была населена скудно, и население еще сильнее сократилось, после того как римляне извели живших здесь эбуронов. В таком случае языковая граница может оказаться вдвое старше, то есть насчитывать две тысячи лет. Но теперь она разделяет другие языки, не те, что прежде.

Языковая граница — старинный феномен. Человеческие языки не имеют ничего общего с этническим прошлым людей. В том, что фламандцев называют германским народом, а валлонов — романским, мало смысла. Существуют германские и романские диалекты. На них изъясняются люди, сильно друг на друга похожие. Граница между этими диалектами утвердилась много столетий тому назад. Конечно, использование официальных, всеобщих языков настойчиво внедряется обязательным просвещением, государственным аппаратом, а в последнее время через СМИ. Парадокс нашей страны состоит в том, что эти унифицирующие механизмы приводят к обратному результату: люди, живущие к северу и к югу от языковой границы, становятся все меньше похожи друг на друга.

О географические границы языка споткнулось не одно правительство. Десятки тысяч людей то и дело выходили на улицы, чтобы провозглашать свои требования по поводу этих границ.

Валлонские металлисты в красных шарфах, фламандские фашисты с короткой стрижкой, жертвуя своими выходными, устремлялись в аграрные районы. Депутаты парламента и сенаторы, жертвуя ночным отдыхом, потели на дебатах, и всё ради этой самой границы.

В довершение всех бед есть еще одна языковая граница. Ею не занимались законодатели, никто не выходил ради нее на улицы, не устраивал полемики. Но она продолжает существовать, хотя и во многом утратила свое значение. Ее имя — социальная языковая граница, и, на мой взгляд, в истории Бельгии она играла более важную роль, чем географическая.

В деревнях язык отличал барона от крестьян, доктора и нотариуса от неграмотных недочеловеков. В городах привилегированный средний класс разговаривал на французском, а те, кто классом пониже, старались как могли за ним тянуться. Гентский франкофон, повсюду с гордостью называющий себя фламандцем, как-то выдал мне фразу (на французском, разумеется), суммирующую суть социальной границы языка: «На фламандском говорили с животными и слугами. Именно в такой последовательности». Произнося эти слова, он не мог сдержать слез раскаяния.

В 1973 году был подготовлен Сентябрьский декрет, по которому в качестве делового языка и языка обучения во Фландрии утверждался нидерландский. По мнению франкоговорящих, это было недопустимым нарушением свободы языка. Наверное, франкофоны считали верхом языковой свободы то, что спустя более ста сорока лет независимости директор фабрики в Остенде или Турнхауте мог по-французски бранить свой персонал и на французском же доводить до сведения наемных работников различные циркуляры и распоряжения. Хозяева всегда и везде бывают более правы, чем подчиненные, всегда и везде они предоставляют себе больше свободы.

В провинциях Фландрии линия, разделяющая во всем мире хозяев и подчиненных, делит их совместно с языковой границей. На любом предприятии говорящий по-французски был шефом или по крайней мере членом правления, а говорящий по-нидерландски находился у него в подчинении. Соотношение господин-слуга начало меняться только в 1970-е годы. Деловая жизнь Фландрии, естественно, осталась такой же капиталистической, как и прежде. Только шеф теперь чаще всего говорит на языке своих подчиненных, даже чаще, чем в Нидерландах. Потому что у нас он может говорить на том же диалекте и с тем же акцентом.

В последние годы наблюдается новое и чрезвычайно странное для Фландрии явление. С персоналом строго воспрещается говорить по-французски, но зато можно спокойно говорить по-английски. Раньше правоверного фламандца возмущало, что всякого рода управы заседают на французском. Раньше законопослушный франкоговорящий фламандский буржуа возмущался, что ему приходится обращаться к партнерам на нидерландском. Теперь же все они бодро, покорно и единодушно говорят по-английски, если, конечно, можно принимать за английский извергаемую ими нечленораздельную звуковую кашу.

В повседневной жизни этот поворот совершался весьма живописно. Вас уже не смерят презрительным взглядом, если вы придете в дорогой магазин и закажете что-то на нидерландском. Во Фландрии французский совершенно исчез из публичной жизни. Он отступил в гольф-клубы, в домашний круг, в семейные праздники. Во Фландрии французский стал частным языком. Он функционирует здесь еще пока что как некий код, например, для новогодней поздравительной открытки, которую бургомистр какой-нибудь общины к северу от Антверпена посылает семейной паре, живущей в другой общине к северу от Антверпена.

Языком знати во Фландрии остается преимущественно французский. Высшее сословие, конечно, знает нидерландский, чтобы не рисковать своим исключительным положением в банках и деловой жизни. Необходимость в двуязычии начинает уже пробиваться в Валлонию и, что еще совсем недавно казалось химерой, в дома брюссельской буржуазии. Эта скрытая франкофония во Фландрии — отголосок прошлого, и я ее не осуждаю. Трудно регламентировать приватное использование языка рамками закона, не впадая при этом в докучное принуждение. И если даже вы будете запрещать французский в каких-либо кругах, чего бы мне не хотелось, высшие классы найдут способ отличаться от низших. Бельгийская история такова, какова есть. Во Фландрии высшие классы и знать больше двух столетий воображали, что они отличаются от низших сословий своим французским языком. Говорить на нидерландском — о нет, фи, какая неотесанность! На аристократическом рауте вы можете громко прихлебывать свой суп или говорить на нидерландском, но это не комильфо.

Конца всему подобному пока что не видно. Правда, теперь буржуазия и благородные сословия больше не делают вид, что языка простонародья не существует. Язык регулирует публичную жизнь. А наше несправедливое и унизительное прошлое оставило нам одно большое преимущество. Мы знакомы с французским — языком близких соседей. Мы обязаны культивировать знание этого языка. Не у каждого есть такая возможность — бесплатно, в обычной школе, в повседневном окружении познавать этот сильно отличающийся соседский язык. К тому же он по-прежнему остается мировым языком, а для нас — желанным противовесом плоскому империализму английского (которым мы тоже владеем). Во Фландрии французский больше не угрожает нидерландскому. Сегодня сами фламандцы — угроза собственному языку.

Нидерландский язык

[34]

Первая история. Начало 80-х.

У меня дома сидят за теплой беседой нидерландские друзья. Кофе, пиво, можжевеловка, пирожные, зрелый сыр с плесенью. Все мои гости живут в Брюсселе и его окрестностях, некоторые уже много лет. Мы говорим о нидерландской школе в Брюсселе. В эту школу ходили мои дети. Она расположена прямо за углом, в пяти минутах от нас, и к бельгийским детям там всегда относились очень доброжелательно. Одна приветливая дама говорит мне с жутким рандстадским[35] акцентом: «Я нахожу, что дети здесь очень прилично говорят по-нидерландски, даже бельгийские, почти без акцента. Ну разумеется, учителя тоже говорят без акцента». Лично у меня есть ощущение, что мои дети приносят из школы грубый акцент столичного «Радио Хилверсум», но я от этого не страдаю. Спрашиваю даму: «А я, по-вашему, тоже говорю с акцентом?» Она смотрит на меня удивленно и слегка насмешливо: «Ну конечно, ведь вы говорите по-фламандски».

Вторая история. Начало 70-х.

Письменный экзамен в Лёвенском университете. Поскольку студенты, изучающие общественные науки, должны прилично знать нидерландский, для них предусмотрен экзамен. Сдать его для них — пара пустяков. Они прекрасно владеют нидерландским: как-никак это их родной язык.

Им предлагают текст, который нужно исправить. Это целый набор ошибок — бельгицизмов, а также обиходных слов и выражений, несвойственных нидерландскому языку. Довольные студенты выходят из аудитории, где они корпели целый час. Никаких проблем, текст проще простого, всегда бы такие экзамены.

Через неделю вывешивают результаты. По пути в экзаменационную комиссию — крики и шепот, возмущение, изумление. Студенты сравнивают работы друг друга. Удивление только нарастает. Неужели ни один не справился, неужели в самом деле никто? Председатель студсовета идет выяснять, в чем дело. Да нет, говорит секретарь комиссии, одному удалось. Вон тому молодому человеку, который так красиво говорит; остальным шестидесяти — «неуд». Сам не могу понять, в чем дело.

Высокомерная глухота «голландца», самодовольство фламандца. Нидерландец, долгие годы проживший в Брюсселе, все еще думает, что нидерландский — это язык Королевства Нидерланды, то есть к югу от Хоогстратена на нидерландском не говорят, и что эталоном нидерландского является речь жителей Рандстада. Остальное, по его мнению, — провинциализм, отсталость, неотесанность, — и он презрительно пожимает плечами, если его упрекают в предвзятости.

Фламандец внушает себе, что десятилетия господства французского не оставили на его родном языке никаких шрамов; он подкрашивает свою речь за счет местного диалекта, но, проделав изнурительную интеллектуальную работу, чтобы безупречно говорить на нидерландском, очень сердится на претенциозных «голландцев»[36], которые этого не ценят.

«Голландский»: холодный, скупой, надменный, засоренный английскими словами.

Фламандский: примитивный, беспомощный, но не лишенный прелести.

И тот и другой мне противны. Но я люблю нидерландский.

Родившись в Брюсселе, я еще младенцем переехал в Утрехт и учился говорить в «Голландии». Мальчишкой к началу учебы в школе я снова оказался в Бельгии, где тотчас же стал «грязным голландцем» и «сырной головой». Я и был таким, но, еще не поняв этого, соскоблил сыр со своей головы.

К восемнадцати годам я уже говорил на некоем общекультурном фламандском, в котором галлицизмы роились, как личинки в падали. Проведенные в Бельгии годы сделали свое дело. Я буквально впадал в бешенство, когда все чаще начинал замечать симптомы нанесенного самому себе гигантского ущерба. Единственным утешением для меня была способность безошибочно классифицировать предметы по родам. Если верить «Идеям» Мультатули[37], в Нидерландах над этим бились весь девятнадцатый век (из-за «двуполого» определенного артикля de). Так что для меня stoel (стул) всегда мужского рода, как и man (мужчина), а tafel (стол) и vrouw (женщина) — женского. За это я благодарен Бельгии.

Я начал заново учить нидерландский, слово за словом, предложение за предложением, отвыкал от старого и приучался к новому. Мне нужен был настоящий язык, потому что моя речь им не была. Каторжный труд принес свои плоды, но полностью удовлетворительными его результаты я назвать не могу. Регулярно я ловлю себя на глубоко укоренившихся реликтах французского. Добрые голландские друзья, приезжая в Бельгию, относятся к этому с пониманием и всегда мне помогают. Но все равно это сизифов труд. Я не впитывал свою речь с молоком матери; язык, на котором я говорю и пишу, насквозь искусственный. Блуждая внутри моего языка, я должен каждую минуту остерегаться коварных грабителей. За каждое вожделение, порожденное мною в моем языке, я получал отмщение семикратно.

Мне несвойственна фламандская лень. Но мне не хочется говорить на языке Рандстада. Я не хочу терять мой язык, мои раскатистые «р», мои смягченные «г», мои кристально чистые «э» и «о». Я считаю, что они в тысячу раз музыкальнее, чем то, что принято в Голландии. Но при этом я не хочу, чтобы меня высмеивали или подвергали дискриминации.

Я хочу говорить на нидерландском. Это самая обычная вещь, поскольку нидерландский — официальный язык фламандских провинций и один из двух официальных языков города, где я живу и работаю, Брюсселя. Так записано в нашей конституции. Но я каждый день замечаю, что для фламандца это совсем не просто.

Но тогда почему не на фламандском, на котором ты все равно говоришь?

Здесь налицо недоразумение.

В Нидерландах как-то было сказано: «Мы говорим по-голландски». При этом имелось в виду: по-нидерландски. В Бельгии очень часто говорят: «Мы разговариваем (болтаем, судачим, толкуем) по-фламандски». При этом чаще всего имеется в виду — по-нидерландски.

На фламандском, чисто фламандском, разговаривают в трех областях, а вовсе не во всей стране, называемой Фландрией. На фламандском говорят во французском Северном департаменте, в бельгийских провинциях Восточная и Западная Фландрия, а также в Приморской Фландрии.

Во Франции фламандский умирает. В главе о языковых границах я писал о беспощадной языковой и образовательной политике, которая во Франции смертельно ранила или попросту убила многие языки. В приграничном городке Аллюен предыдущее поколение еще слушало проповеди на фламандском. Теперь все здесь говорят по-французски, даже те, кто живет на улицах, в названиях которых еще сохранились фламандские корни (таких как rue de Dronckaert).

В Приморской Фландрии этот язык все еще жив и здоров. В городке Слёйс меня скорее удивило, что молодая продавщица в лавке позвала свою коллегу на диалекте, а ко мне обратилась на смягченном голландском радиостанции «Хилверсум». Таков лингва франка во всем королевстве. Она вбирает в себя все диалекты.

Иначе обстоит дело в бельгийских провинциях Западная и Восточная Фландрия. В Западной Фландрии все сверху донизу говорят на превосходном диалекте. Однако в привилегированных кругах культурным языком по-прежнему остается французский. В Кортрейке и Брюгге верхний слой буржуазии чувствует близкое родство по отношению к этому языку и рассматривает Северную Францию как свои исконные земли. Исторические границы графства Фландрия так легко не забываются.

В Западной Фландрии царит раздвоенность: ее жители беспечно говорят на диалекте либо стесняются этого. Они с большим трудом пытаются скрывать привычки своего произношения. На мой взгляд, напрасно: ведь западные фламандцы, освоившие нидерландский, говорят на нем восхитительно, иногда преувеличенно по-голландски.

Западнофламандские диалекты — как, впрочем, и все диалекты нидерландскоязычной Бельгии — различаются от деревни к деревне, от поселка к поселку. Это способно завести очень далеко. Мне жаль, что западные фламандцы в их желании говорить на нидерландском примешивают в свою речь много брабантской лексики (например, заменяют «утро» неуклюжим «предполуднем»).

От Гента я просто без ума. Местный выговор мне кажется умилительно грубым, как будто грузчик убаюкивает свое дитя. Гентский диалект замедленный, его звуки идут шагом. Гент имеет нечто общее с Францией. Здесь до сих пор живет большая прослойка франкоязычной буржуазии. В Генте я как-то читал лекцию на французском для двух сотен гентских франкофонов. Меня это впечатлило, они жаловались, что их дети делают много ошибок, когда говорят по-французски.

Гентский диалект — как зыбь скользящих звуков, не нашедших себе места. Снобы считают его грубым. Диалектологи находят, что его неподатливость возникла исторически: текстильщикам приходилось все время кричать, чтобы перекрыть голосом адский грохот ткацких станков. Знатоки вроде покойной поэтессы Кристины Дхаан уверяют, что настоящий гентский диалект со своей фразеологией и оборотами речи истерся до простого акцента. Я любил слушать Кристину Дхаан. Ее блестящий нидерландский приобретал вибрирующую глубину, когда, словно под сурдинку, он окрашивался изяществом ее гентского диалекта.

К востоку от Гента фламандский прекращает свое существование. Мы изъясняемся на брабантском, хотя и называем его фламандским. Здесь тоже язык различается от поселку к поселку. Слово vuilnisbak (помойное ведро»), произносимое в Лёвене как «voëlbak», превращается, если проехать еще две деревни, в veëlbak, а антверпенское stroat (улица), превратившись в Мехелене в straat с неблагозвучным гаагским долгим «а», становится брюссельским stroet — уже с долгим «у».

Антверпенцы изъясняются на своем диалекте без комплексов. Они думают, что каждый встречный их сразу понимает, а это не так. Уроженцам Западной Фландрии и Лимбурга приходится очень нелегко. Это беда для антверпенцев. Я не имею ничего против диалектов и акцентов — наоборот, но в таком случае каждый должен обладать равным правом быть непонятым. Впрочем, я-то понимаю их без проблем и с удовольствием признаюсь, что редко где разговоры бывают такими живыми и остроумными, как в Антверпене.

Также и диалект здесь используется всеми слоями населения сверху донизу. Мне как-то довелось слышать бургомистра Янсенса, поющего песню о Кейзерлей — широкой улице, проходящей мимо Центрального вокзала. Сплошное кваканье. Бургомистр не стал бы часто прибегать к антверпенскому диалекту на заседаниях городского совета, но он может с тем же рвением говорить на нем как простой работяга. Для него, как и для сотен тысяч фламандцев от побережья до Мааса, от верхов до низов, это первый выученный язык. В такой стране, как наша, где язык часто использовался для выпячивания социальных различий, этот поступок — проявление демократизма, социальной солидарности.

Лимбург у нас, как и в Нидерландах, особый случай. Собственными ушами я мог констатировать, что лимбуржцы даже за государственной границей лучше друг друга понимают, чем остальное население страны, среди которого они разбросаны. Когда Маас в одну из дождливых зим в очередной раз вышел из берегов, я путешествовал с мэром бельгийского Ланакена сначала по залитым водой улицам его собственной коммуны, а затем по нидерландской стороне. В Нидерландах бургомистр говорил на том же самом диалекте, что в Бельгии, и ему отвечали если не на том же самом, то на родственном диалекте. Я видел, что лимбуржцы друг друга всюду признают, и был среди них отщепенцем как в Бельгии, так и в Нидерландах.

Таким образом, нельзя считать само собой разумеющимся то, что мы все говорим на нидерландском. Для многих фламандцев (брабантцев, лимбуржцев) открытие мира начинается со знакомства с диалектом. Именно с диалектом, а не с тем, что под ним понимают нидерландцы.

Как-то я услышал от одного голландского мальчугана, что говорю на странном диалекте. Если бы я действительно на нем заговорил, он бы подумал, что это венгерский.

У меня хорошо получается имитировать диалекты, может быть, оттого, что я ни одним из них не владею в полной мере. Имитация — это веселая публичная забава. Сидишь, бывало, за столом с двумя бельгийцами в кругу нидерландских друзей. Их восхищает твой фламандский. Потом наступает момент, когда нужно действительно заговорить по-фламандски. Они тут же навостряют уши, они думают, что это ютландский или мекленбургский, не верят мне. Они думают, что я так ловко сконструировал свой розыгрыш, потому что заранее отрепетировал хриплые звуки, которые издает морской ветер. А репетировать тут ничего не надо, просто нужно поточнее повторить выговор многих тысяч обитателей зоны между Брюгге и Кортрейком.

Когда диалекты главенствуют в повседневной жизни, для нидерландского остается мало места. Вы изучаете его в школе, но почти как иностранный язык, наподобие швейцарцев, изучающих нормативный немецкий.

В результате это отражается на употреблении языка.

Когда вы говорите на нидерландском, он подпитывается диалектом — в словах, в звуках, в построении фраз. «Подпитывается» означает, что диалект дает языку свежую кровь. Но я замечаю и нечто противоположное: язык страдает малокровием, потому что фактически вы говорите не от своего имени. Например, вам нельзя употребить какое-то слово, потому что оно может оказаться диалектным.

Если к этому добавить следы многолетнего господства французского в нашем языке, получаешь то, что зачастую называют фламандским. Конечно, это наша общая черта, от побережья до Мааса, она превыше всех диалектов и продолжает быть бичом нашего языка. Ибо сколько бы ни походили друг на друга диалекты Северного Брабанта и нашего Кемпена, северные брабантцы ни к чему не чувствительны, ничего не ждут, ничем не интересуются и ни за что не станут продавать свой товар покупателю по льготной цене. Это галлицизмы, их сотни, и они отравляют наш язык каждодневно. Язык рекламы по радио, например, нашпигован галлицизмами. Но этим дело не кончается. Похоже, что тексты такой рекламы составляются людьми, с головы до пят одержимыми одной-единственной злонамеренной идеей — разрушить нидерландский язык. И повинны в этом не какие-то фирмы, вступившие в сговор, а некие тесно связанные между собой компании, иначе говоря, одобряющий «глас народа», а также рынки и Интернет, хотя не уверен, все ли я правильно перечислил, потому что английский тоже преднамеренно разрушается.

Добротные нидерландские выражения, предлоги, существительные и т.п. вытесняются настолько активно, что люди воспринимают нидерландский эквивалент слова как нечто неестественное. Кроме того, возникает малая языковая граница по государственной линии. Французский, въехавший без билета в наш запутанный нидерландский язык, продвинулся уже до ворот Розендала. Нидерландец, приезжая в Бельгию, обнаруживает, что здесь говорят на другом языке. Вонь от испорченного нидерландского поднимается к небу, но путник вдыхает ее как экзотический аромат и восклицает, ошеломленный: «Круто! Вот он, фламандский!»

Между тем есть еще один фактор, который пачкает язык Южных Нидерландов, разъедает его, как смертельная язва. Это колченогий узурпатор в рубище, но с гонором и хамством парвеню. Он называется «местнический фламандский». Это язык, на котором говорят на богатых виллах в наших разбитых на участки, изуродованных деревнях. Это язык мальчиков и девочек, которые ходят в приличную школу и высмеивают своих одноклассников за то, что те не умеют красиво говорить.

Словарный запас этих мальчиков и девочек не вульгарен, нет, но он беден. Построение фраз не простонародное, но витиеватое. Выговор не грубый, но безликий.

Пусть я буду говорить на изысканном голландском или топорном деревенском, на языке гентских рабочих с Мёйде или языке официального перевода Библии на нидерландский — на чем угодно, только не на этом! Избави меня Боже от «местнического фламандского»!

Кроме того, эти слюнтяи думают, что говорят на приличном нидерландском! Они чувствуют себя на голову выше диалекта, а голландский ненавидят.

Местнический фламандский — это язык новоиспеченной ложной фламандской самоуверенности, родившийся из презрения к языку простых людей и боязни нидерландского; это уродец, язык новой Фландрии, исполненной духовной лени. Самое дурное в этом никчемном «местническом фламандском» то, что его всё больше перенимают простые люди.

В самом деле, филологи и социолингвисты всех мастей радостно приветствуют бельгийский вариант нидерландского. Они торжественно возвещают о кончине эталонного языка, потрясая результатами так называемого реалистического анализа и жонглируя прогрессивными, а по сути регрессивными идеями. Ура! Гип-гип ура! Долой языковую норму! Долой притеснение! Долой языковую полицию! Эти языковеды представляются мне людьми, которые хотят отменить красный свет на перекрестках, чтобы, ухмыляясь, считать столкновения автомашин.

Языковеды уверяют, что они лишь изучают явления, а не оценивают их. Вздор. Они выносят приговор хорошему нидерландскому и хотели бы поскорее привести этот приговор в исполнение.

Я тоже оцениваю, но не отказываюсь от своих оценок. Я ненавижу этот, с позволения сказать, вариант, потому что он угрожает жизни моего языка, нидерландского, и иссушает питающие его корни — диалект. Отвратительный полуязык размазывают по всей стране, как жидкий навоз. Фламандский регион уже обработан, и теперь жарят в духовке фламандский язык, причем это не язык Гвидо Гезелле, «Лиса Рейнарда»[38]или Хюго Клауса. Блюдо давным-давно подгорело, остался только чад.

Нет, меня привлекает то, что ведет к Spannung zwischen Mundart und Schriftsprache (напряжению между разговорным и письменным языком) — недаром об этом писал швейцарец Макс Фриш. Приведем в качестве примера стихотворный сборник Хюго Клауса «Лютое счастье». Геррит Комрей, сам большой поэт, в своей рецензии тотчас же обратил внимание на этот оксюморон — два слова, взаимосвязанные, но противоположные по смыслу. Однако он не знал, что за этим кроется будничный диалект и что каждый фламандец сразу улавливает смысл этой словесной комбинации. «Лютое счастье» — стандартный оборот во многих диалектах. В моем брюссельском, например, он звучит как vrie chance.

Даже на смертном одре я буду сопротивляться искажению языка Фландрии. Уже больше столетия идет борьба за право говорить на нидерландском; это право наконец завоевано, и тут же его начинают попирать. Франкоговорящие постоянно указывали нам на различие между фламандским и нидерландским, чтобы нас унизить. Теперь мы унижаем себя сами.

Яснее всего это проявляется на телевидении. Актерам положено быть служителями нидерландского, даже если они выступают в мыльных операх и тому подобных программах. Но стоит им открыть рот, и ты тотчас понимаешь, что они предатели нидерландского. Угрюмо и старательно они портят свой родной язык. А язык, как малый ребенок, неспособен защитить себя от искажения. Они что, пользуются просторечием? Говорят, как обычные люди? Нет. Хорошему нидерландскому подвластны все регистры, а значит, и просторечие. Они чересчур малодушны и зажаты, чтобы разговаривать на хорошем нидерландском. А обычные люди в повседневной жизни говорят на любой манер, но не так, как эти. Актеры размазывают свою вонючую монотонную словесную слякоть по жизнерадостному и многокрасочному народному языку. «Местнический фламандский» — это ходячая смерть. То же самое можно сказать об игровых телешоу, а тем более о новейшем бытовом недуге, опустошающем наши гостиные, — пресном пустословии записных комедиантов.

Диалекты у нас по-прежнему живы и здоровы. Я сказал бы, что это к лучшему, потому что в их лице мы имеем десятки малых обособленных языков, каждый со своим внутренним богатством. Кто не знает их, тому не дано почувствовать их интимную теплоту. И это, по-моему, очень жаль, потому что от этого страдает использование нидерландского, а болезнь «местнического фламандского» теперь придется изгонять сильнодействующими пестицидами.

Но и диалекты тоже отступают. Они утрачивают много старых, чистых слов. Чаще всего их заменяет брабантский (антверпенский) импорт. В Нидерландах досадно доминирует рандстадский «язык». У нас преобладает язык треугольника Антверпен — Брюссель — Лёвен.

А теперь о наших политиках.

Также и в стране польдерной модели в кругах политтехнологов наблюдаются признаки упадка языка. Благодушие, лицемерие, несообразное словоупотребление, расплывчатость — каждому, кто внимательно следит за тем, как разговаривают политики, заметны эти приметы разложения. А юные слуги пиара, которые доводят словесные панацеи партий до простых избирателей, попросту являются профессиональными садистами слова.

Фламандские политики комбинируют типичные трюки всех политиков мира на своем ущербном нидерландском, которым пользуется большинство фламандцев. Исключение составляют люди, которые говорят на обычном языке и без обиняков режут правду-матку, — таких встречают на ура либо ненавидят как завзятых болтунов. Основная же масса поливает избирателей безвкусными, бесцветными, мутными словесными помоями.

А чего стоит бельгийско-византийский стиль официальных деклараций! К кому они обращаются и чего добиваются, сразу не поймешь.

С серьезным видом вываливают политики свою белиберду на телеэкраны. Ни один мускул на лице не дрогнет, каждый делает вид, что понимает эту словесную абракадабру. Все это не имеет никакого отношения к бельгийским политическим институтам. Наличие в Бельгии нижней палаты и Сената, а в Нидерландах Первой и Второй палат — это итоги 1830 г. Налицо два разных государства, каждое со своими политическими органами. Они по-разному называются в Германии, Австрии и Швейцарии, во Франции и Бельгии. А как же иначе?

Но я имею в виду не это. Наверное, можно без труда переводить свои речи на понятный нидерландский, прежде всего ради нас, потому что именно мы их выбираем. А нидерландцы, конечно, сразу сообразят, что мы хотим говорить с профсоюзами, потому что они тоже хотят возлагать на своих администраторов больше ответственности или что-нибудь в этом роде.

Бельгийско-византийский стиль — это экстремальная форма политического уродования языка. Это грубое безразличие к языку, в том числе у политиков, которые выставляют себя отважными борцами за фламандское дело. Я могу понять, что, постоянно заседая в правительстве рядом с франкоговорящими министрами, поневоле переходишь на французский. Но фламандский политик должен об этом помнить и проявлять бдительность. Однако вряд ли им все это понятно, к своему языку они относятся с сибирским холодком и замечания по данному поводу способны просто игнорировать. Им это даже на руку. Туман непонятности и невразумительности от этого только гуще.

Пустое дело повторять, что каждый народ имеет таких лидеров, каких заслуживает. Однако в отношении Фландрии можно утверждать, что ее политики говорят на таком языке, какого народ заслуживает.

До чего же странно, что в моей стране нужно бороться за собственный язык и при этом отказываться правильно говорить и писать на нем. Людей в школах, в прессе и по радио запугивают назиданиями о чистоте языка и при этом держат в неведении о том, что они говорят именно на этом языке.

На мой взгляд, если люди за что-то серьезное борются, то они считают это что-то своим благом и тщательно его оберегают. Но боролись ли фламандцы за сохранение своих диалектов? Ведь именно они испытывали ностальгию по единению с нидерландским языком и культурой. Но Голландия не послала никаких сигналов о возвращении к золотому веку, и у нас опустились руки.

Мы старательно следили за тем, чтобы в законодательстве наш язык фигурировал как нидерландский, а не фламандский. У нас даже есть Языковая уния. Почему же мы не говорим на этом языке? Даже когда я в четвертый и последний раз переписываю эту книгу, сомнения удерживают мое перо. Необходимо признать: нидерландский не является нашим языком.

Фламандцы сопротивлялись напору французского языка, потому что он не считался с тем, что было впитано ими с молоком матери, — их родным языком. А это был диалект их деревни. Я уважаю французский. Он был всем, выполнял все функции — социальные, интернациональные, интеллектуальные. Фламандский таким не был. И все-таки люди хотели оставаться самими собой.

Приведу пример. Один ремесленник — его уже нет в живых — послал своих детей в Брюссель учиться в нидерландскоязычной школе. Только что закончилась война, и сделать такой выбор было нелегко. Все связанное с нидерландским языком пахло в задранных носах франкофонов коллаборационизмом. Это было клеветой. Тот человек абсолютно не был замешан в коллаборационизме, от нацистов его тошнило. Однако он лишился работы. Но он держался, «потому что, — как он мне говорил, — мои дети скоро перестанут понимать моих отца и мать, и как я тогда буду людям в глаза смотреть?»

Этот человек был не шибко образован. Правда, он превосходно владел французским (у фламандцев это сплошь и рядом так), но хотел говорить на своем языке. На нидерландском?

С точки зрения филолога — да, но не для него. Он говорил на диалекте северной части Брюсселя. В разговоре с голландцем ему нужно было напрягать внимание, чтобы понимать собеседника.

Дети этого человека — из моего поколения. В школе они изучали нидерландский как иностранный язык, а их родители учили в школе французский как иностранный. К счастью, нидерландский ближе примыкает к диалекту, на нем они говорили в быту, и это благодаря прошлому, которое мне бы не хотелось забывать.

Диалект был питательной средой противостояния французскому. Самым обыкновенным людям — не всем, многие офранцузились, прежде всего в Брюсселе — диалект придавал сил и подогревал их сопротивление французскому.

Образ нидерландского помогал поддерживать уважение к диалектам и быть представителями языка, который добивался тех же прав, что и французский. Нидерландский был необходим, но нельзя было отдавать его голландцам на износ и профанацию.

Результат оказался обескураживающим.

Мы перенимаем из французского массу слов и конструкций и упрекаем нидерландцев за увлечение галлицизмами. Мы называем уборную «туалетом», но смеемся над «этажами» и «этажерками». Мы называем «жилетом» безрукавку, но считаем манерностью, когда нидерландец носит «панталоны», а не брюки.

В то же время у нас есть железное оправдание собственной лени. Фламандцы неизменно к нему приходят. Оно действует как закрывающийся люк. Я делаю колкое замечание о фламандской лени в отношении языка, в ответ нажимается кнопка с галлицизмами голландца, каждый тянет одеяло на себя, дискуссия превращается в перебранку. Но через закрытую крышку люка крики почти не слышны.

С другой стороны, у нас проявлялось судорожное стремление к чистоте языка. Специальные рубрики занимали место в прессе, на радио и телевидении. Это время давно прошло. Зато теперь фламандские власти ввели службу языка, в том числе по общественному телефону. Во Фландрии указания по правильному применению языка стимулируются иначе, нежели за рубежом.

Первый стимул — французская модель. В мире нет другой страны, столь же централизованной, как Франция. Ни один диалект, сравнимый по успешности, не поднимается ни до статуса национального языка, ни даже до статуса универсального языка, как язык Парижского региона. В этой сфере французы требуют абсолютного подчинения, а кто подчиняется, тот соглашается. Черный как смоль сенегальский поэт, а затем президент Сенегала Леопольд Седар Сенгор до Второй мировой войны преподавал французский в Лицее Декарта в Туре. Революционер? Ничего подобного. Он придерживался чисто картезианской логики: знал французский лучше французов.

Мы не хотели отставать от франкоговорящих. Отсюда тяга к чистой речи без акцента, отсюда фанатичная прополка непролазных зарослей нашего языкового питомника. Есть только один язык, один выговор — парижский. То есть я хочу сказать — стандартный нидерландский.

Второй стимул — сопротивление французскому. Когда все говорят, что ты не знаешь какого-то языка, начинаешь стараться заговорить на этом языке как можно скорее. А поскольку язык-угнетатель — французский, то начинаешь вставлять в свою речь все знакомые французские слова. Поэтому центрифуга раскручивается, менеджеры работают, телефоны звонят. Отсюда заблуждение части нидерландцев, что мы говорим чище, чем они. Говоря по совести, эти центрифуги мне очень нравятся. Большинство нидерландцев находят этот аппарат всего лишь смешным, но он уже довольно длительное время меняется. Впрочем, мне не удалось услышать ни от одного роттердамца слово «менеджер».

И конформизм, и сопротивление внушены комплексом неполноценности. Когда мы говорили на нидерландском в собственной стране, нас осмеивали, что мы пренебрегаем мировым языком — французским. И неважно, что мы этого не делали, напротив, мы прилежно изучали французский и хорошо научились на нем читать, говорить и писать. Мы задевали гегемонию французского, что равносильно греху против Святого Духа. Когда мы говорили на севере страны на приграничном нидерландском, нас осмеивали, что мы говорим на вульгарном языке с непривычным акцентом, смачном, старомодном, короче говоря, каком угодно, только не на обычном голландском. К счастью, франкоговорящим удается осмеивать нас только спорадически, и тут мы тоже можем позубоскалить над нидерландцами. Но лично я не перевариваю эту надутую, ленивую, ложную самонадеянность, которая вытесняет наш старинный, красивый комплекс.

Все тяжелее нависают над нашими землями зловещие туманы «местнического фламандского». Я по-прежнему на стороне жрецов языка — как прежних, так и нынешних. Я буду поддерживать их, пока они, вызывая раздражение, ковыряются в останках нашего французского колониального прошлого. Но я стану их противником, если они начнут препятствовать переходу диалектов во всеобщий нидерландский. Впрочем, многие из них больше не возражают против обогащения родного языка. Наш общий язык нуждается в наших диалектах, как в материнском молоке.

Нидерландский является языком письменности и всеобщим языком обихода благодаря государственному переводу Библии на нидерландский язык (так называемая Библия Штатов). Об этом нам рассказывали в школе, но мы не знали, как выглядит этот перевод, как он звучит. Мы были католиками, патеры запрещали нам читать подобного рода еретические тексты, поэтому наши речь и письмо испытывали в лучшем случае косвенное их влияние. Но над данным переводом работали не только голландцы.

Во-первых, города Республики Соединенных провинций трещали под напором протестантов, беженцев из Южных Нидерландов. Во-вторых, державные господа из Генеральных штатов и члены Национального Синода в Дордрехте строго заботились о том, чтобы в комиссии переводчиков сидели ученые мужи из всех нидерландских земель, от Стенворда (сейчас это Франция) до Хогстратена и Гронингена (сейчас это Бельгия). Один Дренте был освобожден от обязанности прислать ревизоров. Члены Синода заявили, что в этих местах нидерландский язык плохо известен. Богерман был фризом, Гомар — родом из Брюгге, Баударций — из Дейнзе, что к югу от Гента. Тисий и Валей тоже были с Юга. Библия Штатов напичкана фламандским и брабантским.

Достойно сожаления, что новый перевод Библии, на который потратил массу времени и сил целый сонм квалифицированных теологов, филологов, библеистов, историков и прочего высокообразованного люда, выдержан в речевом стиле, среднем между докладом работника социального ведомства и жалобой изнуренного трудом школьного учителя. И Нижние Земли[39] безбожно грешат, пичкая каждое воскресенье своих христиан этой усыпляющей словесной кашей. Или церкви там недостаточно опустели, а языковое чутье недостаточно притупилось?

Со времен Второй мировой войны я наблюдаю другое целебное влияние на наш языковой обиход, на этот раз тоже внутри государственной границы Нидерландов. В школе об этом влиянии нам ничего не рассказывали. Я имею в виду комиксы Мартена Тондера об антропоморфном медведе Боммеле. Благодаря отцу мы читали их у себя дома, и, как в Нидерландах, выражения «простая, но питательная пища», «с вашего позволения» и др. стали элементами нашей повседневной речи. Когда я работал на факультете социологии Лёвенского университета, я систематически заменял уродливое, пафосное «система координат» словом «мировоззрение». Никто из профессоров, научных сотрудников и прочих мыслителей не догадывался, откуда пришло это слово. Сейчас оно встречается в текстах, трактующих самые разные предметы.

Третье влияние должно прийти из Фландрии. Оно уже заметно. Некоторые из наших роскошных диалектизмов уже мало-помалу проникают во всеобщий нидерландский Голландии. Не у завзятого ли голландца Мартена Харта мелькнуло фламандское goesting (кайф)? А Мартен Тондер уже давно оценил такие словечки. Приведу пример из его комикса «О чуваках»:

— Вот это мне нравится, — восклицает медведь Олли. — Это как раз для такого джентльмена, как я. Я просто кайф ловлю, мой юный друг.

— Почему? — интересуется шофер.

— Потому что у меня такое настроение.

Конец цитаты.

А когда мужчина видит прекрасную, но недостижимую девушку, разве можно сказать об этом лучше, чем: «У меня кайфа полные штаны»? Если вы отвергаете такие вещи, то ваш язык станет скучным и пресным.

Нельзя не заметить и других влияний. В своей речи, произнесенной 1 сентября 2000 года в Лёвене перед собранием нидерландистов всего мира, профессор Хюго Брандт-Корстиус воскликнул: «Пусть расцветают сто нидерландских языков!» И он перечислил их: от Мыса Доброй Надежды и языка медведя Боммеля в «Камагурках» до Бельгийского культурного стандарта. Это было забавное перечисление. К счастью, он забыл назвать «местнический фламандский».

Повторю для сомневающихся: великолепный нидерландский — это язык Севера и Юга. Для посторонних это единый язык, а для нидерландского языка и культуры это вопрос жизни и смерти. На нашем языке говорят 22 миллиона человек. С одной стороны, это немало, а с другой — не слишком много. Это больше, чем шведский, датский, норвежский и исландский языки, вместе взятые, но меньше, чем польский или румынский.

Массовые языки Европейского союза — французский, английский, испанский, немецкий — проявляют явную склонность оттеснить другие языки, такие как нидерландский, датский, греческий, а также итальянский, язык Данте и Петрарки, или португальский, на котором по всему миру говорят больше, чем на французском. Если мы хотим, чтобы наш язык смог выжить, нам нужно выступать за него единым фронтом.

Судя по всему, английский неудержимо наступает. Нидерландцы — одни из первых, кто этому радуется: 80% полагают, что нужно изучать один иностранный язык, а история учит стремиться к сияющим высотам, и в итоге нидерландские школы прилежно берутся за английский. К тому же английский такой легкий! И вот с утра до вечера учатся говорить на том, что им кажется английским. Площадь Дам находится on walking distance [в шаговой доступности] от улицы Рокин. Какой expiring date [срок действия] у вашей creditcard [кредитной карты]? Задыхаясь от космополитического возбуждения, мои соседи путаются в сетях языка англов и саксов. И фламандцы тоже разверзают свои речевые шлюзы. Раскройте любую газету и тут же наткнетесь на: «Больше нет гордых masters of the universe [властелинов вселенной]», «Все бельгийские предприятия back on track [вернулись на круги своя]», «Eat this [На-ка получи], Элио Де Рупо», «...особенно если вы верите в то, что the proof of the pudding is in the eating [для того чтобы узнать, каков пудинг, надо его отведать]», «...что фактически было not done [не сделано]», «Меня fair and square [по всем правилам] побили». Это звучит так солидно, так глобально, так круто! Чувствуешь себя приобщенным к большому миру больших людей. Это самоудовлетворение провинциалов.

Мне нравится английский в «When the sessions of sweet silent thought...»[40], в « There is a certain slant of light, / Winter afternoons»[41] и в « Do not go gentle in that good night »[42]. Но я не понимаю, почему язык «хедж-фондов» и «коллатерального ущерба» должен стать языком Европы.

Пораженчество — от лукавого. Мне знакомы эти фразы, низводящие любой протест до пустяковины: «Все кому не лень говорят на английском!», «Его наступления не остановить!», «Даже китайцы говорят на нем с иностранцами». И особенно: «В конце концов, надо признать реальность».

«Нет нужды надеяться достигнуть цели, добиться успеха, если не приложишь сил и настойчивости» — эти слова приписывают Вильгельму Оранскому. В XIX и значительной части XX века борьбу за права нидерландского языка в Бельгии тоже не считали реалистичной. Как сегодня английский, языком будущего был тогда французский. Политики, профессора, высокие судьи, интеллектуалы, писатели, кардиналы, фабриканты — все в полный голос выражали свое обдуманное, трезвое убеждение, что у нидерландского языка нет будущего. Кто защищал нидерландский в Бельгии? За исключением нескольких ясных умов — каноника Давида, Яна Франса Виллемса, Франса ван Кауэларта, Камиля Гюисманса, — нидерландский отстаивали неудачники в политике, романтические чудаки, третьеразрядные поэты, недозрелые интеллектуалы с чересчур длинными бородами и деревенские капелланы в изношенных сутанах. Морис Метерлинк, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1911 год, известный в свое время всей Европе, называл этих горластых, плохо одетых, дурно пахнущих подвижников нидерландского так: «...кучка агитаторов, которые из-за своего сомнительного рождения на деревенских задворках и запоздалого обучения не в состоянии выучить французский» (французская газета «Фигаро», 5 июля 1902 года). Впоследствии Метерлинк принес свои извинения, но, вообще говоря, как это возможно, что знаменитый автор пишет нечто подобное в газете? А все потому, что выдающиеся умы, отмеченные мировой славой во всех сферах, то есть сам Метерлинк, кардинал Мерсье, профессор Эжен Дож, генеральный прокурор Шарль де Бове, политики вроде Роже и Янсона, были убеждены, что жизнь стала бы лучше, если бы все заговорили на французском. Нидерландский как базис обучения — это покушение на культуру; Метерлинк резко возражал против нидерландского как основы программы Гентского университета. Это, дескать, грозит Фландрии окончательным разрывом с культурой. Мы не должны сомневаться, что все эти великие люди хотели добра бедной Фландрии. Даже выдающийся фламандский писатель Сирил Бёйссе был убежден, что фламандец, этот маленький человек, может эмансипироваться, только научившись французскому.

Еще в 1965 году я слышал из уст молодого, интеллигентного, благовоспитанного франкоязычного антверпенского иезуита, выходца из верхних слоев буржуазии, что через двадцать лет вся Фландрия будет говорить на французском. По его мнению, борьба за нидерландский станет арьергардной войной. Ход цивилизации определил, что все малые языки должны исчезнуть. Защитники нидерландского оторваны от реальности. Этот разговор произошел полвека назад. Замените французский английским, патера на директора, и вы получите узнаваемую современную историю. Любопытно, какой язык быстрые на ум реалисты станут возвеличивать в ближайшую эпоху. Китайский? Суахили? Турецкий?

Так кто же оказался прав?

Правы оказались деревенские невежды. Правы оказались жухлые капелланы. Бородатые павианы-недоучки оказались правы. Никудышные поэты оказались правы. Чокнутые романтики оказались правы. Маргинальные дебилы-политики оказались правы. Каждый, кто носился с замороченными, нереалистичными, туманными, крамольными, отсталыми фантазиями, оказался прав.

А просвещенные умы, сильные мира сего, господа с хорошими манерами, хорошим воспитанием, хорошим вкусом и хорошими деньгами оказались не правы, обидно и жестоко не правы. Их реализм был громкой заменой близорукости. Их реализм был обманом жизни, прикрытием собственной выгоды. Их реализм был интеллектуальной ленью. Их реализм был не более чем фантазией.

Сегодня мир развивается намного быстрее, чем сто лет назад. Тот, кто кланяется английскому как единственному варианту исходя из реализма, оказывается более близоруким, чем кардинал Мерсье или Морис Метерлинк. Сто лет тому назад кардинал Мерсье заявил, что фламандский (слово «нидерландский», видимо, отсутствовало в его словарном запасе) непригоден для научной работы, хотя Камерлинг-Оннес как раз получил Нобелевскую премию, и уже была опубликована первая книга Хёйзинги. Когда язык удаляют из системы высшего образования, он очень скоро исчезает. Нам известно, что некоторые нидерландские министры предлагали ввести в университетах английский как язык высшей школы. Сегодня того же добиваются фламандские националисты. Везде есть пустые головы, лишенные памяти, но больше всего их среди фламандских националистов.

В этой главе я обрушился на лень и самодовольство своих соплеменников. Раньше я полагал, что нидерландцам следует самим бранить себя. Но потом пересилил робость и начал клеймить в своих работах самодовольство и провинциализм нидерландцев.

Провинциализм голландского мегаполиса должен быть взломан. Тесные рамки использования языка и акцента должны быть раздвинуты, чтобы дать место достоянию остальных нидерландцев. Фламандский провинциализм нуворишей нужно гнать пинками прочь. Махровое самомнение, лишенное всякой опоры, отравляет наш язык и культуру. Но самое ценное из провинциализма заслуживает нашего внимания: искренняя любовь к языку, любовь с ее горьким опытом и бездумная радость от диалектов.

Брюссель

[43]

В Брюсселе живет свыше одного миллиона ста тысяч человек, и город быстро растет. В Нидерландах нет ни одного такого же крупного и столь же интернационального города. В самом деле, Брюссель — столица Европы. Это один из его аспектов, хотя и не самый значительный.

Брюссель — самый большой город, где говорят на нидерландском языке. Вместе с тем Брюссель входит в пятерку самых больших франкоговорящих городов мира, которую возглавляют Париж и Монреаль, он больше Марселя и сопоставим с Лионом или Лиллем; численность жителей Дакара мне неизвестна. При этом у нас только два официальных языка. В Брюсселе угнездились крупные контингенты итальянцев, марокканцев, турок, греков, косоваров, поляков, румын и болгар. Сначала они были гастарбайтерами, но скоро осели навсегда, родили детей. Семеро из десяти рожденных в Брюсселе не будут говорить в быту ни на французском, ни на нидерландском. Очень незначительная часть иностранцев работает в учреждениях Европейского союза. Больше 10% брюссельцев — выходцы из Северной Африки.

Все больше иностранцев принимает бельгийское гражданство. В провинциальном парламенте заседают 89 депутатов. У четырнадцати из них арабские фамилии. То есть здесь их даже перебор. В период выборов в советы коммун на плакатах, расклеенных в кафе и на улицах, бросаются в глаза лица турок, марокканцев и чернокожих африканцев. Эти люди выглядят так же спортивно и улыбаются так же подкупающе, как кандидаты с фамилиями Янсенс или Дюпон. Они явно «в тренде». Прошли времена, когда их обзывали «алиби-Али» или как-то иначе.

В Брюсселе слово «язык» не имеет единственного числа. Для начала предлагаю выполнить одно практическое упражнение. Каждый может принять в нем участие. Нужно лишь потратить несколько часов.

Поезжайте на метро, линия М1, от станции «Стоккел» до станции «Вест», с востока на запад, из богатого Брюсселя в бедный. Подсчитайте языки. Попытайтесь их назвать. Возьмите с собой записную книжку и карандаш или какое-нибудь электронное устройство, потому что к концу поездки пальцы ваших рук и ног онемеют. Вы будете ехать сквозь лингвистический срез, где языковые слои накладываются один на другой, как слои земных пород на геологическом профильном срезе. Не забывайте, язык взаимосвязан с общественным классом. Язык, находясь на дне или на поверхности, объединяет бедных или богатых людей, господские дома, конторы или городские свалки.

Сначала это не очень трудно: французский и нидерландский во всех регистрах и перекосах, а также евронемецкий, евроиспанский и, разумеется, вся гамма упрощенных вариантов английского. Над нами широкие проспекты и парки. Возле станции «Шуман», как раз под оледеневшим, отталкивающего вида сердцем Евросоюза встречаем оба национальных языка Бельгии, но это ненадолго. Дальше минуем квартал министерств.

До станции «Синт-Кателине» мы еще можем услышать болтовню молодых фламандских чиновников. Наверху улица Дансартстраат с ее модными авангардистскими бутиками, ресторанами Рыбного рынка, книжным магазином и писательским клубом «Пасса-Порта». Мы приближаемся к станции «Черные пруды». Наверху запустение, мешки с мусором прямо у ступеней домов, дыры в мостовой, царство нищеты. Голоса звучат все более молодо или выходят из глубин гортани, хрипло, с перебоями. Испанские работяги, португальские пролетарии, арабы, берберы. Или это албанский? Но не турецкий, он на другой линии метро, в других трущобах. Темнокожие парни и девушки, будущее этого города, украшают свои национальные языки новыми красками. В то же время они бесспорно говорят на бельгийском. Их французский звучит не так, как в предместьях Парижа, а нидерландский — не так, как в Слотерфарте. Все чаще слышен венгерский, иногда чешский, румынский. Но больше всего польский с его дюжиной шипящих. И еще языки, о которых не знаешь, откуда они пришли. Таких все больше, но со временем мы надеемся обрести способность их различать.

Исстари брюссельцы обожают бродить от одного языка к другому. Начинают фразу на одном, а заканчивают на другом. Это блаженная причуда, потому что языки постоянно прибывают и новые брюссельцы смело вмешиваются в эту игру. В своем романе «Города» Стефан Хертманс верно подмечает, что брюссельцы объясняются «на языках, которые им несвойственны, их выручает набор выражений, которому они научились на улице». В этом отношении Брюссель начинает все больше походить на африканские метрополии, где языки окраин перекрещиваются друг с другом, или на некоторые города потерпевшей поражение в Первой мировой войне Австро-Венгрии, такие как Черновцы, где, по выражению поэтессы Розы Александер, «карп промолчал на пяти языках», Этот языковой хаос я однажды описал так: «Брюссель — гениальная языковая машина, / И только маленький волшебник может ею управлять». Или: «Брюссель — большая скрипучая разобранная кровать, на которой языки кувыркаются друг с другом». Некоторые франкофоны делают вид, что Брюссель говорит только на их языке. Похоже, они просто не в состоянии признать двуязычный, многоязычный, непостижимый хаос, в котором и состоит особый шарм Брюсселя. Франкофоны хотят принудительной унификации (Gleichschaltung), но это не учитывает интересов простого брюссельца, откуда бы тот ни приехал.

В Брюсселе десятки тысяч людей каждый день готовы вновь и вновь говорить на языке другого, и таких языков намного больше двух. Именно поэтому Брюссель так ценен, так необходим для будущего Европы. Каждый день десятки тысяч брюссельцев осознают: дело не в том, что мы должны терпеть эту сутолоку, нам нравится это принципиальное кровосмешение, мы хотим жить все вместе, со своими различиями. Мы «зиннеке», собаки-дворняги. Никто не знает, какой они породы, но они верны, дружелюбны и неистребимы. Мы не были бы брюссельцами, если бы не радовались этому шумно и весело. Каждые два года по Брюсселю проходит парад «зиннеке». Это сумасшедшее шествие, ликующий праздник, каждый может в нем участвовать при условии, что он ни к чему не относится серьезно начиная с себя самого. Потому что без насмешки над самим собой, без наших уморительно абсурдных, непочтительных брюссельских приколов мы бы давно задохнулись от меланхолии. Как вам, например, выражение «А то нет!»? Вы понимаете, что это означает? Всего-навсего «да».

Мы едем с женой на метро из города и беседуем об одном знакомом по имени Симон. Рядом с нами сидят двое юнцов североафриканской наружности и о чем-то говорят на своём гортанном наречии. Мы разговариваем по-нидерландски, они, разумеется, ни слова не понимают из нашей истории Симона. «Месье, — глуповато спрашивает более худощавый из двоих на безукоризненном французском, — кто такой Симон, о котором вы все время толкуете?»

Чего хочет от нас, во имя всех святых, этот парень?

— Видите ли, мне бы хотелось узнать, не Симон ли это Петр, один из апостолов?

На этот раз мы не просто удивлены, а ошарашены.

— О, этот Симон просто один наш знакомый, — выдавливаю я.

— Месье, дело в том, что мы христиане.

Боже мой, думаю про себя, теперь не только свидетели Иеговы, но и мусульмане ждут обращения.

— Здесь большинство людей называют себя христианами, — отвечаю я как можно корректнее.

— Но мы ассирийские христиане, — вмешивается второй юноша. — Мы говорим на арамейском, языке Иисуса Христа.

— Ага, значит, именно так звучали все притчи! — обрадованно восклицает моя жена.

— Да-да, — ликуют оба парня. — Так говорил Сын Божий. Так говорил сам Господь.

Хотя в Брюсселе царит языковое столпотворение, в нем попадаются люди, говорящие на ассирийском. И в конце времен Брюссель дождется спасения. Потому что горстка брюссельцев будет молить Бога о прощении на Его языке.

У Брюсселя есть собственный язык. Да, существует некий «брюссельский». Старый брабантский диалект — самый красивый язык на всем свете (прошу простить мне этот небольшой, невинный шовинизм), но его форменным образом выживают.

Некоторые жители Брюсселя говорят, что никогда не слышали о таком диалекте. Некоторые жители этой европейской столицы будут уверенно заявлять, что данный диалект уже вымер. На нем, дескать, еще шамкают несколько стариков. И те и другие не правы.

Тому есть разные причины. Слишком многие иностранцы, живущие в столице Европы, особенно те, кто побогаче, почти никогда не покидают своего круга общения. Еврократы[44] и другие экспатрианты будут не моргнув глазом рассказывать вам, что в европейской столице английский и есть лингва франка. Все они заблуждаются и даже сами не ведают, насколько глубоко. Действительно, в их кругу все чаще слышится некий примитивный английский. Но этот круг очень узок. Да, в ирландских пабах, которые популярны в Брюсселе, как и во всем мире, обычно только ирландский бармен использует язык своих закоренелых врагов.

Если такие экспатрианты вступают в соприкосновение с бельгийцами, то часто это бывают франкофоны. Что бы они ни говорили о языковой ситуации Брюсселя, она была и остается искаженной и перекошенной. Кто не говорит на двух языках, тому лучше на эту тему не высказываться. Зарубежный журналист в Белфасте, который читает только протестантские газеты и разговаривает только с протестантами, будет искажать новости. То же самое в любом случае можно сказать и о католиках.

Однажды я слышал, как одна молодая немецкая еврократка заявила, что фламандское телевидение — Scheisse (дерьмо). Я не вру, она действительно так выразилась. Я спросил, какую программу она имеет в виду. Она призналась, что вообще не смотрит фламандское телевидение.

Я знавал нидерландцев, которые после десяти лет пребывания в Брюсселе упрямо не хотели признавать, что в городе все таблички с названиями улиц на двух языках. Да, уже десятки лет все обозначения улиц двуязычные; впрочем, весь Брюссель официально двуязычный, сверху донизу — так предписывает конституция Бельгии, и мы скрупулезно ее придерживаемся. Недавно в самом центре еще висела табличка с двойным названием «Трёренберг — Трёренберг», одно для фламандцев, другое для франкофонов, но потом эту лингвистическую шутку устранили. Ну да, если иностранцы не хотят видеть очевидного, зачем тогда им прислушиваться?

А прислушиваться не так легко, как кажется. У брюссельцев выработалась привычка скрывать свой самый личный, интимный язык. Это их язык для дома, сада и церкви. На улице его не используют. Под столетним гнетом всемогущего французского, десятилетиями представительного и почитаемого, единственно допущенного в школы и коммунальные управы, у брюссельцев развилось чувство стыдливости. Собственный язык ничего не стоит. «Куда мне с моим фламандским в наших переулках?» — услышал я мальчишкой от одного брюссельца. Эта фраза как будто выжжена в моей памяти.

Напротив меня жили два пожилых фламандца, родные братья. Они без конца о чем-то судачили друг с другом на старинном языке. Но только не со мной. Ни на мой нидерландский, ни на брюссельский они не поддавались, но всегда очень вежливо отвечали: «Бонжур, месье, хорошая погода, не правда ли?». Короче, обычные поверхностные формулы, которыми сдабривается повседневное общение с соседями. Однажды мне привезли новые рамы для фасада. Их это заинтересовало, они стояли на ступеньках своего крыльца, смотрели на происходящее и отпускали комментарии. Когда я сам вышел посмотреть, как идут дела, один из них обратился ко мне: Schuun, menier, schuu werk («Красиво, сударь, красивая работа». После стольких лет! Я весь светился от благодарности. Наконец они меня признали! Наконец я получил право на подлинный язык!

Может, они хотели все это время разговаривать со мной на брюссельском, потому что я был намного моложе их? Мне очень хорошо знакомо это явление. Стоишь в очереди у кассового окошка, позади две дамы не первой молодости разговаривают на потрясающем брюссельском, потрясающем, ибо этот язык сверкает абсурдным, анархическим юмором. Одна из них, подойдя к окошку, обращается к юной кассирше по-французски. Всюду французский, хотя молодая служащая наверняка живет в одном из фламандских пригородов вроде Кортенберга или Схипдала, но это неважно: с более молодыми говорят по-французски. Родители моей жены владели овощной лавкой в рабочем квартале Брюсселя. Когда моя жена помогала в лавке обслуживать клиентов, они обращались к ее матери на брюссельском, а к ней — на французском, хотя они с матерью стояли рядом. С какой стати? Объяснение и простое и сложное: школа французская, а кроме того, не надо грузить молодежь брюссельским, он все равно исчезнет. Моя жена училась в нидерландскоязычной школе, потому что образование даже в 50-е годы ХХ века не ограничивалось французским. Сегодня существуют и работают бок о бок две полноценные школьные системы — нидерландско- и франкоязычная. Франкоязычные школы всегда обучали нидерландскому спустя рукава. Билингвов они не выпускали. Но, наконец, ситуация начала меняться. Все чаще звучат голоса, что в Брюсселе школы должны быть двуязычными и даже многоязычными. Это катастрофа. Нидерландскоязычные школы целыми десятилетиями выпускали качественных билингвов. Нынче в повседневной реальности нидерландскоязычные школы становятся многоязычными. При этом их абсолютно не в чем упрекнуть. В прошлом так называемая двуязычная школа всегда была синонимом офранцуживания. Нижний язык вытеснялся верхним. Фламандцы, ратующие в Брюсселе за двуязычные школы, не знают истории собственной дискриминации. Кроме того, они хотят уничтожить потрясающую систему с потрясающими результатами. Пожалуй, самое скверное во всем этом то, что они стреляют в спину воспитательницам дошколят, учителям, преподавателям, всем, кто с непоколебимым идеализмом до потери пульса трудится, каждый в своем классе, где сошлись десять-двадцать языков, чтобы научить всех нидерландскому, французскому, математике и еще куче полезных и цивилизующих вещей. Я восхищаюсь этими отважными людьми и презираю тех, кто не в состоянии ценить их труд.

К счастью, брюссельский диалект не исчезает. Если хотите его услышать, навострите уши. Посетите кафе в Лакене или Жетте, побродите по одному из многочисленных рынков, короче, смело вторгнитесь в отгороженный от всех мир.

Я тоже думал, что брюссельский диалект вымирает. Но поскольку у меня была возможность целых восемь лет посещать одно привилегированное место, я знаю, что он жив и здоров. Восемь лет я был членом творческого коллектива кабаре «Креативный заговор без комплексов». Этот коллектив выступал только в Брюсселе. И каждый раз кафе «Теплая водица» в районе Мароллен было набито битком. Фольклор нас не интересовал. Мы издевались над политикой городских властей. С удовольствием мы исполняли хиты французского шансона и нидерландские песни в яркой обработке, но всегда в переводе на диалект — Брассенса и Бреля, Ферре, Роберта Лонга и Будевейна де Грота. В зале сидели и стар и млад, заходили послушать прокурор, девушка с почты, и все они купались в источниках своего настоящего языка. В один из дней к нам примкнул новенький, шофер автобуса. Я не спрашивал, сколько ему лет, но наверняка он был не старше тридцати пяти. И его брюссельский был великолепен.

Как и где говорят в Брюсселе?

Я бы не решился сказать: как угодно и повсюду. Разумеется, бывают еще и сегодня ситуации, когда заранее не знаешь, на каком языке говорит прохожий, и тогда ты обращаешься к нему на французском. Нередко случается, что один фламандец долго разговаривает с другим фламандцем по-французски, прежде чем до них доходит весь комизм этой ситуации. С другой стороны, негласно соблюдается правило: «Говори о чем хочешь и с кем хочешь».

В магазинах я чту правило: клиент — король. То есть я чаще всего использую свой нидерландский. Примерно до 1980 года это не было само собой разумеющимся. Более того, порой это было невозможно. Тебя могли обругать, высмеять или просто проигнорировать. Встречались, конечно, лавочники, отвечавшие на твоем языке, но это были исключения. Сейчас исключением стали торговцы, которые отказываются говорить на нидерландском. Скорее попадаются такие, кто просто не знает этого языка. Часто они просят за это извинить. Но все чаще встречается дешевая отговорка: Je suis français(e) — «Я француз (француженка)». Как будто французам не хватает ума выучить язык. Общее правило такое: чем дороже магазин, тем больше двуязычия, тем больше и многоязычия. Брюссельский продавец знает, что время бедной Фландрии минуло. В Брюсселе, как и везде, говорят на языке денег.

Я стою в очереди в небольшом универсаме поблизости от дома. Клиент передо мной говорит с кассиршей по-английски. Она отвечает по-английски. Потом подходит дама, говорящая по-французски. Без проблем. Я думаю: «Детка, тебе нужно говорить по-нидерландски, иначе наш разговор будет тебе, наверное, очень неприятен». И я слышу, как она говорит по-нидерландски. Я от всего сердца поздравил ее. Она сказала, что она турчанка. То есть знает и мировой язык — турецкий. А может быть, и курдский. Эти девочки даже не догадываются, какие чудеса они ежедневно творят за кассой. За работу им платят курам на смех. Они заслуживают шикарных бонусов, но никогда их не получают. Но они приносят обществу больше пользы, чем все брюссельские банкиры, вместе взятые. Они важнее для общеевропейской идеи, чем многоязыкая Еврокомиссия. По крайней мере они понимают, чтó на деле значит понятие «столица Европы».

Франкоязычные инстанции с трудом принимают новое многоязычие. В официальном документе генеральный комиссар Французского сообщества (в 2011 году преобразовано в Федерацию Валлония-Брюссель) заявляет, что девять из десяти брюссельцев — франкофоны. Если бы даже он — с помощью партии «Фламандский интерес» — вышвырнул из города всех иностранцев, цифры у него все равно бы не сошлись. Но от вранья он не умрет. В том же тексте он не моргнув глазом утверждает, что название города Брюссель кельтского происхождения и означает la lande de la chapelle («долина часовни»). Хотелось бы взглянуть на эту кельтскую часовню. Вам, генеральный комиссар Французского сообщества, надо бы высосать из пальца целое поле и засеять его небылицами, чтобы в их зарослях укрыть всю правду.

Несколько лет назад мы, группа франкоязычных и нидерландскоязычных брюссельцев, собрались, чтобы серьезно поговорить о проблемах нашего общего города. Пришли к смешному выводу, что всякое соответствие между франкофонами в нашем обществе и реально существующими франкоязычными объясняется чистой случайностью. Ни один из них ребенком не говорил дома с родителями на французском, а изъяснялся на итальянском или испанском, арабском или идише. Один член нашей группы происходил из франкоязычной семьи, но именно он был фламандцем, родом из состоятельной западнофламандской текстильной буржуазии.

Так что Брюссель не валлонский город с фламандским национальным меньшинством, как иногда на полном серьезе заявляют иностранцы. Но это и не фламандский город, офранцуженный притоком валлонов, и уж конечно это происходило не в Средние века. Приток населения происходил со всех концов страны, и больше всего из Фландрии. Он по-прежнему традиционно и массово продолжается из-за рубежа. Ни один добросовестный историк уже не сомневается, что в сегодняшних границах Брюсселя языком подавляющего большинства был брабантский, то есть диалект нидерландского, и так вплоть до XIX века, а по мнению некоторых, даже до начала XX-го.

Теперь представляется ясным, что Брюссель не стал просто двуязычным. Так было не всегда, и даже на протяжении моей жизни — а я родился в 1947 году — было в некотором смысле иначе. Брюсселю более тысячи лет. Преобладающую часть этого времени он был прежде всего брабантским городом, а после некоторых трений — столицей герцогства Брабант, этого ключевого, самого богатого и самого культурного района Семнадцати провинций. От «романской страны» (le roman pays) к югу от Брюсселя, где издревле говорят на французском, Брабант тянулся до Бреда и Хертогенбоса, тех широких рек, которые сейчас принадлежат Нидерландам. Раскол 1585 года безжалостно разорвал это великолепное герцогство. Его северная часть стала владением Генеральных штатов; Южные Нидерланды подверглись гнету испанского, а позже австрийского иноземного господства, пережили культурный упадок.

Все это время Брюссель был брабантским. Д-р Пол де Риддер, фламандский националист, но при этом честный историк, убедительно показал, что город Брюссель официально был жестко привязан к нидерландскому языку, сильнее и основательнее, чем, к примеру, города графства Фландрия, подчиненного французской короне. В частности, он досконально разобрался в чертежах и схемах брюссельских ремесленников. Они составлялись на нидерландском, пока в конце XVIII века нас не оккупировали французы. Капитул[45] кафедрального собора использовал выражение: Capitulum est flandricum, то есть «капитул говорит на нидерландском», и дело с концом.

Город Брюссель пользовался собственным брабантским наречием как языком ремесленников вплоть до конца XVIII века, когда Австрийские Нидерланды были в 1795 году поглощены Францией. Конечно, в Брюсселе еще со времен Бургундии, то есть с XV века, водились придворные и аристократы различного происхождения. Достаточно одного примера. В брюссельском Хофберге король Карл V, в чьих владениях никогда не заходило солнце, отказался от трона в пользу своего сына Филиппа II. Каков был обиходный язык этих аристократов? Соглашение дворян, в котором было освящено прозвище «гёз», заимствовало этот почетный титул из французского gueux, то есть побирушка, нищеброд, потому что в их кругу общались на французском, хотя многие владели народным языком. Потом пришел испанский, но в XVIII веке привилегированные персоны, разумеется, говорили на французском, как, впрочем, и по всей Европе. Влияние на речевую практику городских властей и обычных людей было, однако, весьма незначительным. То, что в Брюсселе многие знали также и французский, было вполне логично. Город был расположен рядом с языковой границей, до нынешней Валлонии в то время, при тогдашних средствах передвижения был один день пешего пути. Но даже в канун французской оккупации языком Брюсселя оставался нидерландский. До 1794 года городские власти составляли на французском менее 5% своих распоряжений. В этот период Брюссель насчитывает менее 15% франкоговорящих, и все они из богачей или знати. Тогда считалось, что французский — это язык высшего слоя общества, язык утонченности нравов, но прежде всего язык денег и могущества власти.

И тут приходят французы. Якобинцы терпят местный язык рядом с французским, носителем цивилизации, справедливости и добродетели, только в самом крайнем случае. Посредством навязанного французского они хотят вырвать людей из пут суеверия и отсталости. Язык — служитель Просвещения. Как и у нас, хотя и не без труда.

Законы, нотариальные акты, приговоры и тому подобное должны были составляться на французском. К сему прилагался перевод, иначе все, кого это касалось, абсолютно ничего бы не поняли. В Брюсселе такого не могло случиться, потому что здесь нелегко было найти человека, который бы мало-мальски не разбирался во французском. Преподавать французский было непростым делом. Новые власти ввозили для этой цели людей со старой французской территории.

Но результат был достигнут. Французы занимали наши земли четверть века. Они вдолбили людям, что все официальное должно быть написано или произнесено на французском, иначе не избежать неприятностей. Они вдолбили людям, что брабантский, язык простого человека, в Брюсселе гроша ломаного не стоит; он может еще сгодиться дома, но на улицу с ним лучше не выходить.

Несмотря на сокрушительную военную и административную мощь, несмотря на триумф французской культуры, французам не удалось полностью интегрировать Брюссель. Когда в мае 1814 года, после первого поражения Наполеона под Лейпцигом, барона де Венсана назначают губернатором Южных Нидерландов, старшины девяти брюссельских ремесленных гильдий подают ему ходатайство о восстановлении в правах национального языка — нидерландского: «Нам по-прежнему приходится краснеть из-за того, что мы не смеем использовать свой национальный язык ни в одном официальном документе, мы по-прежнему находимся под игом французского языка», писали они, впрочем, на французском, потому что барон не удостоил бы даже взглядом письмо на народном языке. Барон де Венсан преследовал авторов письма в судебном порядке.

Иное дело новый нидерландский король Вильгельм I. Он включает северную часть Южного Брабанта, то есть район, где говорят на нидерландских диалектах, а следовательно, и Брюссель тоже, в территорию нидерландского языка. Почему? Бóльшая часть населения говорила здесь на одном из вариантов нидерландского.

Реакция в Брюсселе на шаги Вильгельма по нидерландизации была очень бурной. И не потому, что простой человек выбирает французский как дополнение к своему родному языку — аргумент, который франкофоны вполне могут использовать и в наши дни. Возмущение исходило исключительно от людей, говорящих по-французски, то есть элиты, а также зачастую от французских иммигрантов, революционеров, бежавших от реставрации. Они могли и читать и писать на французском. Как же стали известны отличные от этих формы реакции, например устные? Большинство людей, владеющих брабантским, не умели писать по-нидерландски, разве только немного по-французски. Неграмотное большинство населения надрывалось в хлопотах о хлебе насущном. Закон жизни: сначала жратва, потом разговоры. Так что большинство помалкивало и уж конечно ничего не писало такого, что могло бы попасться на глаза историкам. Уже поэтому письменное прошение брюссельских старшин является документом чрезвычайной важности. Оно выражает волю редко пишущей части общества, то есть подавляющего большинства народонаселения.

Но тут наступил 1830 год, и Бельгия получила независимость.

Последствия этого для языковой ситуации в Брюсселе были самыми радикальными. Брюссель был столицей нового королевства, в Брюсселе правили страной, в Брюсселе были резиденции знати, и по мере того как молодое государство становилось на ноги, чиновники этого государства устраивались в Брюсселе на жительство. Это было уже кое-что, ибо Бельгия по французскому образцу, согласно якобинскому идеалу XIX века, была жестко централизована. В 1830 году Брюссель насчитывал 50 тысяч жителей, в 1875-м — четверть миллиона, в 1914-м — три четверти миллиона. Брюссель начал быстро офранцуживаться, прежде всего верхние и средние слои населения, в значительно большей мере, чем нижние слои. Бельгийское государство и брюссельская буржуазия опасливо следили за тем, чтобы администрация Брюсселя использовала только французский, однако в городах, деревнях и поселках по всей стране допускалось больше терпимости. Но деревни, которые, разрастаясь, постепенно поглощала столица, постигла та же судьба: взять хотя бы Элсене, Синт-Йоост-тен-Ноде, Схарбек. Обучение в школах средней ступени проводилось, конечно же, на французском, но и начальное образование в Брюсселе проходило исключительно на французском.

Независимая Бельгия, таким образом, подчинилась насильственным мерам иностранного поработителя. В головах простых людей все глубже укоренялась убежденность в том, что будущее только за французским, что нужно стыдиться своего родного языка и что детям лучше вообще его не знать.

При первой языковой переписи, проведенной в молодом королевстве Бельгия в 1846 году, 0,4% населения Синт-Ламбрехтс-Волюве (брюссельской коммуны, где я живу уже более тридцати лет) говорили на французском. А нотариус? А барон? А доктор? Не знаю. Во всяком случае, это была богатая и/или высокообразованная публика. Нынче Синт-Ламбрехтс-Волюве — одна из самых офранцуженных частей брюссельского мегаполиса. Этой общиной с 1976 года правит фанатичная франкоязычная партия «Независимые демократические федералисты».

Возьмем другую общину, тоже очень франкоязычную — Эттербек. В 1846 году здесь 2,9% жителей говорили на французском. Во всех коммунах, образующих ныне Большой Брюссель, большинство населения говорили на нидерландском. Исключением была община Синт-Йост-тен-Ноде. Но даже в общине, которая слыла «оазисом франкофонов», в Элсене, большинство говорило на нидерландском. В тринадцати из девятнадцати коммун 90% или более говорило на нидерландском, в трех — 80% и более. В эти годы либеральная элита Брюсселя, пользуясь своей властью, стала предпринимать отчаянные попытки выкорчевать нидерландский язык (или его брабантский вариант). Позже к ним присоединились храбрые социалисты. Годились любые средства.

Это было форменное насилие.

Говори по-французски, иначе тебя не поймут. Во всех учреждениях у окошек только французские бланки. Почему-то случайно ни одного на нидерландском. Требуя их, ты нарушаешь заведенный порядок, поступаешь не как все. Ты кляузник, хотя всего лишь ссылаешься на свои элементарные права. Ты не переломишься, если попробуешь аккуратно заполнить свой бланк по-французски (и тебе даже предложат помощь), и теперь ты становишься как все, навеки франкоязычным.

Это был столичный розыгрыш для деревенских вахлаков.

Раньше, если ты говорил на нидерландском, ты был деревенщиной по определению. «Что тебе нужно в городе?» — спрашивали тебя по-французски из окошка на почте. И я отвечал по-французски же: «Я тут родился». Сам почтарь был родом из деревни в Арденнах. Насмешка — убийственное оружие, потому что не каждый отменно владеет французским и не каждый (как я в то утро) хорошо спал прошлой ночью.

В школах делали вид, что нидерландского языка не существует. Множество детей, поступивших в первый класс, знали только свой брабантский диалект, ни слова по-французски. Учитель по долгу службы был к этому глух и слеп. Если же он пытался слышать и видеть, то его за это карали.

Один пожилой брюсселец (его уже нет в живых) рассказывал мне, что в годы между двумя мировыми войнами он, мальчишка из рабочего квартала Моленбек, учился в брюссельском «Атенеуме» (тогда сопоставимом с нидерландской гимназией). В классе его всегда сажали за последнюю парту, потому что его нечесаные волосы, поношенная одежда и неуклюжий язык не вписывались в это Institution d’Enseignement (образовательное учреждение). Его там терпели, потому что он был самым головастым учеником в классе и лучшим в знании французского. Добрый учитель начальной школы проявил недюжинное упорство, уговаривая его простоватых родителей послать сына учиться в «Атенеум». Этот человек чувствовал себя униженным до глубины души, но смирился. Разве не говорили его родители, когда шли пешком из своего пригорода в «настоящий» Брюссель: «Теперь будешь говорить только по-французски!» — чтобы приличные брюссельцы по выговору не узнали в них деревенских жителей?

Что я могу констатировать сейчас? Что франкоязычное обучение в Брюсселе точно таким же способом обращается с детьми мигрантов. Язык и культура огромного большинства попросту игнорируются. Последствия этого намного серьезнее, потому что культурные различия гораздо глубже. В школах процветает насилие. Дети прогуливают уроки, потом бросают школу, не получив аттестата зрелости, и не могут найти работу. Прежде чем отреагировать на эту ситуацию, франкоязычные школы долгие годы не замечали ее. А фламандцы, имеющие исторический опыт культурной дискриминации, редко делятся с мигрантами этим опытом либо не делятся совсем.

Самое смертельное оружие здесь — очевидность, и она еще никуда не делась. В Брюсселе положено говорить по-французски, точно так же как в Париже, Лионе или Нанси. Тот, кто этого не делает, нарушает правила игры и встречает соответствующее отношение к себе.

Вы, наверное, спросите, как же такое возможно, что сегодня в Брюсселе можно иногда услышать нидерландский. Отвечу не задумываясь: эта пружинистая гибкость нидерландского языка остается и для меня загадкой.

В языковой переписи 1947 года, последней проводившейся в атмосфере враждебного отношения к нидерландскому языку, четверть жителей Брюсселя заявили, что они чаще всего или исключительно говорят на нидерландском. Это меньшинство. Интереснее другое: половина назвала себя двуязычной. Из франкофонов только малый процент был в то время двуязычным. Даже в Элсене, «оазисе франкоязычных», двуязычными, то есть фламандцами, было почти 30%. Отсюда делаю вывод: в 1947 году большинство населения Брюсселя (а в нем всегда были не знавшие французского) в обиходе — не с официальными бумагами в руках — использовали в качестве базового языка нидерландский, чаще всего как диалект.

Люди, заявлявшие в 1947 году, что они чаще всего или исключительно говорят на нидерландском, далеко не всегда записывались как нидерландскоязычные. Только малая часть, самые неисправимые упрямцы, выцарапали себе — да, именно так! — в коммунальных управах официальное признание в качестве нидерландскоязычных. Большинство же нидерландскоязычного населения имели франкоязычные паспорта, оплачивали франкоязычные счета за электричество, а многие посылали детей в франкоязычные школы — из оппортунизма или потому, что жили рядом. Франкофоны же каждый раз использовали это для пересчета языков в Брюсселе: 11% нидерландскоязычных паспортов, 15% нидерландскоязычных заявлений на пенсию, и т.д. А вслух говорили, что нидерландский язык находится на грани вымирания. Они заблуждались или лукавили.

Над входом в магазин родителей моей жены красовалась вывеска: Alimentation Générale (Бакалейная лавка). Вся документация тут велась на французском, до тех пор пока их дети не подросли и не возмутились против этого безобразия, после чего все изменилось. По понятиям франкофонов, эти люди считались франкоязычными. Нет, возражал я тогда, дома они говорят на брабантском, их дети учатся в нидерландскоязычной школе, а семья ходит в церковь, где служба ведется на нидерландском. Еще бы, парировали франкофоны, ведь они вправе торговать, заполнять налоговые декларации и прочие документы на нидерландском. Я отвечал: в этом кроется ваш злой умысел. Почему? Да, формально они были вправе. На деле же франкофоны использовали все способы, хитрые и каверзные, разрешенные и запрещенные, создавая непреодолимые препятствия, когда у них иссякало желание принимать бумаги на нидерландском. А поскольку они имели дело с простыми лавочниками, те выбирали путь наименьшего сопротивления. Не все рождаются кляузниками.

Как иначе объяснить тот факт, что пару лет назад граждане, будучи на выборах кандидатами от крайне радикального Фламандского блока, пришли в ужас, узнав, что официально они вообще не фламандцы. Их документы были на французском, и они числились как франкоязычные.

А как мне называть самого себя? Фламандским брюссельцем или брюссельским фламандцем? По поводу этого различия уже кипели бурные дискуссии. Они лишены всякого смысла, потому что сдвинулось само понятие flamand (фламандский, фламандец). Семантика не знает никакой пощады, а тем более языковой границы. В наши дни молодые мигранты применяют слово flamand без разбора как по отношению к франкофонам, так и применительно к фламандцам. Flamand — это тот, кто без труда приспосабливается к бельгийской среде, то есть общается на фламандском, брюссельском, валлонском или даже немецком — почему бы нет? Один юный марокканец говорит отцу: «Па, я тебя уважаю, но мне бывает стыдно выходить с тобой на улицу. Ты выглядишь очень flamand (по-фламандски)».

В настоящее время Брюссель уже больше не нидерландскоязычный, но и не франкоязычный. Мне чрезвычайно нравится его лингвистическое будущее: Брюссель как город сплошных национальных меньшинств, Брюссель как опрокинутая вавилонская башня.

Я не утверждаю, что проблем с языком больше нет.

Назову две самые важные — больница и школа.

В общественных медицинских учреждениях Брюссельского округа 15% врачей знают нидерландский. 30% пациентов нидерландскоязычные. В частных клиниках ситуация самая разная: бывает и лучше, и намного хуже. Закон, по которому все, кто в силу профессиональных обязанностей имеет контакт с людьми, должны быть двуязычными, здесь не должен соблюдаться — так аргументируют франкофоны. Есть, конечно, медицинский и обслуживающий персонал, который старается как может, есть больницы, в штате которых имеется несколько переводчиков, но проблема не сводится к одному лишь языку.

Мне кажется безответственным, что в таком городе, как Брюссель, охранник больницы двуязычный, а врач нет. Такому доктору нет никакого оправдания. Тот, кто семь с лишним лет и более изучает труднейшие предметы, вполне может дополнительно выучить второй язык. Сколько бывает случаев, когда дети в больнице зовут свою маму, а их не понимают. Врач, который считает это нормальным, недостоин своей профессии.

Школа в Брюсселе долгое время была машиной офранцуживания. Эти времена прошли. Благодаря двуязычным рекламным кампаниям нидерландскоязычному образованию удалось втянуть в свою орбиту много франкоязычных детей, а также детей из двуязычных семей, ранее бесповоротно офранцуженных. Больше нельзя считать исключением того марокканского лавочника, который говорил: Il faut vivre avec son temps («Надо жить в ногу со временем»), а свою дочь отдал в школу медсестер при фламандском женском монастыре. Приток учащихся настолько велик, что возникают серьезные проблемы. В первый день учебного года в некоторых классах бывает невозможно найти ребенка, говорящего на нидерландском. Многие бельгийские франкоязычные родители не хотят понимать, почему на родительских собраниях педагогический персонал говорит по-нидерландски. На их взгляд, фламандским учителям не хватает толерантности. Вопросы подбора кадров, найма преподавателей-предметников, дополнительного обучения языкам — все эти проблемы далеко не просто решать. Контингент детей, которые не говорят дома на нидерландском, по большей части неоднороден: марокканцы, турки, сенегальцы, поляки, латиноамериканцы и т.д. А в семьях, где дети говорят на иностранном языке, нидерландский, как правило, отсутствует. В школе такой ребенок будет не изучать новые аспекты родного языка, а осваивать нидерландский как иностранный, с первого слова. И все же есть школы, где преподавание языков, также и нидерландского, достигло высокого уровня. Всё зависит от усилий и креативности учительского персонала. Для них у меня есть только одно слово — восхищение.

Знаю, есть школы, которые не справляются с трудностями. Возможности обучения на нидерландском в Брюсселе наталкиваются на ограничения. В отчаянном положении оказался и вынужден был закрыться один из лучших и старейших институтов города — «Святое Сердце в Гансхорне». Он был не в состоянии справиться с наплывом иммигрантов. Дело не в уровне преподавательских кадров: институт больше не мог гарантировать качество обучения.

Будь я фламандским националистом, я бы без удержу, как безумный инвестировал в брюссельские нидерландскоязычные школы. Это, конечно, делается, но очень скупо, без души, политика постоянно меняется. Фландрии, одному из богатейших регионов Европы, надо бы возами вкладывать деньги в школы собственной столицы ради обучения детей нидерландскому. Повторюсь, 70% детей, родившихся в Брюсселе, не говорят у себя дома ни по-французски, ни по-нидерландски. Не нужно выращивать новых фламандцев, нужно воспитывать людей, которые с самого начала воспринимают нидерландский как нормальную и даже неотъемлемую часть своей идентификации. Таких людей должно быть большинство. Собственно говоря, чего мы ждем?

А тем временем в школах не хватает мест. Не то чтобы нескольких парт, нет — речь идет о тысячах детей. Родители детей и родители родителей, их друзья и соседи сидят дни и ночи напролет на школьных ступенях, чтобы вовремя отвоевать местечко для своих малышей. Теперь это можно делать по телефону. Встревоженные родители звонят без перерыва, целыми часами и днями по магическому номеру, открывающему путь к выбранной ими школе. К этим переговорам подключаются дяди и тети, бабушки и дедушки, племянники и племянницы, друзья и подруги. В случае неудачи отцам и матерям сообщают, что им нужно в часы пик, с ребенком на заднем сиденье, тащиться за пять километров в другую школу, где, может быть, еще есть местечко. Может быть. Ну а если и там нет, езжайте в другой город. Эту несусветную глупость вам сообщают с каменной улыбкой. Признаюсь, с этим вопиющим безобразием я сталкивался и в Антверпене, и даже в Генте. Но в Брюсселе дело все же выглядит иначе. В Брюсселе фламандская администрация лучше пошлет ребенка во французскую школу, чем заставит его прийти к самому простому выводу: надо строить новые школы. Или хотя бы новые классы. Но это не умещается в тупых головах чиновников Министерства просвещения. Вспомним, как звучал девиз уважающей себя, самостоятельной Фландрии: «То, что мы делаем сами, мы делаем лучше». Смех, да и только.

Брюссель — это город: старая часть, имеющая форму сердца, и присоединенные к ней районы Синт-Йост, Лакен, Харен, Тедероверхембек.

Кроме них Брюссель охватывает еще 19 коммун. Что между ними общего? Они входят в один округ. Почему именно они входят в Брюссельский округ, а ряд других — нет? Эти девятнадцать не так уж тесно сотрудничают между собой: пожарная команда, мусоровозы, поддержание порядка на улицах — вот, собственно, и все. Брюссельские коммуны распирает от гордости, что их не включили в состав города. Слияние они рассматривают как авторитарное покушение на общинную демократию, которая бытует в наших местах уже несколько столетий. Долгое время люди с отвращением вспоминали о статусе «Большого Брюсселя», навязанном оккупантами в годы Второй мировой войны, за которым последовал единодушный клич: «Никогда больше!».

На деле выбранные бургомистры защищали свой престиж, свою власть, свои наделы. Ибо общинный мандат действует как страховочная сетка. Потерявшему теплое местечко на коммунальных или федеральных выборах всегда остается в качестве утешения коммуна, этот местный и надежный базис партийной власти. Франкоязычные партии, господствующие в нижней палате, видимо, рехнулись, отказавшись от всего этого.

Я живу на тихой, зеленой улице, заложенной в 1905 году. Моя коммуна называется Синт-Ламбрехтс-Волюве. В конце улицы начинается коммуна Эттербек, присоединенная к Брюсселю в тот же период, но в ней нет деревьев. Мой пекарь живет тоже в Волюве, но чтобы зайти к мяснику, я должен пересечь улицу. Мясник живет на 30 метров дальше пекаря, в том же Брюсселе, но в другой коммуне. Чтобы отправить письмо, я иду на почту в коммуну Схарбек. Это на расстоянии ста метров. Когда мои дети ходили в начальную школу — это пять минут пешком, — они пересекали две коммуны. Потом они ходили в «Атенеум» (четверть часа с небольшим), и их путь лежал уже через три коммуны. Моя дочь посещала уроки фортепиано — 20 минут пешком, и снова дорога проходит через три коммуны, но теперь другие. Когда моему сыну исполнилось восемнадцать, он пристрастился ходить по ночам на джазовые концерты (целый час ходьбы), и я затрудняюсь сказать, сколько самостоятельных общин он пересекал по дороге туда и обратно.

Брюссельские коммуны не сливались воедино, но в 1988 году все же были объединены в один округ (см. ниже главу «Рю де ла Луа»). Этот округ неуклонно набирает силу как важнейшая руководящая инстанция Брюсселя. К примеру, он издает распоряжения по охране общественного порядка на улицах в пику коммунальным бюрократам с их бесконечными интригами, разрабатывает проекты функционирования общественного транспорта во всем округе. Разумеется, округ отвечает на вызовы, возникающие в пределах своих девятнадцати коммун, но не более того. Таким образом, размежевание Брюсселя, которому так усердно противились франкофоны, размежевание в сфере повседневного управления стало неоспоримым фактом. Нидерландскоязычные и франкоязычные жители города начинают считаться друг с другом, потому что им вместе необходимо решать проблемы столичного округа.

Большинство фламандцев, живущих за пределами Брюсселя, относятся к нему с недоверием. Спору нет, Брюссель — официальная столица фламандской общины — антверпенский бургомистр Крайбекс однажды воскликнул на весь мир: «Фландрия не выпустит Брюссель из рук». И все же Брюссель остается врагом. Это становится все очевиднее по мере того, как ширятся сепаратистские настроения. Для тех, кто хочет, чтобы Бельгия исчезла, а Фландрия провозгласила себя самостоятельной республикой, Брюссель — помеха. Он нежеланное дитя бельгийского развода. Но Брюссель — это нечто большее, чем просто многоязыкий монстр. Он крепко прикован к Фландрии и, разумеется, к Валлонии тысячами финансовых и экономических цепей. Он столица Европейского союза. Представьте себе, что Бельгия развалилась, а Европейский союз переезжает, скажем, в Прагу или Вену. Это было бы равносильно экономическому краху, в первую очередь для Брюсселя, но и для других частей Бельгии.

Во всяком случае, отношения с Фландрией и Валлонией остаются самой большой и самой актуальной проблемой Брюсселя. На этом городе лежат два позорных пятна — бедность и безработица. Оба они тесно взаимосвязаны. В Брюсселе более 20% населения — бедняки. В Брюсселе более 20% населения — безработные. В столице Европы ситуация хуже, чем в Восточном Берлине, и немногим лучше, чем в Латвии. В некоторых кварталах процент безработицы поднимается до сорока, пятидесяти и выше. Более 30% достигает безработица среди молодежи. Это вдвое больше средней цифры по Евросоюзу. Треть детей растет в семьях, где никто не имеет работы. Три статистические схемы — депривация в области образования, крайняя нищета и постепенный коллапс — совмещаются при наложении почти на 100%.

Язык имеет ко всему этому прямое отношение. Безработные еще не стали на 100% франкоязычными. Вина за это в подавляющем большинстве случаев лежит на франкоязычной системе образования. Нидерландскоязычное просвещение с первых дней готовило превосходных билингвов. Во франкоязычных школах нидерландский такой же обязательный предмет, как французский в нидерландскоязычных, но им несколько лет пренебрегали, о чем я уже упоминал. Бойкот — вот самое уместное здесь слово. Поскольку в Брюсселе и ближайшем к нему регионе, Фламандском Брабанте, даже пол нельзя помыть без знания обоих главных языков, проблема налицо. Кроме того, многие молодые люди бросают школу, не получив аттестата зрелости. Жесткая франкоязычная модель образования, отметающая всё нефранцузское, имела катастрофические последствия для общества, особенно применительно к самым слабым.

В последнее время наметились робкие перемены. Несколько франкоязычных школ наконец-то организовали лучшее, что они уже много десятилетий назад должны были сделать, — параллельное обучение нидерландскому языку. Есть даже школы, где на нидерландском преподаются и другие предметы, например география или арифметика.

Брюссель — город небольшой, а потому богатые и бедные сталкиваются здесь нос к носу. Француз из парижского предместья должен проехать сначала на электричке, потом на метро (и все это стоит денег) и затем еще три четверти часа поверху добираться до Елисейских полей. Безработный молодой марокканец, выходящий из многоквартирного дома на задворках Маролл, района, который уступает даже пригородам Калининграда, после пятиминутной прогулки бесплатно оказывается на площади Хроте Завел, одной из самых роскошных в Европе, с магазинами модной одежды от Джорджо Армани, шоколадом от Пьера Марколини, кондитерской Виттамера, ресторанами типа «Ле вьё Сен-Мартен» и скромным обаянием антиквариата; здесь все безумно дорого, товары можно только рассматривать, ничего нельзя трогать, совать в рот, а тем более выносить из магазина.

Я считаю просто чудом, что эти ребята так спокойно себя здесь ведут. Кажется почти невероятным, что у исламского фундаментализма в Брюсселе так мало сторонников. Среди них есть свихнувшиеся женщины, проповедующие ненависть и погибель неверным, такие как впервые написавшая об этом бельгийско-марокканская журналистка, а также молодые люди, имеющие лишь смутное представление о своей вере, но легко возбуждаемые тем, что они слышат из тарелок своих телеантенн или читают на грязных сайтах саудовских салафитов.

Но уже видны признаки интеграции. Демографический процесс убеждает, что мусульманские семьи становятся все более малочисленными. Далее, невозможно предугадать, чтó принесет миграция в следующие десять-двадцать лет. Сейчас в ней преобладают румыны и поляки. Не будем закрывать глаза на проблемы, особенно с марокканской молодежью. По всей видимости, традиционные семейные узы марокканских семей плохо приживаются в условиях города северо-западной Европы. Социализация происходит на улице, то есть посредством бандформирований. Еще раз могу только подивиться тому, что проблемные кварталы бунтуют не чаще, чем это было до сих пор.

Я глубоко горжусь моим раздробленным, перепутанным, неряшливым городом. Не знаю, захотел бы я жить где-то еще. Я горд тем, что мой язык здесь полностью сохранился. Думаю, что Брюссель не может обойтись без нидерландского языка, но и нидерландский язык тоже не может обойтись без Брюсселя. Для всей нидерландской культуры, отсюда и до Бирюма, жизненно важно, что она здесь стоит лицом к лицу с французской культурой и другими большими и малыми культурами, осевшими в Брюсселе. Брюссель — окно нидерландской культуры в Европу и во весь мир. В Брюсселе нидерландская культура должна являть всё, на что она способна. Брюссель должен быть фокусом нидерландской культуры.

Пути история не прямолинейны. Порой ее опасные повороты приводят к благоприятным последствиям. Брюссель обладает тем благим преимуществом, что в нем сосуществуют две культуры. Такое в Европе стало редкостью. В других городах — Праге, Вильнюсе, Сараево — сосуществование более одного языка, более одной культуры, более одной религии захлебывается кровью. В Брюсселе не так.

Один из языков Брюсселя — североевропейский, он сильно окрашен протестантизмом и его представлением о свободе совести. Другой язык родом из колоссального региона, протянувшегося от моей улицы до Средиземного моря, это язык величия, просвещения и эмансипации человека, таким он остается до сих пор. Обе культуры, оба языка часто и тяжко грешили против самого лучшего, что в них было. Я не хочу терять ни одной из них.

В январе 2011 года я вместе с пестрой ватагой других деятелей искусств стоял на подиуме Королевского фламандского театра в Брюсселе, на том самом месте, где в 1887 году бельгийский король впервые публично говорил на нидерландском. Мы протестовали против терзавших страну узколобых националистических идей и выступали за солидарность между фламандцами и франкофонами. Я спел тогда песенку, обработку шлягера 1971 года «Под кожей», который тогда гремел во всех молодежных кафе. «Я бастард, я бастард, перед вами бастард» — так звучал мой стишок, приуроченный к этому поводу. Да, черт побери, я бастард, и этим я тоже горжусь.

Валлония

[46]

Кто хочет познакомиться с Валлонией? Для голландца Бельгия состоит из Фландрии, и где-то под ней, на юге, разговаривают еще немного на французском. Но кто слышал о каком-нибудь валлонском изобретателе? О валлонском писателе? О валлонском музыканте? О валлонском лауреате Нобелевской премии? Валлония — не лесистые ли это Арденны, где можно прекрасно устроиться в палатке, где расположены уютные маленькие отели, где могут вкусно накормить, но слишком часто идут дожди?

На мой взгляд, Валлония, как и все другие страны Европы, включая Исландию, — это некая искусственная мешанина. Фландрия, какой мы ее теперь знаем, возникла как реакция на Бельгию. Сегодняшняя Фландрия — это искусственный дериват искусственной Бельгии. Идея Валлонии тоже возникла как реакция на нее, как побочный продукт деривата.

Название «Валлония» для франкоязычной части Бельгии, но без Брюсселя, было придумано в 1842 году. Считается, что его изобрел народный поэт из Намюра Жозеф Гранганяж. Это название получило распространение благодаря поэту более высокого ранга Альберу Мокелю. Я нахожу, что оно красивее, чем ранее использовавшееся roman pays (романская земля), которое еще сохранилось за валлонским Брабантом. Примечательно, что франкоязычная Швейцария — Suisse Romande (Романская Швейцария) — сохраняет свое название и свои границы внутри смешанного государства.

Название «валлонский» на 900 лет старше. В хронике аббатства Синт-Трёйден (сейчас — бельгийская провинция Лимбург) говорится, что аббат Адалард говорил не на нидерландском, а на quam corrupte nominant romanam theutonice wallonicam («ошибочно называемом романским тевтонско-валлонском языке»), а другой аббат был избран, quoniam theutonica et gualonica lingua expeditus («потому что он бегло говорил по-тевтонски и по-валлонски»). Валлонский язык — это латынь погибшей империи, на которой говорили люди с франкскими, кельтскими и даже пракельтскими корнями, смешанная с наречиями иммигрантов изо всех уголков Римской империи. Само это название пришло от германцев, численно преобладавших в наших северных областях. Оно означало людей, которые говорили на своего рода латыни и были соседями германцев. Немецко-говорящие швейцарцы называют Романскую Швейцарию Валлонской Швейцарией ( Welschschweiz ).

Таким образом, валлонский — это очень древний язык, и в наши дни на нем по-прежнему говорят многие. Но «валлонский», как и «фламандский», — очень обобщенное название языка. Это и пикардийский на западе, например, в сонном городке Турнэ, долгое время принадлежавшем Франции, со множеством непомерных своей величиной соборов. Это и собственно валлонские диалекты, которые различаются от деревни к деревне, так же как фламандские и брабантские. Их полным-полно на юге провинции Люксембург, в виртонском Гоме (здесь он называется лотарингский). Существует также «шампенуа», диалект французской Шампани, на котором говорят в Невшателе. Здесь слово château (крепость) попеременно превращается в katjeu или katjoo, sjato (близкое к французскому произношению), tsiestja, tsiestè, tsiatie и tsjettee; мы уже не говорим о словах, сильно отличающихся от французских, таких как pôchi вместо avare (скряга), как vos m’gwîrrez вместо vous me cherchez (вы меня ищете), как pazê вместо sentier (тропинка).

Ни разу не делалось попыток оформить диалекты Валлонии в единый язык, даже не чисто валлонский, даже не льежский. С XIII века французский — официальный язык валлонской земли, а в ХХ веке он все больше становится народным языком.

Когда мне было двадцать пять, на собрании социалистического профсоюза в Брюсселе я натолкнулся на потрепанного человечка, который никак не реагировал на мой вопрос ни по-нидерландски, ни по-французски, и только в ответ на ломаный испанский — не был ли он участником гражданской войны в этой стране, — разразился бурным потоком латинских звуков, из которого я смог выловить только «валлон» и что-то похожее на «камарад». Валлон, не знающий французского, — да таких сто лет назад были десятки тысяч.

И все же старейшим актом, составленном на языке, из которого станет развиваться современный французский, была валлонская «Шьеврская хартия Геннегау» 1194 года. Никогда не подвергалась сомнению культурная и вполне возможная политическая связь с Францией. Отчетливо видно и классовое различие в языках. В рождественских песнопениях пастушки болтают на валлонском, ангелы говорят на французском.

Валлонская литература — это народная литература, она зарождается в XVII веке на ежедневную потребу: люди поют cramignons — народные песенки. Отсюда понятно, почему валлонам были невдомек фламандские требования во второй половине XIX века. Французский был для них официальным языком королевства, языком мира, языком цивилизации. При этом он обладал кучей очаровательных диалектов. Не имело значения, фламандец ты или валлон, для приличного общества они одинаково не годились, кто бы в этом сомневался.

Мне Валлония по душе. Это в одно и то же время исконная промышленная территория и древнейшая культурная область — сочетание, которое редко встретишь.

Золотой денек 27 сентября 1984 года. Я еду в Шарлеруа, серый, грязный, зачуханный промышленный город. Мне нужно попасть на угольную шахту «Ле-Ротон». Широкая бетонка между двумя рядами приземистых домов, переулок. Вот и шахта.

Чернокожий человек кормит четырех тощих кошек между кучами хлама и ржавых железяк. В окне рабочий подтягивает на цепочке чистое белье к потолку. За подъемником вагонетки с углем катятся вниз по путанице рельсов на промывку. Это последний уголь Валлонии. Завтра будет закрыта последняя шахта «Черной страны». Завтра завершится каменноугольная эра Валлонии. Она продолжалась более семи столетий.

Валлония была первым регионом Европы, где люди использовали каменный уголь; три столетия она оставалась единственным таким регионом на континенте. Одно из двух французских названий каменного угля — houille — взято из льежского диалекта. Оно происходит от hoye или hulbe, что, в свою очередь, имеет франкское происхождение. Кстати, на брабантском мы называем каменный уголь oele.

В 1195 году некий монах из Хеспенгау делает запись о черной земле, из которой можно получить огонь. В 1248 году сообщается о трех угольных колодцах в Генегау, а в Боринаже в конце XIII века есть уже около тридцати trous (ям), в частности во Фрамри, Кареньоне и Дуре. Много веков спустя в этих поселках среди рабочих прочные позиции будут занимать социалисты. Залежи угля, длиной 170 километров, тянутся через всю Валлонию от французской границы до Льежа, прерываясь только в Намюре.

Валлоны изобрели водяные насосы и хитроумные вентиляционные шахты, потому что в XVI веке закончилась добыча открытым способом и надо было углубляться в землю, по крайней мере до уровня грунтовых вод. Капитал поставляли крупные землевладельцы, близлежащие монастыри и жители Льежа. В XVIII веке льежцы прорыли первые шахты в немецкой Рурской области. В XIX веке Валлония становится одной из новоявленных промышленных областей Европы, сравнимой только с Центральной и Северной Англией и с Чехией. В 20-е годы прошлого века несколько шахт закрывается, например в Берниссаре, где было найдено около тридцати скелетов динозавров и игуанодонов. После Второй мировой войны добыча угля в Валлонии была обречена на умирание. Все шахты, а их 151, теперь закрыты.

Металлургия в Валлонии старше угледобычи. Еще до римлян нервии[47] между Самбером и Маасом разжигали дровами печи своих маленьких кузниц, чтобы плавить найденное железо.

Все Средние века эта железоделательная индустрия сохраняла свое значение. В 1340 году в Марш-ле-Дам началась эксплуатация настоящей печи для отливки чугуна. Хороший чугун получается при карбонизации руды. Этот способ ранее называли валлонским методом (la methode wallone).

Изготовители гвоздей (les clawetiers) и оружейные мастера завоевали европейскую известность. Льежский регион не хочет терять сомнительную славу изобретателя этой точной механики. Гражданские войны в Африке велись и продолжаются с использованием огнестрельного оружия, произведенного Национальной фабрикой боевого стрелкового вооружения в Эрстале, на расстоянии выстрела из лука от Льежа. Валлон Луи де Гер добирается через Дордрехт и Амстердам далеко на север и учит шведов, как отливать сталь на валлонский манер. Одновременно он был крупнейшим пушечным заводчиком, поставщиком орудий для протестантских войск Германии и для Голландской Ост-Индской компании. Короче, валлоны открывают путь черной металлургии, нашедшей признание во всем мире благодаря высокому качеству продукции.

Король Объединенных Нидерландов Вильгельм I был большим покровителем валлонской металлоиндустрии. У него всегда найдутся деньги на железо, говорил он льежскому сталелитейному магнату с английским именем Джон Коккериль. В период с 1820 по 1830 год 40% помощи из государственной казны Объединенного Королевства Нидерландов предназначались исключительно Коккерилю. В 1850 году его сталелитейная фирма была самой крупной в мире.

Но и в других частях Валлонии появляются предприятия холодного и горячего проката, литейные цеха и домны, выпускающие сотни тысяч тонн стали: трубы, рельсы, жесть, проволоку. Производство стали — сердцевина Валлонии. Десяткам тысяч людей обеспечена работа, даже если через пару лет все угольные шахты закроются. Судьба такого города, как Льеж, была тесно переплетена со сталелитейными фирмами «Эно-Самбр» и «Триангль», которые позже сольются с Льежем и образуют концерн «Коккериль — Самбр».

Отпочкование стальной индустрии несет с собой истощение промышленных поселков, которые вместе формируют отчасти валлонское, отчасти бельгийское, а при моросящем дожде почти североанглийское Шарлеруа. Точно так же выглядят и пригороды Льежа. Поезжайте в Серен или Угре. Вдоль дороги там километрами тянется свалка металлолома в виде труб, вышек, пакгаузов, лифтов, штабелей гофрированного листа — везде сталь, одна сталь. Поразительное сходство с заброшенными комбинатами ГДР. Но видимость обманчива.

Валлоны ожесточенно боролись за свою металлургию, хотя она все эти годы приносила одни убытки, а с учетом азиатской конкуренции и сокращающегося европейского рынка эту битву можно было заранее считать проигранной. Но не забудем, что валлоны на протяжении столетий обладали шестым чувством на технические новшества. И это снова их спасло.

Когда в 1967 году на нидерландской границе вдоль канала Гент-Тернёзен вырос гигантский металлургический комбинат, валлоны сначала не могли этому поверить. Это было грубое покушение на слывшую неприкосновенной промышленную монополию. Этот современный сталелитейный комплекс рядом с глубоководьем и к тому же в руках фламандцев означал ниспровержение насчитывающей столетия славной индустриальной истории. Он возвестил обрушение одного из двух регионов Европы, где индустриальная культура была выкопана из земли, а затем выкована. Но рыночная экономика не знает снисхождения.

В 1980 году валлонские сталелитейные предприятия еще обеспечивали работой напрямую 38 тысяч человек, а косвенно 80 тысяч. Санация и финансирование накопившихся с годами миллиардных убытков — этой проблемой бельгийской политике хватило бы заниматься долгие годы.

Проблему отягощали фламандско-валлонские конфликты. Нужно ли было фламандцам всаживать миллиарды в осточертевшую бездонную яму, называемую валлонской сталью, когда всего один французский менеджер мог бы все уладить. Когда в 1983 году из Франции был приглашен пятидесятилетний политехник Жан Гандуа, его взору предстало одно из самых загнивающих сталелитейных предприятий Европы. За десять лет численность персонала сократилась вдвое, а выпуск продукции заметно снизился.

«Коккериль- Самбр» резко похудел: в Льеже было занято только три тысячи человек. В феврале 1999 года была совершена сделка по продаже «Коккериля» французскому стальному гиганту «Узинор», а в 2002 году происходит слияние «Узинора», люксембургского «Арбеда» и испанской «Асералии» в «Аселор», крупнейшую в мире металлургическую фирму. В 2006 году после агрессивного предложения эта группа объединяется, в свою очередь, с индийским стальным гигантом «Миттал», в результате чего создается «Арселор-Миттал».

Ныне валлонская сталь — мирового уровня. Последние десять лет были революционными. Кому хочется увидеть старое железо или пыльные пакгаузы, адские плавильные печи, кряжистых сталеваров, сквозь зубы насвистывающих «Интернационал», тому придется долго искать. Вся отрасль насыщена новейшими технологиями и электроникой, большинство производственных процессов скрыты от глаз, а специализация в области плоской листовой углеродистой стали и химически стойких антикоррозионных покрытий осталась за льежским отделением «Арселор-Миттал», потому что благодаря этому мы можем назвать «Коккериль-Самбр» мировым лидером.

В общем, у валлонов ни в чем не было недостатка.

Перед Первой мировой войной их заводы были самыми продвинутыми в мире. Валлоны стали жертвой франкоязычных финансовых групп из холдингов, заправлявших Бельгией. Те превосходно заботились о своих собственных интересах, будь то предприятия в Зелзате или в Серене. Бельгийский капитализм выбросил валлонскую индустриальную структуру на свалку, когда она стала приносить меньше прибыли, чем разного рода финансовые спекуляции. Валлония погибла от капиталистического финансового пренебрежения.

Когда в 1976 году металлургическая драма начала принимать все более угрожающие формы, акции металлургических компаний составляли 26% в портфеле банка «Сосьете женераль».

Четверть века спустя, когда большинство акций, выбрасываемых на рынок, 53%, было акциями металлургических компаний, «Сосьете женераль» уполовинил свой интерес к этому сектору. У банка «Брюссель-Ламбер» доля акций этого сектора сократилась с 71 до 12%. Одновременно возросла доля чисто финансовых пакетов.

Теперь о стекольной промышленности. В XIX веке она была одной из самых значительных в Европе. Сейчас она тоже находится на последнем издыхании. Иными словами, Шарлеруа теряет и вторую свою знаковую отрасль.

Шарлеруа стряхивает с себя летаргию. В его распоряжении оживленный аэропорт Шарлеруа (Брюссель-Юг). Рядом с ним расположен Аэрополь, парк науки и технологий, в котором более 160 фирм активно работают в области биотехнологии, средств коммуникации и авиационной промышленности.

До Второй мировой войны инфраструктура распространялась вширь по всей стране. Брюссель лежал словно паук в паутине железных дорог, самой густой во всем мире, охватившей Антверпен и Остенде, Вервье и Кеви-Сен-Гислен. Когда появились автомагистрали, дела пошли иначе. Возьмите карту Бельгии, проведите под Брюсселем черту через всю страну от Мускруна до Мулингена, и любой заметит перевес автодорог к северу от языковой границы. Не говоря уже о чрезвычайно дорогостоящей гигантской инфраструктуре портов Антверпена, Зебрюгге и Гента.

Все, что Валлония столетиями созидала и благодаря чему она достигла вершин в индустриальном и техническом развитии, — все это исчезло и не имеет никакой ценности: металл, уголь, изобретательность и отточенное десятками поколений техническое мастерство. Как добыть цинк из руды, придумал валлон; высококачественный чугун получил валлон; наклонный сток подземных вод из угольных шахт изобрел валлон; валлон научил, как дешево получать промышленным путем соду; валлон изобрел динамо-машину, и даже саксофон сконструировал валлон.

В скором времени Валлония станет экономическим погостом. Симптомы этого появились давно, однако их не замечают или скрывают. С 1870 года начинает снижаться рекордная угледобыча. В начале XX века, перед тем как в Лимбурге стали добывать уголь, Бельгия ввозила угля больше, чем вывозила. И все же последняя валлонская шахта закроется только через 80 лет. Упадок сталелитейной и стекольной промышленности стал заметен только после Второй мировой войны.

Данные о безработице не лгут. До 1964 года процент безработных во Фландрии был выше, чем в Валлонии. Начиная с XIX века и почти весь двадцатый десятки тысяч фламандцев отправлялись искать работу в Валлонию, ездили туда поездом ежедневно либо каждую неделю. Или переселялись туда жить. В силу необходимости. Дед видного льежского социалиста Андре Колса, ставшего жертвой политического убийства, был мелким крестьянином из Кемпена; внук называл его «фламандским мигрантом». Перелистайте телефонную книгу Льежа или Шарлеруа, посмотрите фамилии на De или Van — эти фламандские имена заполняют страницу за страницей. Голод в родных деревнях кусал так беспощадно, что фламандец спускался в подземелье шахт, где ему грозили обвалы и пожары. Фламандцев называли пьяницами, опасными задирами и плохими трудягами. Об этом почаще бы следовало вспоминать фламандским националистам, нынче свысока взирающим на валлонских сограждан. Но времена изменились, и еще как. В наши дни процент безработицы в Валлонии вдвое выше, чем во Фландрии. В Боринаже каждый четвертый житель безработный. В Ла-Лувьере и Шарлеруа есть дети, которые никогда не видели своих дедов работающими.

Когда я сочинял стихотворный сборник «Игуанодоны Берниссара», то наведался в деревню Берниссар, что в Боринаже. Моя жена говорила: «Здесь слишком много домов». Она была права: разбегающиеся во все стороны улицы с приземистыми, облупившимися лачугами, пустая церковная площадь и больше ничего, абсолютно ничего. Поселок без работы. Шахта «Углезавод Берниссара» закрылась в 1927 году. В ней еще с трудом можно было узнать «мохнатый холм-свалку», о котором я писал в 1982 году.

«Черная земля» усеяна индустриальными реликтами. Впечатляет «Гран-Орню» недалеко от Берниссара, названный местным бельгийско-итальянским поэтом «Собор Боринажа».

Предприниматель Анри де Горж, купивший в 1811 году этот кусок земли с шахтами, площадью 963 гектара, увлекался идеями социалиста-утописта Фурье. В 1819 году (по голландскому времени!) он поручил архитектору из Турне Бруно Ренару разработать проект жилого поселка на 400 квартир для рабочих, а также мастерской, где бы изготавливалось все необходимое для работы в угольной шахте. Выбор пал на Ренара не случайно. Его считают даровитым архитектором неоклассицизма. В фирме де Горжа заняты пятьсот рабочих, и ее шахты выдают на-гора без малого 100 тысяч тонн угля в год. Ренар строит для де Горжа настоящий промышленный храм колоссальных размеров, арену внутри индустриального монастырского коридора и треугольные входные врата, увенчанные греческим тимпаном. Моделью ему послужила Королевская солеварня, которую проектировал Клод Николя Леду во французском Арк-э-Сенан, всемирно известный памятник архитектуры. Дома ремесленников для того времени вполне комфортны, есть горячая вода, огород. В 1954 году закрывается последняя шахта, и пару месяцев спустя все сооружения начинают разваливаться. Годами этот надгробный памятник валлонской промышленности поедает эрозия, поговаривают о сносе, пока архитектор из той же деревни Анри Гюше не покупает его в 1971 году за полмиллиона франков, смешную сумму даже для тех лет. Затем его приобрела провинция Геннегау. Теперь там обосновался Музей современного искусства французской общины. Туда стоит поехать, даже ради одного здания «Гран-Орню». Весь этот район, Боринаж, обладает какой-то печальной, одетой в лохмотья красотой — для тех, кто любит повнимательнее присматриваться. Низкие, зеленые холмики вымерших деревенек хоббитов. На самом деле это поросшие травой и кустами терриконы мусора от угледобычи. Не надо ехать в Англию, индустриальное прошлое Валлонии выглядит так же величественно и так же безотрадно.

К счастью, дело не в одной эстетике упадка. Валлония постепенно выбирается из экономического болота. Ее региональные власти разрабатывают разносторонние планы дорогостоящего экономического развития. Их называют по имени Плана Маршалла, который после Второй мировой войны должен был помочь восстановлению разоренной Европы. Эти планы можно действительно назвать разносторонними, потому что они объединяют людей из сфер экономики, экологии, образования и науки.

Но прежде всего возникла новая индустриальная ось Север — Юго-Восток, вдоль автострады Брюссель — Люксембург, наискосок через линию Берген — Льеж, границу «Черной земли». Валлонские предприятия уже не те колоссы, что были прежде. Здесь вырастает малый бизнес, который не жмется вокруг унылых промышленных городишек XIX века, а расходится вширь. Провинция Валлонский Брабант и район вдоль границы с Великим Герцогством Люксембург самые богатые во всей стране. Шарлеруа — второй по величине аэропорт, здесь же европейские штаб-квартиры компаний «Катерпиллар» и «Федерал экспресс», четырьмя филиалами представлена «Глаксосмиткляйн», а в самом грязном уголке грязной «Черной земли», в Ла-Лувьере Франко Драгоне разместил свою международную развлекательную компанию — тот самый Франко Драгоне, который ведет бизнес от Макао до Лас Вегаса и сотрудничает с Селин Дион и Цирком Дю Солей.

Валлоны верны себе. Их новые предприниматели хотят быть в авангарде современного технического прогресса. Возрождается вековая валлонская традиция. По данным банка КБС, в 2000 — 2007 годах валовой объем добавленной стоимости слегка превысил соответствующий показатель Фландрии. Это произошло впервые за 50 лет. Серьезные аналитические бюро предсказывают, что в 2050 году Валлония в экономике опередит Фландрию.

Валлонские провинции могут гордиться своей цивилизованностью и культурой, которые с блеском выигрывают сравнение с Провансом, Тосканой, Фландрией, Брабантом, Богемией или Рейнской областью. Только вот за границами «романской земли» никто об этом не знает, ибо для всех она погрузилась в глубокое забытье. Но в ее пределах интерес к прошлому заметно возрастает.

Она тоже очень стара, валлонская культура, которая начинается с великого валлонского императора Карла Великого. Уже в 648 году были заложены аббатства в Ставло и Мальмеди, в том же столетии за ними последовали аббатства в Лобе, Селле и Фоссе, а затем женские монастыри в Бергене, Анденне и Нивеле, Орвале, Сен-Юбере и Валь?Сен-Ламбере. Валлония становится первой на континенте областью, где всего интенсивнее сказывается влияние ирландской монастырской культуры. Валлония превращается в рассадник культуры для северозападной Европы.

Впервые со времен Римского мира (Рах Romana) Карл Великий объединяет под одной короной Европу, от Испании и Италии до Северного моря и Эльбы. Двор Карла Великого размещался в Аахене, но сам император предпочитал находиться в Эрстале и Жюпии, в окрестностях Льежа, он обожал охотиться в Арденнах. Воздвигались церкви, управление было прилично организовано, несмотря на огромные размеры государства, улучшилось просвещение, была учреждена дворцовая школа, язычники-саксы изгнаны, депортированы, христианизированы или в случае отказа умерщвлены. Все это Карл Великий организовал в пределах валлонского ядра империи. Культурным ренессансом датируется появление симпатичных, округлых, четко читаемых каролингских минускулов, почти классической латыни Эйнхарда (хрониста Карла Великого) и школы копиистов, отличавшейся необыкновенной для того времени аккуратностью и точностью.

Влияние Льежа, называемого Северными Афинами, простирается до Польши, Праги, Майнца, Флоренции, Клюни и Шартра, Каталонии, Уэльса и Утрехта. И только с учреждением в 1253 году парижской Сорбонны Льеж отодвигается в тень.

А великолепие музыки! Композиторы конца XIV века Йоханнес Чикония, ставший смотрителем, кантором и музыкантом кафедрального собора в Падуе, Жиль Беншуа, Жак Аркадельт и бесчисленное множество других. Известнейшим валлонским композитором, упоминаемым в моей музыкальной энциклопедии «Южные Нидерланды», был Ролан де Латр, более известный под именем Орландо Лассо, который мальчиком из хора уехал в Италию, работал в римской Латеранской базилике, в Мантуе, Палермо, Милане, Неаполе, а также в Мюнхенской дворцовой капелле. Его имя стоит под двумя тысячами композиций, среди них 1200 мотетов. Он никогда не забывал своего французского:

В первой половине XVI века этот валлон из Бергена был самым знаменитым композитором Европы.

Упомяну лишь мимоходом оперного композитора XVIII века Андре Модеста Гретри или Франсуа Жозефа Госсека, сочинившего множество зажигательных песен для Французской революции, или Франсуа Жозефа Фетиса из Бергена, одного из крупнейших музыковедов XIX века.

Гораздо значительнее робкий, глубоко религиозный Сезар Франк. Этот уроженец Льежа работал в Париже. Он был наставником Дюпарка, Д’Энди, Шоссона. Слишком мало известен еще один ученик Франка, необычайно одаренный Гийом Лекё; ему было всего 24 года, когда он умер от тифа, выпив зараженного шербета. На концертной эстраде не перестают звучать его соль-мажорная соната для скрипки и фортепиано, Адажио для струнного оркестра и Фантазия для оркестра на две народные песни из Анжу. Остальные его сочинения тоже постепенно выходят из небытия.

Бельгийская скрипичная традиция — на самом деле валлонская традиция. Знаменитая бельгийская скрипичная школа была фактически валлонской или даже льежской, находившейся в тесном контакте с Парижем. Валлонами были Франсуа Прюм, Жозеф Дюпон, братья Массар, семья Марсик, Матьё Крикбом и «большая тройка» Анри Вьётан, Эжен Изаи, Артюр Грюмьо. Их завораживающая музыкальность и виртуозность на протяжении десятилетий оставались во всем мире эталоном скрипичного искусства.

Но с какой, прости господи, стати Рогира ван дер Вейдена всегда называют фламандским примитивистом? Он родился в Турне, тогда французском, пикардийском городе, под именем Роже де ла Пастюр, а затем, когда переехал в Брюссель, переделал свое имя на нидерландский манер, иначе в Брюсселе его бы не признали. А «малый мастер» Хендрик мет де Блес был тоже валлоном и звался Анри Блес. Бодлера восхищали сатанинские, чувственные рисунки Фелисьена Ропса из Намюра. Распятый Христос, затем изображенный в виде голой, похотливой женщины до сих пор воспринимается как скандал. Отвратительно гениальный мелкий обыватель Рене Магритт жил в Брюсселе, но был валлоном. А тем, кому доводилось ездить в валлонские провинциальные города в вагоне Бельгийской железной дороги, покажутся приятно знакомыми поезда и полустанки Поля Дельво. Можно сказать, что сюрреализм валлонам очень к лицу.

Следы этого феномена можно найти в романах непростительно рано скончавшегося от СПИДа валлонского экс-семинариста, в прошлом борца за свободу Бразилии, где он обрел вторую родину, Конрада Детре, и, конечно, у одного из крупнейших поэтов ХХ века, валлона Анри Мишо, вобравшего в свое творчество все литературы. Проживающий в Брюсселе валлон Уильям Клифф считается одним из наиболее значительных ныне живущих поэтов-франкофонов. А многие ли знают, что Жорж Сименон, коренной валлон из Льежа, начинал свою карьеру репортером ультраконсервативной католической «Газетт де Льеж»?

В последние годы бельгийское кино неоднократно (в 1999 году — за фильм «Розетта», в 2005-м — за ленту «Дитя», режиссеры обеих картин — братья Дарденн) удостаивалось «Золотой пальмовой ветви» Каннского кинофестиваля. Оба эти кинорежиссера — валлоны. Валлоном был и остается во Франции и далеко за ее пределами прославленный актер Бенуа Пульворд.

Роже де ла Пастюр (он же Рогир ван дер Вейден), Орландо Лассо, Сезар Франк, Рене Магритт, Анри Мишо, Жорж Сименон, Артюр Грюмьо, братья Дарденн — когда я перечисляю единым списком все эти имена, то поневоле задумываюсь: почему же так много валлонов в наши дни по-прежнему страдают комплексом неполноценности?

Несколько лет назад я бесцельно слонялся по Утрехту, городу, к которому привязался всем сердцем, потому что провел в нем свои детские годы до поступления в школу, когда все кругом тебе милы и солнце нежно греет булыжники под ногами. Проходя мимо церкви Святого Петра, я увидел на дверях объявление, что воскресная служба будет проходить на французском. Это меня удивило. Я знал, что в Нидерландах существуют валлонские церкви, но думал, что речь идет об историческом названии, о старой уважаемой традиции, и что в нидерландских церквах давно уже поют и молятся на нидерландском. Я думал, что валлонская церковь — неправильное наименование и что ее прихожане — потомки французских гугенотов. Частично так и есть, но основатели валлонских церквей были настоящими валлонами, точнее, выходцами из Геннегау и Пикардии, подобно десяткам тысяч фламандцев и брабантцев, бежавших от испанских оккупантов и охоты на еретиков. Валлонские церкви есть в самых (и не самых) крупных городах Нидерландов, от Гронингена до Бреда, от Арнема до Лейдена.

Основатели валлонских церквей приходили главным образом из Генегау. В Генегау с XVI века с трудом удалось сохраниться нескольким протестантским общинам, они молились в подвалах и на открытом воздухе. Из Дура протестантизм перекочевал в Патюраж и Ла-Бувери; в Ронжи, деревне недалеко от Турнэ, уже четыре столетия прочно существует протестантская община. Турне был единственным валлонским городом, примкнувшим к Утрехтской унии. Церковь в Дуре построена в 1827 году (при нидерландском правлении), а в 1927 году там установили мемориальную мраморную плиту: «Памяти жителей Дура, известных и неизвестных, которые ценой неимоверных страданий поддерживали огонь евангелической веры. Благодарная протестантская церковь Дура».

Тревожные годы Эдикта о толерантности 1781 года валлонские протестанты пережили в Республике благодаря поддержке бежавших из Генегау валлонских братьев и сестер. Наиболее значимой фигурой среди валлонских протестантов в Нидерландах считается Гидо де Брес, или Бресциус. Этот мастер-стеклодув изучал богословие и написал около 1559 года трактат «Бельгийское исповедание» (Confessio Ве1дка), который в 1563 году был принят на заседании Синода в Арментьере в качестве вероучительного документа для валлонских церквей, в то время фактически находившихся еще в Генегау.

Confessio Belgica представляет собой не что иное, как Nederlandse Geloofsbelijdenis («Нидерландское исповедание») в единственно точном переводе, и это «Исповедание», если не считать некоторых поправок, действует до сих пор. Оно старше «Гейдельбергского катехизиса». Более того, «Исповедание» Гидо де Бреса продолжает оставаться вероучительным документом «Реформатской церкви в Америке» — организации, насчитывающей четверть миллиона членов и девятьсот общин. Среди ее членов было два президента США — Мартин ван Бурен и Теодор Рузвельт. «Исповедание» Гидо де Бреса было переведено в 1788 году на английский и в этой версии называется The Belgic Confession.

Каким же образом это валлонское «Исповедание» стало главенствовать? Причина поистине поразительна. Нью-Йорк был основан валлоном, а не Питером Стёйвесантом. В 1624 году славный корабль «Новые Нидерланды» Голландской Вест-Индской компании высаживает в Америке 30 семей валлонов, кальвинистов, бежавших от испанцев в Республику. Они были благодарны голландцам за оказанное гостеприимство, то бишь за спасение, но они были южными нидерландцами и говорили на французском. За этим последовали новые корабли с валлонами.

Первым директором открытого в Новом Амстердаме отделения Голландской Вест-Индской компании был Пьер Минюи, человек из валлонской диаспоры. Это он выкупил у индейцев целый остров — Манхэттен. В 1628 году проповедник Михаэлиус записывает, что в Новом Амстердаме отслужили пасхальную вечерю на французском и по французскому обряду. Таковым было единодушное пожелание прихода, и проповедник, сам не будучи валлоном, ему подчинился, хотя и не владел французским в полной мере. Эта территория получила название Новые Нидерланды, на латинском языке Novum Belgium. На первой печати города, позже названного Нью-Йорком, прочитывается надпись: Sigillum Novi Belgii, 1626, а на первой печати Нового Амстердама — Sigillum amstelodamensis in novo Belgii.

В Новой Бельгии? Нет, Бельгия — это распространенное латинское обозначение Нидерландов, а население Новых Нидерландов состояло преимущественно из валлонов.

В 1924 году в манхэттенском Бэттери-парке провинциальным советом Генегау был установлен мемориальный камень в память о первых валлонских колонистах. У валлонской реформации богатое прошлое по обе стороны Атлантического океана.

В течение восьмисот лет Льежское княжество-епископство было почти самостоятельным государством. Старейшая городская хартия в Европе к северу от Альп уже в 1066 году была выдана городу Юи, входившему в состав этого епископства. Гораздо более примечательным документом является хартия Албрехта ван Кейка. В ней торжественно заявлялось, что с народа снимается ярмо барщины, отменяется воинская повинность — за исключением периода крайней необходимости — и что гражданин Льежа несет судебную ответственность только перед властями своего города. Прежде всего, его собственность больше не облагалась налогами, а его жилище объявлялось неприкосновенным: «Бедный человек — король в своем собственном доме». Эта декларация старше, четче и звучит более гордо, чем английское «мой дом — моя крепость». Неприкосновенность жилища всегда была одним из первых прав, которых лишается гражданин, когда власть в стране захватывает диктатор. Албрехт ван Кейк далеко опередил свое время.

Спустя столетие с небольшим, в 1316 году, разгорелся горячий спор между патрициями и ремесленниками. Текст согласительного договора «Мир в Фексе» был поистине революционным и оставался таковым вплоть до Французской революции, несмотря на централизацию власти, осуществлявшуюся Бургундской и Габсбургской монархиями. Жители благоустроенных городов льежской земли получили представительство в Sens du pays — ассамблее, парламенте. Французское слово sens — смысл (по-нидерландски — zin ) может обозначать определенное направление, значение, разум (bon sens — «здравый смысл»), мнение/суждение («сколько голов — столько умов»). Это самое подходящее из известных мне слов для обозначения парламента: «давать направление», «отражать мнения», «использовать разум», «придавать смысл». Sens может менять законы, составлять и контролировать бюджет, даже отказываться посылать войска. В тексте договора это сформулировано изумительно: «Если в представленном случае законы и обычаи страны оказываются слишком растяжимыми либо косными или узкими, то их следует применять в соответствии с sens (здесь духом) страны». «Мир в Фексе» вводил в обиход епископства практики, которые в других местах были в обязательном порядке внедрены много позже: неприкосновенность жилища и собственности, запрет на чрезвычайные суды (в Льеже инквизиция никогда не смогла найти себе места), недопущение произвола чиновников.

Так что в начале XIV века Льеж обладал ранней формой парламентской демократии и краткой, но прозрачной конституцией. Символом свободы Льежа была колонна на широком постаменте — Perron. Этот «Перрон» был гербом Льежа и символом города. Он возвышается перед городской ратушей на небольшой площади, откуда начинается «Улица кузнецов», одна из старейших в городе. Льежцы очень привязаны к своему монументу. В XV веке он был разрушен бургундским герцогом Карлом Смелым; бургундцы разграбили и сожгли Льеж, а население загнали в реку Маас. Но «Перрон» вернулся и стоит снова. Льеж осмотрительно остался в стороне, когда началась война между Испанией и мятежными Нидерландами; Льеж даже не вошел в состав Австрийских Нидерландов.

Когда пришли французы, Льеж с энтузиазмом встретил их солдат и их идеи, хотя старое миролюбивое епископство прекратило свое существование и стало частью французских департаментов. Пришло время снова воспрянуть в Льеже галломании и свободолюбию. В 1830 году льежцы участвовали в Бельгийской революции; льежские добровольцы совершили марш на Брюссель — не столько ради свержения голландского ига, сколько для слияния с Францией.

Остальная Валлония — это мелкие городишки и деревни. Остальная Валлония медлительна, упряма и консервативна. Крепколобость арденнцев вошла в поговорку, как у фризов или западных фламандцев. У Валлонии древнее индустриальное прошлое. Промышленность и угледобыча присутствуют всюду, но реже в городах, чем в сельской местности, так как там было больше места для землевладения, то есть больше возможностей для вложения капитала. Только в XIX веке индустриальные поселки вырастают в городские агломерации. Кроме Льежа и Турне в Валлонии не найти было благоустроенных торговых и промышленных городов, таких как во Фландрии и Брабанте. Антверпен был даже какое-то время центром европейской цивилизации. Не следует забывать, что Валлония представляет собой сочетание группы старинных городов (свободных, «левых», мятежных) и неотесанного, лесистого, заболоченного пространства (Фань, Фаменны, Арденны), а также богатых сельскохозяйственных угодий Гаспенгау (Хесбай) и Кондроза. Все три части одинаково привлекательны.

Валлонское движение — это ответ на Фламандское движение, которое было реакцией на засилье франкофонов в Бельгии. В 1888 году возникли Общество валлонской пропаганды и Валлонская федерация. Через 10 лет из них образовалась Валлонская лига. Идущие следом члены Валлонских конгрессов с озабоченностью констатируют выдвижение нидерландского языка (они называют его фламандским) в Бельгии. Валлоны видят для себя угрозу в том, что парламентарии начинают говорить на нидерландском; что судьи и адвокаты во Фландрии должны владеть нидерландским, иначе преступники не будут понимать приговоры; что в 1898 году наряду с французским нидерландский был признан официальным языком. Они начинают воображать ужасные вещи, например, что фламандцам вздумается заговаривать в Антверпене с валлонами на нидерландском. В 1910 году франкоязычный профессор Гентского университета Ван Веттер назвал преступлением против цивилизации попытку перевести здесь обучение на нидерландский. По мнению валлонов, нидерландский никогда не сможет стать вровень с французским и завоевать такое же признание.

Валлонские конгрессы потребовали, чтобы французский был введен во Фландрии в программу начального обучения и чтобы в той же Фландрии в средних школах нидерландский был запрещен. Если этого не произойдет, валлоны грозят разрывом отношений.

Жюль Дестре, очень интеллигентный, честный и убежденный валлонский депутат-социалист, одушевленный большой любовью к изящным искусствам и к простым людям, написал в 1912 году знаменитое и наделавшее много шуму письмо к королю Альберту: «Сир, бельгийцев не существует». Подобные высказывания продолжают тянуть отношения на дно. Удивительно, что в письме разумного и добросовестного человека сквозят непонимание и страх. Дестре полагает, что фламандцы украли Фландрию у валлонов, потому что в скором времени те не смогут пользоваться французским где-нибудь в Руселаре или Херенталсе.

Эта мысль лежит в основе сомнительной манеры, в которой франкоязычные бельгийцы до сих пор обращаются с понятием языковой свободы: хорошо для меня, но не для тебя. Отсюда понятный страх перед засильем фламандского большинства. Но даже при том что валлоны тогда были в меньшинстве, официальная Бельгия была франкоязычной.

Вскоре Валлонское движение потребовало федерализма, причем с бóльшим напором, чем Фламандское движение. Во время Второй мировой войны Валлонское движение уходит в Сопротивление, возникают подпольные группы, такие как «Свободная Валлония» и «Валлонское обновление». В 1945 году в Льеже созывается Валлонский национальный конгресс. На него приглашаются все валлонские депутаты и министры. В Валлонском движении политики всегда владеют инициативой, и в этом его большое преимущество перед фламандскими боевыми объединениями, которым не хватает демократического контроля. На этом Валлонском конгрессе меньшая часть из 1046 делегатов голосует за присоединение к Франции, а 15% — за независимость Валлонии. Это обескураживает оргкомитет Конгресса, ведь через год после освобождения энтузиазм по-прежнему не убывал. Оргкомитет ставит на голосование другую идею: автономию Валлонии в рамках Бельгии. Валлонский писатель Шарль Плиснье — не последняя спица в колесе, он жил и работал в Париже и был первым зарубежным автором, удостоенным Гонкуровской премии — выступает с зажигательной речью в поддержку этой идеи. Конгресс устраивает продолжительную овацию и поет «Марсельезу».

Впоследствии Валлонское движение найдет себе другую дорогу, хотя идея независимости всплывает снова и снова. После Королевской проблемы и забастовок 1960- 1961 годов, когда никто не мог отрицать экономического спада в Валлонии, все это заставило Валлонское движение развернуться в сторону федерализма. Оно намерено спасать загнивающую валлонскую экономику путем структурных преобразований. Появляются и исчезают националистические партии, такие как Валлонское народное движение. Это происходит не по причине плохой организации либо нехватки голосов, но потому, что другие партии, прежде всего самая сильная, социалистическая, жадно присваивают себе весь комплекс идей о федерализации. После войны, во всяком случае с 60-х и еще активнее с 80-х годов благодаря проведению государственных реформ Валлония становится единой, самодостаточной областью, следующей своим собственным валлонским, путем. В этой эволюции Социалистическая партия играет ведущую роль. «Красным» достались колотушки, хотя и не такие болезненные, как их политическим оппонентам-католикам во Фландрии, и намного слабее, чем братским социал-демократическим партиям в соседних странах. Существует еще немало валлонских общин, где социалисты сохраняют абсолютное большинство, в отдельных случаях даже более 60%. Социалистическая партия остается в Валлонии самой сильной политической формацией. Валлонские либералы создали широкую народную партию и ориентируют ее в точности наподобие «зеленых», которые сейчас привлекают на свою сторону каждого пятого избирателя. Бывшие валлонские христианские демократы катятся под откос. Но все они — христианские демократы или либералы, «зеленые» или «красные» — все они стремятся к одной общей цели: осторожно, но решительно вытаскивать свой регион из-под развалин экономики, под которыми он оказался.

Я рад, что Валлония — часть моей страны. Я хочу купить все дворцы и усадьбы Кондроза. Я рад тому, что меня ждут забытые уголки Фаменн и Арденн. Зимой я с удовольствием пью пекет (местную можжевеловку) и c аппетитом ем потэ (бобы с копченым салом и картофелем). Свою любовь к Боринажу я уже запечатлел в сборнике стихов. Не менее велика моя любовь к селам и домам из природного серого камня в Намюре, Люксембурге или Льеже. Ах, в валлонском Брабанте полно тех, кто сбежал из Брюсселя, а «Черная земля» соперничает с худшими образцами того, что втоптала в землю промышленная Англия. Но помимо этого Валлония реже населена, бережнее застроена: должен признать, что валлоны, несмотря на беспечное бельгийское строительство, с большей любовью и пиететом обращались со своей землей, чем фламандцы со своей.

И последнее. Несмотря на ощутимые недуги индустриальной Валлонии, «коричневая чума» никогда не имела в ней таких шансов на успех, как в благоустроенной Фландрии. Настало время нам, фламандцам, идти в ученье к валлонам.

Последние бельгийцы

[48]

В городке Эйпен на площади Вертплац стоит памятник, единственный в своем роде в Бельгии. Он установлен в честь граждан Эйпена и окрестностей, погибших во Франко-прусской войне 1870— 1871 годов. В то время не было ни одного бельгийского добровольца, ушедшего воевать за рубеж. Эйпен тогда не входил в состав Бельгии. Из Эйпена, Мальмеди и Сен-Вита можно было проехать 1200 километров на восток и не наткнуться ни на одну таможню, до самого Кёнигсберга кругом была одна только Германия. Сейчас Кёнигсберг называется Калининград и находится в той же стране, что и восточноазиатский город Владивосток.

Эйпен, Мальмеди и Сен-Вит входили в состав империи, протянувшейся от Меца в Лотарингии и Шлетштадта (теперь Селестá) в Эльзасе до городов Мемель и Хадерслебен — теперь соответственно Клайпеда в возрожденной Литовской Республике и Хадерслев в Дании. Von der Maas bis an die Memel, von der Etsch bis an den Belt («От Мааса до Мемеля, от Эча [Адидже] до [Малого] Бельта», — пели немцы в те времена, когда мои отец и мать родились на свет. Это строка из тогдашнего германского гимна «Дойчланд юбер аллес».

В 1918 году этот участок земли оказался в невзрачном двуязычном королевстве у Северного моря; в новом отечестве он назывался Восточными или, на французском, «выкупленными» кантонами (les cantons rédimés). С тех пор Германия потеряла третью часть территории, была разорвана на куски, оказалась внутри двух враждующих блоков, а затем, когда никто этого не ожидал и не надеялся на это, молниеносно воссоединилась. Она заплатила высокую цену на свою сатанинскую власть и за две мировые войны, начавшиеся на ее земле.

В 1940 году Гитлер присоединил Восточные кантоны к Третьему рейху. В 1945 году они снова стали частью Бельгии. Таковой они остаются и поныне на радость местному населению. Даже объединенная Германия манит все меньше.

Однако Восточные кантоны были включены в состав Бельгии против их воли. Только в валлонскоговорящем Мальмеди и ближайшем к нему районе, так называемой Прусской Валлонии, население не хотело оставаться в Пруссии, особенно после объединения и попыток германизации. Официальным языком всего Рейха был немецкий. Французский был запрещен в 1877 году даже в начальной школе, священникам запрещалось проповедовать на этом языке. Они перешли на валлонский.

У Бельгии есть свои методы опроса мнения своих граждан. Имеющие право голоса могли протестовать против присоединения. Результат подсчета голосов оказался на старый лад коммунистическим: из более трех тысяч имевших право голоса не было и трех сотен проголосовавших против присоединения, среди них не менее двухсот немецких чиновников. В итоге против Бельгии выступили всего-то шестьдесят девять человек. Так нечестно, то, как организовал этот референдум губернатор области генерал-лейтенант Герман Балтиа, нынче не посмел бы сделать ни один из самых дремучих диктаторов Африки. Этот Балтиа обратился к народу с заявлением: «Народный опрос... будет отвечать всем условиям объективности». Этого не произошло. Пункты учета были открыты только в Эйпене и Мальмеди. Все шло со скрипом. Крестьяне жили врассыпную по лесам, плохо обстояло дело — через четыре года после войны — со средствами передвижения. Голосование не было тайным. Нужно было расписаться в реестре, а бельгийское правительство просматривало результаты. Госслужащие изо всех сил старались убедить тех граждан, кто вопреки всему являлся на пункт учета лично, что невозможно лучше выразить свой протест. Они угрожали таким людям высылкой в Германию либо невыдачей талонов на питание. Приходившие подписываться коммунальные служащие зачастую лишались своей должности. Доносчики получали работу. Власти не жалели ни средств, ни сил, чтобы раскрыть перед жителями Восточных кантонов блага демократии в их новом отечестве.

Жители Восточных кантонов получили право голоса в 1925 году. Они в массовом порядке голосовали за католическую партию, которая в кантоне Сен-Вит завоевала более 80% голосов. Однако кандидат, получивший большинство голосов, каким-то чудом не попал в парламент. Его место занял льежский валлон. Так бельгийская демократия вторично показала свое кроткое лицо новым гражданам страны.

В 1929 году в Восточных кантонах возникла собственная пронемецкая христианская партия. У нее не было даже видимости шанса послать кандидата в парламент, потому что германофилы составляли меньшинство в преимущественно франкоязычном кругу избирателей. В Эйпене эта партия набрала половину голосов, в Сен-Вите — ⅔, а в Мальмеди — около 40% при явном преобладании валлонской части населения.

На следующих выборах Heimattreuen — «Верные родине» — отступили. В 1932 году льежский епископ Керкхофс запретил голосовать за другую партию, кроме пробельгийской католической. Так делались тогда дела в демократической Бельгии.

В 1933 году власть в Германии захватили нацисты. Они поддерживали Heimattreuen советами и деньгами. Разного рода объединения: по краеведению, друзей природы, планерному спорту, гимнастике — все это были формы прикрытия, работавшие на возвращение в немецкий фатерланд. Молодежь Восточных кантонов, где царила безработица, находила себе работу за границей, в Германии. Гитлер и его спонсоры вплотную заботились о свободных вакансиях. Партайгеноссен обрабатывали молодых людей и без особого труда внушали, что в скором времени их кантоны снова вольются в состав великой Германии. Бельгийские дезертиры принимались в ласковые объятия немцев и выдавали германским штабам секреты бельгийских мер обороны. Так что не стоит удивляться, что значительная часть населения была готова принять немцев в распростертые объятия. К примеру, в Сен-Вите, когда 10 мая 1940 года в город вступили германские войска, на фасадах домов уже с триумфом развевались красные флаги со свастикой.

Двумя годами ранее германофилы из числа новых бельгийцев совершили еще кое-что. После Хрустальной ночи 9 ноября 1938 года немецкие евреи толпами бежали из Германии. Одним из самых удобных мест для незаметного пересечения границы был Эйфель, заброшенный лесистый горный массив, с 1920 года частично принадлежавший Бельгии. В 1938 году зима была очень снежная. Немецкоговорящие жители приграничного района переносили через границу изнуренных, полузамерзших еврейских женщин, детей, стариков до ближайшего теплого крова на безопасной бельгийской стороне. В этом месте образовалась целая сеть маршрутов для беженцев. Бельгийские пограничники были обязаны отправлять назад отчаявшихся немецких евреев. Часто они так и делали, но многие закрывали на евреев глаза и пропускали их. Некоторые евреи платили за это, но среди стражников было немало и таких, кто поступал по совести, не гонясь за выгодой.

Через неделю после немецкого вторжения, 18 мая 1940 года, Восточные кантоны были включены в Германский рейх (вместе с небольшой территорией возле Мореснета, однако не будем без нужды запутывать повествование). Теперь в Эйпене, Мальмеди и Сен-Вите снова жили немцы. Последствия этого были вполне логичны, хотя и неприятны. Вермахт мобилизовал всех мужчин. В качестве фольксдойче на них, так же как на судетских и эльзасских немцев, была возложена самая опасная задача — служба на передовой. Более восьми тысяч мужчин и юношей были отправлены на фронт. Их называли zwangssoldaten — солдаты «из-под палки». Из них 1600 человек стали инвалидами, больше трех тысяч не вернулись вовсе. Отношение к ним было совсем иным, чем к эльзасским malgré-nous — «гражданам, воевавшим не по своей воле». В отличие от них солдатам «из-под палки» ничего не простили. Проблему эльзасских солдат вермахта Франция решила в 1954 году. А бельгийский парламент только в 1989 году одобрил Закон «о мероприятиях в пользу граждан, имевших статус насильственно вовлеченных в немецкие вооруженные силы, и их правомочных представителей». Последнее добавление — спустя почти полвека с начала Второй мировой войны — было совсем не лишним.

Во время наступления фон Рунштедта в декабре 1944 года авиация союзников дотла разбомбила Сен-Вит во второй день Рождества. Из четырех тысяч домов осталось стоять всего пятьсот. А Мальмеди союзники по ошибке дважды сровняли с землей.

После войны Бельгия вела себя безжалостно — так, будто все присоединенное к Третьему рейху население предавалось коллаборационизму. В ходе чистки преследовался каждый четвертый житель (включая младенцев). 80% дел было закрыто, что говорит об эффективности бельгийского военного суда. Из оставшихся 20% половина дел была доведена до конца. Это вдесятеро больше, чем во Фландрии, в 15 раз больше, чем в Валлонии, и в восемь раз больше, чем в Брюсселе. Десятки чиновников, скрупулезно следовавших бельгийским предписаниям и продолжавших работать при немецких оккупантах, подлежали увольнению. Чистка в Восточных кантонах скорее походила на акт возмездия, нежели на восстановление института права. Бельгийское правительство в изгнании никогда не протестовало против аннексии. Напротив, согласно письму бельгийского министра юстиции от июля 1940 года, то есть менее чем через три месяца после интеграции, бельгийское правительство выражало согласие с новой границей, а значит, с отторжением Восточных кантонов.

После Второй мировой войны вокруг Восточных кантонов годами стояла тишина. Население было истощено, не хотело и слышать ничего о политике. Людей сковывал страх того, что даже за малейшее сочувствие немцам можно жестоко пострадать. Сверху донизу шло повальное офранцуживание. Валлонский либерал Бюйссере заявлял, что в Бельгии необходимо искоренить немецкий язык, что в обиходе должен быть один французский, чтобы преодолеть немецкое влияние. Школа, конечно, должна опираться исключительно на французский, разрыв с немецкой культурой должен быть полным и бесповоротным. Бюйссере лгал, утверждая, что таково общее желание населения Восточных кантонов. Либералы и социалисты жили надеждой, унаследованной у Французской революции, что через офранцуживание можно вывести население из-под влияния католической церкви. Они не учитывали, что эти люди по воле случая появились на свет на границе и трижды за четверть века должны были против своей воли менять национальность. Систематически принимались меры по офранцуживанию начального образования. Худо-бедно это удавалось также и в школах второй ступени, хотя и не очень успешно.

Теперь этот период пройден. В регионе существуют франкоязычные школы, но большинство детей посещают обычную немецко-бельгийскую среднюю школу — Mittеlschule. В университет они издавна поступают в Льеже, а верующие католики — в Лёвенский католический университет в Лувен-ла-Нёв. Открытие европейских границ для дипломов из стран — членов Евросоюза не имело бы в этом приграничном регионе большого значения. Здесь велика притягательная сила Аахена; молодежь, особенно из Эйпена и его окрестностей, нередко для продолжения учебы отправляется в Аахен. К тому же этот город расположен ближе, чем Льеж.

В 1962 году была установлена языковая граница. Немецкая языковая область получила официальное признание — при сохранении прав живущих здесь франкофонов. В Мальмеди все наоборот. Здесь немецкое меньшинство может претендовать на свои права, однако не делает этого. Это вовсе не значит, будто немцы в Мальмеди отказываются говорить на своем языке. Средний класс там будто свихнулся. Клиент — король, и прусские валлоны очень мило говорят по-немецки, когда деньги через языковые и географические границы попадают на их прилавки. Но с 1962 года Восточных кантонов больше нет. Теперь это Немецкая Восточная Бельгия, и здесь живут 70 тысяч бельгийцев, не имеющих никакого отношения к своим бывшим валлонским соотечественникам из Мальмеди.

Всякий раз, приезжая в эти края, я наблюдаю, что же здесь осталось немецкого. Очень по-немецки выглядит, например, Церковь Святого Николая в Эйпене, с ее большим позеленевшим медным куполом, выдержанная в среднеевропейском стиле, или же полностью восстановленная после 1945 года церковь в Сен-Вите. Правда, немецкие туристы из-за соседней границы уверяют, что теперь она выглядит совсем иначе. Они с удивлением встречают немецкие деревни и городки посреди фрагментов Бельгии: бельгийских вилл, бельгийских кафе, бельгийских мелких фирм. Я замечаю тяжелые немецкие надстройки на добротных, представительных домах. Они замечают бельгийские фронтоны и претенциозные бюргерские хоромы. Это приграничная зона, и местные жители все понимают.

Сначала они и слышать не хотели о Бельгии. Теперь, похоже, они стали последними настоящими бельгийцами. Их не заботят языковые распри. Они находят, что Бельгия — очень приличная страна. Вместе с населением среднего по величине провинциального города они получили самостоятельный статус, и этим Бельгия вправе гордиться. В других странах царит древний обычай обстреливать такие меньшинства из мортир с окружающих холмов. Не многим меньшинствам в Европе выпадает на долю столько заботы и внимания, как нашим немецкоговорящим — настоящий шанс для малой страны стать великой. С таких позиций Бельгии было бы лучше стать конгломератом десятков меньшинств, каждое со своим равноценным сопоставимым статусом. Спор о языке рассыпался бы вдребезги.

На горе Капера в Эйпене стоит классический серый дом. Там собирается Совет общины. В Совете 25 членов. В доме есть зал заседаний, есть кабинеты для фракций. В зале имеется оборудование для синхронного перевода на случай приезда важных гостей из «внутренней» Бельгии.

В октябре 1986 года у бельгийских немцев была даже своя сенсация: они получили право напрямую выбирать свой Совет. Брюссельцы подошли к этому только через три года, фламандцы и валлоны еще позже. Тем временем на политику региона начали оказывать влияние также и бельгийские национальные интересы. После выборов 1999 года католики, преобладавшие в Совете, были оттеснены в оппозицию. С тех пор здесь царит «фиолетовая» коалиция с местной примесью из рядов регионалистской партии ПроДГ.

Немецкоязычные представлены четырьмя министрами — по художественному образованию, службе организации досуга войск и др., короче, по делам культуры и тому, что после государственной реформы называют индивидуальными потребностями. Что касается других функций, то немецкоязычные делят их с валлонским сектором, например вопросы охраны общественного порядка, управления промышленностью и т.д. Но дискуссия о независимости еще не завершена. Раздается все больше голосов за преобразование Общины в самостоятельную область страны — подобно Валлонии, Фландрии и Брюсселю. Во время бесконечных переговоров 2010 — 2011 гг. эта идея снова стояла на повестке дня. Валлонская часть региона передала немецкой полномочия по охране памятников и ландшафта, а также по организации труда. Но по остальным вопросам немецкие парламентарии по-прежнему обращаются за помощью в Валлонский совет общины в Намюре. Там они имеют право на услуги по переводу и даже могут выступать на немецком. Теми же правами они пользуются в общенациональном парламенте в Брюсселе. Эти права они используют эпизодически, главным образом в торжественные, исторические моменты, потому что господа Гелен, Зомерхаузен, как ранее Коффершлегер, всегда могут объясниться на французском и даже на нидерландском.

В Эйпене выходит газета «Гренц-Эхо» («Пограничное эхо»). Эта серьезная католическая газета была учреждена в 1927 году в противовес местной прогерманской прессе. «Пограничное эхо» всегда была лояльна к бельгийскому политическому курсу, очень внимательно и даже по-отечески относилась к проблемам жизни общины. Долгие годы ее редактором был Анри Мишель, человек с железной волей, не приемлющий никаких компромиссов, — вопреки своему имени немецкоязычный, вопреки немецкому арестованный нацистами. Он был заключен в концлагерь Ораниенбург, но вышел оттуда живым.

У бельгийских немцев есть своя радиосеть. Это БРФ — Belgischer Rundfunk — полноценный радиоцентр с каналом новостей, музыкальной программой и всем, что положено. Есть и телепрограмма, которая повторяется каждый час. У БРФ своя редакция, она размещается в Брюсселе между франкоязычным и нидерландскоязычным корпусами здания Телерадиоцентра на улице Рейерслан. Скромных, дружелюбных журналистов из БРФ можно видеть на всех крупных пресс-конференциях, на заседаниях кабинета, в парламенте, во время правительственных кризисов. Все они хорошо говорят на французском и прилично на нидерландском. С журналистом из бельгийской глубинки так сразу не заговоришь по-немецки: во-первых, потому что лишь немногие журналисты в нашей стране знакомы с этим языком, а во-вторых, некая форма вежливости разрешает говорить на немецком только в собственном узком кругу.

В пограничной полосе БРФ держит в руках уникальные козыри. В ФРГ нет ни одной местной радиостанции такого формата. Ближайший радиоцентр находится в Кёльне; понятие «местное, локальное радио» в Германии выглядит иначе, нежели в Бельгии, оно значительно больше и шире по размаху. БРФ охотно пользуется этой разницей масштабов. В редакцию приезжают немцы из Моншау и района Эйфеля с местными новостями: о скотопригонных рынках, сельских праздниках, соревнованиях по марафону, ремонте путей сообщения. В концертах по заявкам, например, детей-именинников и их бабушек, поздравления из Бельгии доходят через границу быстрее, чем из Германии. БРФ может смело рассчитывать на полмиллиона слушателей от Антверпена и Рурмонда до Дюссельдорфа и Люксембурга.

Немецкоязычная Бельгия чувствует себя полностью бельгийской. Исторически этот район присоединился позже всех остальных, и его жители извлекли из этого все необходимые выводы. Им известно, каковы преимущества жизни на границе; кроме того, они испытали на собственной шкуре, каковы недостатки этого местоположения. Их радиоцентр далеко не единственный пример выгодности нынешней ситуации. Эйпенская палата торговли и ремесел сообщает, что бельгийские немцы очень активно выступают в роли посредников для фирм Германии, Швейцарии и Австрии, желающих утвердиться в Бельгии. Кроме превосходного знания немецкого они владеют французским, а люди, прошедшие курс обучения в высшей школе, говорят также на нидерландском и английском. Восточные бельгийцы в курсе событий в немецкоязычных странах, они смотрят германское телевидение, читают немецкие газеты и еженедельники, хотя бы «Ахенер фольксцайтунг». Они знают, как живет Бельгия. А узнать все об этом не так-то легко, иначе бы я не взялся писать эту книгу. Они хорошо ладят с фламандцами и валлонами, знают чувствительные места и тех и других и относятся к ним внимательно и с пониманием. Они знают, что такое бельгийское право, и в рамках своей малой общины наладили личные контакты с политиками, которые, в свою очередь, имеют хорошие связи с ключевыми фигурами в брюссельском бедламе или в валлонской столице Намюре. Словом, это желанные люди для немцев, австрийцев и швейцарцев, мечтающих открыть свои фирмы в столице Европы или в портовом районе Антверпена.

Хрестоматийным примером того, каков потенциал этого узлового региона, может служить уроженец Эйпена Серж Браммертц. Он свободно владеет четырьмя языками, выступал главным обвинителем в Гаагском трибунале по бывшей Югославии, а до этого был заместителем обвинителя на заседаниях Международного уголовного суда, посвященных рассмотрению зверств в Дарфуре, Уганде и Конго. В промежутке возглавлял комиссию ООН по расследованию убийства ливанского экс-премьера Рафика Харири. Вот вам немецкоязычный бельгиец. И вот как высоко может подняться малая страна.

Однажды февральским утром, борясь с ледяным дождем и шквалистым ветром, я двигался по Гауптштрассе Сен-Вита.

В добротной пивнушке «Пип-Марграф» мне предстояла встреча с Бруно Картейзером, классиком, поэтом, издателем удивительного литературного журнала «Краутгартен» («Травяной сад»). Я тряс руку приземистому, похожему на гнома молодому мужчине. Он угостил меня рюмкой здешней можжевеловой водки, которую я от души рекомендую.

Картейзер — парень из здешних мест, и это его ничуть не смущает. Но он годами ожесточенно противоборствует рутине и затхлости сообщества, которое вдруг вообразило себя государством. Местечковый, деревенский образ бытия, оставаясь в рамках, в которых он может приносить пользу, вдруг раздувается от власти и самомнения. Перегораживаются тропинки, ведущие на опушку леса, сдвигаются и теснятся стены отеческих домов, сужается пол под вашими ногами. Картейзер ищет и находит литературные контакты внутри своего языка, внутри своей страны, в Германии, Австрии, Швейцарии, а также вне своего языка — с фламандцами, валлонами, брюссельцами.

Несколько лет спустя мы сидим в парижском отеле «Распай», пьем кофе. Я буду жить в Париже, говорит мне Картейзер, здесь мой дом, здесь мое призвание. К счастью, хорошие книжные магазины тоже недалеко. В Ахене и Кёльне. И здесь за углом, говорю я. Он понимающе улыбается.

Последние бельгийцы прилежно усвоили как хорошие, так и плохие наши манеры. Они неуклюже и расточительно пытаются навести порядок в своих пределах. В политике они не только обзавелись всеми партиями, вплоть до региональных, но и переняли бельгийские политические нравы и обычаи. Они знают все о политических назначениях: ты мне — я тебе, тебе столько-то, а мне столько-то. Они используют австрийский принцип соответствия распределения министерских портфелей результатам выборов. Они взяли на вооружение латинское противопоставление клерикалов и антиклерикалов. Короче говоря, в политике они тяготеют к восточному краю Бельгии, как будто входили в него с 1830 года.

Они живут в избушке, которую Бельгия в 1918 году пристроила к своему дому на заднем дворе. Эта постройка не выдержана в стиле главного здания (если оно вообще существует), но по прошествии лет, после больших и малых перестроек, после грубого вмешательства злого соседа, после попыток сноса, в конце концов, между ними возникло родственное единение. Я говорю это без всякого пренебрежения, потому что люблю Немецкую Восточную Бельгию. Она подарила мне материал для третьей части стихотворного сборника «Маршруты», нет красивее этих мест для лыжных прогулок. А если в Бельгии не останется избушек, то не будет и самой Бельгии.

Лабиринт

Красота безобразия

[49]

Надо полагать, это обыкновение мало-помалу исчезает, потому что в Бельгии, Нидерландах и остальной Европе унифицированное безобразие выпирает во все более злокачественных формах опухоли. Нидерландцы приезжают в Бельгию «присмотреть себе домик». «Домик» звучит неуместно уменьшительно, потому что мы не задумываясь строим квартиры, которые запросто могут вместить три-четыре нидерландских дома. Вдобавок мы строим их повсюду. Кроме того, нам не хватает диктатуры архитекторов. Помимо этого при доме нам нужен сад. Родители с обеих сторон новоиспеченной супружеской пары перво-наперво спрашивают ее, куплен ли участок земли, затем следует вопрос, не ожидается ли прибавление семейства. «Бельгиец родится с кирпичом в желудке» — эта поговорка часто слышится в нашей стране.

В Нидерландах плотность населения такая же, как в Бельгии, а может, и выше. И все же отношение к домостроительству здесь более небрежное. Нидерландцы строят жилье буквально у себя на голове, и все-таки, похоже, им до сих пор не удалось выбраться из жилищного дефицита. Не хватает жилья? Бельгийские антропологи ездят в Нидерланды изучать эту проблему.

Бельгийский модус вивенди разительно отличается от нидерландского — это замечаешь сразу после пересечения границы. Упразднены шлагбаумы? Переучены таможенники? Дело не в этом. Пограничный переход между Бельгией и Северной Францией — мечта для каждого, кто любит Европу без рубежей. Нужен опытный глаз, чтобы распознать, какие элементы делают дома в Халлевейне и Бейоле французскими, а в Реккеме и Драноутере — бельгийскими. А уж кто не замечает разницы между домами во Фрунховене и Маастрихте или в Тёвене и Сленакене, тому нужно пойти к глазному врачу.

Когда я еду поездом в Амстердам, то каждый раз испытываю некоторый шок. На этот раз я проезжал на машине восточную Приморскую Фландрию. Здесь еще красивее, чем между Эссеном и Розендалем, потому что нидерландский Ньив-Намен и бельгийский Кильдрехт застроены впритык друг к другу. Граница здесь проходит между домами, один стоит бесспорно в Нидерландах, другой бесспорно в Бельгии на расстоянии двух сантиметров друг от друга. Едешь из Фландрии во Фландрию, но один фасад кричит о Голландии, а другой о Бельгии. Форма оконных рам, занавески, двери, крыши, цвет стен и даже кирпичей — всё другое. Может быть, глина по разные стороны границы другая? Или девелоперы из бельгийского Де-Клинге покупают кирпичи в бельгийской глубинке, а из голландского Клинге — в нидерландской? В том-то и состоит смысл слова «граница», что вы стоите спиной друг к другу. Вы абсолютно разные, хотя живете рядом и говорите на одном языке, на одном диалекте.

Когда нидерландец слышит в Бельгии разговоры об упорядоченном пространстве, он, наверное, кому-то иронически подмигивает: существует ли вообще в моей стране порядок? Даже в окрестностях Брюсселя, Антверпена или Шарлеруа, вдоль дороги из Лёвена в Дист или из Хасселта в Алкен окружающий ландшафт являет собой чистейший кавардак. Люди строят что хотят и где хотят. Тем не менее в Бельгии существует законодательство о моделировании пространства.

Имеются региональные, а также муниципальные планы строительства (так называемые БПА, комплексные планы строительства), или планы зонирования. Существует даже «Главная программа “зеленой” структуризации», где мало структуризации и мало зелени. Существуют жилые районы, промышленные районы, районы услуг, районы ремесел, районы рекреации, заповедники. Не забыты проблемы отчуждения собственности, выдачи разрешений на строительство, на парцеллирование (разбиение) участков, проблемы ошибок планирования и процедуры совещаний с местными органами власти.

Первоначальный закон 1962 года был прекрасно сформулированным, просто образцовым. К сожалению, этот превосходный закон слишком долго утверждали, а после утверждения первые 15 лет нигде не применяли. А когда его больше нельзя было не применять, мы стали внедрять региональные планы.

Проектные бюро, более сорока лет назад составлявшие эти планы, очень старались. Но на них давили местные политики. Давил Крестьянский союз, ставший на защиту сельского ландшафта и, стало быть, открытого пространства. Я вовсе не собираюсь признаваться в любви к Крестьянскому союзу. Именно при его содействии проходил передел земли, то есть массированное дробление и ощипывание догола бельгийского ландшафта. Однако когда региональные планы вступили в силу, именно Крестьянский союз защитил Фландрию от дефицита земельных угодий и строительной лихорадки, которой были одержимы мелкие общинные советы. Министерство общественных работ перечеркивало планы линиями автострад, инженеры и политики громко трубили о будущем. При известии о каждом новом уложенном километре бетона они буквально катались по земле от восторга. Кто мог их остановить? Будущее не остановишь.

Когда в 80-е годы прошлого века инженеры-железнодорожники начали прокладывать пути для скоростных поездов ТГВ, не обращая никакого внимания на окрестное население, сдерживаемый протест жителей вылился в судебные процессы. Времена изменились.

Нельзя сказать, что за прошедшие годы население стало поддерживать «пространственное планирование», скорее напротив. Люди по-прежнему относятся к нему с полным безразличием, даже враждебно. Никто не позволяет вводить себя в заблуждение кучке «зеленых», напускающих на себя озабоченный вид.

Регулирование землепользования наталкивается на наши глубоко укоренившиеся деловые привычки. Враждебное отношение усиливается тем, что это регулирование можно повернуть, как дышло, в пользу тех, кто платежеспособен или может оказать «гужевую повинность» сенатору Икс либо бургомистру Игрек. Вообще бельгийцы не особенно против правового регулирования, а значит, не против жестких ограничений того, что составляет подлинный смысл существования бельгийской земли — собственного дома.

В Нидерландах Квартирный закон 1902 года уже предусматривал расширение населенных пунктов. С 1921 года власти могли отказать в разрешении на строительство, если бюргер не приводил свои дерзкие планы в соответствие с нормами. Мы пришли к тому же через 60 лет, в 1962 году. Швеция с ее более редким, чем в Бельгии, народонаселением, ввела этот порядок уже в 1874 году. Британский «Закон о планировании городского и сельского строительства» вступил в силу в 1909 году. Это не означает, что в Бельгии царил произвол. Небольшими порциями мы тоже старательно планировали и администрировали. Общинные установления о высоте коньков, ширине фасадов, задних дворах и т.п. существуют уже давным-давно.

В XIX веке Бельгия строилась с увлечением. В этом она не отличалась от других стран Европы. Поезжайте в Прагу, Ригу, Париж, Барселону, Берлин, Бухарест, а также во многие города поменьше. У вас останется впечатление, что 100— 150 лет назад Европа была одной огромной стройплощадкой.

В период с 1875 по 1914 год число жителей Бельгии выросло с четверти до трех четвертей миллиона. Деньги на строительство были. Бельгия процветала. Король Леопольд II тянул жилы из своих подданных в Конго, больше всего из частных владений. С безжалостностью короля могла сравниться только его жадность: и то и другое в равной степени поражали воображение современников.

Бельгийская и особенно брюссельская буржуазия купалась в деньгах. Она строила роскошные дома в новом стиле, эклектичные, ар-нуво, все вперемешку, железное кружево обвивало балконы, завораживали выжженные на рамах фантастические сюжеты, снаружи домов красовались скульптурные группы, внутри сияли мраморные перила и каминные решетки. Это были звездные времена величественного многообразия. Но не нужно думать, что в таком строительстве не было никакого порядка. Планомерность не следует смешивать с монотонностью. Бюргер строился солидно, и самые удачные или самые дерзкие по стилю квартиры вызывали всеобщее восхищение. В 1890-х годах и, пожалуй, даже вплоть до 1914 года Бельгия была на вершине европейской архитектуры.

По словам Маркса и Энгельса, Бельгия была образцом дикого капитализма. Однако в 1865 году либеральное правительство учредило Всеобщую кассу сбережений и пожизненной ренты (АСЛК). Те, кто достаточно экономил, могли получить дешевый кредит. В 1889 году консервативное правительство одобрило первый закон о предоставлении жилья. Рабочий должен был стать владельцем скромной квартиры. АСЛК стала заключать договоры страхования жизни, которые покрывали расходы на ипотеку. К сожалению, для этого пролетариату не хватало денег. Чтобы экономить и получать кредит, рабочему в то время нужно было иметь хорошую квалификацию и постоянную работу.

Значительная масса рабочих прозябала, как и по всей Европе, в лачугах с одним сортиром и колодезным насосом на целую улицу. Каждая квартирка была до отказа забита рахитичными детишками, бледными родителями и изможденными стариками. Каждый клочок земли был многократно заложен и перезаложен. В Генте такие улицы назывались beluiken, в Лёвене и Брюсселе — gangen (проходы), в Льеже — corons. Они были удручающе похожи на улицы Амстердама.

В течение ХХ века бренд АСЛК доминировал во всем жилищном строительстве. Любой бельгиец знал его логотип: домик с щелью на крыше, куда, как в копилку, опускают сэкономленные деньги. Но в 1991 году бельгийские власти предали маленького эконома и его старого, верного друга — Сберегательную кассу. Они выставили АСЛК на торги. Немного погодя АСЛК была проглочена мегаконцерном «Фортис». Его символом было туманное облако, составленное из разноцветных мазков, весьма точный образ «упорядочения пространства» после повального строительства домиков на прилежно сэкономленные деньги. Но даже мне, с крайней подозрительностью наблюдавшему за банковским делом, не дано было предвидеть, что это разноцветное облако через неполных два десятилетия громыхнет пророческим разрядом, когда планетарный кризис потряс все основы финансовой системы и «Фортис» бесславно пошел ко дну в беспорядочном сумбуре страстей: самомнения, презрения к людям и неспособности к делу. «Фортис», некогда отпрыск «Сосьете женераль», то есть самой Бельгии, сейчас червеобразный отросток французской корпорации «БНП — Париба», которая, как и полагается французским корпорациям, имеет штаб-квартиру в Париже.

В ХХ веке «упорядочение пространства» и градостроительство в течение пяти десятилетий были подчинены одному: восстановлению жилого и коммунального фонда городов и поселков, разрушенного двумя мировыми войнами. Знаменитым стал фотоснимок разбомбленной палаты суконщиков в Ипре; война сровняла с землей и центр Лёвена; серьезно пострадали Мехелен, Арсхот, Дендермонде; в развалинах лежали валлонские города Визе и Динан. Нидерландский архитектор Берлаге посчитал, что измученной Бельгии просто повезло, потому что она стала первой страной, где можно начать строительство современных городов. Бесчувствие архитекторов не знает границ.

Власти раздавали деньги общинам, у которых был готов строительный проект, но кто чихал на закон, того не наказывали. Предвоенное состояние порой восстанавливали за счет повторных залогов. Местным воротилам было наплевать на современные архитектурные стили, они выбирали более или менее исторические реконструкции и привычные красные линии улиц и площадей. Этот консерватизм был благом для наших провинциальных городов. Во всяком случае, они сохранили свою уютность и связь с прошлым. Когда гуляешь по центру Дендермон-де или Лёвена, то думаешь: какой симпатичный городок, какие красивые дома из минувших столетий, какие великолепные фасады времен ренессанса и барокко. Но это всего лишь обман зрения. Прогуляйтесь по Старой рыночной площади Лёвена, но не усаживайтесь на одной из террас, а внимательно пройдитесь вдоль ряда домов. На каждом фасаде, чаще всего между первым и вторым этажом, иногда выше, вы увидите камень с высеченной на нем датой; часто это 1917 год. Тремя годами раньше немцы подчистую разрушили несколько районов Лёвена. Внушительные фасады, напоминающие о средневековом прошлом Фландрии, все они родом из ХХ века.

Сразу после Первой мировой войны некоторые из наших архитекторов-модернистов получили шанс отвести душу в строительстве жилья для народа. Спроектированные ими кварталы быстро приобрели международный резонанс. Впоследствии жильцы зачастую сбывали с рук свое жилье по дешевке, как это происходило в садовом поселке Батавия (Р. Фервилген, 1920), в Руселаре. В Зелзате приходит в упадок упрямая «Маленькая Россия» (Х. Хосте, Л. ван дер Свалмен, 1923), в Вервье вы можете увидеть Ситэ-де-Унь (К. Тирион, 1925). Весной, в пору цветения японской вишни, посетите сад Ложи-Флореаль для рабочих в брюссельском Босворде (в частности, Ж.Ж. Эггерикс и Л. ван дер Свалмен, 1925), этот сон в стиле Риэ Крамер[50]. А тот, кто прогуливается по андерлехтскому кварталу Мортебек, может потеряться в декорациях сериала «Чисто английские убийства». Мне кажется странным, что именно эти безошибочно социалистические эксперименты предстают в облике давно умолкнувшей Аркадии. Около 1923 года пламя энтузиазма вокруг новых рабочих кварталов угасает. Щедрость и размах первых послевоенных лет иссякли. Власти стали теперь побаиваться «красных» жильцов.

После 1945 года Бельгия приобрела путаное убеждение, которое у нее сохранилось и от которого ей никогда не избавиться, разве только упадет атомная бомба.

В период между 1945 и 1962 годами у нас не было никакого упорядоченного пространства. Потом вышел упомянутый выше закон, который недавно был подогнан под существующую практику. Все эти годы бельгийцы с остервенением строили дома где только можно.

Домовладение для рядовых граждан существенно облегчил Закон Де Тайе от 1948 года. Благодаря ему можно было получить на простой дом очень высокий кредит (почти до полной стоимости залога), а затем получить страховую премию на строительство и покупку. Люди широко пользовались этим законом. Десятки тысяч семей обзавелись собственными солидными домами.

На моих глазах люди сами, своими руками строили себе жилье без каких-либо скидок на субботние дни и вечера, даже во время отпусков, а позже, когда перестали прислушиваться к пастору, и по воскресеньям тоже. Они строили в своей деревне, на земле, полученной по наследству от родителей или купленной по дешевке. В 60-е годы, когда стоимость свободного и застроенного участков земли еще не была определена законом, повсюду, где находилось место, поднимались дома. Это не везде разрешалось, но и там, где не разрешалось, все-таки тоже иногда происходило. Попробуйте людям объяснить, что на унаследованной земле по эту сторону улицы строить можно, а на унаследованной земле по другую сторону улицы нельзя.

Люди жили в своих деревнях и были готовы каждый день ездить на работу по часу, два, три и больше в один конец. Железных дорог пока еще не хватало. Этого хотел законодатель. Де Тайе был христианский демократ. Люди, сидящие у себя дома, ведут себя порядочнее и традиционнее. Иначе говоря, они сберегут свои голоса для католической партии. Люди, у которых есть свой дом, не станут сломя голову бросаться в классовую борьбу, как эти оторванные от жизни социалисты в своих многоквартирных казармах. Хитроумный политический расчет нашел отклик в сердцах очень многих простых фламандцев и валлонов, католиков и не шибко верующих.

Это челночное движение в Бельгии было и продолжается. Уже в 1878 году здесь впервые в Европе ввели дешевые железнодорожные проездные. Рабочие могли за небольшую плату ездить на работу и обратно шесть раз в неделю. Стала возможной необычайная мобильность — парадокс на фоне крайней усидчивости и домовитости. Ежедневно или еженедельно фламандские рабочие толпами ездили в валлонские индустриальные районы. Существовала, конечно, и миграция (см. главу о Валлонии), но десятки тысяч людей продолжали жить в своих деревнях.

В каждой такой дыре имелась станция. Если же ее не было, строили трамвайную остановку. Трамваи ходили по специальной полосе вдоль больших дорог или напрямую через поле. Таким приятным, уютным образом мне часто доводилось ездить к своей тетке на каникулы в деревню в Восточный Брабант. В этой деревне трудились только крестьяне — члены данной общины, прочие ездили на работу, сначала в Валлонию, затем в Лёвен, Брюссель и новые фламандские промышленные районы. В свободное время они строили здесь громоздкие массивные дома, похожие на красных мастодонтов, с ухоженным огородом на задворках.

Речь идет пока о 50-х и 60-х годах. Челночное движение осуществляется с прежним размахом. В 70-е годы появляются автострады. Первая, в трогательном единодушии фламандцев и валлонов названная ottostraat, пролегла между Брюсселем и Остенде. Она была заложена в 1958 году в связи со Всемирной выставкой в Брюсселе, для того чтобы богатые брюссельцы могли проводить уикенд на побережье в своих виллах, апартаментах и отелях. Но в 70-е годы автострады уже разбежались по всей стране: Брюссель — Лёвен — Льеж, Антверпен — Брюссель — Шарлеруа, Гент — Антверпен, позже Брюссель — Люммен, еще позже Брюссель — Намюр — Люксембург. Они насквозь пересекали старые ландшафты. Большинство из них ночью освещалось так щедро, что космонавты сверху могли видеть на поверхности страны оранжевую паутину. Это называлось «бельгийским окном» (The Belgian Window). Другим творением человека, которое можно видеть из космоса, остается Великая Китайская стена.

Благодаря скоростным автодорогам челночное движение не прерывалось, а в деревнях продолжали без проблем строить новые дома. Автотрассы столь широко распространились и так много народу ездило по железной дороге, что в 80-е годы прошлого века нам пришлось столкнуться с транспортными пробками. Непреодолимые заторы на так называемом перекрестке Леонарда, выезде на Бертем, в узле Грот — Бейгарден и на Антверпенском кольце — предупредительные бакены для каждого бельгийского автомобилиста; они неразрывно связаны с пугающими представлениями о многокилометровых автомобильных пробках. Каждое утро радио сообщает о «структурных» пробках. На заре XXI столетия это давно обещанное зло стало фактом. В один прекрасный день всё, что имеет колеса, от ворот Антверпена до ворот Брюсселя, замерло. Автомобильное движение пережило свой первый инфаркт.

Все прошедшие годы бельгийцы — и в этом отношении фламандцы не отличались от валлонов — упорно отказывались селиться поближе к месту работы. Учитывая, что бельгийское жизнестроительство традиционно было централистским, а потому сконцентрировано в Брюсселе, и что фламандцы все время говорят, что Брюссель не бросят, хотя этот город они терпеть не могут (впрочем, то же чувство разделяют с ними валлоны), в окрестности Брюсселя ежедневно устремляются людские потоки в сотни тысяч человек. Там их работа, но жить там они не хотят.

В период между 1962 и 1970 годами сельская местность, словно на спор, застраивалась и разбивалась на участки. Каждый мог где хотел купить клочок земли и подать заявку на право владения.

Это право получали всегда или почти всегда. Ваша земля становилась строительным участком, и теперь вы могли продавать свои наделы дороже. Принцип простой: покупаешь сельское угодье, пахотную землю, лес или даже болото, затем получаешь разрешение на парцеллирование и продаешь как строительный участок. Очень многие маклеры заработали на этом хорошие деньги. Потребность строить была много слабее тяги к парцеллированию.

Когда закон 1962 года вступил в силу, у нас в стране числилось 116 622 участка, появившихся в результате парцеллирования. Семь лет спустя, в 1969 году, таких «парцелл» было уже 374 979. То есть их число утроилось, и 68% из них пустовало.

Разрешений на строительство, соответствующих одобренным жилпроектам, почти не было, поскольку такие проекты отсутствовали. Как исключение все участки с разрешением на строительство еще не проходили стадию парцеллирования.

Взрывная волна разрешений на парцеллирование была результатом пробела в законодательстве. Искомое разрешение не только можно было получить, но к тому же оно было бессрочным, вечным. Ваш участок мог лежать без применения, покуда на него не найдется выгодный покупатель. В 1970 году закон был в этом пункте серьезно изменен, но зло уже свершилось. Во Фландрии свободные земли ушли в прошлое. В 70-е и 80-е годы фламандский ландшафт был уничтожен новыми, поспешно застроенными парцеллами, а малые фирмы разбили открытые окраины деревень на мелкие участочки, разгороженные крикливо-белыми заборчиками. В последующие годы Фландрия, как сумасшедшая, оскверняла свое мертвое тело.

В Валлонии так размашисто транжирить свободную землю не решились, а сейчас неуклюже пытаются исправить допущенные перегибы. Валлония населена не столь плотно, как Фландрия, а самые населенные ее части — это старые индустриальные конгломераты. Здесь меня отталкивает и вызывает забытую меланхолию нечто другое. Здесь то и дело замечаешь патину времени, сквозь которую в изуродованном снова сквозит красота. Я не испытываю никакой злости от Боринажа. Иное дело — злость, которая перехватывает горло от неуклюжей манеры, в которой Фландрия пытается себя подкрасить.

Кто думает, что остервенелому строительству пришел конец, тот глубоко ошибается. Хотя цены на парцеллирование за городом поднялись до небес, молодые пары по-прежнему ищут себе строительные участки в сельской местности, но таких участков больше нет — их замостили булыжником, покрыли тротуарной плиткой, забетонировали. В 1980 году было застроено 14,2% отечественной земли, в 2010 году — 20,8%.

Упорядочение пространства? «Беспорядочное пространство» звучит, на мой взгляд, более по-бельгийски. Только в последние годы слышно, что люди против воли начинают считаться с разрешениями на строительство, проектами застройки и тому подобными документами. Заявка на отклонение от плана, принятая банком, получает одобрение, и можно начать лечение новых нарывов на вашей будущей квартире. В первые годы суды назначают санкции, но все равно вряд ли что-то произойдет со стройкой. Кто богат, выплачивает штрафы, и дело с концом. Бургомистр, принимающий меры, сам себе усложняет жизнь. В Бельгии бургомистров избирают. Госслужащие стоят так близко к народу, что до них не доходит, почему они должны надоедать людям этой кафкианской законопослушностью. Виллы состоятельных граждан уродуют зеленые зоны или сельские ландшафты, хотя на бумаге они обозначены как овчарни либо конюшни. Менее состоятельные граждане, конечно, обязаны считаться с законом. Но совсем немножко.

Впрочем, несколько лет назад случилось невообразимое. Фламандский министр Стеварт распорядился остановить нелегальную стройку. Просто так, вопреки всем доводам предпринимателя. Вся страна наблюдала в теленовостях, как кран, оснащенный шар-бабой, крушит ворота роскошной виллы, бельгийского загородного дома. Неверие в происходящее превзошло волну негодования, захлестнувшую страну. И ведь одним-единственным домом дело не кончилось. Преемник Стеварта тоже обратил в руины несколько домов. Изменило ли это что-нибудь? Пустые хлопоты. Недавно фламандское правительство снова облекло местные органы власти полномочиями по упорядочению пространства и градостроительству: вот убийца, верните ему нож. Логично, не правда ли?

Я живу на самой что ни есть обыкновенной улице Брюсселя, одной из тех, что были построены около 1900 года. Когда я сюда переехал, улица была ни бедная ни богатая. В моем доме 11 комнат, ванная, кухня, сад, просторный подвал, чердак. Признаюсь, мой дом побольше, чем другие дома на нашей улице, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Когда меня пришли навестить нидерландские друзья, они с трудом поверили, что вся эта жилплощадь находится в распоряжении только одной семьи. Они были под глубоким впечатлением, мы же считаем это обычным делом, даже сейчас, когда дети уже отселились. Кроме того, когда я покупал этот дом, он стоил недорого. Сейчас я бы не смог его приобрести, хотя денег у меня больше, чем прежде.

Бельгийцы годами надрываются на работе, чтобы позволить себе большой дом. Они экономят, скребут по сусекам. Молодежь засучивает рукава. Им помогают родственники, соседи. Один разбирается в электричестве, другой в малярном деле. Через какое-то время начинают строить следующий дом, для других знакомых или родни. Родители откладывают денежки для детей, то есть на постройку их дома. Они покупают в деревне строительные наделы для детей, парцеллируют сельскохозяйственные площади, преобразуя их в строительные участки. Родители не могут понять, почему детям не разрешают строить на этой земле. Ведь участок не заболочен, не оседал, иначе они бы не стали покупать его для своих детей. А теперь вдруг оказывается, что дому на нем не стоять, потому что так решили чудаки-крючкотворы в Брюсселе.

В одной фламандской деревне я разговаривал с человеком, который читал лекции об упорядочении пространства для местного Крестьянского союза или Фонда Давида. Он говорил: неприемлемо, когда дети не могут строиться на земле, которую им отвели родители. Я с ним согласился. Спустя некоторое время я читал лекцию на ту же тему в другой деревне. Мои тогдашние слушатели были из крестьян или днем ходили на фабрику, а вечером обрабатывали несколько гектаров, засаженных овощами, картофелем, клубникой. «Вы же не думаете, что моя дочь не имеет права строить на земле, которую я для нее приберег, — спросил меня тогда один фабричный крестьянин. — Это же ни в какие ворота не лезет, сударь». Я не ходил проверять, но я уверен, что дом дочери построен. На земле отца.

«Не называют ли они это формой диктатуры?», — спросил я тогда этого мужчину. «Да, точно так, — ответил он, — мне называли это слово». Чем дольше мы беседовали, тем больше мне казалось, что мужчина цитирует сердитые, недоуменные замечания прошлых лет. Всё было так же, как тогда.

Ради своих больших домов бельгийцы запродали дьяволу всю сельскую часть страны. Дом приносит каждому значительную долю комфорта. Живешь себе просторно и надежно, в привычном окружении. Не на кухне у соседей, а в собственном доме, непохожем на все другие.

Если оглянуться вокруг, можно заметить продвинутые формы архитектурных стилей. Но заносчивость архитекторов не в чести, ценится обыкновенное, почти банальное, даже переходящее границу китча. Взгляните на колеса бричек, полюбуйтесь на прилежно вычищенные переносные фонари перед входной дверью, дайте вашему взору поблуждать по искусственным, ничем не пахнущим хуторкам с дурнопахнущей вывеской fermette (маленькая ферма).

Совершенно непростительно, что эти домики стоят на холмах в конце неухоженной дороги, но, собственно говоря, там им самое место, если сравнить с провансальскими или андалузскими вариантами. Кирпич, двускатная крыша, сад неотрывны от наших широт, от наших земель по берегам Северного моря. Это лишенное всяких комплексов, махровое уродство бросает вызов архитекторам. Но мне оно ближе, чем пуританская архитектурная нагота, чем хлипкий эстетический диктат, которые замахиваются на вечность, а на самом деле являют собой окаменелую моду трех минувших лет, осужденную как ересь новым и таким же зашоренным поколением архитекторов.

Нет, бельгийский бюргер знает, где ему нравится жить, и никто не сможет ему предписать что-то иное. На мой взгляд, за ним не водится никакой смелой домостроительной фантазии. Он обожает строить так, как у брата или соседа. Только не надо загонять его в угол, который приглянулся архитектору.

Уродство дома дополняется, особенно в сельской местности, чисто бельгийским явлением — «времянками» ( koterij ). «Времянка» — это метафора Бельгии. С течением времени все институты моей страны исчезают за ненадобностью по случайному стечению обстоятельств, как произвольно взятые и уложенные кирпичи, а в результате получается на удивление сносная времянка. Но всему есть предел. Взять, к примеру, нашу конституцию. В 1830 году и в течение последующих десятилетий она повсеместно считалась самой прозрачной, самой краткой и самой изящной на свете. А сегодня виднейшие конституционалисты безнадежно путаются в нагромождении подпунктов и дополнений.

Так что же такое «времянка»?

Вы строите большой, массивный, внушающий почтение дом — всё как положено. Затем пристраиваете комнату для стирки, дополнительную кухню, курятник, голубятню, рушите стену, чтобы расширить детскую, и так далее, вплоть до сада. Но тут вам, к сожалению, придется укротить строительный раж, иначе вы окажетесь у соседей, а им тоже хочется громоздить кирпичики. Все выглядит очень хаотично еще и потому, что в дело вперемешку идут самые разные стройматериалы, но в общем все выходит практично, скромно, удобно и в ногу с потребностями жильцов. Люди строят дом, а затем устраиваются позади этого дома, чтобы жить. Иными словами, жить в своей «времянке».

Кроме случая, когда вы настолько неотесаны, что без приглашения входите в сад, вам удастся рассмотреть по кусочкам всю «времянку». Наилучший вид открывается из окна поезда. Если он едет через Бельгию и не очень быстро, можно понаблюдать, как скрытный бельгиец потихоньку оборудовал свой домашний быт. В этом отношении мы одна нация, ибо нет никакого различия между фламандской и валлонской «времянками». Однажды молодые архитекторы пришли к гениальной идее, позволяющей перевернуть всю Бельгию вверх тормашками. Улицы должны проходить за тыльной стороной домов, и эта сторона, со всем барахлом и беспорядком, должна стать лицевой, парадной. Только тогда, считают они, откроются истинные желания бельгийца-домостроителя. Мне эта идея кажется очень милой, но я не верю, что она когда-либо осуществится. Бельгийцу вовсе не по нутру открываться нараспашку.

«Времянка» не для того придумана, чтобы ее все разглядывали. Она для личного употребления, для ближайшего окружения. Ее не следует стыдиться и не нужно специально укрывать от посторонних глаз, но и выставлять напоказ тоже ни к чему. У каждого есть воскресные башмаки и домашние шлепанцы, есть выходной костюм и рабочая одежда, есть хлеб насущный и праздничный стол, есть свой дом и своя «времянка». Раньше в деревнях, как правило, нельзя было войти в ограду усадьбы или в обычный дом через парадную дверь. Она отворялась только по самым большим праздникам. Бывало, часами искали, куда потерялся ключ, а когда его находили, оказывалось, что замок заржавел. Даже горожане, придя в гости, знали, что им не нужно возиться с парадной дверью. Они шли через кухню, а та была пристроена к дому сзади.

Вопрос в том, зачем возводить такой большой, дорогой дом, если там приходится редко бывать. Какая польза в таком доме? Вы живете в задних комнатах, но в нем еще остается много места, чтобы неловко похвастать своим фасадом, грубовато, немного по-деревенски украсить свою «времянку», свою повседневную жизнь большим, ярко-красным, настоящим домом.

Нидерландцы строят так тесно, что не могут себе позволить отвести под жилье хотя бы часть дома. Если даже использовать каждый квадратный сантиметр, вряд ли останется место, где можно было бы пошевелиться. Неужели мы должны предпочесть такое? У моих друзей в Гааге обеденный стол после еды опрокидывают к стене, иначе через гостиную не пройти. Да и у нас не всегда можно пройти через гостиную, но это потому, что мебель была изготовлена для великанов, а вазы — для взрослых деревьев.

Все чаще приходится с сожалением констатировать, что молодежь начинает стесняться нашей национальной манеры проживания. Но если бы мне пришлось выбирать между lochting — огородом с грядкой лука-порея, штабелем старых досок, яблоней и курятником — и городским сквером, где по весне, 30 апреля, вдруг как по команде распускаются все тюльпаны, я выбрал бы порей.

Не то чтобы мы, бельгийцы, кучка неряшливых, дружелюбных, недалеких садовых гномиков, но в нас есть что-то умилительное. Наверное, я изобразил нашу манеру проживания в слишком идиллических тонах. В ней есть и немало такого, чего нам следовало бы стыдиться.

Свободное пространство Фландрии загружено под завязку. Ужасает степень безразличия к тому, как во Фландрии и Валлонии относятся к природе. Площадь охраняемых заповедников в Бельгии в десятки раз меньше, чем в Нидерландах. Реки и водоемы пугающе грязные. Существует масштабная программа по очистке воды во Фландрии, но люди из фирмы «Аквафин», на которую возложено задание снова сделать наши воды чистыми, сидят схватившись за головы: слишком мало домов подключены к канализационной сети по той простой причине, что мы десятками лет раскидывали наши домики, как имбирные пряники, направо и налево. То есть «Аквафину» нужно перекопать землю на десятки километров вокруг, чтобы уложить в нее дорогие канализационные трубы. А там, где дома оборудованы канализацией, как в Брюсселе, грязная вода стекает в реки. До августа 2000 года в Бельгии не было централизованных очистных сооружений.

Бельгийский культ кирпича обнаружил также и другие минусы. В области отделки квартир Бельгия долго отставала от Нидерландов. В начале «золотых шестидесятых», райского «периода процветания», три четверти бельгийцев мылись в ушате, 90% согревались от старомодной печи и испражнялись в ведерко или садились на дырку в доске, потому что около половины квартир были без водопровода и приходилось заполнять свое ведерко доверху.

А сейчас, когда воды хватает, любой слабый ливень способен затопить несколько десятков деревень. Это следствие всеобщего правила строить где заблагорассудится. В итоге частное жилье возводят на зимних руслах рек, на торфяниках, заболоченных землях, участках с повышенным уровнем грунтовых вод, где в прежние времена даже самый тупой скотник ни за какие шиши не поставил бы свинарник.

В те же 60-е в Бельгии половина квартир была заселена их владельцами, и в этих квартирах было гораздо больше комнат, чем допускалось национальными нормативами. А в Нидерландах тогда больше 80% жилплощади сдавали в наем. В Нидерландах был дефицит жилья, и по нашим понятиям дома и квартиры там были до невозможности тесными.

Сейчас в наших квартирах почти такой же комфорт и такое же оснащение, как в нидерландских. Но они, конечно, остались просторнее голландских. Объясню в скобках, почему нам незнакомо понятие «дефицит жилья». Причина очевидна. В 1940 году в Бельгии и Нидерландах было примерно равное количество жителей, в Бельгии чуть побольше. Теперь у нас десять с небольшим миллионов, а в Нидерландах — 16. Наше население имело глупость медленнее расти.

Бельгию крепко терзает проблема лачуг. Особенно в Валлонии жилфонд устарел и давно уже не состоит только из красивых, добротных домов, построенных еще перед Первой мировой войной. Люди, живущие на крохотную пенсию, мигранты, гастарбайтеры и хронические безработные попадают на рынке жилья в самые бедные трущобы. Когда обновляются старые кварталы, то всю бедноту опускают еще ниже. Вообще жилищный климат довольно мягкий, а организации по снабжению жильем прилагают усилия, чтобы предоставлять гражданам с низкими доходами приличные квартиры, которые те могли бы оплатить, но доля таких квартир в жилфонде по сравнению с Нидерландами заметно ограничена.

У нас дóма приятные жилищные условия, но вне дома, снаружи мы всё испортили.

Когда я был маленьким, мама пела мне песенки про полевые часовенки, где в мае месяце толпятся светловолосые малыши и крестьянские детишки. В школе мы пели, как шагаем по фламандским дорогам, про старый хутор, дом и пень и как навстречу нам идет Дева Мария. Тогда фламандская земля состояла из колышимых ветром, как море, лугов, тихих деревенек и городков. Это была страна безмятежной, просторной природы. Но теперь фламандская сельская местность воняет жидким навозом сотен тысяч свиней. А деревни систематически уродуются. И это продолжается уже больше полувека.

Однажды я ехал со своим нидерландским другом и знатоком Бельгии Бенно Барнардом из Брюсселя в Антверпен по старой дороге, от деревни к деревне. У него отвисла челюсть. Я не знал, что все так скверно, сказал он. Друг жил тогда в Антверпене и пользовался нашими автострадами. Но тут стояли дома — один за другим, один за другим без перерыва, их сменяли магазины — один за другим, один за другим без перерыва, а потом предприятия — одно за другим, одно за другим без перерыва. Взять хотя бы трассу А12 (Бомсестенвег). То, что здесь встречаешь, вполне может тягаться с первыми образцами американского коммерческого разгильдяйства. Или поезжайте из Мехелена в Лёвен, из Алста в Гент, из Диста в Беринген, совершите тур по окрестностям Ла-Лувьер: везде торжествует ленточная застройка. Эта форма застройки очень стара, но, особенно в 60-е, она перешла в метастазы: дома, супермаркеты, мелкие предприятия, гаражи... точь-в-точь как в Америке. С начала 90-х опухоль, похоже, стала разрастаться быстрее. Или это завершающая фаза? Болезнь день ото дня протекает все острее, смерть уже не за горами, но пока еще не наступает.

Следствием этих отвратительных манер является не только пагубный эстетический урон. Возьмем безопасность движения. Ведь, собственно говоря, все дороги — это еще и улицы. Всегда и повсюду стоят дома, но машины здесь мчатся намного быстрее, чем в населенном пункте. Раньше вдоль дорог проходили также велосипедные дорожки из щебенки, присыпанные песком. Теперь вместо них сооружены бетонные гоночные полосы с минимальными тротуарами по бокам или вообще без тротуаров. Слышите ли вы протестующие голоса Союза законодателей по общественным работам? Расширяются ли тротуары в ваших деревнях? Увеличивается ли у вас число «лежачих полицейских»? Браво, дамы и господа! Как я понимаю, содержание дорог влетает вам в копеечку. В Бельгии 460 километров дорог на 100 квадратных километров территории; эта цифра во всем мире сопоставима только с городами-государствами Гонконгом и Сингапуром. Совокупная дорожная сеть Бельгии вдвое протяженнее, чем дорожная сеть более густонаселенной соседней страны — Нидерландов. В среднем бельгиец ежедневно тратит на поездки, прежде всего автомобильным транспортом, больше времени, чем любой европеец — это говорит само за себя. А число жертв ДТП в год на миллион жителей в Бельгии вдвое выше, чем в Нидерландах.

Вас интересуют причины? Одна из них — никуда не годная бельгийская форма «упорядочения пространства», ленточная застройка. Из каждой двери может выбежать ребенок, а дверей множество. Прокладка велосипедных дорожек не по карману властям, потому что придется выкупать землю у владельцев выходящих к самой дороге палисадников. Всюду дома — значит всюду дороги. Ленточная застройка смертельна, как курение.

А теперь о вещах не столь трагичных, но тоже неприятных. На площадях наших деревень мы выкорчевали деревья, залили эти площади асфальтом, прихватив даже церковные дворы, так что машины могут парковаться почти что у стен храма. Здесь же приходский центр — приземистое здание из голубых панелей, а теперь из грубого сельского кирпича, кафе «Рустикана» и минимаркет. Прогулочные тропинки между полями и живыми изгородями, такие удобные, чтобы быстро пройти сквозь деревню, не боясь транспорта, мы хитроумно ликвидировали, а теперь под давлением «зеленых» избирателей пытаемся восстановить за большие деньги. Тропинки стали элементами структуры окружающей среды, деревья — ценными, но уязвимыми элементами ландшафта. Если зазеваешься, их тотчас же посрубают.

Фламандские деревни приходят в запустение согласно воле и желанию самих сельчан. По отношению к ранее идеализировавшимся селениям «матушка Фландрия», а нередко и «мамаша Валлония» проявляют себя с худшей стороны: бесформенность и безвкусица; главное — выгода; безразличие зашкаливает; кругом неотесанность и хамство.

Я вовсе не эстет и не пурист. Стилизованные реконструкции прошлого, которые обычно бьют мимо цели, такие как Большой двор бегинок в Лёвене, действуют мне на нервы, хотя их детали бывают просто великолепны. Я люблю небрежность и неряшливость, они часть нашей жизни, и нет более организованной системы, чем смерть. Но бессердечие, превратившее фламандские деревни в жуткие, как метлой выметенные пустоши, так что осталось разлечься на бетонке и ждать, когда тебя переедут, — нечто подобное в таких же масштабах я наблюдал только в безнадежно модернизированных деревнях бывшей ГДР.

Внутри наших городов всё более или менее в порядке. Иногда мне не нравятся торговые променады, где натыкаешься на кадки с цветами, в которые любят мочиться собаки, и где играет музыка, которую мне не хочется слушать. По мне, города должны выглядеть строже, даже пугающе.

Эволюция наших городов не слишком отличается от эволюции городов Западной Европы. Наибольший ущерб здесь был причинен в 50-х, 60-х и 70-х годах. Еще старше брюссельская узловая станция Север-Юг. В Брюсселе все еще наталкиваешься на злокозненные попытки сноса домов, но бдительный гражданин становится на дыбы, и это помогает.

Сначала, словно после ковровой бомбардировки, исчез квартал у Северного вокзала; теперь силы разрушения оцепили Южный вокзал. Дела выглядят хуже, чем при строительстве торгового центра «Хог Катарийне» в центре Утрехта.

В Брюсселе королевские проспекты, заложенные Леопольдом II, с их рядами деревьев, трамвайными путями, прогулочными дорожками и полосами движения для карет, превращены в автомагистрали. Когда я писал первый вариант этой книги, в Брюсселе на площади Шумана копали колоссальную выгребную яму для Евросоюза. Когда я перерабатывал эту книгу вторично, там уже высились блестящие кремли новых технократов. Площадь Шумана — сердце Европы. Европа — богатейшая часть мира. Площадь Шумана — безобразнейшая площадь в мире.

Прежде здесь находился один из оживленных кварталов города в духе XIX века, улицы, застроенные ушедшими в себя и все же несколько заносчивыми домами, маленькими ресторанами, одним или двумя монастырями. Теперь все это сровняли с землей в угоду самодельному рынку и его лавочникам. Но этого еще недостаточно. И никогда не будет достаточно. Пару лет назад родились планы воздвигнуть в европейском квартале две башни по 200 метров каждая. Постоянно действующая приманка для террористов. Архитектор, сама услужливость, позаботился даже о мишени. Синяя мишень с кругом из звезд — эмблема стран — членов Евросоюза.

В небольшом городе Ауденарде из рыночной площади выломали целый угол. Вдалеке виднеется бетонный мост. Поезжайте с разрешенной скоростью по малому кольцу бельгийских городов — Мехелен, Лёвен или Тонгерен. Там стоят великолепные капитальные старые дома. Отдельных иногда недосчитываешься. Их заменили уродливые апартаменты, торчащие на три этажа и выше над уровнем городской застройки.

Мой рассказ становится монотонным.

Но есть место для надежды.

И даже для прогресса.

Все больше бургомистров и законодателей обращают внимание на красоту наших городов, больших и малых. Они вынимают руки из карманов. Они разрабатывают — и тут я должен втянуть в себя воздух, потому что радость распирает меня донельзя, — они разрабатывают методы интеллигентного городского планирования. Прогуляйтесь возле башен в Генте, осмотрите площадь между ратушей и церковью Святого Петра в Лёвене или, наконец, недавно отреставрированную площадь Святого Ламберта в Льеже, пройдитесь по Большому рынку и Железной улице в Мехелене, по Рю-де-Ними или Карре-дез-Ар в Бергене. Наши города уже были красивы и становятся все краше. В конце концов, это самые урбанизированные области в мире; наша страна переполнена памятниками городской культуры: назовем Собор Святого Румольда, Церковь Святого Гоммаруса, Церковь Святого Варфоломея, сторожевые башни, ратуши, бегинажи.

Бельгийцы лелеют частную территорию, бельгийцы не признают публичную территорию. В этом отношении города ощутимо ушли далеко вперед, с тех пор как я в 80-е годы прошлого века писал первый вариант этой книги. Но деревни, особенно фламандские, навеки обречены. С помощью сильной лупы и еще более сильной настойчивости вы еще сумеете обнаружить случайные островки былой красоты. Очень, знаете ли, раздражающее времяпрепровождение.

Недавно Департамент организации пространства, жилищных проблем и архитектурного наследия Фламандской общины распространил анкету. Статистики задавали разнообразные вопросы по организации пространства и жилищному строительству. Какой будет Фландрия в 2059 году? Две трети опрошенных ответили, что больше нельзя вплотную застраивать свободное пространство между селами и городами. Три четверти желают, чтобы сохранялись различия между городом и сельской местностью. Как это сохранялись? Оно давно уже стерты в пыль. Две трети просят ввести правила строительства или реконструкции дома. Магазины, работа, спорткомплексы и школа должны находиться в шаговой доступности либо в пределах велосипедной прогулки. Частные сады? Слишком дорого. Если люди действительно так думают, то это революция. Антропологическое чудо. Похоже, что фламандец готов вывернуться наизнанку, что он желает отказаться от всех своих близоруких и эгоистических строительных предпочтений. Но один маленький ответик выдает самую сокровенную мысль фламандца. 55% не желает, чтобы начальство решало, как должен выглядеть его дом. Более строгие правила? Свободное пространство? Не смешите меня. Для фламандца была, остается и будет важна его собственная «времянка».

Церковь

[51]

Я родом из христианской семьи. Это означает римско-католическую конфессию — и этим же дается понять, что в Бельгии монополия принадлежит одной конфессии. То есть принадлежала. С монолита облетают чешуйки, от него отваливаются фрагменты. У старой Матери, Святой Церкви Рима еще есть бельгийские дети, но внуки уже не смотрят в ее сторону.

Я вырос в квартале, где каждый был католиком без оговорок, так же как негры были черными, а китайцы узкоглазыми. Мы не сумели бы рассказать, чем мы отличаемся от протестантов. Никаких протестантов вообще не существовало.

Мне, ребенку, объясняли, что есть люди неверующие, социалисты, либералы, масоны, и что от последних пахнет смолой, потому что они каждый вторник наносят визиты дьяволу. Эта порода людей на всё способна, потому что для них нет ни Бога, ни Его заповедей. Их детей не встретишь в нашей католической школе, они ходят в «атеней», Королевский Атенеум, школу с сомнительными нравами, где учителя не знают грамоты, а ученики как совиные птенцы. Во всяком случае, там ничему не научишься. Где жили все эти люди, я гак и не узнал — где-то далеко, во всяком случае, за пределами общины. Иногда можно было заметить учеников Атенеума на другой стороне переулка.

Когда я был маленьким мальчиком, в 50-е и в начале 60-х годов, я жил в крепости с поднятыми мостами. Все необходимое там было в наличии, и не надо было никуда выходить. Вместе с католическими мальчиками — пардон, просто с мальчиками, потому что они все были католиками, — мы ездили в автобусе или на велосипедах в коллеж. Ежедневно надо было ходить на обедню в епархиальную церковь или в шесть утра с пустым животом и затуманенной сном головой идти прислуживать патерам. Воскресным утром мы во все горло пели, что веруем в unam sanctam catholicam et apostolicam ecclesiam (святую католическую и апостольскую церковь). Слов мы не понимали и выкрикивали как придется: «унАМ санктАМ католикАМ (здесь мы делали глубокий вдох) эддапостоликАМ евглезиэй-АМ». Потом это все нам очень пригодилось при изучении латыни. Мы ходили на выставки в миссию и слушали увлекательные рассказы патеров в белых одеждах о том, как они убивали крокодилов, прежде чем эти чудовища успевали вцепиться в чернокожие ягодицы. Каждую неделю из года в год нужно было в темном вонючем углу, пропахшем потом и сигарами, произносить: «Святой отец, простите меня, потому что я согрешил».

Я не говорю здесь о ностальгии или чувстве мести, не говорю о безмятежной или погубленной юности. Такого рода сюжеты разворачивались под пером многих фламандских писателей. Я говорю о том, все мы совершали это как нечто само собой разумеющееся. Я хочу подчеркнуть, что ребенок воспринимал все это как нечто само собой разумеющееся. Если ребенок заболевал, то было само собой разумеющимся, что его помещали в католическую больницу. Когда ребенку исполнялось шесть лет, то было само собой разумеющимся, что его отводили в католическую школу. Подразумевалось, что подросток принимал участие в католическом молодежном движении. Было само собой разумеющимся, что для того чтобы получить высшее образование, молодежь шла в католический университет. И никому не приходило в голову, что все могло быть иначе. Такого и в мыслях не было.

Все это неузнаваемо изменилось. И вместе с тем едва ли изменилось.

Раньше я верил во все, о чем говорится в Мехеленском катехизисе. Есть ли какой-либо другой Бог? Нет, Бог один. Сколько божественных персон существует? Три божественные персоны: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. Где находится Бог? Бог повсюду. В небе, на земле и во всех местах. Чтобы писать это без запинки, мне и по прошествии лет не нужно подглядывать в первоисточник. Вопросы катехизиса выучивались наизусть, по воскресеньям все ходили в церковь на исповедь. Так было. Так должно было быть всегда.

А сейчас?

Меньше двух из каждых трех бельгийцев еще называют себя христианами, чего нельзя смешивать с католиками или протестантами. Нынче встречаешь католиков, которые называют себя неверующими. Бóльшая часть посетителей церкви верит в жизнь после смерти, но большинство из этой группы не верит в ад. Содержание вероучения стало бессвязным и неясным. На уроках религии в школе не было места сомнению. «Тот свет» — это были небеса, чистилище, ад. Теперь можно верить в загробную жизнь, но не верить в ад, и хотя догматы Рима звучат совсем иначе, можно считаться верным адептом Римско-католической церкви.

Возьмем почти мистические 60-е годы. Тогда больше половины фламандцев — из моей половины, разумеется, — а также треть валлонов и четверть брюссельцев еженедельно ходили в церковь. В сумме это более 40% населения Бельгии. Начиная с 1967 года дело стремительно принимает иной оборот. Во Фландрии число верных прихожан уменьшается на 2,7% в год и продолжает сокращаться, хотя не очень резко. В настоящее время еженедельно ходит в церковь максимум 8% фламандцев. В этом отношении фламандцы, валлоны и брюссельцы становятся все больше похожими друг на друга, вопреки россказням о расслоении этих частей страны.

С тех пор как я повзрослел, рассыпалось в прах одно из самых строгих средств контроля, которым пользовалось католическое сообщество, особенно начиная с XIX века. Бельгийцы начисто забывают Святую Мессу, на которой надлежит присутствовать под страхом впасть в смертный грех. И всё потому, что словами начинают пользоваться как таинством евхаристии.

Секуляризацию можно наблюдать во всей Европе: на западе, в центре, на востоке, в новой и старой Европе. Самое сильное расцерковление происходит в Скандинавии, самое слабое — в Польше и Греции. Когда-то насквозь католическая Бельгия сегодня — одна из самых нецерковных стран Европы. За пределами Европы удивительно похожую параллельную эволюцию пережил еще более ревностный католический Квебек, франкоканадская провинция.

Именно поэтому в Бельгии еще сильнее бросается в глаза другое явление. Я имею в виду весомость и влияние католических, или, как мы говорим, христианских организаций. Бельгийский католицизм с большим успехом совершил переход от герметичной, догматической, всепроникающей и всемогущей системы к сети социальных, культурных, медицинских и педагогических организаций, столь же могущественных, столь же всепроникающих, как прежде, но поразительно прогрессивных, современных и открытых. Эти организации управляют финансовыми потоками и дают работу десяткам тысяч людей. Социологи Католического университета в Лёвене дали описание того, как традиционная религиозно-политическая вертикаль католиков преобразовалась в горизонталь эффективно управляемых концернов. Догматический католицизм уступил место не менее распространенному социально-культурному христианству.

Во Фландрии подавляющее большинство детей ходит в католические школы. В Валлонии учащихся много прежде всего в коммунальных и провинциальных школах, а католические закрываются. В той же Валлонии с недавних пор католический союз больше социалистического, в Брюсселе так было и раньше, а во Фландрии Всеобщий христианский профсоюз лидирует по численности с большим разрывом. Христианский больничный фонд превосходит по значимости всю остальную систему больничного страхования страны.

В настоящее время в Бельгии лечебных учреждений больше, чем когда-либо ранее (и больше, чем в какой-либо другой стране Европы), дети дольше посещают школу, профессиональная служба социального обеспечения вытеснила благотворительность. Во всех этих сферах католики традиционно занимают прочные позиции и почти полностью контролируют расширение границ государства всеобщего благосостояния. Другие вертикали, в первую очередь социалистическая, не идут с ними ни в какое сравнение, во всяком случае во Фландрии. Социально-культурная и учебная деятельность, щедро субсидируемая, выглядит наростом на традиционной пасторской работе. Но и эта область во всю ширь занята католиками, причем выглядит это как нечто само собой разумеющееся, и любое возражение в их адрес рассматривается здесь как проявление нетерпимости. Молодежные движения переживают тяжелые времена в связи с падением рождаемости, но удерживают свои позиции. Скажу больше, они снова расцветают. Католические организации молодежи многочисленнее всех прочих, вместе взятых.

Только в области искусства с трудом можно найти что-нибудь католическое. Существует больше свободных школ (так католики называют свою систему образования), чем государственных. Свободные школы, по мнению католиков (до сих пор недоказанному), много лучше государственных. Однако музыкальные школы — как исключение, никем не оспоренное, — все без исключения государственные. Для католической музыки отсутствует параллельная сеть школ и не слышно жалоб на плохое обучение. В 1945 году Фландрия еще была католической. После войны нельзя найти ни одного католического романиста. Бон, Клаус, Михилс, Ван ден Брук, Ван Хеленсдонк, Хеммерехтс, Ферхюлст, Профост — ни одного католика. Были, правда, значительные католические поэты: Йос де Хас (по-моему, один из крупнейших поэтов в нидерландской литературе), Антон ван Вилдероде, Юбер ван Херревеген, в пожилом возрасте придумавший брюзгливый мужицкий модернизм, которым я не перестаю восхищаться. Остальные? Пернат, Хилс, Ками, Ван Бастеларе, Ноленс, Хертманс? И тут ни одного католика. В этом смысле Фландрию можно сравнить с некоторыми странами, имеющими мощные католические традиции, такими как Ирландия и Италия. Или тот же Квебек.

Ребенок, растущий сегодня в католической семье, вероятно, не ходит каждую неделю в церковь. Но вместе с родителями, братьями, сестрами, дедушкой и бабушкой, соседскими детьми, в школе и молодежном сообществе он переходит из одной католической организации в другую. Он учится читать, писать и считать в смешанной католической начальной школе, будет читать еженедельник «Зонненланд» («Солнечный край»), выпускаемый авербодским католическим издательством «Альтиора», а если сломает ногу, то ему наложат гипс в католической больнице.

А когда ребенок вырастет?

Однажды меня пригласили на обсуждение моей книги в избранное общество весьма состоятельных, весьма образованных дам. За кофе эти дамы рассказывали о своих восемнадцатилетних детях. Пошли ли они учиться в университет? Нет, они отправились в Лёвен. В эти головы с дорогими прическами не могла прийти мысль, что получить высшее образование можно в Генте или Брюсселе. Для них «университет» значит «католический», «лёвенский».

Разумеется, окружение при этом остается тем же. Телевидение, кино, Интернет, dvd, мобильный телефон, эсэмэски, Фейсбук, Твиттер, iPad и прочая коммерциализированная англосаксонская молодежная культура теперь воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. То же самое мы видим в остальных странах Европы, в Северной Америке, Японии, Австралии. Результатом становится необычная смесь. Молодежь может быть насквозь материалистичной и очень радикальной. Она будет устраивать акции против потепления атмосферы за счет выбросов СО_2, но не представляет себе жизни без автомобиля.

Все это не означает, что Римско-католическая церковь Бельгии пребудет обителью райского покоя. Священники пишут книги о тиранических традициях внутри Церкви. Верующие и священнослужители открыто протестовали против назначения нового, хитроумного, но консервативного епископа Леонарда в валлонском Намюре — безрезультатно. Валлона Леонарда, который говорит на нидерландском лучше, чем некоторые фламандцы, тем временем повысили до архиепископа Мехелена — Брюсселя. И в этом случае протесты не помогли.

В одной из прошлых версий этой книги я писал о предшественнике Леонарда, кардинале Годфриде Даннеелсе: «Кардинал Даннеелс знает, в каком мире он живет, знает, в какой стране он живет, и знает, как никто другой, чтó жизнеспособно, а чтó нежизнеспособно в его Церкви». Я должен отказаться от этих слов.

В самом деле, Даннеелс еще при папе Иоанне Павле II произносил в Риме речи в защиту всего положительного, что принес с собой современный мир, а в его окружении это было непросто. У себя дома он казался большим мастером осторожности. Казался. Феноменальный интеллект не уберег его от одного из семи смертных грехов — нерадения (acedia). Одно из многих значений этого слова: никогда не находить путь к тому, что надлежит делать. В седьмой песне своего «Ада», стих 124, Данте изображает грешников, повинных в этом грехе, спускающимися в la bella negra, черную трясину.

Через несколько недель после Пасхи над страной громко прозвучало сообщение: епископ Брюгге Роже Вангелуве в бытность свою простым пастором в течение ряда лет совершал сексуальное насилие над несовершеннолетним племянником. Сам он не считал это преступление серьезным, а потому не возражал против своего рукоположения в епископы в 1985 году. 22 апреля 2010 года Вангелуве был уволен на покой.

Еще 19 апреля он обращался с речью к студентам Католического университета в Лёвене. Он назвал скандальными случаи педофилии, повторяющиеся в католической церкви, но пытался внушить аудитории, что педофилия нигде не случается так редко, как в католической церкви. В ночь на 20 апреля семья жертвы направила сообщение епископам Бельгии. 23 апреля папа Бенедикт XVI принял отставку епископа. На этот раз подтвердилось предположение, что информация о недостойном поведении Вангелуве взорвет мир подобно бомбе. Осколочной бомбе. Последствия были неуправляемы.

Вангелуве был типичным примером опытного, прогрессивного и всеми любимого иерарха. Все это лишь усугубило нанесенный ущерб. Позже стало известно, что за несколько дней до того, как разразился скандал, кардинал Даннеелс по настоянию самого Вангелуве встречался с жертвой и членами его семьи. Даннеелс попросил подождать с разоблачением еще год, пока Вангелуве не выйдет на пенсию. Он не настаивал на отставке епископа, он настаивал на прощении. Этот разговор был записан на пленку и слово в слово опубликован в прессе. Еще одна осколочная бомба.

Я говорю об этом, во-первых, потому, что не могу понять, как церковный лидер такого масштаба, как Даннеелс, мог до такой степени ослепнуть. Даннеелс был похож на брандмайора, который со своей пожарной командой стоит перед горящим домом и воображает себе, что видит огонек спички. Во-вторых, с небольшими промежутками времени стали обнаруживаться все новые и новые жертвы. То, что долго оставалось тайной внутри самой церкви, теперь обсуждается на каждом перекрестке. Это была самая жестокая буря, настигшая бельгийское католичество. Сообщалось об антиклерикальной кампании против Рима. Дискуссия со страниц СМИ переместилась в парламент. В массовом порядке верующие отрекались от церкви. Уже никогда Бельгийской католической церкви не быть такой, как прежде.

Но если доверие к Церкви непоправимо подорвано, доверие к тому, что мы называем христианскими организациями, остается незыблемым. По-прежнему более двух третей фламандцев, а во многих случаях половина валлонов обращаются к ним за помощью. Вопрос в том, в какой мере эти организации могут считать себя христианскими.

Как и во всей Европе, они являются профессиональными. В годы моей юности дело обстояло по-другому. В коллеже у нас еще были преподаватели из священников, у которых не было дипломов, требуемых для проведения занятий. Теперь этому конец. В больницах еще встречаются монахини в роли сестер милосердия, но у них есть дипломы. В этом плане влияние церкви сведено к нулю. Епископы уже не смеют произнести хоть слово в вотчине медиков, специалистов по уходу за больными, преподавателей математики и т.д. Христианский профсоюз пользуется авторитетом у младшего медицинского и педагогического персонала. Он требует более высокой зарплаты, улучшения условий труда, новых рабочих мест. Члены христианских профсоюзов очень боевиты и поэтому неделями бастуют против христианских политиков. Никакого контроля над христианской моралью или вероучением клиентов католических организаций не ведется. Организации стали умнее и понимают, что если бы такой контроль осуществлялся, они потеряли бы три четверти своей клиентуры.

Местами ведется, но все слабее, контроль над личной жизнью персонала. В больницах и других христианских организациях начинают сквозь пальцы смотреть на разводы, матерей-одиночек, внебрачное сожительство и гомосексуализм.

Влияние церковной иерархии полностью не исчезло. Попытки запретить католическим больницам делать аборты были с самого начала обречены на неудачу. Но с эвтаназией дело обстоит иначе. Бельгийское законодательство разрешило эвтаназию еще в 2002 году. Разумеется, нельзя заставлять участвовать в эвтаназии врача, имеющего моральное предубеждение против нее. Также подразумевается, что епископы вправе разъяснять (как это сделано в их совместном заявлении от 16 мая 2002 года) в соответствии с бельгийским законодательством, что «достоинство и значимость человека больше не связаны с основополагающим фактом его существования, а опираются на то, что называется качеством жизни», и поэтому «...бельгийское государство согласно с тем, что одна человеческая жизнь в дальнейшем будет иметь меньше качества и ценности, чем другая».

Тем временем больницы, работающие под эгидой головной организации «Каритас католика», все же в определенных случаях применяют эвтаназию. Католические больницы делают акцент на паллиативной помощи. Дискуссии об этом, идущей в рамках «Каритас», пока что не видно конца. Одно из важных возражений, приводимых в ней, заключается в том, что пациент по-своему понимает свою просьбу об эвтаназии и быстро меняет свое мнение, когда ему предлагают паллиативную помощь.

В 1989 году, когда вышло в свет первое издание этой книги, я еще мог заметить, что между официальной идеологией католических организаций и их практикой зияет пропасть. Церковь была, конечно, хозяйкой религиозных принципов. Стоящие во главе католических организаций ректоры следили за непоколебимостью этих принципов. Случалось, что влиятельные члены правления оказывались консервативнее священнослужителей. Никакой публичной дискуссии об основополагающих принципах быть не могло. Но брешь между вероучением и жизнью ширилась день ото дня.

Один профсоюзный секретарь, поседевший на производстве ветеран христианского рабочего движения, рассказывал мне, что навсегда ушло то время, когда председатель профсоюза и директор уговаривали членов профсоюза голосовать за христианских демократов. «Но даже сейчас, — добавил он, — если бы они сказали: “Голосуйте за зеленых или за социалистов”, что было бы маленькой революцией, еще не факт, что рядовые члены послушаются. У них свои помыслы». Движение католических женщин-работниц, в котором несколько сотен тысяч членов, годами отстаивает более реалистическую позицию по контрацепции, чем та, которой учат папские догмы. Рабочим движением это не ограничивается. Национальный христианский союз среднего класса вычеркнул из своего названия второе слово и переименовался в Союз самозанятых предпринимателей (УНИЗО).

Одна из форм католицизма занимает, пожалуй, более сильные позиции, чем социально-культурное христианство, и требует меньших расходов. Ритуальный католицизм — католицизм, без которого не обойтись при рождении, свадьбе и кончине, — все еще держится на плаву. Полвека назад во Фландрии более 90% новорожденных крестили католиками, более 90% венчались в церкви и 96% хоронили с церковными обрядами. В Валлонии и Брюсселе эти цифры намного ниже, особенно что касается венчания. В начале XXI века еще без малого 60% младенцев крестят в церкви; венчаются уже меньше половины; но около 70% хоронят с церковной панихидой. Фландрия немного выше среднего привязана к католичеству в части рождения и смерти, Валлония — в части бракосочетания. Брюссель уже десятки лет меньше, чем вся страна, привязан к церкви. Сейчас крестины и венчание охватывают 20% населения, церковные похороны — менее 50%.

В последние годы рождаемость возросла, но количество крестин по-прежнему снижается. В противовес бракосочетаниям все большую роль играет увеличение числа разводов. Разведенный теряет право вторично венчаться в церкви. За последние 20 лет процент бракосочетаний в общинной управе удвоился. Если ни жених, ни невеста не разводились, они могут венчаться в церкви, и таких 70%. Но процент разводов в Бельгии самый высокий в Европе. Церковное погребение пока держит верх над другими ритуалами. Объяснение простое: чем старше бельгиец, тем он церковнее. Кроме того, покойник не может протестовать.

Есть еще один ритуал, который совпадает с изобильным праздником весны (о спаржа!) для всех семей, с дорогими подарками от дядей и теток, с вином и замороженным тортом — торжественная конфирмация. Этот ритуал перехода из статуса ребенка во взрослое состояние по-прежнему чрезвычайно популярен и, разумеется, остается прерогативой церкви, хотя немало детей были разочарованы вводным катехизисом. Бельгийцы любят и умеют праздновать. Альтернативы этому нет никакой: либо сухая пародия, либо потребление в чистом виде, и ничего больше. Но от этого никому не весело.

В обслуживании ритуалов Церкви усиливается дефицит клириков. За последнюю четверть века число священников упало на 30%. Ежегодная численность молодых людей, поступающих в семинарии, уже опустилась ниже 30 человек. В 2010 году их было 28 — больше, чем в предыдущие годы, несмотря на скандалы с педофилией. Восемь человек приехали из-за рубежа. Количество семинаристов растет во всем мире.

Численность духовенства (белого и черного) со времен войны упало на 60%. Возрастает стареющее большинство, и только строгие ордены вроде траппистов еще, кажется, привлекают молодых людей. Должен прибавить, что период с 1840 по 1960 год в истории бельгийской Церкви был самым благочестивым. В 1846 году насчитывалось более двух тысяч представителей белого и черного духовенства, спустя столетие — двенадцать тысяч, то есть в шесть раз больше, в то время как население удвоилось. Сейчас их приблизительно две тысячи. Вы не найдете почти ни одного святого отца и монаха моложе шестидесяти. В 1846 году насчитывалось без малого восемь тысяч монахинь, спустя сто лет — пятьдесят тысяч, в восемь раз больше. Нынче их около семи тысяч, и редко кто из них моложе шестидесяти.

Еще два замечания о монахах.

В каждой бельгийской деревне, достойной своего имени, от Опен-Буа-Сеньёр-Изаак до Синт-Ульрикскапелле, как правило, неподалеку от приходской церкви стоит женский монастырь. В XIX веке на каждом погонном метре территории учреждались женские церковные ордены, прежде всего в образовательных целях и для оказания медицинской помощи: аннонсиады из Хеверлее и Ле-Шенуа, аннунциаты, кармелитки-зелатрисы Сердца Христова из Вален-Сен-Поля, сестры Сердца Христова Марии Берларской в Анню, Оверейсе и С-Гравенвезеле, просто сестры Сердца Христова, Презентация и визитация сестер Богоматери, норбертинки из Мехелена, монахини христианского образования из Флона, сестры Провидения и Непорочного Зачатия из Шампьона, урсулинки из Тильдонка, сестры Провидения из Хульденберга, Оверейсе и Ворселара, Де-Кемпен, половину которого занимает настоящая образовательная фабрика Анны Сервейтенс «Девы Спасителя».

Монахини живут, или лучше сказать, жили в больших домах, оштукатуренных и побеленных или облицованных темным кирпичом, где еще сто лет тому назад девочки, как рабыни, гнули спины на кухне, но где молодые девушки получали воспитание, которое вне стен монастыря они не могли себе представить даже во сне. Зато у них не было мужей, чтобы их колотить.

Я помню хвалебные песнопения монахинь в монастырской часовне жарким воскресным полднем. От них, гнусавых, забинтованных и издающих сквозь повязки пронзительные, режущие ухо «с», мне становилось дурно. Только позже я узнал, что во время войны сотни и даже тысячи евреев набивались в эти монастыри и благодаря монахиням смогли пережить войну.

И еще Схёйт.

Схёйт — это район Андерлехта, то есть Брюсселя. Там стоит дом миссии патеров, называющих себя схёйтистами. Всё, что говорится о них, относится и ко всем другим миссионерским орденам: Стейл, Белые патеры, Сестры-урсулинки и т.д.

Из Схёйта миссионеры Конгрегации Непорочного Сердца Марии ехали покорять мир. Они пересекали пустыню Гоби, когда швед Свен Гедин только начинал паковать чемоданы, составляли большой монгольско-французский словарь (конечно, это были фламандцы!), боролись с сыпным тифом, пока сами от него не погибали, и воевали во время Боксерского восстания в Китае против опиумных королей. Эти ребята с польдеров, из кемпенских хвойных лесов, прямо со скотного двора попадали в монастырь, учили там латынь, китайский, английский, а впридачу к ним другие языки и отправлялись в путь.

На меня производили глубокое впечатление их монастырские аркады. Вот пачка коричневых фотографий. Франциск Схотсманс, родился в 1880 году в Зурле-Парвейс, направлен в миссию в 1904-м, умер в 1906-м во Внутренней Монголии. Йозеф ван Дамме, родился в 1887 году в Хемелфердегеме, направлен в миссию в 1902-м, умер в 1912 году в Манчжурии. Сотни юных, открытых лиц, крестьянских парней, неутомимо строивших больницы; говоривших на трех главных языках и свободно изъяснявшихся на полдюжине диалектов; завоевывавших души людей и выбивавших из седла разбойников. Есть среди них те, кто 30 лет занимался Китаем: на фотографиях у них остроконечные бородки, тонкие усики, большие круглые меховые шапки. Настоящие китайцы со своими китайскими приходами! Один бывший схёйтист, некогда активный организатор массовых велогонок в Бельгийском Конго, рассказывал мне, что эти парни по-настоящему раскрылись на дикой природе. Они умели читать следы, мастерски стреляли из луков и ружей, при этом помнили несколько европейских трюков. Чернокожие женщины при возможности им благоволили. После объявления независимости Конго в 1960 году многим из этих людей пришлось покинуть тропики. Они сели в самолет, чтобы никогда не возвращаться, с охотничьим ножом на поясе, требником в руке, фляжкой виски на бедре и тоской в сердце.

Ни одна страна не извергала такие потоки миссионеров на «темные» континенты, как Бельгия, и особенно Фландрия. В то время на радио существовала миссионерская программа под названием «Фландрия шлет своих сыновей». Но это была только часть истины. Нет сомнения, что женщин в Африку уезжало больше, чем мужчин.

Пользующаяся широкой известностью, превосходно функционирующая вертикаль, снаружи уже давно и бесспорно не вполне римско-католическая, а изнутри, в плане функционирования и кадрового состава, давно уже не церковная и не клерикальная: ритуалы, к которым привязана значительная, хотя и сокращающаяся часть населения; горстка церковных прихожан; обреченная на вымирание группа священников, патеров и монахинь; приглушенные скандалы, скрываемые многие годы. Такова картина католицизма в Бельгии начала XXI века.

Сделаем еще два дополнения.

Первое. Что касается браков, семьи и сексуальности, церковное влияние исчезло. Сплошь и рядом «воцерковленные» бельгийцы соглашаются с ограничением рождаемости, подавляющее большинство из них не видят ничего плохого в том, что кто-то еще до венца живет брачной жизнью. Римские догматы едва ли пользуются каким-либо влиянием. Мне скоро шестьдесят. В моей возрастной категории три четверти людей имели половое сношение еще до свадьбы. Среди католичек, регулярно посещающих Святую Мессу, таких около половины. Нормы поведения стерлись. Молодые люди, заявляющие, что не будут заниматься «этим» до женитьбы, придерживаются другой религии, и еще вопрос, говорят ли они правду. Бельгийцы предпочитают молчать о своем половом влечении, но слово «либертин» подойдет здесь лучше, чем эпитет «чопорный». Европейский анализ ценностей показал, что мы столь же широко мыслим, как датчане или испанцы. Более легкомысленны, пожалуй, только французы. Если Бельгия за последнее время стала морально строже (в чем я очень сомневаюсь), то единственно из-за страха перед СПИДом. Да, нашелся как-то желторотый министр из христианских демократов, которому казалось, что дружеское фото, где показана не то чтобы часть гениталий, а самое большее половина женской груди, неуместно в условиях проведения кампании за безопасный секс. Удивление было всеобщим и непритворным: чем это она прикрыла грудь?

Второе. Во Фландрии церковь дискредитировала себя в 2010 году, но это не впервые. В 2010 году речь шла о совращении малолетних, то есть о сексе. И на сей раз впервые вмешалась политика. А в мае 1966 года бельгийские епископы, на собственный страх и риск безукоризненно нанизывая одну ошибку на другую, вызвали восстание возмущенных студентов. Заметьте, дело было в мае 1966-го, двумя годами раньше студенческого бунта в Париже в мае 1968-го.

Лёвен был и остается единственным нидерландскоязычным городом, где в то время учредили двуязычный католический университет — 20 тысяч студентов примерно на 80 тысяч жителей. Большинство франкоязычных студентов и франкоязычный академический персонал считали для себя недостойным учить нидерландский. Они беспрепятственно говорили в Лёвене на французском, а кто на это не реагировал, попадал в число опасных для государства фанатиков, а то и фашистов. Фламандские профессора смотрели на это сквозь пальцы.

Франкоязычный элемент превратился в аномалию. С 1962 года законом была установлена языковая граница, она пролегла к югу от Лёвена. Нидерландский стал в городе единственным государственным языком. Образованная публика оживленно, если не сказать страстно перебрасываясь аргументами, дискутировала о возможности перевода в Валлонию. В разгар дебатов, 13 мая 1966 года, бельгийские епископы торжественно заявили в пастырском послании, что университет един и неделим, франкоязычное отделение не может быть удалено из Лёвена и это обязательное предписание. Никто из причастных к католическому университету не имеет права публично ему возражать. Так говорили объединенные душеспасители. Не моргнув глазом церковная власть сказала студентам и профессорам: «Заткнитесь».

Хотя на носу была зачетная сессия (в тот период студенты каждый год в июне и июле сдавали экзамены), массы студентов потоком хлынули на улицы. Лёвенский университет был и остается крупнейшим университетом страны, в Лёвене формируется католическая элита, со всего света в Лёвен приезжают католические интеллектуалы за высшим образованием. Но будущее украшение церковной иерархии Фландрии сейчас текло по улицам университетского города, крича во все горло и ругая церковные предписания. Энергично воздействовавшая на юношей и девушек жандармерия едва ли была в состоянии укротить разбушевавшуюся студенческую массу.

В 1967 году всё обошлось, но в феврале 1968-го снова грянула буря. Заметьте, в феврале, а не в мае. За два месяца до того, как первый студент поднялся на баррикады в Париже, в Бельгии пало правительство. Его свалила эффективная и непостижимая сыгранность трех группировок, которые в других условиях, в другой переломный момент, в другой стране никогда бы не сошлись вместе.

Первой группировкой были мятежные фламандские студенты, погоняемые традиционной фламандской идеей эмансипации. Они пришли свеженькие из коллежей и молодежного движения, которые были придуманы, чтобы удерживать порывистых молодых людей в католической упряжке.

Второй группировкой были бельгийские сторонники современного международного антиавторитарного студенческого движения, которое еще потрясет всю Европу и Америку, от Беркли до Нантера и Берлина.

Наконец, что особенно удивляет, к ним присоединилось фламандское крыло солидной, несущей бремя государственной власти и поставляющей для нее первых министров партии христианских демократов.

Христианские демократы предоставили в те дни левому лидеру студентов Полю Госсенсу прекрасное местечко в своем избирательном списке. В парламенте ему приготовили, так сказать, уже согретое кресло. Разве Госсенс не обретался раньше в коллеже Синт-Ромбаут в епископальном Мехелене? Вот увидите, он повернется спиной к своей левизне, когда поймет, какая блестящая роль уготована ему в католической партии. Но тут логика подкачала. Госсенс «ушел в отказ» и годы спустя основал протестную газету «Морген» («Утро»). Возврат к бунтарству всегда интересен, учитывая многовековые рассуждения о просвещенном правителе. Возможно, это всего лишь второстепенный эпизод, но он показывает, как основательно ошибались традиционные фламандские католики в оценке студенческого мятежа.

Рядовые католики-фламандцы, особенно те, кто помоложе, но отнюдь не только они, масштабно и с большим шумом взбунтовались против ограничительного влияния на их жизнь, против святынь, в которые они верили, против католической церкви. Такого не случалось со времен подъема социализма в конце XIX века. Почему же социалисты не приняли в свои объятия харизматичного студенческого лидера? Потому что и они дали маху. Они все еще барахтались в своем одеревенелом антиклерикализме.

Однако этот разворот не привел к созданию крупных, новых и жизнеспособных коллективных организаций. Вместо этого церковь начала разъедать себя изнутри. В богатом сегменте мира молодежь позволяла себе роскошь штурмовать всё, похожее на власть. В Бельгии и, разумеется, во Фландрии церковь и ее окружение держали в своих руках львиную долю видимой власти. Можно было предвидеть, что весь бунт обратится именно против церкви, тем более в условиях, когда епископы непостижимым образом просчитались и к тому же заранее отсекли любые возражения. Кого Господь желает наказать, того он лишает разума.

В памяти еще был жив Второй ватиканский собор, созванный для обновления (аддюгпатеШе) католической церкви. Фламандские католики знали, что бельгийские епископы считались в Риме прогрессивным крылом. Однако в Бельгии церковные иерархи прибегали к такому тону и таким выражениям, как будто они только что вернулись с Первого ватиканского собора 1870 года, провозгласившего догмат о непогрешимости папы римского. Кроме того, они затронули одну из самых болезненных в Бельгии проблем — фламандский комплекс неполноценности.

Бельгийцы основательно перестроили свой католический дом, шаг за шагом и в отличие от нидерландцев без большого шума приспособив свой выигрыш к требованиям времени. Большинство хотели бы по-прежнему жить в этом католическом доме, но лучше в своем собственном углу, в собственной «времянке». Даже с фасада этот дом выглядит не совсем по-христиански, а его жильцам вовсе не нравится, что домохозяин проникает в дом изнутри или с заднего хода. Фасад начинает трескаться, оконное стекло вылетает из пазов, в дверном проеме появляется некто и говорит, что течет крыша, а по внутренним стенам уже ползет плесень. Когда комфорт дома и «времянки» находится под угрозой из-за того, что домохозяин пренебрежительно отказывается выслушивать клиентов, реакция бельгийца может выйти из рамок приличия. Мы видели это в 1966 году, мы видели это в 2010-м. Тот, кто угрожает заветному логову, ранит бельгийца в самое сердце.

Диаметрально противоположно католикам ведут себя секуляристы. Настолько диаметрально, что некоторые бывшие католики стесняются называть себя секуляристами.

Один из моих друзей, воспитанный католиком, но сейчас много лет безбожник, беседует в ресторане с двумя малознакомыми традиционными либералами. Ему звонят на мобильный. Он встает и отходит в сторону, чтобы не мешать другим, Возвратившись, слышит, что его сотрапезники разговаривают о нем.

— Мы как раз интересовались, какого вы вероисповедания. — И что же?

— Решили, что католик.

Я не знаю, как обстоит дело с протестантами в Нидерландах, но как бывший католик могу заверить, что у нас вероисповедание у каждого буквально на лбу написано.

Секуляризм в Бельгии не имеет ничего общего с протестантизмом. У нас это слово по ассоциации вызывает в памяти другое — «атеизм». Секуляристы охотно берут на вооружение старый анархистский лозунг: «Ни Бога, нн господина». Существуют Союз секуляристских объединений во Фландрии и Центр секуляристских действий (Centre d’Action Laï que) на франкоязычной стороне. Они сотрудничают в рамках Центрального секуляристского совета. К Союзу примыкают более тридцати объединений (в частности, Гуманистически-секуляристское объединение) — организации, занимающиеся трудными подростками, лицами, страдающими алкогольной либо наркотической зависимостью, советники по вопросам морали в местах заключения и больницах, а также народный университет, ассоциации выпускников высших учебных заведений, культурные объединения и т.д. Секуляристы хотели бы иметь все, чем обладали католики, но им не хватает организованных сторонников. Их численность никак не сопоставима с толпами, по-прежнему собираемыми католической церковью, а тем более с христианскими организациями. Христианство обладает историческими корнями, уходящими в глубь широких слоев населения.

Несмотря на все усилия, создать секуляристскую вертикаль пока не удается. Католическая вертикаль издавна располагала партией, защищавшей ее интересы, секуляристов же можно было встретить среди социалистов, либералов, «зеленых» и среди фламандских националистов. Глядя на крупные организации, больничные фонды, профсоюзы и тому подобное, можно подумать, что эти форматы в Бельгии еще существуют. Но если взглянуть на идеологии, увидишь их эфемерность. Есть жесткий католический полюс и наверняка жесткий секуляристский полюс, но они скрыты под грудой мягких одеял безразличия.

Мне по-прежнему кажется, что секуляристы очень хотят всем показать, как похвально быть некатоликом. Еще бы: перевес католиков и их организаций был и остается тяжким грузом для общества. Примерно в 1900 году католикам удалось, несмотря на все классовые барьеры, отстоять единство католической партии. При этом они не погнушались нехристианскими методами: зажимом свободы совести, лишением куска хлеба, клеветническими кампаниями — все средства были хороши. Священник Данс в Алсте был умерщвлен если не физически, то морально, потому что выступил на стороне рабочих вместе с независимой Христианской народной партией. Об этом можно посмотреть фильм или прочитать у Луи-Поля Бона.

Секуляристам никогда не удавалось достичь единства. Они противостояли традиции, им не хватало широкой народной поддержки, а их идеология «свободного исследования» была по определению направлена против догматизма и принуждения.

В Бельгии только меньшинство декларирует свое безбожие. Процент неверующих среди молодых на удивление низок. Правда, их вера очень ершистая и чаще всего не совпадает с церковной. Секуляристы сочинили свои собственные ритуалы. Мне они категорически не по нутру. А что прикажете думать, если в начальной школе вашего сыночка записывают на курсы этики (что-то вроде курса по социологии) и просвещают главным образом о нецерковных видах погребения? Просвещавший меня на эту тему человек был серьезен как могильщик. Дескать, всё, что умеют католики, мы тоже умеем. Вот так.

Самым спорным пунктом для секуляристов была официальная система просвещения. Раньше оно было общегосударственным, теперь им заправляют по отдельности французская и фламандская общины. Есть еще коммунальные и провинциальные школы.

Государственное образование в Бельгии стоит вне политики. Католики внушают, что это форма секуляристского просвещения, но это неправда. Наряду с обычными предметами в государственных школах можно два часа в неделю слушать курс католического, протестантского, православного, исламского, иудейского вероисповедания, а также курс этики. Теоретически ничего нельзя выбирать, но это разочаровывает. Государственное образование доступно любому. В принципе, оно не отказывает ни одному ученику, хотя католическое может это сделать. Никто не спрашивает, что ты об этом думаешь. Просишь лист бумаги и пишешь на нем, чтó именно тебя интересует: католическое, мусульманское богослужение или курс этики, подходит ли тебе содержание урока или учитель, а если нет, то у тебя есть целый месяц сентябрь, чтобы найти замену.

Толерантность заходит очень далеко. Просит ученик протестантскую религию, и тотчас приезжает на велосипеде пастор. Никто не требует от тебя рассказать о твоем мировоззрении, никто не имеет права его контролировать. Моя дочь заказала раввина и получила его живьем, в черном цилиндре и с пейсами, хотя мы все настоящие гои[52]. Это дорогостоящая система. Но я считаю, что толерантность и культура должны иметь свою цену.

На ниве просвещения дважды вспыхивали острые столкновения, в 1874 и 1954 годах. В 1958 году католики, либералы и социалисты подписали Школьный пакт. Этот прототип «бельгийского компромисса» помог установлению мира в школьной сфере.

В XIX веке отделение церкви от государства в Бельгии порой принимало неожиданные формы. Например, в средних школах епископы вплоть до 1878 года контролировали прием на работу учителей, даже по обычным предметам.

Либеральный министр просвещения Ван Хюмбек подчинил финансируемое государством просвещение светским властям. И правильно сделал, потому что с преподаванием в католических школах дело обстояло хуже некуда. Оно опустилось ниже протестантской традиции наставников в Нидерландах.

Церковь соглашалась терпеть государственное просвещение, пока она держала в руках свой скипетр. Ее собственная школьная сеть выросла словно из-под земли, пока государство держало церковь за дверью и обустраивало собственную систему образования. Это частично объясняет столь быстрое пополнение в XIX веке контингента патеров и монахинь. Новые монастырские ордены рекрутировали тысячи юношей и девушек с перспективой давать уроки в новых, католических школах. Церковь сопротивлялась государственному просвещению, и снова в ход шли самые грубые средства. Пасторы отказывались принимать святые дары, которые родители посылали в школы своим отпрыскам. Под давлением пасторов лавочники бойкотировали клиентов, чьи дети посещали государственные школы. По наущению пасторов служки бросали комья земли в детей, идущих в «языческую» школу. В 1880 году подавляющее большинство бельгийских детей обучались в католических школах.

Учитывая, что католики всегда входили в состав правительства, единолично или в коалиции, они предприняли ряд мер в пользу католической школы. Когда в 1954 году в порядке редчайшего исключения страну возглавило правительство без католиков, оно решило построить серию государственных школ и одновременно снизило субсидии для католического просвещения. Католики стали угрожать кампанией гражданского неповиновения или чем-нибудь похуже. В 1958 году они выиграли выборы. К тому времени до всех партий дошло, что от школьных войн нет никакой пользы ни стране, ни школам, и ни себе самим. Был заключен Школьный пакт, и он все еще действует. Он предусматривает бесплатное образование для всех — идеал, к которому стремятся, но которого не достигают. Повсюду школы должны быть двух типов, католические снова полностью субсидируются, но только существующие, но не строительство новых. Раздаются голоса за отмену Пакта. Однако в этом нет необходимости — его смягчают. Школы обеих сетей образования (католической и государственной) уже сотрудничают. А в 2007 году привязка субсидий на профильную деятельность к школьным сетям была отменена.

Нужно считаться с фактами. Секуляристы вовсе не глупее других и признают, что католическая система образования одержала победу. Еще пару лет назад видный деятель традиционной секуляристской партии, записавший своих детей в католическую школу, столкнулся бы с проблемами. Сегодня не услышишь даже шепота возражений, если социалистический бургомистр или либеральный министр-секулярист вверяют своих отпрысков христианскому образованию.

Совершенно особое место в секуляризме занимает масонство. С 1721 года оно существует в Южных Нидерландах, расцвело в нидерландский период (1815— 1830) и пользовалось покровительством первого бельгийского короля.

В Бельгии ложа «Великий Восток» была основана в 1833 году и поначалу не была ни антиклерикальной, ни антикатолической. Четыре года спустя бельгийские епископы распространили через все кафедры королевства пастырское послание, в котором предавались анафеме все члены масонских лож. Пасторы и католические прихожане — члены лож должны были немедленно из них выйти. Следствием этого была радикализация масонства. Оно тесно сблизилось с либеральной партией. Эжен Дефак, первый председатель избирательного блока Société de l’Alliance, непосредственного предшественника этой партии, стал в 1842 году Гроссмейстером ложи «Великий Восток». Статья 135 Статутов ложи, запрещающая касаться политических и религиозных проблем, в 1854 году была отменена.

Вопреки руководящему уставу шотландской «Великой ложи» бельгийская ложа приняла атеизм. В 1872 году термин «Великий Архитектор Вселенной» был исключен из статутов «Великого Востока», а Библия исчезает из всех мастерских. Ложа превращается в лоббистскую группу давления в пользу введения государственного образования, гражданского погребения и, шире, за отделение церкви от государства. В католической начальной школе нас учили, что масонские ложи воняют серой и что сатана лично дежурит у смертного одра каждого «фармазона», чтобы забрать его душу в преисподнюю.

Масонство ни в каком отношении нельзя приравнивать к социально-культурному христианству. Число членов здесь немногим превышает 20 тысяч, из которых меньшая половина занята в ложе «Великий Восток». Они, несомненно, играют, как и прежде, роль в назначениях крупных чиновников и в юридических вопросах. Ходят слухи, что первое «фиолетовое» правительство планировалось в тайных мастерских. Думаю, что бюргеры сами сделали этот выбор.

Бастионами масонства являются оба брюссельских университета, причем франкоязычный Свободный университет даже в большей степени, чем нидерландскоязычный. Масонство, существующее в Бельгии, латинского типа, как во Франции или Мексике, хотя и не такое влиятельное. Это масонство страны, где долгие годы католическая церковь претендовала на монополию духовной власти и оказывала влияние на светскую власть. В настоящее время существуют женские и смешанные мастерские, фламандские и французские ложи. Пелена таинственности во множестве случаев уже совлечена. Публикуются солидные исследования о происхождении, истории и идеологической специфике масонства. Названия лож столь же красивы, как и во времена нонконгрегаций, например, французские «Объединенные друзья торговли и упорства» («Les Amis du Commerce et de la Persеvеrance réunis») и «Ученики Фемиды» («Les Eréves de Thеmis») во фламандском Антверпене, «Совершенный союз» («La Parfaite Union») в Бергене или, совсем уже в стиле Дикого Запада, «Неподкупная» («L’Incorruptible») в льежском предместье Серен.

Поскольку напряженность между клерикалами и антиклерикалами спадает, роль масонства уходит на задний план. Но можно с тем же успехом и дальше анализировать бельгийскую историю как вечно длящийся с переменным успехом поединок между Кардиналом и Гроссмейстером, между католической церковью и масонской ложей.

Менее одного процента бельгийского населения — протестанты, не важно какой деноминации. Среди них много иностранцев: нидерландцы, британцы, американцы, главным образом в городах. С 1978 года все они находятся под эгидой Объединенных протестантских церквей Бельгии, включая Методистскую церковь, Реформатскую церковь Бельгии и Бельгийское благочиние Реформатских церквей. Четверть века назад они объединяли реформированных пресвитериан, реформатов и лютеран в Нидерландах. Это прежнее единство кажется странным лишь на первый взгляд. В Бельгии протестанты хотели покончить с расколом этой ничтожно малой группы.

Помимо протестантов существует также группа евангельских христиан, «божьих людей», достаточно уверенно себя чувствующих. Они обратили в свою веру уже один процент бельгийцев. Полагают, что в Брюсселе евангелистов больше, чем других протестантов, и в совокупности они превышают число католических прихожан столицы.

У протестантов есть свои радиопрограммы, а по телевидению можно наблюдать их богослужения. В летних лагерях организуется молодежное служение, в Брюсселе работает теологический факультет с отделениями на нидерландском и французском языках. Этот факультет — последнее в Бельгии образовательное учреждение с преподаванием на двух языках.

В нескольких валлонских и одной фламандской деревне небольшие группы верующих сохранили верность протестантизму со времен Реформации XVI века. Посреди разрушенных, меланхоличных промышленных археологических объектов Боринажа находится городок Дур, а неподалеку от него — Пти-Вам, где читал проповеди рабочим Винсент Ван Гог. Этот протестантизм продолжает жить в угольных шахтах, уже давно закрытых. Его гнезда сохранились в Турне и деревушках вблизи Вервье. В районе Турне гезов называли hurlus, в других местах — feuil-1<ап.^. Несмотря на преследования во время испанской оккупации, в Дуре и его окрестностях оставались несгибаемые реформаты, тайно молившиеся на крест в хлевах и сараях.

В холмистой юго-восточной Фландрии, недалеко от Синт-Мария-Хоребеке расположена деревушка Корселе.

Корселе — мечта. Центральная деревня Хоребеке лежит в стороне, в Корселе попадаешь на узкую, вьющуюся между высоких обочин дорожку длиной в несколько километров. Я побывал там солнечным днем в июле.

Сразу замечаешь, что тут что-то не так. Первая улочка налево называется Аллея Короля Вильгельма — в честь великого короля, которая не выпала ему больше нигде в Бельгии. Среди лип стоит кирпичная неоготическая церквушка. На низкой ограде с внутренней стороны укреплена мемориальная плита: «Даже после своей смерти Вильгельм I, король Нидерландов, печется о Своих верноподданных. МЭСССХХГУ». До 1824 года жители Корселе хоронили своих усопших в церковной ограде. Доступ на католическое кладбище был им запрещен. Вокруг могильные камни, часто заросшие плющом, редкие кресты, под деревьями травяные заросли, нетронутая заступом земля. Прямо как деревенское кладбище где-нибудь в Англии. Повторяются одни и те же фамилии: Бломмарт, Де Йонге, Ван ден Берге. «Надеющиеся на Господа обновятся в силе»[53]. «...Чтобы ходить я мог перед Господом в мире живых»[54]. И это Фландрия?

Перед входом в церковь (постройка 1872 года) на темнокоричневой доске читаем витиеватую надпись белыми буквами: «Протестантская церковь. Богослужение по воскресеньям в 10 часов».

Когда Южные Нидерланды навсегда пали жертвой испанцев, в этой области сохранилось семь протестантских приходов. Все они образовали общину «Фламандская Оливковая гора». Держались они благодаря своему упрямству и помощи Зеландии, прежде всего из Гента. Это не мешало католикам грабить протестантских сирот, убивать людей, осквернять могилы, отбирать лошадей и облагать протестантов двойными налогами. Молиться приходилось ночами на заброшенных дворах. После Эдикта о толерантности просвещенного австрийского императора Иосифа II (1781) протестанты Хоребеке получили разрешение построить скромный молитвенный дом и петь там псалмы. Еще совсем недавно католические дети из Хорнебеке дразнились:

Гёз, гёз,

Длинный нос,

Пасть как у гиены,

Будешь ты в геенне.

Протестантская детвора отвечала:

Римский урод

На стальных ногах бредет.

Куда шагает,

Сам не знает.

В общине всего 200 членов; когда в деревне нет работы, они разбредаются, но на старости лет могут возвращаться. Они называют себя гёзами, даже если не ходят в церковь. Этим именем в Бельгии называют тех, кто не слывет усердным католиком.

Школы здесь больше нет. Она закрылась в 1982 году, когда в ней осталось всего пять учеников. Протестантом из Корселе, из убежища гёзов, был популярный в народе писатель Абрахам Ханс. Цикл его рассказов «Хансики» появился в либеральной газете «Латсте ньеус» («Последние новости») и был зачитан до дыр десятками тысяч фламандцев. Умер Абрахам Ханс в 1939 году.

На церковной печати вырезано: «Не бойся, малое стадо [, ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство]» (Лк. 12:32). Дома вычищены скребком, буковые изгороди подстрижены, слева на маленькой вилле надпись: «Двор гёзов».

В Бельгии живут приблизительно 40 тысяч евреев. В Антверпене можно встретить самую заметную их группу — хасидов. Но все же половина бельгийских евреев проживают в Брюсселе; остальные рассеяны маленькими группками, большей частью в Льеже, Генте, Шарлеруа, Арлене и Остенде.

На антверпенской улице Пеликанстрат и в прилегающем к ней привокзальном квартале бородатые мужчины в черных лапсердаках и черных шляпах являются неотъемлемым ингредиентом. Антверпен окружен «эрувом» — своего рода изгородью вокруг всего города. Этот «эрув» превращает город в частную территорию, что весьма практично. Внутри «эрува» благочестивому иудею в Шаббат, даже выйдя из дома, не разрешается носить при себе такие вещи, как ключи, зонтик и водительские права. Антверпенский «эрув» образуют река Шельда, обочины железной дороги, отрезки автострады и высоковольтные линии. Если один из таких элементов отсутствует, протягиваются провода (на высоте шести метров); все это делается согласно еврейскому закону и еженедельно контролируется раввином.

Раньше я любил ездить в Антверпен по вечерам в пятницу, с наступлением сумерек. С высокой железнодорожной насыпи можно было видеть неяркий свет в некоторых окнах, канделябры на подоконниках. Теперь поезд, к сожалению, сразу ныряет в туннель.

Вечером в пятницу начинается Шаббат, а поскольку благочестивым иудеям, пока длится день отдыха, запрещается включать и выключать свет, то во всех комнатах горит только несколько ламп. На меня это снова навеяло чувство глубокого миролюбия. И если я все правильно понимаю, в этом и заключается смысл Шаббата.

В XVI веке португальские марраны (насильно крещенные евреи) играли заметную роль в жизни мирового экономического и культурного центра, которым был тогда Антверпен. Когда в 1585 году испанцы заняли город, большинство марранов уехали на север, в Амстердам, где заложили основу португальско-еврейской колонии. Примечательно, что марраны, для внешнего мира те же католики, почувствовали тяготение к кальвинизму. Так что для инквизиции они стали вдвойне подозрительны — как прозелиты (новообращенные) и как еретики.

В Южных Нидерландах евреи втайне сохранили свою религию. В XVIII веке полдюжины еврейских семей, живших в Антверпене, занимались по необходимости торговлей табаком и алмазами. Так же как протестантов, Эдикт о толерантности Иосифа II избавил евреев от многовековых запретов и ущемления прав.

В 1908 году в Антверпене жили восемь тысяч евреев, большинство из Восточной Европы. В конце 30-х годов двадцатого века во всей Бельгии насчитывалось более 50 тысяч евреев.

Перед Второй мировой войной большинство еврейских детей ходили в обычную государственную школу. В 1912 году евреи открыли собственную среднюю мужскую школу. Рабочим языком там был немецкий. Большинство евреев говорили на этом языке, а кроме того, на идише, французском и на антверпенском диалекте. Среди них было много рабочих, малообеспеченных, но также несколько богатых торговцев алмазами. Они присутствовали во всех партиях, кроме католической. Были даже весьма убежденные профламандские евреи: Мартен Рюделсхейм, сотрудничавший во время Первой мировой войны с немцами; Нико Гунцбург, внесший важный вклад в нидерландский текст Конституции Бельгии; и, конечно, либерал Луи Франк, который вместе с социалистом Гюисмансом и католиком Ван Кауэлартом агитировал по всей Фландрии за открытие Фламандского университета в Генте. Эти люди получили известность как три кукарекающих петуха.

В Брюсселе, как уже говорилось, евреи не бросались в глаза, но и в столице они присутствовали во всех возможных слоях населения. То были профессора Свободного университета, генералы, художники, старьевщики и состоятельные люди. Одним из них был Давид ван Бюрен, сказочно богатый банкир, выходец из Роттердама. В его доме в Уккеле в роскошном декоративном интерьере ныне расположен музей, сокровищница современной фламандской живописи. Мой любимый художник здесь — живописец и скульптор Фердинанд Схиррен, родители которого родом из Риги. Его называют предтечей кубизма или фовистом, но мне не это важно. Меня каждый раз умиляют его акварели. Ни с чем не могу сравнить чистую красоту его палитры, сквозь бумагу словно просвечивает солнце, даже если это «Зимний пейзаж», который я случайно увидел в одной крохотной брюссельской галерее. Случайно, потому что работы Схиррена выставляются редко. Когда я их нахожу, то каждый раз в буквальном смысле окунаюсь в ванну, полную счастья.

В 1933 году социалисты, либералы, католики, фламандские националисты и члены еврейских сообществ совместно осудили преследование евреев в Германии. В годы немецкой оккупации преследование евреев встречало в Антверпене гораздо бóльшую поддержку со стороны властей, чем в Брюсселе. Сейчас пережившие оккупацию евреи и их потомство составляют менее трети населения Антверпена. После войны евреи прибывали сюда из Польши и Венгрии, есть небольшие группы евреев из США, Нидерландов, Израиля, а в последнее время также и евреи, повернувшиеся спиной к бывшему Советскому Союзу. Еврейская часть населения интегрирована в общество меньше, чем до войны. Девять из десяти детей ходят в еврейские школы, например, в уже много лет являющуюся смешанной школу «Тахкемони». Существует также высшая талмудическая школа «Иешива» в Вилрейке, куда приезжают учиться студенты со всего мира. Функционирует больше тридцати синагог и молитвенных домов.

Распространенным языком антверпенских евреев остается идиш. Наряду с Нью-Йорком Антверпен является важнейшим центром, кроме Израиля, где разговаривают на идише. Евреи используют также французский, иврит, нидерландский, английский, русский и, конечно, другие языки. Все чаще евреи приходят к мысли, что проще говорить на обычном нидерландском.

Раньше евреи контролировали алмазный сектор, будучи вне конкуренции, но сейчас все больший вес приобретают индийские семьи. Здесь имеется биржа полированных камней, а также биржа «Диаманткринг» (для необработанных — «сырых» — алмазов). 80% сырых алмазов проходят через Антверпен. Антверпенская алмазная биржа самая крупная в мире, она необходима городу и выполняет роль опорного столпа бельгийской экономики.

Наконец, Антверпен — один из немногих центров в мире, где процветает мистическая традиция еврейских хасидов. Еврейская община Антверпена традиционна и вместе с тем современна, она благочестива и преуспевает экономически, она изолирована от внешнего окружения и поддерживает с ним оживленные отношения и связи.

Иное дело Брюссель. Евреев там почти не замечаешь. Наиболее заметно здание Центральной консистории, воздвигнутое еще в XIX веке (1832) рядом с Дворцом юстиции, ностальгически ориенталистское, с двумя башнями.

Можно ли считать нееврейское население антисемитами? Люди настроены скорее против марокканцев, а не против евреев. Правые экстремисты, во всяком случае в Антверпене, явно протягивают руку еврейским согражданам, следуя древнему тактическому принципу «враг моего врага — мой друг». Новое явление представляет собой открытый и насильственный антисемитизм некоторых исламистских группировок. Все чаще поступают сигналы об их антисемитских акциях. Эти люди не оставляют в покое студентов «Иешивы» в Вилрейке. В Антверпене, Брюсселе и Шарлеруа предотвращены попытки поджога синагог.

В Бельгии живут от полумиллиона до шестисот тысяч выходцев из мусульманских стран, прежде всего из Марокко и Турции. Больше 40% из них проживают в Брюсселе, это пятая часть от числа его жителей, и налицо тенденция к ее увеличению. Остальные примерно в равных долях расселены во Фландрии и Валлонии. В 60-х годах ХХ века были наняты на работу первые марокканцы, позже за ними последовали турки. Мусульманское население растет, хотя численный состав семей сокращается. Похоже, что молодые мусульмане в Бельгии, как и прежде, неохотно женятся, во всяком случае, вне своей религии. Новые женихи и невесты — это резерв непрерывной иммиграции.

В Юбилейном парке Брюсселя выстроен Исламский культурный центр с мечетью, одной из самых заметных в Европе. Когда были найдены останки зверски убитой девушки Любны Бенаиссы, состоялась грандиозная акция покаяния, которую транслировали по телевидению. Впервые можно было видеть бельгийских государственных чиновников не в базилике под звуки «Те деум», а стоящими в носках на полу мечети. Другие мечети, большие и малые, исключительно марокканские, турецкие или даже пакистанские — алевитские или суннитские. Верующим мусульманам в мечети других деноминаций ходить не принято. Мечети обычно стоят в одном ряду с другими домами: между пиццерией и лавкой зеленщика вдруг возникает безобразный ядовито-зеленый минарет. Для наших спецслужб не бывают секретом факты, когда тот или иной имам пытается взвинчивать молодых людей. За исключением антисемитских выпадов — довольно предосудительных самих по себе, — в Бельгии редко случаются громкие взрывы насилия. Согласно новейшим опросам, в брюссельских нидерландскоязычных школах 50% исламистских юношей настроены антисемитски. Эта цифра ужасает, тем более что она никак не связана с недостатками школьного образования. Антисемитизм этих учеников инспирирован идеологически. Подобное положение вещей, разумеется, недопустимо, но пока еще не найдены средства его исправления.

Небольшая группа детей посещает школу Корана. Есть собственная начальная школа в Исламском культурном центре Брюсселя. В Брюсселе, Генте, Генке, Антверпене и Хаутхалене турецкие предприниматели создали нидерландскоязычные коллежи под общим именем «Люцерна». Они поддерживают добрые отношения с турецким общественным движением Гюлена, одним из современных течений турецкого ислама. Доступ в них открыт не только турецким детям.

Разумеется, как в государственных, так и в некоторых католических школах детям может быть предоставлено исламское богослужение. Остается пока нерешенной проблема преподавателей. Они по-прежнему часто приезжают из-за рубежа, и многие из них все еще оказываются салафитами, то есть воспитаны в фундаменталистском духе.

Бельгийское государство имеет давнюю традицию сосуществования с хорошо структурированным, иерархичным, централизованным католицизмом, и поэтому бывает весьма затруднительно отвести подобающее место религиям, не имеющим центра власти, таким как ислам или кальвинизм. В 1998 году исламисты впервые избрали собственный управляющий совет. Это было нелегко, так как выборы были альтернативными. Опасались, что фундаменталисты вторгнутся в сферу принятия решений. В 1999 году этот совет был утвержден Королевским указом, и мусульмане получили свой исполнительный, то бишь реализующий орган. Наконец-то мусульмане европейской страны обрели представительного официального посредника для общения со светскими властями. Совет и его исполнительные структуры, как и следовало ожидать, функционировали не слишком эффективно. Это был, как говорится, период «детских болезней». В 2005 году состоялись новые выборы. Нужно было избрать больше женщин. Нужно было говорить на нидерландском и на французском. Иными словами, нужно было стать более современными и более либеральными, короче, более бельгийскими. На первый план выдвинулась классическая бельгийская проблема. Фламандские мусульмане чувствовали на себе, как им казалось, дискриминацию со стороны франкоязычных. Говорили об интеграции. Но всплыли и прежние проблемы. Марокканцы и турки сцепились из-за законного представительства, поговаривали о денежных злоупотреблениях, полномочный министр якобы ввел в исполнительный совет фундаменталистов, поступали предложения организовать представительство на основе уже действующих организаций и т.д. Дело выглядит так, что вся конструкция, созданная по весьма полезной инициативе, должна быть основательно пересмотрена.

Серьезные проблемы особенно досаждают марокканским исламистам, причем в их собственном кругу. Их древняя сельская культура находится в стадии распада, молодых людей никто не наставляет, часто они не имеют работы и приличного диплома. Зачастую они опускаются до мелких преступлений. С другой стороны, марокканская молодежь Бельгии наименее криминальна, половину ее составляют девушки. У меня достаточно знакомых среди юных турчанок и марокканок, и они прямо-таки вызывают восхищение. Им пришлось немало побороться за право поступить в университет, и не раз бывало так, что их родители препятствовали этому меньше, чем наши просвещенные бельгийские школьные психологи. Занятость на рынке дается им тоже очень не просто.

Немаловажную роль в интеграции сыграли профсоюзы, что слишком мало известно обществу и поэтому недостаточно высоко ценится. Профсоюзы стараются сделать из мигрантов (не только исламистов) составную часть бельгийского целого. Вместе бастовать, вместе устраивать собрания, вместе принимать решения, короче, осуществлять солидарность — разве это не испытанное средство против ненависти? Руководство профсоюзов, как католических, так и социалистических, регулярно и публично осуждает все формы расизма, ксенофобии и нетерпимости. Но будут ли следовать их призывам рядовые члены профсоюзов? Известно, что сигналы, поступающие из низов, все чаще бывают правого толка.

Как и повсюду в Западной Европе, в Бельгии разгорелась публичная дискуссия о месте ислама в наших общинах. Разгорелась — это, пожалуй, самое подходящее слово, так как она порой больше напоминала расходящийся кругами пожар, чем трезвый, обоснованный обмен мнениями. Тот, кто посмел критиковать ислам, слышал в лучшем случае, что он исламофоб, а чаще всего к этому прибавлялось слово «расист». Я никогда не мог понять, как может быть расистской критика религии, во всяком случае, не такой религии, которая обладает колоссальной массой приверженцев в Пакистане, Египте, Индонезии, Турции, Сенегале. С другой стороны, утверждается, что ислам абсолютно не способен ни к каким изменениям. В это верят только полные идиоты. Они становятся, вольно или невольно, на сторону отсталой и бесчеловечной идеологии, которая в вопиющем противоречии с христианством веками пытается доказать, что ислам неспособен изменяться. Или, как мне однажды заявил старый активист Фламандского блока: «Ислам никогда не приспособится к нашим условиям, он обладает слишком большой культурой». Клянусь, что в его голосе слышалось восхищение. Я позволю себе усомниться, что ислам не способен к изменениям, хотя я вижу, что слишком многие западноевропейские интеллектуалы и политики приписывают ему левые, то есть эмансипаторские идеи, недооценивая при этом закоснелые, консервативные течения, открывающие путь салафизму и ваххабизму. Как бы то ни было, все люди, а значит, и исламисты, способны меняться.

Ислам пришел в Бельгию, чтобы там остаться. Мы должны впитать его в культуры нашей страны, но нам нельзя быть наивными. Мы должны осознать, что для исламистов вся Западная Европа, а значит, и Бельгия представляет собой «дар-аль-харб», «дом войны», то есть такое место, где законы ислама не действуют. Будем смотреть в корень: исламисты видят свой долг в завоевании и подчинении нас своему закону, или им нужно убраться, но на это мы не можем рассчитывать. Исламу необходимо адаптироваться к Западной Европе. Не может быть и речи о том, чтобы мы хоть на миллиметр уступили шариату. Тот, кто будет за это ратовать, — враг нашего демократического жизнеустройства и объективный союзник аятолл и прочих симпатичных людей. Адаптация будет тем болезненнее, чем она будет глубже, а то, что она должна быть глубокой, ясно как дважды два. Нам ни в коем случае нельзя давать в центре Брюсселя покушаться на целостность нашей Конституции и законов, будь то равные права мужчины и женщины, разделение государства и религии, статус или права гомосексуалистов. Ни в коем случае.

Тот, кто в обществе нашего типа не получает приличного образования, остается без работы. А у кого нет работы, тому нет места в нашем обществе. Учись и будешь что-то знать, работай и будешь кем-то. Это я услышал однажды от старого голландского аристократа. Мы проявили постыдное безразличие к мигрантам в двух важнейших вопросах. Дети мигрантов каких угодно поколений по-прежнему не допускаются к изучению перспективных профессий в высшей школе. Мигрантам по-прежнему достается слишком мало рабочих мест в частном секторе или в сфере управления. Как же нам добиться от них интеграции? Они посмотрят, что это такое, но не захотят в ней участвовать. Однако не всё так плохо. Одно из последствий состоит в том, что группировки живут теперь не вместе, а рядом друг с другом. Вопрос в степени контакта. Постоянно жить рядом и не хватать друг друга за горло — разве это не говорит о достигнутом уровне цивилизованности?

В вопросах интеграции ярким примером может служить политика. На скамьях нижней палаты, Сената, провинциальных парламентов и общинных советов сидит немало представителей с новыми фламандскими или новыми французскими фамилиями. Они регулярно возвышают свой голос, и если кто-то думает, что они забывают о своем электорате, то он ошибается. В Бельгии министр по вопросам французской культуры — марокканец по происхождению. Фламандское правительство, правда, все еще бело, как лилия.

Рю де ла Луа[55]: коридоры власти

[56]

Как и Нидерланды, Бельгия — королевство. Как и Нидерланды, Бельгия — конституционная монархия. Власть короля ограничена Конституцией. Как и нидерландская, бельгийская система чрезвычайно стабильна. Нам не нужно было, как Франции, переваривать пять республик или Вторую империю, и уж конечно, нам, как Германии, нашему большому восточному соседу, не пришлось переваривать десятки мелких княжеств, разные королевства, империю, шаткую республику и Третий рейх. Начиная с нашего первого короля наша монархическая династия называется Саксен-Кобург-Готской, по названию двух чистеньких, живописных немецких городков, где этот род когда-то правил. Княжество Кобург было размером с овчинку, но его люди показали себя прожженными свадебными комбинаторами. Супруг королевы Виктории был из дома Саксен-Кобург. Другой из Саксен-Кобургов женился на дочери старинного португальского королевского рода Браганса. Он и его потомки были королями Португалии в 1837—1910 годах. Кобурги завладели также Болгарией. Ее последний царь, Симеон Борисов Саксен-Кобург-Готский после падения коммунизма еще послужил своей стране в качестве премьер-министра.

Кобурги не просто так воссели на бельгийском троне. В 1830 году на него было четыре претендента. Вначале великие державы Англия, Пруссия, Австрия и Россия желали, чтобы мятежные южные провинции возглавил сын принца Вильгельма Оранского Фридрих; эту идею поддержала часть бунтарской бельгийской буржуазии. Но после того как нидерландский генерал Шассе подверг Антверпен жестокому обстрелу, настроение переменилось. 24 ноября 1830 года Национальный конгресс объявил, что княжеский дом Нассау навечно лишается трона.

Значительная часть бельгийской элиты была настроена профранцузски. Франция разожгла революцию и помогала ее продвижению в других странах. Большинство Конгресса видело королем Людовика Орлеанского, герцога Немурского, второго сына новоиспеченного французского короля Луи-Филиппа. Но это было невозможно. Великие державы согласны были допустить независимость Бельгии, но не ее аннексию Францией. Еще свежи были в памяти картины наполеоновской экспансии. Англия объявила вето. Луи-Филипп вежливо доложил, что праздника не будет.

В графстве Суррей жил Леопольд Саксен-Кобург-Готский, германский принц, овдовевший зять английского короля, дядя королевы Виктории. Он натурализовался в качестве британского подданного, свободно говорил на немецком, французском и английском, но ни слова не знал на нидерландском. Но это было меньше, чем деталь. Это было ничто.

Леопольд пользовался доверием Лондона, а значит, должен был стать королем нового государства. Но сначала он должен был жениться на дочери французского короля Луизе Марии. Чистая формальность. Конгресс одобрил весь план, великие державы были удовлетворены, Леопольд воссел на бельгийский трон. До этого он уже отказался от греческого престола.

Кобурги по-прежнему занимают этот трон, хотя и не происходят больше по прямой линии от нашего первого короля. Возможно, когда-нибудь на трон сядет женщина, потому что исключительно мужская линия наследования отменена через 160 лет после объявления независимости.

Сын Леопольда I Леопольд II не оставил наследников по мужской линии. После него пришел Альберт I, сын его умершего брата. Альберт I картинно-эффектно окончил свой жизненный путь. Он был страстным любителем скалолазания. 17 февраля 1934 года он сорвался со скалы в Марш-ле-Дам под Намюром. Его гибель погрузила страну в глубокий траур. Любимый народом и вызывающий восхищение во всем мире король-рыцарь, герой Первой мировой войны, ушел навсегда. Улица, соседняя с моей, так и называется — Rue de la Roche Fatale — улица Роковой скалы.

Преемником Альберта I стал его сын — Леопольд III. Он покинул трон 16 июля 1951 года после возникновения «королевской проблемы», которая привела страну на грань гражданской войны. Королем стал юный Бодуэн I. Он скончался 31 июля 1993 года, и его кончина погрузила страну в глубокий траур. Бодуэн правил 43 года — больше времени, чем любой другой монарх тех лет. Le roi triste, «грустный король», как его называли, многое испытал на своем веку. Ему было пять лет, когда его мать погибла в автокатастрофе; годом позже разразилась война. Отец его был очень спорной фигурой, а когда Бодуэн женился на испанской дворянке Фабиоле де Мора-и-Арагон, выяснилось, что у них не может быть детей. Король, правитель, «отец отечества», не избежал недуга, знакомого самым обыкновенным его подданным.

На смену Бодуэну пришел его брат Альберт. 9 августа 1993 года Альберт II принес присягу на Конституции, незадолго до того определившей новый, федеральный статус королевства.

Со смертью короля Бодуэна стало предельно ясно, что все в общем и целом хорошо информированные круги страны сильно недооценивали привязанность бельгийского народа к королевскому двору. На второй день после его кончины я стоял на площади перед дворцом, изумляясь бесконечному потоку людей с цветами в руках. Они приехали в Брюссель со всех концов страны. В королевском парке Варанде я слышал наречия и акценты, которыми богата Бельгия, а таковых совсем не мало.

В течение целой недели выражение благодарной скорби непрерывно нарастало. Поклониться гробу своего монарха пришло несколько сотен тысяч бельгийцев. Перед дворцом в прохладе летней ночи, мирно ожидая утренней зари, сидел и стар и млад. «В семь снова откроют ворота, и мы тогда сможем войти», — говорили две девочки из Лизеле — местечка, затерявшегося между Мехеленом и бухтой Шельды. Они уже провели здесь около шести часов.

В те дни из уст самых простых людей можно было услышать: «Он был нам как отец. Он объединял страну. Он был хороший человек».

Pater patriae — «Отец отечества» — с тех пор как я переводил эти слова Саллюстия в школе, я их больше не слышал. Бодуэна не просто любили. Для бельгийского народа он был лидером, или, как сказал кардинал во время заупокойной мессы, пастырем.

А по прошествии этой недели?

Подобного рода чувства естественным образом схлынули, но удрученность и восхищение бельгийского народа не были притворными. В этот раз можно было говорить о едином бельгийском народе. Бодуэн был яркой фигурой, настоящим королем, отцом для своих подданных, но при этом он был со всеми рядом. Он был такой же человек, как все.

В Бельгии строго соблюдается принцип, согласно которому «корону не обнажают». На моих глазах один из председателей нижней палаты в течение нескольких секунд буквально рассвирепел, когда один из уважаемых членов палаты спросил его, чтó именно мог сказать король по поводу другого уважаемого члена палаты. Председатель грубо лишил его слова. Это было много лет назад. Во время политического кризиса, который с 2007 года никак не успокаивается, корона несколько раз «обнажалась». В 2010 году один молодой неопытный председатель партии сболтнул лишнего во время популярной телепередачи. Говоря словами Элсхота, Земля от этого не съехала со своей орбиты. Реакция была слишком вялой. Ибо на нашу систему политических переговоров никак не влияет отдельно взятая конфиденциальная беседа с королем (colloque singulier).

Дворец функционирует как «черный ящик». Информация поступает внутрь, там ею обмениваются, но наружу не выходит ничего слышимого или видимого. Любому, кто в ходе colloque singulier выдаст какой-либо секрет, на сто процентов гарантируется, что никакой утечки информации не последует. Идеи или предложения могут выдвигаться, рассматриваться или уточняться, а тайные намерения — раскрываться и освещаться на основе полного доверия. Злоупотребление исключено. Разве это не восхитительный парадокс? В то время когда СМИ кишат утечками информации и бестактностью и стремятся ко все большей открытости, тайна монарха становится все важнее.

Король никогда не может себе позволить, даже невзначай, предпочесть одного человека другому. Никто не может показать это публично. Тот, кого король навестит, должен сам делать выводы. Король — верховный арбитр, а арбитрам по определению положено судить все стороны на игровом поле строго одинаково. Но и эта часть функций короля не выдерживает кризиса бельгийских институтов. Некоторых председателей партий король просто не приглашает. То есть он не знает их позиций. Здесь иное. В конечном счете дворцу всегда удавалось использовать роль новых политических течений в деликатном взаимообмене между неизбираемым главой государства и демократическими представителями суверенного народа. Самый известный исторический пример — социал-демократия. Но на сей раз очень похоже, что наш монарх не имеет ни малейшего представления о том, как ему обращаться с этой сильнейшей политической формацией страны. Признаем, что это партия республиканская и сепаратистская. Но когда-то и социалисты были республиканцами. Теперь они защищают монархию, во всяком случае со стороны франкофонов. Арбитр, который не знает, как относиться к самому сильному игроку на поле, должен уйти с поля. Монархия становится врагом сама себе.

Или это принципиальная позиция двора? Со времен основания Бельгии советники короля (всегда рекрутировавшиеся из господ) играли за кулисами решающую роль — во зло или во благо, но так было заведено.. Разве не помогал Жюль ван Прат Леопольду I словом и делом, когда напряжение между первым королем Бельгии и его министрами достигло критической точки? А если бы Леопольд II меньше слушался графа Капелле, он бы наверняка совершил меньше политических промахов.

С 1983 года шефом кабинета, теперь уже двух королей, является Жак ван Эйперселе дe Стрихау[57]. Журналисты называют его ван Эйп, «Spirou» (фр. Белка) и «вице-король». Он из благородных, католик, франкофон, но хорошо говорит на нидерландском и в своем похожем на подсолнух черепе прячет самый крупный в стране политический опыт. Но этот стреляный воробей, этот великий государственный муж входит в ступор и забывает хорошие манеры, когда оказывается лицом к лицу с фламандским республиканцем, которого выдвинул сам король. Бывает, что он пытается направить короля на путь, который сам для него наметил.

Позиция королевского двора подчеркнуто старомодно-католическая. Королевские советники слишком много занимаются дипломатией, а в этой прослойке людей редко найдешь человека, который бы воспринимал неприкрытую правду. До недавнего времени бытовало неписаное правило, что политики не смеют возражать королю даже во время colloque singulier. Теперь молодые председатели партий выкладывают монарху без обиняков всё, что у них за душой. А советники при этом теряют дар речи.

Неспособность понимать эволюцию страны, которой правишь, тревожит. Не представляю, как будет функционировать Бельгия без этого главы государства, невозмутимого, как гипсовая скульптура. Кто должен стоять над партиями? Католик-валлон? Вольнодумный фламандец? Ведь даже верхушку Палаты представителей и Сената невозможно удержать от взаимных политических разборок. Анахронизм престолонаследия будет благом для стабильности страны, до тех пор пока остается в силе принцип внепартийности. В наши дни этот принцип беззастенчиво нарушается. Может статься, так было и раньше. Но никто не кричал «караул!» Однако сегодня шила в мешке не утаить.

Один раз Бодуэн открыл вопреки воле нации, о чем он думает. Он на два дня отрекся от престола, но затем, измученный уговорами, вернулся на трон. Так ему удалось избежать подписи под парламентским законопроектом о либерализации абортов.

Каждому были понятны муки совести Бодуэна Благочестивого, но рулить большинством подданных само по себе тяжело, а кроме того, король — это символ, а у символов не бывает своего мнения. Если оно у тебя есть, отлично, но тогда ты становишься обыкновенным человеком и сходишь со сцены, потому что перестал быть символом. Однако Бодуэн оставался символом, а его вдова Фабиола тоже по-прежнему символ. Она страстно привержена харизматическому движению — довольно экзальтированной форме католицизма. Или тут сказалось влияние испанского католицизма, самого мрачного и самого жестокого в истории? Об эпизоде с абортами ходит крылатая фраза: это был последний апперкот герцога Альбы в Нидерландах.

Так же как его брат и предшественник Бодуэн, Альберт II осуществляет государственные визиты, разрезает ленточки, мило общается с детьми, рабочими, ветеранами войны, стариками и жертвами ураганов и наводнений. Бодуэн был серьезным, озабоченным, воспитанным человеком. Его брат больше похож на среднестатистического бельгийца. Бодуэна трудно было представить себе за стойкой соседней пивнушки. Альберта можно. После пары кружек он, может статься, даже не будет спешить обратно в дворец.

Рождественские обращения к народу по радио и телевидению Бодуэн и Альберт начинали с одинаковых слов: «Дорогие соотечественники», неизменно превращавшихся в «Э-э, дорогие соотечественники». Пародии на него на вечеринках и в комиксах бьют без промаха. Никто из бельгийцев особо не озабочен тем, как потешаются над королевским двором. Ни в одном из национальных языков страны не найдешь слов «осквернение короны». Впрочем, Бодуэн в последние годы своей жизни создал для себя образ строго общественный, социально ангажированный и ярко антирасистский, Альберт от этого образа не отступает, но ведет себя более сдержанно.

Согласно Конституции назначение и увольнение министров осуществляется королем. В действительности кабинеты заранее составляются и распускаются председателями партий. Как и в Нидерландах, правительства коалиционные. Классика политики учит, что за ними должно стоять парламентское большинство, но Нидерланды в 2010 году по примеру Дании показали, что даже это теперь совсем не обязательно. Прежде я считал, что Бельгия — чемпион по виртуозным политическим пируэтам, что только Бельгия возвела абсурд в конституционный принцип и что только в Бельгии возможно невозможное в других странах. Теперь я пересмотрел свое мнение.

Федеральный парламент состоит из Палаты представителей и Сената. С 1992 года, даты проведения государственной реформы, в парламенте 150 членов Палаты и 71 сенатор. Раньше их было много больше. Членов Палаты выбирают прямым голосованием. Система выборов пропорциональная. Порог выборности составляет 5%, кроме Брюсселя и его округи, где существует пресловутая «проблема БХВ». То есть избирательное право для бельгийских граждан неодинаково. Я уже указывал на это в главе о языковой границе.

Всеобщее право избирать и быть избранным гражданин получает по достижении восемнадцати лет. Выборы в Палату и Сенат проводятся каждые четыре года, но после войны лишь немногие правительства отсидели свой срок до конца.

В Бельгии, между прочим, существует обязанность голосовать . Это весьма необычно, уже полным ходом идет дискуссия об отмене такой обязанности. Я против отмены. Во-первых, во всех странах, где есть только право на голосование, им пользуются прежде всего богатые и наиболее образованные граждане. Как отмечает Джон Кеннет Гэлбрейт в работе «Культура удовлетворенности»:

«Результатом этого становится государственное управление, которое не соответствует действительности или общественным потребностям, а отвечает мнению удовлетворенных, составляющих большинство тех, кто идет к избирательным урнам».

Во-вторых, только посредством обязательного голосования регулярно выявляется недовольство граждан. Иногда оно вопиет к небесам, но по мне это лучше, чем одеколонить его усыпительными фразами о свободе и ответственности. В-третьих, где право, там и обязанность.

Формирование Сената — это деликатное упражнение по обеспечению равновесия между севером и югом страны. 40 сенаторов выбираются прямым голосованием, из них 25 — с нидерландскоязычной и 15 — с франкоязычной стороны. После этого 10 человек келейно выдвигаются Фламандским парламентом и советом французской общины, и один — советом немецкоязычной общины. После этого 35 пять фламандских сенатора сообща назначают еще шестерых, а 25 франкоязычных — еще четверых. Теперь подсчитаем: 41 нидерландскоязычный сенатор, 29 франкоязычных и один немецкоязычный.

Сенат разруливает конфликты интересов между провинциями. Он же является так называемой палатой обратной связи (reflectiekamer). 15 или более сенаторов могут потребовать от Палаты представителей основательнее продумывать законопроекты или предложения. К счастью, больше не существует обременительной процедуры, которая обязывала, чтобы предложения или проекты подавались на голосование дважды, обсуждались постатейно и получали одобрение в Палате и в Сенате с идентичным вплоть до запятой результатом. Палата и Сенат равно компетентны в вопросах изменения Конституции или одобрения международных соглашений.

В Бельгии женщины удивительно поздно обрели право голоса — в 1948 году, на много лет позже, чем в Финляндии или Нидерландах, Великобритании или Германии, Чехословакии или Турции. Уже в 1920 году, когда началась подгонка Конституции к нуждам эпохи, зазвучали требования об избирательном праве для женщин. И его бы ввели, если бы не активное противостояние клерикалов и антиклерикалов.

Это привело к двойному парадоксу. В 1920 году католики были сторонниками избирательного права для женщин. Его противниками были социалисты и либералы. Одним махом они отбросили свои высокие принципы свободы и раскрепощения. Они исходили из убеждения, что если женщины пойдут голосовать, то священники с помощью сотен тысяч женщин чудесным образом умножат свои голоса. Шеф бельгийской Партии профсоюзов считал, что женщин не интересуют общественные проблемы и вообще им недостает развития. С другой стороны, слышались выборочные выступления католиков в защиту женского избирательного права, продиктованные эгоистическими интересами. Католики приветствовали Просвещение не просто как некое чудо. Посредством женского избирательного права они надеялись снова и навсегда заполучить абсолютное большинство голосов.

После Второй мировой войны социалисты все еще боялись, что христианская (т.е. католическая) Народная партия захватит абсолютное большинство. Законопроект то и дело прятали в долгий ящик, но потом вопрос решился благодаря социалистическому министру внутренних дел Питу Фермейлену. Он полагал, что от социалистических идеалов и так слишком далеко отступили. Кроме того, в 1944 году право голоса получили женщины Франции. А когда в Париже идет дождь, в Брюсселе моросит.

В скором времени социалисты, протестовавшие против женского избирательного права, получили перевес. Во время первых выборов (1949), в которых участвовали женщины, у «красных» был самый низкий процент со времен Первой мировой. Католики завоевали абсолютное большинство в Сенате, а в Палате потеряли только одно место. Но первый эффект быстро испарился.

В главе о языковой границе я уже говорил о моноязычных районах — нидерландско- или франкоязычных, за исключением БХВ. Вне этой градации фламандский политик выдвигает себя только для фламандских избирателей, валлонский — только для валлонских. Вообще национальных партий больше не существует. Франкоязычная либеральная партия не может, например, участвовать в выборах в Турнхауте. Фламандских христианских демократов бесполезно искать в Ла-Рош. Политика, который вам не нравится, но живет не в вашем, а в другом языковом районе, вы никогда не сумеете привлечь к ответственности. Политики могут безнаказанно ругать фламандцев или валлонов. Они должны оглядываться только на избирателей своего языкового района. Все это препятствует развитию чего-то подобного чувству ответственности за страну в целом.

Группа высокообразованных людей, именующая себя «Группа Павия» (по названию улицы в Брюсселе, где они впервые собрались), предложила выбирать часть Палаты представителей по общенациональному принципу. То есть они предлагают распространить систему БХВ на всю страну. Необходимо выделить 15 мест, или 10% Палаты — 9 нидерландскоязычных и шесть франкоязычных. Если вначале слышались насмешки по адресу «заумных профессоров», то сейчас, похоже, эта идея имеет шанс быть включенной в одну из будущих государственных реформ.

Распределение парламентских кресел осуществляется по давно уже общепризнанной и применяемой во всем мире системе юриста Д’Ондта. Чаще всего эта система честно срабатывает, когда большие партии выступают в преимущественном положении. Если же систему применяют к мелким результатам, калькуляция в пользу больших партий выглядит гротеском.

Величина языковых групп в этой системе также принимается в расчет. Вследствие применения этой пропорциональной системы ни одна партия никогда не получит большинства на выборах. Последний раз такое произошло в 1950— 1954 годах.

Кандидаты должны выигрывать выборы у себя дома. Члены парламента находятся рядом с местным населением и знают его проблемы. Они не жалеют времени для демонстрации своей деловитости, что совсем незнакомо нидерландцам и о чем я расскажу позже.

В федеральном парламенте установлена пропорция между величиной партий и языковыми группами, в федеральном правительстве подход иной. Согласно Конституции, в нем должно заседать одинаковое число франкоязычных и нидерландскоязычных министров — по принципу паритетности. Премьер-министр — особый случай, он стоит выше языковых различий (так говорят). На деле с 1958 года он, за двумя исключениями, был из числа фламандских христианских демократов. Никто бы не согласился иметь главой правительства человека, не владеющего обоими языками; к тому же много лет фламандские христианские демократы были самой крупной партией в стране, до тех пор пока несколько лет назад двуязычные валлоны не стали белыми воронами. Но все меняется. В 1999 году христианские демократы скрылись в оппозицию, премьером стал фламандский либерал Верхофстадт, и все чаще можно слышать, как франкоязычные «их превосходительства» более чем сносно говорят на нидерландском.

Палата имеет полномочия и власть — всё, чем подобные институции располагают в конституционных монархиях. Правительство должно пользоваться доверием членов Палаты (половина голосов плюс один при наличии большинства у членов Палаты). Министры несут ответственность перед Палатой, которая в любое время может делать им запросы и подавать интерпелляции. Члены Палаты могут предлагать законопроекты и вносить в них поправки. Начиная с 80-х годов прошлого века парламент удивительно часто стал использовать свое право на расследования: применительно к трагедии на стадионе «Хейзел», по поводу торговли оружием и в связи с запутанным судебным расследованием после разбоя, учиненного «брабантскими убийцами» — это дело, к вящему позору бельгийской юстиции, избежало полного раскрытия, так что по сию пору гуляют все новые, самые фантастические предположения и подозрения. Заседания комиссии, которая исследовала промахи жандармерии и полиции (с тех пор слившихся в единую полицию) в деле Дютру, транслировались напрямую по телевидению и собрали много зрителей. Исследовалось даже — Сенатом — безобразное поведение Бельгии в бывших африканских колониях и подмандатных областях. Тогда комиссия «прогнулась» под бельгийской позицией по геноциду в Руанде. Другая комиссия пыталась выяснить обстоятельства убийства Лумумбы.

В деятельность федерального парламента закралась какая-то фальшь. Я не имею в виду двуязычие или гомон дебатов — совсем напротив! Демократия должна производить шум, только диктатуры бесшумны, и я с удовольствием слушал, когда еще сидел на трибуне для прессы, как франкофоны аргументировали свои выступления так, будто каждый из них ежедневно прогуливался по Парижу. Фламандцы, читающие «НРС» или «Фрей Недерланд», никак не давали им это почувствовать. Мне нравилось видеть, как они внимательно прислушиваются к синхронному переводу цитат из Элсхота или Мультатули, не всегда улавливая их глубокий смысл. Так, они напрягают свои мозги в поисках французского эквивалента в пику модному словечку.

Я уже говорил, что валлонский избиратель никогда не может голосовать против фламандского политика, а фламандский — против валлонского министра. Но парламент в целом должен голосовать о доверии правительству страны. Франкоязычный депутат Палаты может спокойно голосовать против фламандского министра, но фламандский избиратель не может больше требовать санкций против франкоязычного депутата. И наоборот. Я уже указывал, что в нашем федеральном парламенте заседают рядышком два парламента, которым надлежит вместе контролировать одно и то же правительство. Это фальшь номер один.

Прошло то время, когда большинство получало патент на правоту, а оппозиция — патент на неправоту. Уже случалось так, что люди из большинства аплодируют речам оппозиции, и наоборот. Заметим попутно, что крупные партии настолько обветшали, что большинство чаще, чем прежде, нуждается в оппозиции. В 2011 году «министерство текущих дел» (то есть такое, которое увязает в делах, пока страна ждет формирования нового правительства) послало Бельгию воевать в Ливии. Втягивание в войну никак не назовешь текущим делом. Это не просто рутина. Но парламент одобрил (при одном голосе против) участие Бельгии в этой враждебной акции.

Слишком часто бельгийское правительство (то есть и фламандское, и валлонское) состоит только в стремлении быть правым. Мне думается, что политика появилась из противоречия между «стремлением быть правым» и «обладанием правотой». С последним у нас всегда большие трудности. Мое представление от демократии такое: часть правоты держит в своих руках большинство, а другая ее часть находится в руках оппозиции. До многих бельгийских политиков это никак не доходит, но, к счастью, из этого бывает все больше исключений. Это фальшь номер два.

Во власти у нас слишком мало перемен. В ХХ веке одна только католическая партия заседала в правительстве не менее 94 раз. С Первой мировой войны она делила власть попеременно то с либералами, то с социалистами, один раз с теми и другими, но, собственно, смена большинства и оппозиции происходила у других, а не у католиков. Отсюда выходит, что у нас в Бельгии сложился чертовски односторонний взгляд на политическую правоту. Это фальшь номер три.

Или это была фальшь номер три. Даже католическое превосходство, которое в Бельгии почиталось как закон природы, было упразднено избирателями в 1999 году. Это был год, когда разразился так называемый диоксиновый скандал. Здравоохранение умалчивало, что в сферу питания просочился диоксин, но все вышло наружу. Катастрофическими были последствия для экспорта мяса, но еще более катастрофическими — для христианских демократов. Во время выборов они потеряли по всей стране девять мест. «Зеленые» ликовали. Впервые с 1958 года христианские демократы не вошли в правительство. Коалиция состояла из либералов, социалистов и «зеленых». В общем, она была «фиолетово-зеленой». На следующих выборах (2003) избиратели отвергли «зеленых», но «фиолетовые» продержались до 2007 года. Тем временем христианские демократы на местах снова пробились к кормушкам власти. В 2007 году они вновь выиграли федеральные выборы. Их верховод Ив Летерм привлек на свою сторону 800 тысяч голосов и только на севере страны с величайшим трудом, спустя месяцы разговоров и уговоров сумел сколотить хлипкую коалицию. Во время своей кампании он без остановки толковал о благом государственном управлении и пяти минутах политической воли, необходимых, чтобы разрешить щекотливую проблему «Брюссель — Халле — Вилворде» (БХВ). И что же досталось Бельгии: никакого благого управления и долгие годы канители без всякой видимости решения этой наскучившей проблемы из трех букв.

Некоторое время сохранялось впечатление, что бельгийская политическая система обрела стабильность. В Палате лишь конструктивный вотум недоверия мог свалить правительство, то есть альтернативное большинство членов Палаты должно было сейчас же предложить кандидатуру нового премьер-министра. Теперь нельзя было отправить правительство по домам после кивков нескольких депутатов, которые просто не выспались. Бюргеры порадовались этому как всенародной благодати, но немного погодя выяснилось, что политические нравы были глупее упований.

После выборов 2007 года Летерм властвовал один раз четыре месяца и десять дней, в другой раз — пять месяцев, извлеченный со дна своим закоренелым врагом Верхофстадтом, и один раз — своим товарищем по партии — я не называю его другом — Ван Ромпеем, пока тот не стал президентом Европы. После выборов июня 2010 года Летерму позволили принять министерство текущих дел. У него там все хорошо получалось. И долго.

Бельгийский парламент страдает провалами во власти. В этом он не отличается от аналогичных институций в других странах. Первая причина этого не имеет ничего общего с Бельгией, она связана со временем, в котором мы живем. Штампуется безумное количество законов. Круг обязанностей у властей неоглядный. Там, где прежде бюргер с нормальным уровнем способностей мог, приложив некоторые усилия, разобраться, как связаны друг с другом государственные дела, теперь требуется целая орда специалистов, которая к тому же без конца путается. В одном из «фиолетовых» правительств заседал госсекретарь, занятый зачисткой законов. Его блог еще можно еще найти в Интернете по адресу: kafka.be.

Вторая причина специфически бельгийская. Бельгия завалена восторженными эпитетами к слову «политика». Не так-то дегко найти человека, который интересуется публичной жизнью. Неустойчивый избиратель придает неустойчивость своим избранникам. Во время предвыборной кампании те разыгрывают изнурительную серию спектаклей, но не для того, чтобы завлечь публику, а чтобы показать партийным инстанциям, что у них еще много чего припрятано. Частный сектор платит столько же, а молодежным менеджерам не нужно вкалывать больше молодых турок в наших парламентах. Кроме парламентской работы есть еще обжорные ярмарки, автокараваны, дискуссионные вечера, дебаты на радио, телевидении, в приходских и народных домах, посещения предприятий, сессии попечительских услуг, «служба помощи», партийные собрания, конгрессы и т.д.

Нужно обладать твердой как гранит убежденностью или ненасытной жаждой власти, чтобы выбрать себе такую скотскую жизнь. И прежде всего железным здоровьем. Да, можно очень высоко забраться, прежде чем рухнешь. Если не удастся стать министром или хотя бы госсекретарем, тогда это лишь половина успеха.

Я ничего не имею против амбиций, они стары, как сам человек, это все равно, что выступать против солнца или дождя. Но парламент, где слишком много членов добиваются высоких должностей, слишком послушен, слишком податлив. Упрямых карают. Тот, кто публично поносит правительство со скамьи большинства, никогда потом не попадет в правительство. Счастливы бывают еще достойные уважения парламентарии, которые соглашаются прилежно работать как депутаты от сельских районов, выступать за своих избирателей, вгрызаясь в землю, и все это в полусумерках, в тени. Неблагодарный избиратель зачастую наказывает их за эти труды. Так что политики предпочитают рысью мчаться в телестудию. Телекамеры словно притягивают, в этом отношении нет никакой разницы между Бельгией и Нидерландами.

Третья причина. Парламент подвергается внешнему влиянию властных структур. Профсоюзы, работодатели, больничные фонды, организация в поддержку мигрантов «Каритас» и католические школы — все они продвигают соглашения в своих собственных секторах. Свой сектор они знают лучше, чем специализирующиеся в нем депутаты, потому что у последних голова занята еще многим другим. Когда христианские демократы угодили в оппозицию, то самые сильные организации — а это как раз католики — сразу лишились ключей от «черного хода» власти. И все же по-прежнему между верхушкой работодателей и вожаками профсоюзов, между врачами и больничными фондами идет дележ сотен миллионов налоговых денег, далеко от глаз контроля, который должен осуществлять бельгийский гражданин посредством депутатов Палаты.

Это задевает базовую функцию парламента: он не властен над деньгами, которые расходует правительство. Принимать законы против этих властных блоков в Бельгии лучше не пытаться. Законопроекты все еще составляются служебными органами, причем не от партий, а от крупных организаций. Эти организации, как и положено, отстаивают свои интересы, и еще неизвестно, чьи — аппарата или рядовых членов. В любом случае это не всеобщий интерес. Избиратели не в состоянии его контролировать. Еще не было случая, чтобы нехорошие члены Христианского больничного фонда прокатили своего председателя. Еще не было случая, чтобы рабочие-социалисты отправили в отставку руководство социалистического профсоюза АБВВ из-за предательства классовых интересов. Как и не было случая, чтобы негодующие католические учителя сместили с должности прелата — теперь это женщина, — управляющего учреждениями католического просвещения. Руководство такими организациями давно уже не контролируется их членами.

Видимо, будет наивностью полагать, что парламент может усилить свое влияние на территориях, где подобные могущественные и богатые организации в течение десятилетий чувствуют себя хозяевами. Не то чтобы парламент утратил в этих областях всякое влияние, нет, но эти области расширились донельзя. В XIX веке «школьная война» протекала в парламенте, на улице и в церквах. Но размеры нынешнего школьного народонаселения (включая учителей) не входят ни в какое сравнение с тогдашним. Парламент же все время обсуждал, критиковал и одобрял законы о медицинском страховании. Кассы взаимопомощи, которые разносили в пух и прах полуголодные, но стойкие духом пролетарии, превратились сейчас в бюрократические автоматизированные империи, куда втекают и откуда вытекают миллионы евро. Зоны управления неимоверно разрослись, денежные потоки льются как тропические ливни. Колоссальны притязания народа посредством этих организаций на деньги, собранные с налогов.

Контролирующий народ, то есть парламент, выделяет средства внепарламентским организациям и по ходу этой операции лишается и контроля и денег. Выросший от этого государственный долг годами висит как навязчивое состояние бельгийской политики. С начала 90-х годов он начал снижаться. Мировой финансовый кризис снова загнал его вверх почти до 100% валового национального продукта. Двадцать лет тому назад госдолг превышал годовой объем товаров и услуг Бельгии. Возникла (и сохранилась) необходимость в случае открытой угрозы со стороны Европы или вымогательства шакалов рейтинга подтолкнуть нас в сторону санации.

По Конституции федеральное правительство включает в себя 15 министров. В него могут входить также несколько подчиненных госсекретарей, но на этом баста. Депутат, став министром, покидает парламент, его замещают. Был период, когда бельгийское правительство разбухло дальше некуда. После каждых выборов больше тридцати господ и несколько дам со счастливыми лицами взирали на страну с групповой фотографии. Драконовскими мерами это число было сокращено, что кажется вполне очевидным для страны, где любая правительственная коалиция состоит из четырех партий, по две на каждой из сторон языковой границы.

Президиум кабинета министров собирается по пятницам. Отраслевые кабмины разных секторов обычно чаще. Все более значительную роль играют ведущие министры — премьеры и вице-премьеры. Они принимают меры, если правительство попадает в щекотливую ситуацию. Они спасают положение, если оно снова кажется безвыходным. На первый взгляд небольшая проблема у нас в Бельгии может внезапно стать непреодолимой.

Министры и госсекретари работают со своими собственными «кабинетами». Это слово не означает в Бельгии «правительство». Кабинет — это группа личных помощников министра. Они приходят и уходят вместе с министром, хотя среди них бывают «зубры», годами работавшие в разных кабинетах, но всегда с министрами одной и той же партии. Их называют «кабинетчиками». Кабинет составляется из людей, удобных для партии. Если министр имеет влияние, он может сам участвовать в отборе людей, с которыми будет работать. Но партии и другие, неполитические организации всегда играют при этом важную роль. У некоторых правительств в недавнем прошлом шеф кабинета по социальным вопросам был руководителем Христианского больничного фонда. После этого он стал крупным хозяином этого же фонда. Шефа кабинета премьер-министра годами рекрутировали из христианского рабочего движения. Потом он был председателем Национального банка или, еще хлеще, даже премьер-министром — вспомним «дело Дехане». Для божков помельче припасали функции чиновников госадминистрации.

Первой заповедью «фиолетового» правительства было снять свинцовый груз давления кабинетов с политического курса. Чиновничество, вначале задвинутое в тень, должно играть важную роль. Когда «зеленые» заседали в правительстве, у них не было своего аппарата и аппаратчиков, и они вынуждены были подбирать членов кабинета из чужих рядов. Это вносило свежую струю, но могло случиться, что «зеленый» министр попадался на удочку члена собственного кабинета.

Я не говорил, что в кабинетах сидят сплошь халтурщики. Я видел там достаточное количество интеллигентных, работающих на износ и даже с воодушевлением кабинетчиков, знатоков обоих языков. Но если кабинетчики разных министров пытались выработать политический компромисс, им нужно было всеми способами помешать тому, чтобы об этом многотрудном соглашении прознали члены Палаты. В конце концов, страной управляет штат придворных, а это не то же самое, что демократия. Кроме того, кабинеты зачастую рассматривают интересы страны как нечто подчиненное политическому благу своего министра и его партии. Политическое благо неравнозначно хорошему законодательству. Например, во время предвыборной кампании кабинетчики по ночам расклеивают плакаты в поддержку своего хозяина.

Сочинять законы — это только часть работы. Кабинеты сопровождают карьеру министра и исполняют гражданские повинности для партий. Это одна из множества причин, в силу которой христианские демократы не нашли своей игры в оппозиции. Они не могли рассчитывать на рабский труд верных кабинетчиков. Они привыкли разбрасываться, как имбирными пряничками, хлебными местечками. Но мешок с подарками вдруг опустел.

В кабинеты принимают людей из родственных партий, это уж так заведено. Кабинеты преимущественно нидерландскоязычные или франкоязычные, но не стопроцентно. У валлонских социалистов можно найти парочку фламандских, и наоборот. Языковая граница не так уж непроходима. Но представить членов одной и той же партии с разными идеологиями — это нам в Бельгии крайне трудно. Такой человек может быть только шпионом.

Далеко ушло то время, когда Поль-Анри Спаак принял в свое Министерство иностранных дел, причем добровольно, явного противника. У того была одна задача — интеллигентно возражать. Бургграф Давиньон, благородных кровей, католик, выходец из семьи потомственных дипломатов — полная противоположность социалисту и атеисту Спааку — не мог его превзойти. Но аристократ с удовольствием служил «красному» министру.

Бельгийская Конституция 1831 года считается образцом прозрачности и либерализма. Наш основной закон был таким передовым, что Леопольд I подписал его после долгих колебаний и с противоречивыми чувствами. Монарх получил от народа лишь небольшую власть.

За последние четверть века мы постоянно пересматривали свой основной закон, подтягивали, дополняли конституционными пристройками. Первоначально он составлялся под чрезвычайно централизованнную, якобинскую модель государства, хотя само государство как таковое обладало сравнительно ограниченными функциями. Теперь Конституция должна соединить воедино комплекс из коммун, провинций и национального государства.

Легенда гласит, что кучка выдающихся интеллектуалов сочинила нашу великолепную Конституцию в течение одной ночи в кафе «Миль Колонн» возле Театра де ла Моннэ. Сейчас вы этого кафе не найдете. Как память тут стоит несколько хилых деревьев. Так Бельгия обходится со своим прошлым. Но какие бы тощие ни были деревья, мы больше не видим за ними леса.

В 1970 году бельгийская Конституция претерпела существенные изменения. Была создана культурная автономия. Традиционно централизованная Бельгия сделала первый шаг на пути к федерализму. Еще недавно, до этого года, федерализм был грязным ругательством, его произносили только неотесанные фламандские патриоты или «красные» валлонские агитаторы. Страна состояла из четырех языковых зон, каждая коммуна по необходимости была частью одной языковой зоны; изменить это можно было, располагая особым парламентским большинством в две трети и большинством во франкоязычной и нидерландскоязычной языковой зонах при условии, что в голосовании участвует большинство членов. Ни одна зона не могла без предупреждения «украсть» у другой деревушку. Это было окончательным подтверждением языковых границ, установленных восемь лет назад. К этому нужно прибавить два автономных совета по культуре — франкоязычный и нидерландскоязычный. Многие думали, что проблема теперь решена. Но они заблуждались.

В 1980 году бельгийское государство было реформировано. Оно еще больше приблизилось к федеральному устройству. В 1980 году полагали, что конечная цель эволюции достигнута.

В 1988 году, когда я писал первый вариант этой книги, правительство снова реформировало бельгийское государство. Говорили, что конечная цель будет достигнута в три этапа.

В 1993 году, когда я переписывал «Бельгийский лабиринт», у власти было уже другое правительство, которое снова реформировало бельгийское государство. Политики предупреждали, что это еще не конец.

В 2000 году, когда я снова переписывал «Бельгийский лабиринт», уже другие политики сидели в ресторане Коста, и это не имело никакого отношения к дешевому отпуску в Испании. Они толковали о региональном налогообложении, социальном страховании, уточняли статус Брюсселя и так далее.

В 2004 году, когда я опять готовил новое издание «Бельгийского лабиринта», на этот раз франкоязычное, правительство обсуждало предложения новых реформ: разделение системы здравоохранения, разделение треугольника Брюссель — Халле — Вилфорде; звучали голоса о разделении социального страхования и реформе железных дорог, а между тем уже с какого-то времени областям была передана торговля оружием.

В 2005 году я еще раз переписывал книгу. Наступил новый политический сезон спаривания. Предметом полового влечения снова стало разделение БХВ. Нынче на дворе 2011 год, и я снова переписываю свою книгу. Мультатули предупредил бы, что это повествование монотонно. Представители народа по-прежнему кружатся в вальсе, то аккуратно, то наступая друг другу на больные мозоли. Расщепили еще не всё, что можно: разумеется, БХВ, а также детские пособия, отделы юстиции, охрану животных, аварийные фонды и заботу о престарелых.

Будет ли всему этому конец? Нет. И это плохо? Нет. Покуда фламандцы и валлоны живут подле друг друга, они должны договариваться. Если даже они создадут два отдельных государства, они все равно останутся соседями. И хотя все эти склоки ужасно надоели, а хромая конструкция, снова и снова воздвигаемая и надстраиваемая, далека от элегантности, она, вопреки всем ожиданиям, бывает еще достаточно эффективной, в любом случае этот безбрежный словесный поток лучше развалин на полях гражданской войны. С тех пор как я своими глазами видел в благоустроенном хорватском городе Осиек следы от пуль в стенах жилых домов; с тех пор как я увидел деревья, растущие из барочных домов древнего Вуковара на Дунае; с тех пор как я увидел кусты, растущие там, где не осталось ни одной детской жизни, ни одной сербской деревни, — я на коленях благодарю богов за то, что мы, бельгийцы, до сих пор боялись поднимать друг на друга оружие. Потому что по-другому эта трусость называется «бельгийский здравый смысл». Или следует и его подвергнуть расщеплению?

В 1970 году пересмотр Конституции воспринимался как гигантский шаг вперед, решительный отход от старой, унитарной Бельгии. Премьер Гастон Эйскенс полагал, что проблема в общем решена, осталось уточнить лишь несколько деталей. «Решительный отход»? Тут он бесспорно был прав. Но проблема вовсе не была решена, напротив.

Учитывая дальнейшие шаги, которые казались совершенно необходимыми при каждом последующем изменении и которые нужно было осуществлять на минном поле бельгийской политики, это движение было весьма затрудненным, осмотрительным, замедленным. Этим объясняется тот факт, что в период между 1979 и 1981 годами сменилось четыре правительства. У всех была одна цель — реформировать бельгийское государство.

В результате реформы бельгийского государства 1980 года сложилась его структура, действующая и поныне, четверть века спустя. Были упразднены советы по культуре. Сформированы провинции и коммуны. Там, где их не удавалось разделить, они были поглощены «бельгийским лабиринтом».

Провинции привязаны к земле. Валлония настаивала на их создании. Валлоны увязли в трудных экономических проблемах из-за закрытия угольных шахт и упадка сталелитейной индустрии. Они хотели взять в свои руки управление экономикой, чтобы выкарабкаться из ямы. Провинции руководят экономикой, территориальным планированием, жилищным строительством, общественными работами, организацией дорожного движения и тому подобными вещами.

Коммуны привязаны к человеку. Они руководят просвещением, культурой, здравоохранением и тому подобным. Добивались этого прежде всего фламандцы. Им пришлось побороться за признание своего языка и культуры, а в двуязычном Брюсселе нидерландскоязычное меньшинство до сих пор нуждается в защите.

Чтобы еще больше запутать дело, обе группировки выбрали асимметричную госструктуру. Франкоязычная Бельгия выстроилась иначе, чем нидерландскоязычная. Существует регион Валлония и наряду с ним Французское сообщество Бельгии. Весной 2011 года оно сменило название на «Федерацию Валлония — Брюссель». У обоих субъектов есть собственные парламент и правительство. Парламент федерации состоит из 94 членов, парламент региона — из 75. Федерация не уполномочена решать дела немецкоязычного населения, но по провинциальным проблемам они подпадают под юрисдикцию провинции Валлония.

Провинция Фландрия и Фламандское сообщество слиты друг с другом. Существуют один общий парламент и одно правительство для провинции и сообщества. Шестеро из 124 членов фламандского парламента напрямую избираются по желанию любым брюссельцем, для этого даже не нужно быть фламандцем. Почему такое слияние? По оптимистическим оценкам, в Брюсселе живут максимум 3% фламандцев.

Тем не менее Брюссель — столица Фламандского сообщества. И это правильно. В течение более девятисот лет Брюссель был городом либо исключительно нидерландскоязычным, либо с преобладанием нидерландскоязычного большинства. С тем бóльшим основанием это относится к 18 коммунам, образующим вместе с городом Брюссель Столичную провинцию.

Согласно оценкам, в Брюсселе живет от 12 до 20% франкофонов. Точные цифры отсутствуют, потому что никого нельзя принудить однозначно высказаться по тому или иному вопросу, а опросы о языковой принадлежности давно ушли в прошлое. Для полноты картины добавим, что Брюссель является столицей и Федерации, и Бельгии. Столица валлонского региона — Намюр. Нельзя отрицать наличие трений между валлонами и франкоязычными брюссельцами. Они не чувствуют себя близкими родственниками. Основной их опознавательный знак негативный: они не фламандцы. То, что они называют la dynamique flamand, фламандской динамикой, вызывает у них смесь притворного восхищения и зависти. Они подумывают о слиянии провинциального и регионального парламентов. Но это еще не свершившийся факт. Они собираются и дальше активно противостоять всему, что движется в сторону Фландрии, отсюда смена названия. Политически это понятно, но фактически федерация покоится на ложном основании. Брюссель не является одноязычным французским городом.

Для всех парламентов и во всех провинциях выборы проходят каждые пять лет, в один день с европейскими выборами, но не в один день с федеральными. Было бы много практичнее проводить все выборы в один и тот же день, но идеологи Фламандского движения это решительно отвергают. Всё, что даже отдаленно может приблизить Фландрию к ненавистной Бельгии, не встречает ни малейшего понимания в их остекленевших глазах.

Законы одобряются на федеральном уровне. Провинции и коммуны работают на основе декретов. Только в Брюсселе управляют с помощью «ордонансов» — постановлений, распоряжений. Это образчик развитой бельгийской семантики. Правда, фламандцы не принимают всерьез, что Брюссель — провинция. Настоящие провинции издают декреты. А у вас они есть?

Довольно странно, что между законами и декретами нет никакой иерархии. Декреты (или постановления) не подчинены федеральному законодательству. Они обладают равной с ним правовой силой. Руководство федеральным государством и руководство регионами не стоят на одном уровне. Юридическое различие кроется в разной географической принадлежности. Мои законы не встречаются в правовой системе других стран. В Германии, например, существует четкая иерархия между федеральными законами и законами отдельных земель; федеральное право подчиняет себе земельное — таков принцип. Евросоюз действует так же.

Но в Бельгии не так. Вследствие этого сфера компетенции провинций и коммун, с одной стороны, и сфера федеральная — с другой, должны все время четко координироваться между собой, в том числе потому, что во время переговоров о международных соглашениях не всегда можно однозначно определить, какова же позиция Бельгии. В довершение всего национальное законодательство, конкретизируемое в декретах, во Фландрии истолковывается иначе, чем в Валлонии. Правила дорожного движения, например, действуют по всей стране, но министр транспорта во фламандском правительстве позволил себе покрасить светофорные столбы в осиные цвета — черный и желтый. Это фламандские цвета. В Валлонии и Брюсселе они остаются красно-белыми. В последнее время они все чаще становятся интровертно серыми.

Парламент Брюсселя состоит из восьмидесяти девяти депутатов — шестидесяти двух франкоязычных и семнадцати нидерландскоязычных. Число это постоянное. Нидерландскоязычные депутаты гарантированно присутствуют в брюссельском провинциальном правительстве, при этом наблюдается тенденция к паритету. Это компенсация паритета, устанавливаемого в федеральном правительстве, причем в пользу франкофонов. К выборам в брюссельский парламент не допускаются двуязычные партии. Автономная провинция состоит, в свою очередь, из девятнадцати коммун. В коммунальных выборах могут участвовать также и двуязычные партии.

Кроме того, существует еще Rat der deutschsprachigen Gemeinschaft — Совет немецкоязычного сообщества. В нем 25 членов. Он контролирует правительство из четырех министров. Столица — Эйпен. Все это делается для семидесяти тысяч говорящих на немецком. А ведь находятся люди, которые утверждают, что Бельгия притесняет меньшинства!

В регионах возможны в отличие от федеральных также и иные коалиции. Сначала они были идентичны на всех уровнях, потом начались робкие отклонения, которые теперь видны невооруженным глазом. В последние годы «фиолетовое» правительство, например фламандское, возглавлял христианский демократ Летерм.

Деньги, которыми располагают коммуны и провинции, поступают из федерального налогового фонда и тут же распределяются. С 2002 года провинции получили больше фискальной свободы. Распределение федеральных средств происходит сообразно налоговым поступлениям в каждой провинции. Если провинция собирает налогов меньше средней цифры по стране, она получает компенсацию. Франкофоны опасаются, что после новой государственной реформы им снизят компенсацию, что приведет к обеднению. Фламандцы, которые пока еще самые богатые, призывают к большей ответственности в регионах. В большинстве случаев эти бесконечные распри ведутся из-за копеечных сумм.

Но не только из-за них. Федеративные государства обычно держатся на том, что отдельные области решают признать себя частью большого целого. Взять, к примеру, Швейцарию или США. В Бельгии все происходит наоборот. Большое целое распадается на малые составные части. Вопрос состоит в том, сколько автономии получат эти составные части. Все больше и больше? Есть ли этому предел? Где он? Или его нет? Статья 35 Конституции вроде бы дает ответ на этот вопрос: «Федеративное государство несет ответственность за функции и обстоятельства, которые отведены ему Конституцией и законами, принятыми на основе Конституции. Общины или провинции, каждая в своих рамках, отвечают за прочие обстоятельства при условии и в формах, определяемых законом». Если, с одной стороны, суммировать полномочия федеральных властей, то, с другой стороны, все необобщенные, так называемые «остаточные» полномочия выпадут на долю провинций и коммун. Кажется, что система вполне прозрачна. Только вот по разные стороны языковой границы не будет единого мнения насчет «суммирования». Для Фландрии оно должно быть минимальным, для франкоязычных — максимальным. В противном случае, боятся они, конец Бельгии неизбежен. Насколько можно еще ослаблять узы Бельгии? Чем слабее, тем лучше? Пока она сама не развалится? Но это произойдет вопреки желанию огромного большинства населения! Во Фландрии, по оценкам, от 60 до 80% жителей желают сохранения Бельгии, в Валлонии и Брюсселе вы почти не найдете сепаратистов.

На севере страны государственные реформы продиктованы иными причинами, чем на юге.

Во Фландрии это результат медленного, затяжного развития. Началось все с непризнания и угнетения языка и культуры, завершилось признанием и самостоятельностью языка и культуры в самом широком смысле.

Валлонская тяга к самостоятельности была обусловлена в первую очередь экономически. Валлонская национальная партия Rassemblement Wallon («Валлонская самоидентификация») возникла на волне мощных забастовок 1960— 1961 годов. Центр тяжести лежал в Валлонии, бастующие требовали антикапиталистических реформ. Валлонская тяга к самостоятельности была реакцией сельского края, прошедшего длительный период экономического расцвета, несколько десятилетий переживающего промышленный упадок и воспаленными глазами наблюдающего, как другая сельская местность стала экономически подниматься.

Во Фландрии тоже закрывались угольные шахты. В отдельных ее районах тоже было много безработных. Но валлоны этого не замечали. В глазах валлонов Фландрия выглядела энергичной, процветающей, экспансивной. Неудивительно, что фламандцы и валлоны очень по-разному использовали возможности, открывшиеся в результате реформы государства.

Федерализация страны влечет за собой реальные последствия.

Я не имею в виду внезапно охвативший фламандцев и валлонов приступ национальной гордости. Скульптор Пейерлинк из Диста отлил из бронзы бюст первого премьер-министра самостоятельной Фландрии Гастона Генса. Ни одной деревне, ни одному городу он не понадобился, тем более обычным гражданам. Даже фламандское начальство не хочет держать его у себя. А между тем в федеральном парламенте стоят бюсты крупных бельгийских государственных мужей с благородными лицами. Все они изваяны из белого мрамора.

Спустя 25 лет автономии начинают проявляться различия в методах управления Фландрией и Валлонией. Вначале управление в обеих частях страны точно копировало старые бельгийские методы, только в более ограниченном и сниженном виде. Сегодня Фландрия часто ориентируется на нидерландскую или скандинавскую модель, в Валлонии же постоянно задаются вопросом: «А как во Франции?» К примеру, мусор из Голландии раньше беспрепятственно отправляли во Фландрию. Теперь Фландрия в обращении с мусором скрупулезно подражает Швеции. Фламандские домохозяйства стали чемпионами Европы по сортировке отходов. Голландские мусоровозы проезжают на 15 километров южнее, к свалкам в Валлонии.

Но самые острые различия, пожалуй, заметны в культурной сфере. До сих пор нет соглашения по вопросам культуры между фламандцами и франкофонами, поэтому невозможно предпринять инициативы, выходящие за языковые границы. Водораздел по необходимости остается слишком глубоким. Например, Брюссельский фестиваль искусств, за короткое время превратившийся в лабораторию обновления сценического искусства, политики проигнорировали с высокой колокольни. Восторженные рецензии иностранной прессы не произвели на них почти никакого впечатления. Некоторые с досадой подсчитывали, сколько выступило французских артистов и выражали свое «фе» танцовщику, говорившему за кулисами по-французски, но случайно оказавшемуся уроженцем России. Другие шепотом уговаривали: переезжайте в Антверпен, и вам заплатят там, сколько захотите. Самый истошный крик раздался из уст франкоязычного министра культуры. Он назвал этот фестиваль троянским конем фламандцев в Брюсселе. Благодаря творческой настойчивости фламандской учредительницы фестиваля Фри Лейсен и ее франкоязычного, но, по сути, двуязычного последователя Кристофа Слагмейлдера Фестиваль искусств продолжает проводиться, оставаясь двуязычным, как и его директора, но лучше сказать, многоязычным и многоформатным.

За более чем 180 лет своего существования Бельгия создала и привела к расцвету поразительное число известных всему миру учреждений культуры: Королевский институт естественных наук, Тропический институт в Антверпене, Архив кино, театр «Ла Монне», Музей Центральной Африки в Терфюрене, Национальный музей растений в Мейсе и другие. В разные моменты их существование подвергалось угрозам. Они становились легкой жертвой во время кампаний за экономию как у фламандцев, так и у валлонов. Пару лет назад мне показалось, что намечается перелом. Наш сказочный Музей музыкальных инструментов после многих лет турбулентности открылся в обновленном здании универмага «Олд Ингланд». Тогда я писал: «Бельгия может». Я поспешил. Для нашего Национального музея растений, где собрано 5% мировой флоры, не нашлось денег, чтобы заменить разбитые стекла в оранжереях. Теперь там нагревают воздух в теплицах, по крайней мере, когда есть деньги на топливо. Привет, орхидеи. Привет, Бельгия.

Известные политические обычаи создают условия для неизвестных. Данное лёвенским политологом Люком Хюйсе определение политики умиротворения больше не влияет на стиль и методы, которые мог бы предсказать любой журналист с годом профессиональной практики за плечами и рассудком в голове.

Во многих европейских странах существует противостояние церкви и государства. Взять, к примеру, эмансипацию католиков в Нидерландах, «Культуркампф» в Германии, Третью республику и радикальную секуляризацию во Франции. Молодые взирают на все это более отчужденно. Достопочтенные католические организации больше не могут мобилизовать свои уличные войска.

Во всех европейских странах труд и капитал уже больше столетия ведут друг с другом борьбу. Сегодня их конфликт, похоже, даже острее, чем когда-либо. Молодежь, делающая первые шаги на рынке труда, по-прежнему массами вступает в ряды бельгийских профсоюзов. Согласно новейшим данным, профсоюзы, как и прежде, объединяют 75% ищущих работу — это самый крупный показатель по Европе. Только Швеция может выдержать сравнение с Бельгией. Это плоды мощной традиции и эффективной деятельности, а также реакция на жесткую глобализацию и косную либеральную политику ЕС.

В Бельгии существуют также противоречия между общинами. Дискуссия на эту тему продолжает разрастаться. Демократические националисты теряют свои позиции так же неуклонно, как под лучами солнца тает снег. Тает и их партия. Но вот в чудесном 2010 году происходит чудесное возрождение демократического национализма — праволиберального, свободного от всех левых примесей, сепаратистского.

Ясности Бельгия предпочитает мир. Противоречия, о которых выше шла речь, то и дело «ставят подножку» друг другу. В вопросах просвещения фламандские католики и валлоны проявили солидарность по поводу защиты католических школ. Христианские и социалистические рабочие продолжают вместе бастовать против переноса предприятий в районы, где капиталист может беззастенчиво эксплуатировать пролетария. Праворадикальный фламандец может быть непримиримым в вопросах языка по отношению к праворадикальному валлону, с которым он проявляет трогательное единство в вопросах снижения налогов.

Когда противоречия накладываются друг на друга, колеблется вся система. Во время Большой забастовки 1960— 1961 годов валлонские рабочие повернулись против Бельгии. Во время школьной войны католики мобилизовали свои отряды по всей стране. Еще один пример — «королевская проблема». Ее результатом были социальное возбуждение, уличные беспорядки и в двух случаях гибель людей.

Проясняются новые противоречия.

Социологи, такие как Марк Эрхардус, в пику материализму рассуждают о постматериализме. Бюргеры могут в экономическом отношении стоять на левых позициях (выступать за сильные профсоюзы, мощное социальное страхование), а в идеологическом — на правых (против лиц, ищущих убежища, за перекрытие границ). Мечтательные «зеленые» пуритане могут не переваривать профсоюзы. Есть либералы, желающие приватизировать медицинское страхование (правые) и одновременно отстаивающие однополые браки и легитимацию эвтаназии (левые).

Иное, новейшее противоречие, отмечаемое по всей Европе, наблюдается между высококвалифицированными специалистами, состоящими на службе у демократии, и низкоквалифицированными работниками, которых принижают или даже ненавидят высококвалифицированные. Иногда об этом говорят в резкой форме: утратившая свои корни элита против татуированного низшего класса. Посмотрим на цифры. После выборов 2007 года 81% парламентских кресел заняли люди с университетскими дипломами, в то время как такие дипломы имеет лишь 8% жителей. Менее 7% досталось лицам, не имеющим диплома об окончании полной средней школы, а таких в стране три четверти населения. Это много больше, чем низший класс. В этом Бельгия не отличается от Нидерландов. В обеих странах налицо олигархия дипломов. Расслоение бросает низкоквалифицированных на произвол судьбы, так что слова о возвышении народа звучат сегодня старомодно или простодушно. Неудивительно, что низкоквалифицированные обращаются к партиям, которые прислушиваются к их нуждам. Традиционные защитники низшего класса — социал-демократы и христианские демократы — отвернулись от них. Даже наши профсоюзы, потратившие немало усилий на информирование и организацию своих членов, не могут попасть в приливную волну.

Демократия опирается на принцип большинства. Бельгия все время жила исходя из принципа пропорциональности. Исключая короткие вспышки ненависти, действует сеть информационных контактов между оппозицией и большинством. И среди большинства, и среди оппозиции есть католики и секуляристы, люди, привязанные к профсоюзам, и люди, приближенные к работодателям.

После выборов председателя Палаты представителей крайне правый валлонский националист, он же католик, Жандебьен сказал, обращаясь к госпоже Фогелс (депутату от «зеленых», фламандке и отнюдь не ярой католичке), что он голосовал за нее, а не за валлонского католического кандидата, потому что он любит птиц («Фогелс» означает на фламандском «птицы»), женщин и не любит новоизбранного председателя Палаты.

В Бельгии улаживание конфликтов всегда требует расторопности и деликатности. В нашей стране всегда рождались политики, обладающие этими двумя качествами. Зачастую публика их просто не замечает. Люди, обладающие реальной властью, постоянно переходят из одной партии в другую, находясь на заднем плане. Остальные, как прежде, рассуждают в палатах парламента о компромиссах; сегодня их костюмы, возможно, не такие серые, а галстуки не такие тусклые, если они вообще при галстуках. Но эти люди все еще при деле, ибо даже если конфликты улажены, все время возникают рискованные ситуации, когда одно недосказанное слово может обрушить шаткое равновесие.

Блаженно уверенная в себе фламандская христианская демократия, которая со спокойной совестью бичевала страну, уверенная, что делает это для общего блага и, более того, что благо страны совпадает с благом фламандской христианской демократии, потому что, видите ли, валлоны и секуляристы слишком глупы и распущенны, — эта самоуверенная христианская демократия была наказана избирателями в 1999 году. Теперь она могла сидеть и дуться на скамейках оппозиции.

Тогда в бельгийской политике разгорелась необычно откровенная дискуссия. Родилась культура открытых дебатов. «Кудахтающий курятник», — презрительно говорили христианские демократы. Мне казалось, что бельгийский политик и бельгийский бюргер умеют держать язык за зубами и что они не станут резать правду-матку. Их понятия были всегда замаскированы. Они любят говорить намеками. Они лучше промолчат. Улыбнутся заговорщически, если вдруг проговорятся, и тут же поспешно добавят: «Я же ничего тебе не сказал». Бельгиец был как две капли воды похож на своего короля. А король — на своих подданных. В полном единодушии они не хотели обнажать свою собственную корону.

И вдруг ни с того ни с сего на Рю де ла Луа начали нескромно и бесцеремонно болтать, спорить, толковать, судачить, разглагольствовать, полемизировать. Мнения носились в воздухе роем. Древние, солидные бельгийские институции не могли понять, что с ними произошло. Пресса раздувала любую каплю в воздушный шар. Слышались даже хлопки, похожие на выстрелы. В довершение всех бед или развлечений мобильные телефоны в миллион раз усиливали весь этот тарарам.

В 2007 году «фиолетовые» вышли в тираж. Но виной тому были не шумиха и трескотня. Одной из главных причин того, почему Ив Летерм, одержавший оглушительную победу на выборах, не смог сколотить правительство, была утечка информации на переговорах, случившаяся, как из дырявой корзины, как из целой мастерской по плетению дырявых корзин. Еще не легло на бумагу — или лучше на телеэкран — предложение о составе правительства, как оно уже гуляло по всем редакциям. Элиты перестали скрытничать. Они больше не хотели знать друг друга, находясь по разные стороны языковой границы. Они злорадно, с удовольствием награждали друг друга зуботычинами. Вопли боли и ярости эхом отражались от фронтонов правительственных зданий на Рю де ла Луа.

Но тут пришли выборы 13 июня 2010 года. Во Фландрии избиратель поднял на щит фламандских националистов. Они были самой крупной партией. Такого еще не бывало. В Валлонии впереди оказались социалисты, намного впереди. Люди начали задумываться. Никто не знал, надолго ли сохранится это положение. Никто не решался предсказать дальнейшее. Но переговорщики усвоили одну полезную вещь — они молчали.

Политика

[58]

Он вошел в канцелярию и сказал:

— Теперь наша очередь.

— Вы социалист?

— Да, социалист. Так что каждый новый судья, который сюда войдет, будет «красным». Или либералом.

— Да, но раньше их всех назначала СВП. Думаю, что остальные просто-напросто хотят наверстать упущенное.

— Никто ничего не упускал. На долю СВП приходится только половина судей.

— Но СВП получила на выборах больше 20% голосов.

— А раньше у нее было больше 50%.

— Да, но это было больше пятидесяти лет назад.

Этот разговор состоялся во Фландрии (Бельгия) в 2000 году. «Фиолетовые» только-только вступили в игру.

Прибавим для ясности следующее. Первое. СВП — это Христианская народная, иначе говоря, католическая партия. Недавно она стала называться СДВ, но это к делу не относится. В ХХ веке эта партия достаточно долго находилась у власти, одна или в коалиции, и всегда вместе со своими франкоязычными римско-католическими друзьями. До Первой мировой войны католики были у власти с 1894 года. Одни. Подсчитаем. Если вычесть две немецкие оккупации, то период с 1884 по 2000 год составляет 108 лет. За это время католики находились у власти 102 года. В ГДР коммунисты продержались сорок лет. В Советском Союзе — семьдесят, но это уже был полный маразм.

Второе. Судей в Бельгии назначают политики. С 1999 года у нас существует Верховный совет по юстиции, и с тех пор судей назначают на объективной, то есть не на политической основе. Не вздумайте сомневаться. Половина членов судейского корпуса приходит из прокуратуры, вторую половину рекомендует Сенат. То есть вторая половина в любом случае насквозь политизирована. Первая половина состоит из людей, которых одного за другим назначают по политическим мотивам. Иными словами, все новые и новые судьи приходят из политической номенклатуры. Вероятно, они поверяются время от времени объективными мерками. Вероятно, не у всех из них в кармане партбилет, но иногда достаточно прислониться к какой-нибудь сильной партии. Так система поддерживает свое существование. Но когда-нибудь все переменится. Когда рак на горе свистнет.

Государственные чиновники тоже назначаются из политической номенклатуры. В их кругах тоже говорят о происшедших переменах. Говорят и о противоположных вещах. Я, конечно, далек от мысли, что политика выдвигает бездарных людей. Но в большие перемены тоже не верится.

Я уже как-то упоминал про обыск в мехеленском дворце архиепископа (речь шла о досье по делу о педофилии). Сразу после этого случая разразилась война между судьями различных направлений, и не нужно было долго разбираться, каких именно: секуляристы против католиков, аромат ладана против вони селитры. Бельгия 1838 года? Нет. Бельгия 2000-го. Разговор показательный, типичный случай из тысячи. Не играет роли, фламандец ты или валлон. А раньше играло? Здесь тоже чувствуются последствия федерализации. Во франкоязычной Бельгии, как в унитарной Бельгии, на государственные должности назначают рабов партии. Во Фландрии начальники доказывают, что они более современны. Они объективируют назначения. Вследствие этого они имеют право регулярно терроризировать государственных чиновников из фламандского правительства собеседованиями об индивидуальной производительности труда и проведением assessments [англ. оценки кадров]. По-английски это всегда звучит лучше. Добрый, старый пожизненный наём сурово осуждается, как желтый билет лодыря. Не спорю, иногда так оно и есть. Но это была дамба против бурного потока «левых» влияний. В государственном аппарате, таком как бельгийский, уже больше столетия все сверху донизу пропитано политикой, так что это важно.

Тем временем в нижних эшелонах фламандского государственного аппарата появляются люди, прошедшие нормальное собеседование о приеме на работу. Ну а руководящие кадры? Они, как всегда, из марионеток, которым партия обеспечила место. Компетентны ли они? В большинстве своем да, но гарантию давать нельзя. Резиновые куклы очень гибки.

В разных бельгийских кафе — а в Бельгии много кафе — можно увидеть таинственное объявление: «Каждый второй вторник месяца, 18—19 час. Служба помощи». А затем фамилия: например, Х. Метдепеннинген или Кс. Дюгной. Я не собираюсь порочить людей с этими фамилиями, я взял имена наугад, вслепую из телефонной книги. За ними стоят десятки фамилий, десятки дней, десятки часов. Но в одном можно быть уверенным: сюда приходит политик.

Этот политик — он может быть министром, но тогда его представляет один из его подчиненных — ездит из одного кафе в другое, где его могут дожидаться люди. Он приезжает выслушивать «мелкие дела», повседневные жалобы и пожелания своих избирателей. Так он узнает их проблемы, как священник на исповеди — проблемы своих прихожан. Он будет пытаться решить эти проблемы: устроить на место подавальщицы кофе в министерстве чью-то любимую дочку, добиться разрешения на строительство в обход всех запретов, протолкнуть решение о назначении пенсии — каждый убежден, что ни за что ее не получит, если пойдет официальным путем. Ни политик, ни обычный бюргер не может себе представить, что можно решать свои наболевшие проблемы по-другому. «Малые дела» — эта формула принадлежит одному из крупнейших политиков прошлого века — Томашу Гарригу Масарику. Он называл их dróbna práce, Kleinarbeit. Есть политики с блестящей карьерой, которым в ней чего-то не хватает. Помогать людям в нужде — разве это не прекрасное призвание? Бывший председатель Палаты и министр Де Кро, либерал до мозга костей, отдает себя этому делу уже десятки лет и поясняет: «Богатые люди во мне не нуждаются».

Встречаются политики, которых терпеть не могут в их собственной партии, но которые пользуются авторитетом благодаря «службе помощи» и отсюда большому количеству голосов. Нынче в ходу мнение, что успех на выборах зависит от узнаваемости в СМИ, точнее, на телеэкране. Самый известный пример — Барт де Вевер из националистического Нового фламандского альянса — НВА. Его охотно приглашают участвовать в викторине «Умные парни» — выдержанного, крутого, самоироничного, с энциклопедической памятью, охватывающей широкий круг знаний от французских импрессионистов до всякого дерьма. В 2003 году его партия завоевала одно место в парламенте, в 2007-м — пять, в 2010-м — 27. В викторине Барт де Вевер участвовал в 2009 году.

Но кроме Барта де Вевера были избраны десятки простых людей. Они прошли в парламент благодаря «службе помощи», благодаря узнаваемости на местах. На телевидение их не зовут. Или зовут редко.

Может быть, для «службы помощи» прошли лучшие времена? Особенно во Фландрии это часто рассматривается как типичный пример мелкой коррупции, характерной для Бельгии, вследствие чего некоторые фламандские политики почти каждый вечер появляются перед телекамерами, но совсем отвыкают от своих избирателей в отличие от многих нидерландских политиков.

Люди вправе говорить, что профиль нового фламандского избирателя невыгодно отличается от профиля старого, всем знакомого и столь презираемого бельгийца. Новый фламандец — вечно недовольный, жадный до денег и с большими претензиями. Черты деревенщины, которыми его попрекают, придают этому образу, с одной стороны, ограниченность, а с другой — теплоту, общительность и не чужды афористичности и чувству юмора. Например, сейчас, если соседские дети чересчур расшалятся, современный фламандец топает прямиком к судье. Прежде он самое большее мог заорать: «Нельзя ли, черт побери, шуметь потише!» И на этом все кончалось, потому что он вспоминал собственное детство. Провинциализм никуда не делся, но теперь его перевешивает эгоизм, и он становится невыносимым.

Совершенно иную проблему создает феномен класса низкоквалифицированных работников, которых высококвалифицированные бросили на произвол судьбы. Протест низкоквалифицированных я считаю легитимным, и высококвалифицированные работники должны принимать его всерьез: у них и так достаточно привилегий. Но я бы назвал скорее махровым индивидуализмом эту неспособность вести себя уравновешенно, эту агрессивность, вскипающую всякий раз, когда речь идет о собственном удовольствии и собственном доходе. Испорченный характер фламандского народа здесь ни при чем. Такое положение вещей легко найти по всей Европе, от Италии до Дании.

Не хочу строго судить о «службе помощи», хотя, конечно, вижу в ней искаженные черты клиентализма. Однако в благополучной Фландрии в отличие от обездоленной Валлонии крайне правые занимают самые сильные позиции во всей Европе. В глухих переулках полуживых фабричных городов Валлонии, в Ла-Лувьере или Шарлеруа, правый экстремизм находит почву, которая там в переизбытке. Виной этому неутомимая, осуществляемая изо дня в день работа старомодных «красных» заводил, которые силой своего убеждения осуществляют «службу помощи». Они по крайней мере не оставляют униженный класс наедине с его бедами.

На первый взгляд, бельгийский политический спектр обнаруживает опасное сходство с соседями по континенту, в первую очередь с Нидерландами и Германией: христианская демократия, социал-демократия и либеральное движение десятилетиями поддерживали друг друга в шатком равновесии, а теперь катастрофически проседают. «Зеленые» уже несколько лет представляют хоть и незначительный, но реальный политический фактор. «Фламандский интерес» — вариант правого экстремизма, наблюдающегося в других странах. А вот такую партию, как «Новый фламандский альянс», популистскую, хотя и не всегда, однако явно не расистской, демократической или националистической направленности, новую и в то же время старую, — такую партию можно найти только в Бельгии.

Самая старая партия Бельгии — либеральная. Она была создана в 1846 году в Брюсселе. В годы после бельгийского переворота, c 1830 по 1846-й, католики и либералы правили вместе. Они нуждались друг в друге, чтобы вытеснить голландцев и сплотить молодое государство. Когда границы нового отечества определились, а финансы устояли на ногах, бельгийцы смогли спокойно рассмотреть друг друга, а затем вцепиться друг другу в горло.

Языковой проблемы тогда, считай, не было. Рабочих угнетали и в хвост и в гриву. Когда им становилось невмоготу, они разбивали вдребезги пару-другую машин. Они были не в счет. Они должны были вкалывать до упаду и не болтать лишнего. Между цивилизованными, состоятельными франкоязычными господами царила ненависть.

У нас существовало избирательное право. Если невнимательно прочитать нашу либеральную модель Конституции, можно было даже подумать, что речь шла о всеобщем избирательном праве. Так можно было подумать. Избирательное право получали граждане, которые платили много налогов и представляли собой лучшие слои населения — один или два процента. У этой модели было свое название: censuskiesrecht, «цензовое» избирательное право. В первом бельгийском Сенате заседал 41 аристократ и только семь человек из простого сословия. Интересы знати с ее собственностью, состоящей из старых лесов и латифундий, сталкивались с интересами бюргеров — владельцев новых фабрик. Богатеи проникались такой лютой взаимной неприязнью, что не могли совместно управлять страной.

Невозможно понять смысл учреждения либеральной партии, если забыть о могуществе католической церкви в Бельгии. Церковь вела себя как хозяин в делах государственной экономики, ее власть представляла собой нечто само собой разумеющееся, что трудно представить себе в наши дни. Епископы, конечно, понимали, что им без государства не прожить, но государство имело право на существование, только если в нем тон задавали католики. Без этого католики обвинили бы государство в отсутствии толерантности. А теперь свяжите это железобетонное утверждение с такой же железобетонной властью, которая держала в своих когтях всю повседневную жизнь, считала себя такой же естественной, как дождь и ветер, и поэтому всё, что мыслит по-другому, находила противоестественным или, выражаясь мягче, считало помехой, — и вы получите некоторое представление о власти католичества в Бельгии в не столь уж далеком прошлом.

Либералы хотели еще в 1846 году приступить к тому, что по-французски называлось l’indépendence réelle du pouvoir civil (реальная независимость гражданской власти), то есть к отделению церкви от государства. Они хотели, чтобы большее число людей получило избирательное право, и стремились улучшить плачевные обстоятельства жизни рабочих. Наконец, они хотели ввести государственное просвещение, независимое от церкви. Особенно важным было одно примечание: «...должно быть устранено вмешательство служителей культа». Эта глубинная проблема затянулась надолго, на сто с лишним лет, прежде чем нашла свое решение в Школьном пакте, в котором то и дело чувствовалась отрыжка старого порядка.

Ядро либеральной партии состояло из доктринеров, то есть консерваторов, но в течение XIX века партия привлекла множество прогрессивных политиков. Связующим звеном обеих группировок была оппозиция по отношению к ничего не признающей и безнадежно устаревшей диктатуре церкви в общественной жизни. Либеральная партия сохраняла свое влияние, пока избирательное право оставалось привилегией обеспеченных слоев и знати. В период с 1847 по 1884 год, более 25 лет, либералы стояли у власти одни. Потом вперед вышли гомогенные католические кабинеты. После первых выборов на основе всеобщего избирательного права для мужчин (1894) у либералов не осталось никаких видов на победу. Либерализм был преимущественно городским феноменом, но в сельской местности зачастую жил либеральный пивовар, доктор или нотариус, который дул в либеральную дуду назло католикам.

Антиклерикализм был чисто латинской чертой бельгийских либералов. Они не то чтобы взяли пример с французов — в 1846 году они были достаточно интеллигентны и динамичны, чтобы самим соображать, что к чему, но потом, после 1870 года они перешли в учение к бумагомаракам Третьей республики. Только в 60-е годы ХХ столетия они сбросили с себя антиклерикальные одежды, когда была основана Партия свободы и прогресса (ПВВ) по инициативе Омера Ванауденхове, министра и владельца обувной фабрики в брабантском городке Дист. Они расклеивали плакаты, которые должны были убедить благочестивого, но колеблющегося избирателя, что в следующее воскресенье после мессы он должен с чистой совестью проголосовать за либералов.

Секуляристский элемент (а значит, и масоны) с течением лет все больше терял свое значение. Ведущий либеральный политик Верховстадт считал секуляризм и католичество политически малозначащими категориями. У либералов, как и по всей Европе, были другие заботы: экономический рост, приватизация, низкие налоги. В последнее время наши либералы потратили много сил ради продвижения современной, нетрадиционной политической проблематики, как то эвтаназия и однополые браки. В этих последних областях бельгийское законодательство самое толерантное в мире.

Второй элемент, насколько я знаю, не встретишь нигде, разве только в Швейцарии. В Бельгии существует социальный либерализм, в сочетании с либеральными больничными фондами и особенно с таким своеобразным явлением, как либеральный профсоюз. Всеобщий центр либеральных профсоюзов Бельгии имеет аппарат из нескольких сотен тысяч сотрудников, а поскольку он много меньше «красного» или католического профсоюза, его забастовки часто отличаются большей радикальностью.

Между прочим, в Бельгии есть две либеральные партии. Дело тут не в идеологии, а в языке. В 70-е годы все партии раскололись надвое по языковой границе. Кроме того, с началом нового столетия они принялись усердно избавляться от старых названий. Фламандские либералы опередили остальных на несколько лет. Уже в 1993 году они преобразовались во «Фламандских либералов и демократов», с привеском: «Партия гражданина». Потом она станет «Открытой ФЛД». Партия использовала любую подвернувшуюся возможность затащить в свои ряды политиков из других партий, например фламандских националистов и даже одного социалиста. Франкоязычные либералы меняли свое название регулярно. Пару лет назад заглавное «Л» исчезло, партия стала называться Mouvement Reformateur («Движение за реформы») и мобилизовала в свои ряды крайних антифламандских членов Демократического фронта франкофонов, а также нескольких христианских демократов. Валлонских либералов сжигает амбиция создать широкую партию народа, более сильную и многочисленную, чем социалисты. Пока что успеха они не достигли. Во всяком случае, обе партии не изменили своего цвета и остались синими.

Бельгийский социализм родился не в каменноугольных шахтах Боринажа, не в сталелитейных заводах Льежа, а в прядильных и ткацких цехах старого фламандского текстильного города Гента. В 1857 году здесь было основано Братское сообщество ткачей Гента. Прядильщики называли себя Страждущими братьями и в этом были тысячу раз правы. Существовали тщедушные кассы взаимопомощи, собиравшие гроши с пролетариев, на чьих знаменах стояли слова «Бог и закон». Вряд ли эти в доску честные члены самых первых рабочих объединений знали слово «социализм». Большинство из них было попросту неграмотно. К примеру, нам доподлинно известно, что один из лидеров, Франсис Билен по прозвищу Крючконос, одаренный оратор, тоже не умел читать.

Фландрия была тогда преимущественно сельскохозяйственной страной, это положение изменится лишь в 1945 году. Социализм мог пустить корни только в городских центрах, таких как Гент, Антверпен, Лёвен и еще несколько других, в районе Рюпеля с его кирпичными заводами или в Менене на французской границе. Довольно долгое время бельгийский социализм был синонимом валлонского социализма. Валлония — один из старейших промышленных регионов Европы. Среди дымящих, грохочущих, огнедышащих фабрик и заводов Валлонии в 1886 году погибли 24 человека, когда голодные трудяги вышли на улицу с требованием работы, хлеба и всеобщего избирательного права. В 1894 году все мужчины могли наконец голосовать согласно крайне запутанной системе, по которой люди с дипломами или приличным состоянием получали два или даже три голоса. Бельгийская партия членов профсоюзов получила места в валлонских местных органах. Даже большой гентский демагог Эдье Анселе был избран в Льеже.

Последствия этого для Фландрии и фламандцев трудно переоценить. Для эмансипации фламандского народа социализм ничего не значил: во Фландрии жили крестьяне, во Фландрии хозяином был пастор. Социализм был движением промышленных рабочих и очень скоро перенял антиклерикальные требования радикальных либералов. В 1868 году Братство ткачей Гента сменило свой регламент. Согласно новой статье 33 каждый год они устраивали бал. Раньше они ходили на мессу.

Затем Фламандское движение за эмансипацию очень быстро пошло в клерикальном направлении, а позже, в 30-е годы ХХ века, даже съехало в авторитарный фарватер. Фламандский социализм не мог этому противостоять, он был слишком слаб. Только в конце ХХ века фламандский социализм преодолеет свою затаенную, глубоко укоренившуюся неприязнь ко всему, что пахнет католицизмом, причем на удивление легче всего в традиционно самой католической провинции Лимбург.

Раньше, чем в других странах Европы, социализм в Бельгии стал массовым, динамичным и эффективным конгломератом организаций: партия, профсоюз, кооперативы, больничные фонды разрослись еще перед Первой мировой войной в настоящую вертикаль. Очень скоро бельгийский социализм начал строить дворцы для рабочих. У лидеров были деньги и авангардистские вкусы. Они делали заказы лучшим архитекторам на строительство народных и ночлежных домов. Они обращались к архитекторам в масонских ложах, где с XIX века стали собираться либералы и социалисты. Там они объединялись для общей борьбы против всесилия католической церкви. Народный дом в Брюсселе стал известен на весь мир как грустный пример социалистической культуры и ее упадка. Выстроенный в 1895 году под влиянием старого «красного» патрона Эмиля Вандервельде по планам виднейшего архитектора ар-нуво Виктора Орта, он был снесен в 1965 году, несмотря на громкие протесты мировой общественности. Нувориши-бонзы воздвигли на его месте уродливую башню, памятник своего безвкусия, мании величия и недальновидности. Зато в Генте еще и сегодня можно выпить чашку кофе в роскошном здании «Вперед». Теперь это центр искусств. В театре ставят авангардистские спектакли, здесь есть джаз, радио; танцы проходят на международном уровне.

Социализм был вначале общественным движением. Кооперативов больше нет. Есть молодежное движение «Красные соколы», есть «Устремленные вперед женщины», но они не выдерживают сравнения с массовостью христианского движения. За пределами Бельгии мало кому известно, что социализм здесь по-прежнему является массовым движением. Это достигнуто в первую очередь благодаря Всеобщей федерации труда (АБВВ). В ней более миллиона членов и при этом она не самая крупная в стране.

Вопреки навязчивому предубеждению АБВВ не является «валлонским бастионом». В ней примерно поровну членов из Фландрии и Валлонии. Перед Второй мировой войной вступить в нее можно было только через Партию труда. Это в прошлом. АБВВ, какой мы ее знаем, возникла после освобождения от слияния старого влиятельного социал-демократического профсоюза с другими движениями, коммунистическими боевыми комитетами, особенно активно показавшими себя в рядах Сопротивления, а также примкнувшими к ним анархо-синдикалистами. Исключительная связь с социалистической партией утратила свое значение. Но начиная с 1947 года коммунистов стали безжалостно вычищать с руководящих позиций. Я знал одну старую, очень дельную секретаршу из провинциального управления в Брюсселе, она была худой как щепка. За ее спиной шептались, что раньше она была коммунисткой. В 1948 году секретарь профсоюза сказала ей: «Или ты вступаешь в соцпартию, или я вышвырну тебя за дверь».

Но АБВВ тоже не в силах противостоять регионализации. Одна ее часть — «Межрегиональная валлонская», другая — «Межпровинциальная фламандская». Провинциальная структуризация порождает словесных монстров. И все же в профсоюзе не угасает солидарность со всеми трудящимися. Фламандские металлисты под красными флагами идут в одном строю с валлонскими сталелитейщиками. Кстати, не нужно представлять себе профсоюзного лидера как бравого вожака с засученными рукавами и агрессивным взглядом. Нынешний секретарь профсоюза чаще всего имеет университетский диплом. А на фламандской стороне еще до недавнего времени делами заправляла женщина.

Трудно переоценить значение бельгийских профсоюзов — как социалистических, так и христианских, на чем я сейчас хочу остановиться. Процент наемных работников, состоящих членами какого-либо профсоюза, значительно выше, чем в соседних Нидерландах и Германии, и намного выше, чем во Франции. Эта тенденция усиливается. В данном отношении Бельгия, в том числе Валлония, могла бы сойти за Скандинавию.

Валлонский социализм чувствует себя лучше, чем когда-либо. Он не участвует в упадке социализма, который мы наблюдаем в Нидерландах, Германии, Франции — и во Фландрии. На выборах он добивается результатов, которые Партия труда не смогла достичь даже в свои самые успешные годы, с 1977 по 1986-й. Причина этого — близость к массам, о которой я говорил выше. Валлонские социалисты сохраняют безусловную верность своим сторонникам. Но свою старомодную верность они сочетают с интеллигентным, технократическим и в то же время солидарным подходом к трудным экономическим проблемам, с которыми Валлония вместе со всеми борется вот уже полвека.

Одному Богу известно, какие бури пришлось перенести валлонскому социализму. Я не случайно упоминаю Бога. Одним из крупных лидеров 90-х годов прошлого века был суперинтеллигентный профессор Гюи Спиталс по прозвищу Бог. У него была мраморная улыбка истукана. Именно он с успехом прижимал к сердцу небольшую валлонскую региональную партию, пока ей не пришел конец. Позже он вместе с фламандцем Вилли Класом, который в «грустный понедельник» являлся генеральным секретарем НАТО, был осужден за получение взятки от итальянской авиастроительной компании «Агуста» — темную аферу, в которой промышленность выделила большие деньги для финансирования партии. Но на чести самой партии не осталось даже пятнышка.

Надеюсь, что валлонские социалистические вожди по-прежнему целуются взасос, приветствуя друг друга при встречах в народных домах, но думаю при этом, что прошло время костюмов, плохо скроенных «под рабочего». Под руководством Элио Ди Рупо партия поддерживает должный баланс между насущной как хлеб модернизацией Валлонии и подлинной солидарностью с простым валлонцем, пострадавшим от «валлонского упадка» и пока неспособного подняться из старой промышленной могилы. Это лучше всех сознаёт Элио Ди Рупо, сын итальянского шахтера и иммигранта. Он не скрывает своего гомосексуализма. Есть немало стран, где одно признание этого факта не позволило бы даже думать о политической карьере. Но не Бельгия. Временами я могу гордиться своей страной. Не скрою, за последние два года появилось немало рассудительных фламандцев, которые доказывают, что Ди Рупо может по желанию перенести свой диктат на Фландрию. Это, конечно, нонсенс. Ди Рупо не только весьма эффективный министр, он опытный лидер партии и при этом невероятно популярен.

Социалистическая партия остается, вне всякого сомнения, самой сильной политической группировкой в Валлонии, а федеральные выборы 2010 года как никогда укрепили это ее положение. Те же рассудительные фламандцы, которые приписывали премьер-министру разного рода оккультные увлечения, не в состоянии переварить, что социализм представляет собой реальную власть на юге страны, единый аппарат, вездесущую машину. Это становой хребет Валлонии. Здесь она сильнее, чем христианская демократия во Фландрии, а все потому, что христианско-демократическое большинство уже полвека теряет почву под ногами.

Когда появилось предыдущее издание этой книги (2005), фламандский социализм уже порядком облупился и с тех пор продолжает рушиться. Во Фландрии партия теперь называется сп.а. (Социалистическая партия — Другие). Вот уже более четверти века ее лидеры: Ван Мирт, а затем Тоббак и Стеварт — пытаются ее укрепить. Устаревшие социал-демократические рецепты постепенного улучшения жизни отверженных — все это уже не работает. Социал-демократам не хватало дальновидности, их противники были не так уж не правы, когда приписывали им «социализм бифштексов». Помимо этого нужно было изгонять старых антиклерикальных демонов.

Так и случилось. Фламандские социалисты последовали нидерландским, немецким и скандинавским образцам. Сохранивший свои секуляристские убеждения уроженец Лёвена Тоббак привлек на свою сторону множество интеллигентной молодежи — выпускников Католического университета своего города. Но настоящему чуду еще предстояло произойти.

Стив Стеварт, повар и бывший хозяин кафе, со своим неподражаемым певучим лимбургским акцентом выдает одну идею за другой короткими, энергичными и общепонятными фразами, на которые нечего возразить — на первый взгляд, очень простыми, на второй — хорошо рассчитанными, на третий — вызывающими к спору; Стеварт, как никто другой оценивший роль телевидения в современной демократии; Стеварт, открыто заявлявший, что он не переносит интеллектуалов и ими, в свою очередь, тоже явно отторгнутый, но тем временем продвинувший в своей политике несколько виднейших интеллектуалов в министры; Стеварт — любимец публики, титан своей партии, социал-демократ до мозга костей, хитро переодетый бойким торговцем. Стеварт никогда не бывает догматиком, редко злится, он одаренный тактик, но не отрицает своих левых идей. Его часто напрямую атакуют за бесплатную раздачу всяческих благ. Так, в своем городе Хасселте он ввел бесплатные автобусные маршруты. Противники обвиняют его в стремлении к дешевому успеху. Ответ Стеварта являет собой образец современного марксизма: активная приватизация диктуется законами рыночной экономики, а то, что я ввожу бесплатные услуги, противоречит законам рынка, а, значит, капитализма. Крик души Стеварта: социализм должен быть приятным для общества, или его не должно быть вообще.

В 2005 году Стеварт недолго думая оставил политику. Я видел социалистов, готовых лопнуть от ярости при этой новости. Стеварт трусливо бросил фламандский социализм в беде, шипели они, раздувая ноздри от ненависти. Им не приходило в голову, что у этого человека могли быть проблемы со здоровьем. Стеварт стал первым социалистическим губернатором провинции Лимбург, и, как и ожидалось, жители Лимбурга очень к нему привязались. В 2009 году он оставил и эту должность. Он не вернулся в политику, но его тень все еще блуждает за кулисами власти. Он доказал, что левые могут одолеть популизм. А то, что левые должны будут одолеть популизм, еще повторится в будущем. После Стеварта фламандский социализм снова покатился вниз. Политики, проявившие свои способности, были без разговоров отодвинуты в сторону. Мнения оставшихся звучали сумбурно и боязливо, им не хватало ни смелой модерновости, ни приятной старомодности, ни радикальности. Кроме того, было неясно, на что же еще направлен фламандский социализм. На финансовый кризис у него не было ответа. На наступление национализма у него не было ответа. На ультралиберальную технократию Евросоюза у него не было ответа. В наши дни у фламандского социализма меньше вдохновения, чем в пустой коробке из-под обуви. Только там, где «красные» отступили за городские стены — в Генте, Антверпене, Лёвене, — они изо дня в день показывают, что эффективное управление и левые взгляды могут шагать нога в ногу. А тут Фландрия, городок с шестью миллионами жителей. Но в этом вопросе меня не переубедить.

СВП. Не думал, что эти три буквы могут когда-нибудь исчезнуть. С 1945 года СВП была во Фландрии синонимом власти. Исключения нужно было искать с большой лупой. Постепенно СВП становилась синонимом власти во всей Бельгии. Противники партии говорили о СВП-государстве. Социалист Луи Тоббак сравнивал Христианскую народную партию, то есть фламандскую христианско-демократическую формацию, с медузой. Профиль нерезкий, со всех сторон щупальцы, никакой твердости. Все эти слова маскируют одно понятие — власть. Христианские демократы всегда протестуют, когда власть в чужих руках. Сами они никогда не правят. Власть приходит к ним сама. Таков естественный порядок вещей. Христианские демократы — это власть.

Я уже отмечал, что христианские демократы управляли нашей страной почти сто лет без перерыва. Их электоральный актив медленно, но верно начал таять. В 1950 году СВП завоевала во Фландрии более 60% голосов, в 1965-м — 50, в 1978-м — всего 40%. Партия делала вид, что ничего не происходит. В 1981 году избиратели одним ударом отбросили партию на отметку 12%. По бельгийским понятиям, это как подземный толчок. Католики невозмутимо приняли в свое правительство либералов и продолжали решать самые важные дела за спиной своих партнеров. Тайный сговор в одной арденнской деревне вышел наружу, название деревни Паупехан стало эмблемой неизлечимой ненадежности фламандских христианских демократов.

В 1999 году СВП еще удалось привлечь на свою сторону каждого пятого избирателя. Немногочисленные избранники, вздыхая, заняли места на жестких скамьях оппозиции — впервые за 41 год. Что же теперь будет! Кто станет управлять страной? Без них? Это состояние длилось еще пару лет, пока до них дошло, что в тайных кабинетах власти они никому не были нужны.

СВП больше нет. Эта партия тоже переименовалась и теперь называется СДиВ (Христианско-демократическая и фламандская). Она образовала картель с фламандскими националистами, и в 2004 году избиратели снова призвали их к власти во Фландрии. Для Н-ВА это был единственный шанс, чтобы безнадежно не задохнуться. Христианские демократы приняли своих партнеров в удушающие объятия. Федеральные выборы 2007 года картель успешно выиграл, частично в пользу христианских демократов и несколько меньше в пользу фламандских националистов. В 2008 году националисты высвободились из христианской удавки. В 2010 году фламандские христианские демократы рушатся вниз. «Христианско-демократическая и фламандская» партия получает только 17%, самый низкий результат. Фламандские националисты ликуют. Без картеля.

Фламандские христианские демократы — партия сословная. Она должна примирить в своем лоне все интересы. В ней есть сильное рабочее крыло; есть Крестьянский союз, хотя в стране скоро совсем не останется крестьян; есть средний класс; есть работодатели. Здесь я хочу рассказать о христианско-демократическом рабочем движении АСВ (ACV) — надстройке над большой группой католических организаций, среди которых есть также и профсоюз. Он тоже называется АСВ (ACW), что несколько сбивает с толку. Его полное название — Всеобщий христианский профсоюз, и он самый сильный в стране. Даже во франкоязычной Бельгии он превосходит по численности социалистический профсоюз. Христианский профсоюз объединяет больше половины всех членов профсоюза, и я уже упоминал о том, насколько он многочислен. В состав еще более многочисленного ACW, обычно называемого просто «движение», входит молодежная организация, известная во всем мире как «Кайотты» — «Католическая рабочая молодежь». Она была основана опальным фламандским пастором из Брюсселя, с ежиком на голове и способностью увлекать своими выступлениями массы людей; его звали Йозеф Кардейн. Когда я несколько лет назад в Южной Америке занимался сбором материала для книги, я от изумления потерял голос, когда узнал, что фамилия Кардейн произносится в глубине горных Анд с любовью и уважением и что три принципа, которые он внушал «Кайоттам» — видеть, оценивать, действовать — стали базисными для настойчиво пропагандируемой Ватиканом «теологии освобождения».

Внутри «Католической рабочей молодежи» есть место и для организации «Католические жены рабочих» и, разумеется, для крупнейшего больничного фонда страны СМ, известного также под названием «Бельгийский союз христианских фондов медицинского страхования». Движение выпускает в свет ряд популярных еженедельников, в частности «АСВ визье». Говоря о популярности, я имею в виду сотни тысяч читателей — гораздо больше, чем у крупных газет. Еще не так давно у них был даже собственный банк, «Бельгийский рабочий кооператив», который, однако, с рабочими дела не имел, а плавно соскользнул в ландшафт банковских слияний, двигаясь в сторону инновационной динамичной синергетики и оказавшись в 2008 году на самом краю пропасти.

Сила христианского рабочего движения кроется не только в колоссальной численности членов различных входящих в него организаций, но и в неустанной активной деятельности по профессиональному обучению рядовых членов. При этом поражает многогранность проблем — от уроков кулинарии и полового воспитания до трудового законодательства и современной экономики.

Руководство христианского рабочего движения в курсе, как во Фландрии, так и в Валлонии, что его участники больше не голосуют только за христианские партии. Программы «зеленых» и социалистов очень близки к идеям, которые католическое рабочее движение считает своими. Верных избирателей на свете больше нет. Теперь партии должны приспосабливаться ко вкусам капризного, избалованного электората. Когда во время избирательной кампании 2010 года председатель ACV предостерегал против фламандских националистов из партии Н-ВА, ему этого долго не могли простить. Но я его хорошо понимал. Социально-экономическая программа Н-ВА откровенно правая и не хочет меняться. Один высокопоставленный член правления ACW как-то шепнул мне на ухо, что поступающие из низов его движения сигналы становятся все более жесткими, все более эгоистичными, индивидуалистическими, нетолерантными, короче, все более склоняются вправо.

«Правый» еще не значит «правоэкстремистский». Если председатель в открытую заявляет, что ход мыслей христианского рабочего движения несовместим с правым экстремизмом, то он чертовски хорошо соображает, что, несмотря на прыжки и гримасы избирателей его христианско-демократической партии, нечего и задумываться над идеей коалиции с правыми экстремистами. А если он задумается над этой идеей, то расколет свою партию.

Во франкоязычной Бельгии христианская партия, ранее ПСК («Парти сосьяль кретьен») тоже сменила название. Но это произошло иначе, чем у фламандцев: тут удалили слово «христианская». Теперь партия называется Гуманистический демократический центр.

По своим размерам она не выдерживает ни малейшего сравнения со своей фламандской сестрой. Но вместе они приобретают непомерное влияние, потому что фламандские католики, по сути дела, были во власти и никогда не правили без ПСК. Франкоязычные католики имели тесные связи с традиционно буржуазной, «папиной» Бельгией. Эта партия постоянно присутствовала в «высокой» банковской сфере, хотя там всегда обреталась и пара либералов. Это была партия знати и, как добавляли шепотом, партия Двора.

В партии французских католиков господа с «шарнирными» фамилиями, такими как Аспремон Линден, дю Бюс де Варнаф и иже с ними, учтиво и беспрепятственно проворачивали политику, большие деньги, административные вопросы, интересы в Конго — и всё для собственной славы и прибыли. В конголезских делах все острее чувствовался запах грязных денег, голода и крови.

Переименование партии было победой левого крыла. И все же если вам захочется найти аристократов в политике, нужно заглянуть в список кандидатов от франкоязычных католиков.

Например, на региональных выборах я насчитал в брюссельском списке шесть фамилий, причем таких, в которых я совершенно уверен. На 72 кандидата это больше 8%. Столько аристократов у нас в Бельгии не водится. Самое большое отличие от прошлых кандидатов: теперь в списках вдвое больше арабских, турецких и африканских фамилий, а знатных персон можно найти также и среди либералов. Разумеется, франкоязычных.

Одна партия своего названия не меняла, но теперь ее больше не существует. Это Народный союз, структура фламандских демократических националистов. Я неустанно повторяю, что этой партии больше нет, потому что ее программа претворена в жизнь. Фламандские националисты это категорически отрицают и привлекают на свою сторону избирателей. На мой взгляд, и те и другие не правы. Они недооценивают впечатляющие достижения Народного союза, особенно если учесть, что за все полвека своего существования эта партия почти не участвовала в управлении страной. Она любила называть себя партией бича.

Франкофоны постоянно выражали сомнение в демократическом содержании Народного союза. В народе его называли партией коллаборационистов, и он в самом деле принимал близко к сердцу заботы многих осужденных после освобождения. Часть их составляли ее избиратели. Я повторяю — часть. Вряд ли можно утверждать, что Народный союз был недемократичной партией. Его блуждающие души забрели в наше время к социалистам, либералам, христианским демократам и даже к «зеленым».

Это политическое движение — продукт католической, сугубо профламандской Фландрии. Эта комбинация не столь очевидна, как может показаться с первого взгляда. В 50-е годы ХХ века с церковной кафедры еще читали пасторские послания, в которых голосование за Народный союз объявлялось тяжким грехом. В те годы принуждение действовать против совести еще существовало.

В те годы за Народный союз мог проголосовать каждый пятый фламандец, не больше. Разрыв с католиками придал этой партии некую жизненность, сумбурность, оригинальность. Симпатичная амальгама довольно неэффективного анархизма, как называл эту партию ее бывший член, либерал, учившийся политике в ее рядах.

Тот, кто в те времена во Фландрии был католиком — а таким был почти каждый, — но хотел выбраться из-под тяжкого гнета конформизма христианских демократов, находил свой шанс в Народном союзе. Время «зеленых» еще не наступило, социалисты не доверяли любому, кто учился в католической школе или даже посещал ее приготовительный класс, а среди фламандских либералов еще рассиживались франкоязычные господа, покуривая сигары. Народный союз первым из партий созвал съезд по вопросам охраны окружающей среды. В Народном союзе левые либералы противостояли более традиционным фламандским националистам. По этой спорной линии произошел разрыв. Часть членов ушла к либералам, другая примкнула к социалистам и позже была ими окончательно поглощена. Третья группа, которая и дальше гнула жесткую линию фламандского национализма, создала свою партию — Новый фламандский альянс (Н-ВА).

Эта аварийная партия влачила жалкое существование. Было вполне ожидаемо, что очень скоро ее структура превратится в воспоминание. Но те, кто на это рассчитывал, ошибались. Благодаря хитро обговоренному с христианскими демократами объединению избирательных списков Н-ВА получила несколько мест в наших парламентах. Когда дружба между католиками и националистами подошла к концу, комментаторы во всем мире снова возвестили о кончине партии.

Но не тут-то было. На выборах 13 июня 2010 года Н-ВА разгромила все остальные фламандские партии. Эти выборы можно смело назвать историческими, причем в разных аспектах. Во-первых, фламандские националисты на 10% обошли христианских демократов. Такое никому еще не удавалось. Во-вторых, фламандские националисты стали самой сильной политической структурой Фландрии, а значит, самой крупной фракцией Бельгийского парламента. И такого еще доныне не случалось. В-третьих, Н-ВА забрала голоса у всех партий, но особенно досталось конкуренту, приписывавшему ей фашистский уклон, — партии «Фламандский интерес».

Все думали, что Н-ВА вместе с франкоязычными социалистами, победившими на юге страны, начнет переговоры о новом правительстве. И все понимали, что это будет трудная подковерная борьба. Время шло, шло, шло... Бельгия побила тогда европейский рекорд по срокам формирования правительства; прежний был поставлен в 1977 году (208 дней) в Нидерландах. Бельгия побила и недавний мировой рекорд Ирака (249 дней). Ворчуны язвили, что Ирак мог бы потянуть еще дольше: по правде говоря, прошло уже 290 дней, но не беда, мы перешли и эту границу. Его величество послал партиям одного аналитика, двух информаторов, одного специалиста по предварительному формированию кабинета министров, нескольких посредников и одного переговорщика. Королевский лексикон уже выходил за рамки всех бельгийских языков, но и это не помогло.

Не нужно быть гением, чтобы предвидеть такой ход событий.

Первое. У обеих ведущих партий нет ничего общего помимо того, что обе они ориентированы на демократию. Н-ВА — партия националистов и хочет провозглашения независимой Республики Фландрия. Социалистическая партия (ПС) хочет сохранения единой Бельгии. Н-ВА — партия праволиберальная. Она не упустит любой возможности прижать к ногтю профсоюзы. Ее социально-экономическая программа содержится в компьютерах фламандской организации работодателей «Вока». Социалисты же приверженцы левых взглядов.

Второе. У Н-ВА нет никакого опыта в области государственного управления, который был бы достоин упоминания. Десять месяцев назад у нее не было также и опыта ведения переговоров. У социалистов Юга опыта хоть залейся, и на переговоры они приезжают с контейнерами новых цифр.

Третье. У фламандского национализма есть древняя традиция антиполитичности. Это особый случай широко распространенного бельгийского представления, согласно которому политика — это грязная лужа и порядочный человек должен держаться от нее подальше. Во фламандском национализме глубоко укоренилась склонность при любом компромиссе восклицать: «Измена!». Вследствие этого профламандские депутаты никогда не голосовали за решительные меры, руководствуясь интересами фламандской эмансипации. В 1932 году они голосовали против закона об одноязычии Фландрии. В 1962 году воздержались при голосовании закона о языке, который утвердил бы фламандскую автономию и четкие границы фламандской провинции. А когда оставалось снять последние разногласия по проблеме БХВ, когда Фландрия могла получить широкую автономию, они не смогли найти компромисс. Такой историк, как Барт Де Вевер, глубоко владеет этой проблемой и говорит своим коллегам по партии: «От измены до измены вряд ли ждут нас перемены». Мне любопытно, есть ли в этом игровом поле место для фламандского государства.

Н-ВА нельзя сравнивать с другими правопопулистскими партиями Европы. Она вовсе не «фашиствующая», как воскликнул однажды прилюдно бургомистр Брюсселя. Она не терпит расизма в своих рядах, не слышно в них и антиисламистских призывов. Барт Де Вевер нонконформист и консерватор, он охотно ссылается на труды консервативного британского мыслителя Теодора Далримпла. После оглушительной победы на выборах в 2010 году он обратился к своим ликующим сторонникам на латыни: « Nil volentibus arduum » («Нет ничего невозможного для того, кто хочет»)», сокращенно «n.v.a.». Остальное он произнес на нидерландском с антверпенским акцентом. И наконец, он любит Баварию. Он находит гениальной фразу федерального канцлера ФРГ Романа Херцога о симбиозе планшета и кожаных джинсов (Laptop und Lederhosen) как символе этой федеральной земли. Да уж, есть у нас с баварцами нечто общее.

Вряд ли я стал бы за него голосовать. Но хотелось бы знать, почему это делают так много фламандцев. Де Вевер открылся людям после трех лет маразма. Он был мальчиком с чистыми руками, но он никогда не руководил. Это на время вызывало к нему больше доверия, чем к остальным, поскольку бельгийцы, а значит, фламандцы считают политику «грязной лужей» (см. выше) и поэтому голосуют за политика, не запачканного политикой.

Они ошибаются. Все и сейчас. Де Вевер едет в гости к британскому премьеру Кэмерону, а потом широко публикует в прессе отчет о поездке, включая фото с рукопожатием. Но разве Де Вевер не поддерживал сепаратистов из Шотландской национальной партии? И разве Кэмерон не был горячим противником шотландского национализма? Ни один фламандский избиратель не поставил ему на вид это непоследовательное поведение.

Фламандцы голосуют за Де Вевера еще и потому, что он играет на их глубоко укоренившемся комплексе неполноценности. Унижения, которые причинили нам франкофоны — а фламандские националисты называли их многократными ударами в челюсть, — уже далеко позади, в прошлом, и Де Вевер знает это не хуже, если не лучше своих избирателей. Да, нидерландский язык был в Бельгии на положении хуже холопского, господствующий франкоязычный класс слишком долго цеплялся за свои непоколебимые культурные и немалые экономические прерогативы. Но для современной Фландрии давно уже утратило смысл жаловаться на несправедливость, допущенную в прошлом. Старое бесправие выкорчевано. Однако история все еще не проглотила и не переварила этот комплекс. И даже в юных фламандцах, которым не приходится слышать о себе слов un sale flamand («грязный фламандец»), еще до рождения бродит в душах коллективное сознание. Эта фрустрация теперь облицована властью. Вот почему Де Вевер и его соратники ведут себя так, словно все еще получают в челюсть от злонамеренных валлонов. Де Вевер охотно использует фантомную боль Фландрии. Франкоязычные политики просто-напросто не могут понять эту фламандскую сверхчувствительность и поэтому теряются, когда их доброжелательные слова наталкиваются на резкую фламандскую реакцию.

И наконец, есть фламандцы, голосующие за партию Де Вевера, которые полагают, что валлоны лишают их кровных денежек. Фламандское движение возникло во имя защиты языка и культуры. Но место прежнего культурного «фламандизма», шаг за шагом отвоевавшего фламандские права, занял экономический и финансовый «фламандизм». Я называю его денежным фламандизмом. В адрес валлонов раздаются обвинения, что они-де грабят нашу систему социального страхования. Люди отказываются проявлять солидарность с «валлонской шпаной». Но, во-первых, фламандские профессора доказывают на цифрах, что деньги идут как с севера на юг, так и с юга на север. Во-вторых, в самой Фландрии хватает неравенства и противоречий. В-третьих, никто не может предвидеть, какой регион станет через десять, двадцать, тридцать лет самым богатым и должен будет поддерживать других. Что до меня, то я проявлю солидарность скорее с валлонским безработным, чем с фламандским стяжателем.

Региональный эгоизм нетипичен для фламандцев. Его то и дело начинаешь замечать в Европе. Каталонцы шикают на ленивую Андалусию, Падуанцы презирают итальянцев из Медзоджорно, баварцы не хотят больше тратить деньги на Мекленбург и т.д. Мне очень грустно, что у нас благородный культурный «фламандизм» уступил место холодному денежному «фламандизму».

Бельгия была первой страной, где партия «зеленых» прошла в национальный парламент. Это произошло в 1981 году, чуть раньше, чем в ФРГ. С 1999 года мы четыре года видели «зеленых» за работой во всех правительствах нашего государства. «Зеленые» — единственная партия, которая пытается выровнять размежевание умов в нашей стране. Они часто и охотно перешагивают через языковые границы. Они культивируют постоянный диалог между франкоязычными и нидерландскоязычными, имея, разумеется, две партии.

«Эколо» — это чудо. На выборах наши франкоязычные «зеленые» выиграли около 20% голосов. Единственные, кто в Европе добиваются лучшего — или подобного — результата, это «зеленые» Германии.

Движущие силы «Эколо» — скорее работники культуры и просвещения и члены воинствующих профсоюзов образовательной сферы, чем активисты окружающей среды. В Брюсселе, с его масштабной историей обезлесения, соседские комитеты и группы активистов образуют прочную базу. В «Эколо» перешли многие радикальные франкофоны. Партия ФДФ («Федералисты — Демократы — Франкофоны») более тридцати лет являлась первой городской партией Бельгии, первой политической структурой, серьезно занятой проблемами градостроительства и общественного транспорта. Эта часть их программы была намного интереснее, чем жгучая ненависть ко всему, что звучало на нидерландском.

Валлония, которая 30 лет назад со своей левой позицией нуждалась в обновлении, как лыжник в снеге, получила мощный импульс со стороны «зеленых». Поначалу «зеленые» возбуждали агрессию во всех крепко укоренившихся политических силах. Теперь все партии хотят «позеленеть».

Фламандские «зеленые» годами чтили дерзкое имя «Агалев» — сокращение от девиза гёзов Anders gaan leven — «Начать жить по-другому». После катастрофического поражения на выборах 2003 года, когда ими были потеряны все места в федеральном парламенте — уникальный случай в истории бельгийского парламента, — партия упростила свое название и стала называться «зеленые».

Само собой разумеется, фламандские «зеленые» являются частью более широкого европейского движения. Но в то же время их партия типично фламандская. У большинства ее членов католический бэкграунд. А откуда еще можно рекрутировать кадры во Фландрии? Неудивительно, что первый импульс исходил от иезуита, патера Ферстейлена, кроткого, немного анархистски настроенного. В социологическом плане «зеленый» избиратель в большей мере католик, чем среднестатистический фламандец. Также и в XXI веке, несмотря на исчезающие разграничительные линии между идеологиями, нельзя недооценивать значение христианских корней. Не случайно разрыв с социалистами был для «зеленых» необратимым. Конечно, этот разрыв был обоюдным — общие интересы здесь ничего не загладят.

Но и тут есть место для исключений. Одно из них — эффективный и популярный «зеленый» бургомистр поселка Звейндрехт близ Антверпена Вилли Миннебо, бывший коммунист и ярый секулярист. И, конечно, убежденный «зеленый»! Известны примеры за рубежом: движение за окружающую среду, соседские комитеты, борцы за мир (иначе, глобалисты), болгарская партия «Атака», движение за третий мир, за охрану птиц с явными анатомическими отклонениями — у всех них бинокли приросли к рукам. Ни одной другой партии не удалось наделить политическим голосом эту молодую, бурлящую часть народа Фландрии. «Зеленые» рассудительны. Для пустых фантазеров, для немецких «фунди»[59] здесь нет ни малейших шансов.

Но мне невдомек, почему они не могут добиться крупного успеха во Фландрии. Раскрой газету, послушай радио, посмотри телевизор: аварий, наносящих вред окружающей среде, огромное количество. Они происходят каждый день. Но этого не заметишь по раскладу голосов избирателей, во всяком случае во Фландрии. Молодые фламандцы предпочитают выбирать разжиревшего бюргера, который объедается снеками и ставит целью своей жизни раскол Бельгии. Я уже давно не молод. Надо ли мне, собственно говоря, еще оставаться фламандцем?

24 ноября 1991 года традиционная бельгийская политика была грубо вырвана из состояния безучастности. На федеральных выборах крошечная фламандская партия, которая более десяти лет топталась на месте и была объектом анекдотов в парламенте, сходу увеличила число своих избирателей вшестеро. Это была отвратительная партия, крайне правая и махрово расистская — Фламандский блок (теперь — «Фламандский интерес»). Этот день немедленно окрестили «черным воскресеньем». К сожалению, оно оказалось не последним.

Фламандские демократические партии всех ориентаций немедленно образовали «санитарный кордон». Это означало, что они не заключат никакого соглашения об управлении страной с правыми экстремистами Фламандского блока. Но Блок продолжал свое победное шествие. Если в 1995 году он не дотянул до полумиллиона голосов избирателей, то на провинциальных выборах 2004 года был уже почти миллион, то есть вдвое больше голосов, чем десять лет назад. На коммунальных выборах 2006 года Блоку пришлось уступить социал-демократическому кандидату Патрику Янссенсу, а на федеральных выборах 2010 года партии пересчитали кости. Было похоже, что «санитарный кордон» сработал. Но из этого не следует извлекать уроки для зарубежных стран, потому что дело выгорело только из-за провала фламандской стороны.

Фламандский блок не похож на правоэкстремистские партии в других странах Европы. Он вырос из недовольства правой профламандской части населения компромиссами Народного союза, которые эта национальная фламандская, но демократическая партия в 1978 году пыталась заключить ради далеко идущей федерализации страны. Фламандский блок сыграл на уже упомянутом фламандском комплексе неполноценности: чувстве ущемленности, желании сплотить ряды против угрозы извне, защите собственной идентичности. Умело была использована и дурная привычка относить все беды на счет козней внешнего врага, Валлонии или враждебной фламандцам Бельгии. Конечная цель этой партии — ликвидация Бельгии и учреждение независимой Фландрии. В этом пункте их опередили демократические националисты из Н-ВА.

В 2010 году десятки тысяч избирателей с чувством облегчения прокатили Блок на выборах. Все они были профламандски настроены и не свободны от старых разочарований, однако правоэкстремистская суть Фламандского блока, его грубый расизм и неукротимая ненависть к иностранцам стали им поперек горла.

Некоторое время казалось, что Блок высосал из Фландрии всю желчь ненависти. Не горит фонарь на моей улице — голосую за Блок. Забывает газета «Де Стандаард» старые лозунги вроде «Всё для Фландрии, Фландрия за Христа» — голосую за Блок. Увижу на террасе кафе марокканца, пьющего пиво (не хочет работать, лодырь, пропивает мои денежки) — голосую за Блок. Р1оуе ? Соуете 1<л.1го! («Дождь идет? Это потому что правительство никуда не годится!») — говорят в Италии. Каждый четвертый фламандец думал так же и так же голосовал.

Старые обиды, новые обиды — к тому же действовали еще избирательная повинность и, не забывайте, традиционная аполитичность. Если партия с такой структурой и не в состоянии набрать голосов, она вообще не заслуживает внимания. Фламандский блок сделал это, и, казалось, его уже никому не остановить.

В 2004 году Апелляционный суд Гента вынес Фламандскому блоку обвинительный приговор за расизм. Тотчас на судей посыпались обвинения в постыдной необъективности. Не был ли один из судей франкофоном? Таких еще можно отыскать во Фландрии, хотя они говорят на нидерландском. Лидеры партии — господа Девинтер, Ванхеке и Аннеманс разыграли поруганную невинность. По словам Геролфа Аннеманса, партия выступала

«...за власть для не имеющих власти, за надежду для лишенных надежды».

За приговором последовал настоящий триумф на выборах. И вот Филип Девинтер берет слово:

«Пока судья выносил нам приговор, избиратель нас оправдал».

Партия подала кассационную жалобу — последний козырь в бельгийском законодательстве. Кассационный суд, однако, решает вопросы чисто процедурные, а не по существу дела. Согласно его постановлению, никаких нарушений процедуры допущено не было. Приговор в полном объеме был оставлен в силе.

Фламандский блок не мешкая сменил свое имя на «Фламандский интерес» (ВБ). В консервативных фламандских кругах вначале раздался вздох облегчения: Блок наконец-то должен очиститься от грязи расизма и переформатироваться в цивилизованную, мускулистую консервативную партию. Новая, свежая, приличная правая партия могла бы без проблем участвовать в распределении власти. Я не возлагал тогда на это никаких упований. Без расизма Блок сразу сдуется. И вот на конгрессе в честь основания «Фламандского интереса» тогдашний председатель партии Ванхеке заявляет:

«Мы меняем наше название, но не наши домены».

Эти домены много старше «Фламандского интереса» и еще грязнее. Не случайно ВБ выбрал своей новенькой эмблемой силуэт Льва Фландрии, многие годы используемый Фондом Святого Мартина — союзом ветеранов Восточного фронта. Партия никогда не отсекала своих фашистских корней. Достичь своих максимальных размеров ВБ может, только проповедуя ненависть, ненависть как испарение страха.

Партия вроде ВБ, которая благодаря «санитарному кордону» никогда не могла оказывать избирателям политических услуг, обычно ожидаемых бельгийцами от своих партий, — провернуть дельце, устроить на работу, уладить шумок — остается на плаву, пока она выигрывает выборы. Неудача на выборах — угроза для любой демократической партии.

Тем более для фашиствующей партии типа ВБ. И вот господа Девинтер, Ванхеке, Аннеманс и всякая мелюзга кувыркаются в подковерной схватке. В их распоряжении имелось секретное оружие: красивая, умная, воинственная «железная леди», мефрау Мари-Роз Морель. Но она сумела разогнать этот партийный триумвират.

Она умерла от рака, тридцати восьми лет от роду, оставив двоих детей. Незадолго до смерти она заключила брак с Франком Ванхеке. Он, экс-председатель, повернулся к ВБ спиной, она покинула партию еще раньше. На ее отпевание в антверпенском соборе верхушка ВБ не была приглашена. Так хотела она сама, и никто иной. Однако в первом ряду сидел Барт Де Вевер, друг из давно минувших дней. Я считал предосудительными политические идеи мефрау Морель, но всегда восхищался силой духа, которую она проявила, борясь со своим ужасным недугом. И наверное, добавлю шепотом, мы должны быть благодарны Мари-Роз Морель за ее последнее волеизъявление.

Эпилог

В воскресенье 23 января 2011 года 40 тысяч человек прошли парадом через продуваемые ветром проспекты Брюсселя. Они не несли с собой знамена партий или профсоюзов. Они собрались вместе через Твиттер и Фейсбук. Или услышали о демонстрации по радио, телевидению или на улице. О скандировании лозунгов не договаривались. О надписях на транспарантах тоже. Ничего похожего. Тут Брюссель обошел Тунис и Каир: разумеется, это Бельгия в миниатюре и причем без всякого насилия. В тот день демонстранты требовали правительства. И поскорее.

Сколько еще можно мучить бельгийцев, пока они массой не выйдут на улицы требовать правительства? Пока ты еще не научился ходить на горшочек, твои родители, бабушка с дедушкой, дяди и тети расскажут тебе, что страной беспрерывно правит банда надувателей и хапуг. Ответ гласит: над Бельгией надо очень долго издеваться. Месяцами скандалить из-за всякой мелочи. Месяцами бессовестно играть с мыслью, что страна может развалиться на куски.

Демонстранты ясно показали, что хотят сохранения страны. В толпе было много молодежи. Спонтанное движение, а не организованный взрыв шутовского патриотизма. Причем, надо заметить, наша любовь к отечеству особого рода. Она практична. В Бельгии национальный триколор изображают на половиках.

Правительство пало в апреле 2010 года. Выборы состоялись в июне. Пока что не произошло ничего особенного. Демократическая рутина. Но когда я пишу эти строки в мае 2011 года, правительство все еще собирается в отставку. Бельгийцы народ до отупения уравновешенный. У них есть два афоризма: «Не толкайте бабушку в крапиву» и «Чересчур — это слишком много».

Разумеется, деловая жизнь кипит, бюджет превосходно осваивается, наше председательство в Евросоюзе прошло без замечаний. Мы пашем даже лучше без так называемого правительства.

Всё это так. Отчасти. Решения более деловиты, не пронизаны политикой. Не хватает только замаха на длительную перспективу. Этого всегда недоставало бельгийцам. Затянуть любое дело — вот в чем наша сильная сторона. Жгучие вопросы годами остаются без ответа. К примеру, как нам защитить от нападок государство всеобщего благоденствия? Как наша страна, не имея источников энергии и минеральных ресурсов, освоит экологически чистое производство завтрашнего дня? Как нам упрятать за решетку финансовых стервятников?

Бельгийским Яну Как Все и Доре Середнячке это не нравится. Согласно новейшим серьезным европейским опросам, бельгийцы в последнее время проявляют очень большую озабоченность политикой. Не безработица или пенсии, нет, именно состояние политики представляется всем самой острой проблемой, какой никогда еще не бывало у граждан соседних стран. Эзотерические тайны финансирования, конфедерализм и проблема БХВ — во всем этом обычный мужчина или женщина не смыслят ни бельмеса. А кто смыслит?

Но уж если медленно запрягают, то быстро поедут, не так ли? Это еще один народный афоризм, и мы боимся, что отечество так и поступит. У бельгийца темно-коричневое предчувствие, и оно ему не нравится. Он бранится и больше не держит язык за зубами. В Бельгии происходит чудо, но оно не радует. Провальная политика политизировала обычно безразличного бельгийца, как никогда прежде. И вот он выходит на улицу, требует правительства и настаивает, чтобы Бельгия оставалась в целости.

Мы справедливо гордимся когортой художников мирового формата. Анна Тереза де Кеерсмакер, Ян Фабр, Поль ван Невель, Филипп Хенневеге, Люк Тейманс, Арно, братья Дарденн... Хватит бахвальства, не люблю преувеличивать. Художники, когда их это касается, тоже повторяют: Бельгии быть! Эта страна — краеугольный камень общеевропейской конструкции. Бельгия — модель и эталон Европы, где трутся друг о друга север и юг, где германская и латинская сущности обнюхивают одна другую, хотя и морщат носы. Но мы уже больше ста восьмидесяти лет верим, что это не повод хватать друг друга за горло.

Если обеим сторонам в Бельгии нельзя жить беспечно и дремотно, как же тогда, скажите мне, ужиться всем в Европе? А если Бельгия совершит над собой смертоубийство? Даже если Бельгия развалится, фламандцы, валлоны и брюссельцы просто останутся жить там, где жили. Останутся соседями и должны будут улаживать взаимные неурядицы.

Если моя страна развалится, по Европе прокатится эффект домино. Мы даже не знаем, сколько регионов почувствуют себя вправе требовать независимости. В Барселоне, Эдинбурге, Бильбао, Падании хорошо знают Бельгию, много лучше, чем технократы из Европейской комиссии. Сепаратисты сидят и ждут своего часа в каждом городе, в каждой области. Если Бельгии конец, то пришла наша очередь, думают каталонцы, баски, шотландцы, северные итальянцы и др. Потому что и они тоже, как и фламандские националисты, хотят избавиться от солидарности с малообеспеченными соседями. Хотят приберечь свои денежки для себя. Вот такая угрожающая перспектива.

Франко-ливанский писатель Амин Малуф выпустил книгу под названием «Убивающая идентичность». Он пишет, что одностороннее определение идентичности ведет к убийствам и кровопролитию. Ему, ливанцу, это хорошо знакомо. Малуф выступает за многозначную идентичность. Она подразумевает, а не исключает, что можно быть и таким, и сяким, а не только тем или этим. Вот в чем должна таиться суть Бельгии, ее красота, ее вызов, ее призвание. Но мы, кажется, все дальше уходим от этого.

Если исчезнет страна, то исчезнет и постоянный мигающий аварийный сигнал из Европы, предупреждающий нас: смотрите, как непрочно и хрупко сосуществование разных языков и культур. Смотрите, как оно завораживает. Как оно эмоционально. Как с ним бывает трудно. Как оно раздражает.

Сигнал тревожно мигает. В Бельгии я много повидал такого, что я ненавижу, и такого, что я люблю. Много желанного, много незабываемого. Но стал бы я жить в Европе, с политической карты которой навсегда исчезнет Бельгия? Стоит ли желать там жить? Сможет ли тогда западный берег Азии все еще называться Европой?

Европа должна быть бельгийской или никакой.

Библиографические и другие источники

Общие вопросы

Barnard B., Berlo M. van, Istendael G. van, Just T., Reynebeau M., Schaepdrijver S. de. How Can One Not Be Interested in Belgian History, War, Langiage and Consenus in Belgium since 1830. Dublin/ Gent, 2005.

Kossmann E.H. De Lage Landen 1780—1940. Amsterdam, 1986.

Luyckx Th. en Platei M. Politieke geschiedenis van België. Antwerpen, 2003.

Reynebeau M. Een geschiedenis van België. Tielt, 2003.

Wils L. Van Clovis tot Happart. De lange weg van de naties in de Nederlanden. Leuven, 1992.

Бельгийская революция

Falter R. 1830: De scheiding van Nederland, België en Luxemburg. Tielt, 2005.

Smits A. 1830: De scheuring der Nederlanden. Vier delen. Kortrijk-Heule, 1983- 1999.

Witte E. De constructie van Belgie 1828—1847. Tielt, 2006.

Первая мировая война

Schaepdrijver S. de. De groote oorlog. Amsterdam, 1997.

Wils L. Flamenpolitik en aktivisme. Leuven, 1974.

(В 2014 г. вышел целый ряд новых книг о Первой мировой войне. Рекомендую также посетить замечательный музей «На полях Фландрии» в Палате суконщиков Ипра.)

Вторая мировая война

Doorslaer R. van (e.a.). Gevilig België. Overheid en Jodenvervolging tijdens de Tweede Wereldoorlog. Amsterdam, 2007.

Huyse L. (e.a.). Onverwerkt verleden. Collaboratie en repressive in België 1942—1952. Leuven, 1991.

Meinen I. Die Shoah in Belgien. Darmstadt, 2009. (В 2011 г. вышла на нидерландском языке в переводе Янниса Гурландта.)

Stemberg M. L’ètoile et le fusil. Vier delen, verschillende Jaren.

Verhoeyen E. België bezet, 1940—1944, een synthese. Brussel, 1993.

(Посетите также Еврейский музей депортации и Сопротивления в Казарме Доссин в Мехелене.)

Королевская проблема

«Doorslaer R. van en Verhoeye E. De moord op Julien Lahaut. Antwerpen, 2010.

Goethem H. van en Velaers J. Leopold III, de Koning, het Land, de Oorlog. Tielt, 1994.

Staercke A. de. Memoires sur la Regence et la Question royale. « Tout cela a passé comme un ombre». Brussel, 2003. (Nederlandse vertaling: Alles is voorbijgegaan al seen schaduw. Memoires over het Regentschap en de Koningskwestie. Tielt, 2003. Свидетельский отчет одного из самых информированных игроков, действовавших за сценой. Блестящая интеллигентность, четкость и изящество изложения. На мой взгляд, шедевр, хотя и весьма противоречивый.

Theunissen P. 1950: Ontknoping van de koningskwestie. Antwerpen, 1984.

Языковая борьба

Fonteyn G. Over de taalgrens. Van Komen naar Voeren. Berchem, 2009.

Rillaerts S. La frontière linguiestique, 1878—1963. In: Currier hebdomadaire du Crisp, 2069/2070. Brussel, 2010. (Хороший статистический материал и обзор парламентских дебатов. Остальные публикации Научно-исследовательского центра социальнополитической информации (КРИСП) также рекомендуются.)

Schryver R. de en Wever B. de (red.). Nieuwe Encyclopedie van de Vlaamse Beweging. Drie delen, Tielt, 1998. (Незаменимое справочное пособие.)

Witte E. en Velthoven H. van. Strijden om taal. De Belgische casus taalkwestie in historisch perspectief. Kapellen, 2010.

Политика

Beullens L., Brants D. Wijngaert M. van den, België en zijn koningen. Baarn, 2000.

Buxant M., Samyn S. Koning zonder land. Amsterdam/Antwerpen, 2011.

Deschouwer K., The Politics of Belgium. Brussel/Basingstoke/New York, 2009.

Devos C. (ed.). Menage а trois. Quo Vadis, Belgica? Gent, 2006.

Elchardus M., Keere K. de, Servais O. Een land, twee talen. België uit het leven gegrepen. Leuven, 2011.

Huise L. Passiviteit, pasificatie en verzuiling in de Belgische politiek . Antwerpen/Utrecht, 1979.

Maddens B., Weekers K. Het geld van de partijen. Leuven, 2009.

Maddens B., Swenden W. (eds.). Territorial Party Politics in Western Europe. Basingstoke/New York, 2009.

Reybrouck D. van. Pleeidooi voor populisme. Amsterdam, 2008.

(И многочисленные другие публикации, назову лишь книги Люка Хюйса и Хюго де Риддера.)

Валлония

Destatte P. L’identite wallonne. Charleroi, 1997.

Delforge P., Destatte P., Libon M. (red.). Encyclopedie du movement wallon. Charleroi, 2000 — 2001. (Последние две работы опубликованы Институтом Жюля Дестре. Рекомендуются также все остальные публикации этого института.)

Genicot L. Racines d’espérance. Nouvelle histoire de Wallonie. Brussel, 1986.

Istendael G. van. De iguanodons van Bernissart. Een Belgisch gedicht. Amsterdam, 1983.

Verbeken P. Arm Wallonië. Ein reis door het beloofde land. Amsterdam, 2007.

Германоговорящая Бельгия

Istendael G. van. Plattengronden. Amsterdam, 1987.

Strasser A. Mit leichtem Gepack. Eine Anthologie der Ostbelgischen Gegenwartsliteratur. Sankt-Vith, 2007. (Опубликовано издательством «Краутгартнер». Кроме того, рекомендуются другие публикации этого издательства, а также издательства «Гренц-Эхо».)

Брюссель

Beghin J. Armoede in Brussel. Brussel/Berchem, 2006.

Borra B., Declerck J., Ryan M., Tattara M., Weiss T. (red). Brussels Capital of Europe. Urban Form, Representation, Architecture. Rotterdam, 2006.

Gatz S. Bastaard. Het verbal van een Brusselaar. Amsterdam, 2008. (Автобиография одного из лучших брюссельских политиков.)

Gubin E. Bruxelles au XIXsiècle: berceau d’un flamingantisme démocratiquee (1840—1873). Brussel, 1979. (До сих пор не превзойденная работа об истоках Фламандского движения.)

Istendael G. van. Arm Brussel. Amsterdam, 1992.

Roover P. de, e.a. Wat met Brussel? Uitdagende perspektieven voor de hoofdstad. Leuven, 2008.

(По остальным вопросам — серия Taal en sociale integratie, выпускаемая Центром междисциплинарных исследований языкового статуса Брюсселя при Брюссельском свободном университете (ВУБ), 1978— 1989, 13 выпусков, под редакцией профессора, д-ра наук Элса Витте. В 2011 г. вышел выпуск 15-й.)

И последнее. Эта книга никогда бы не появилась, если бы не было глобальной сети Интернет.

Указатель имен

Авермат Роже 65

Адалард, аббат 173

Акер Ахилл ван 26, 95

Александер Роза 149

Аппар Жозе 105—107

Альба,герцог 267

Альберт I, король 25, 44, 49, 62, 191, 263

Альберт II, король 28, 263, 267

Аннеманс Геролф 319, 321

Анселе Эдье 301

Аркадельт Жак 183

Арно 321

Балс Лилиана 94

Балтиа Герман 195

Бастеларе Дирк ван 231

Бёйссе Сирил 144

Бекман Теа 102

Бельпер Мари-Элизабет 41

Бенаисса Любна 256

Бенедикт XVI 233

Беншуа Жиль 183

Бетман-Гольвег Теобальд фон 58, 61

Билен Франсис 301

Блес Хендрик мет де (Блес Анри) 185

Бове Шарль де 144

Богхаут Берт ван 77

Бодлер Шарль 185

Бодуэн I, король 26, 28, 93, 98, 99, 263, 264, 266, 267

Боланд, пастор 82

Боманс Годфрид 102

Бон Луи-Пол 50, 231, 245

Бон Тон ден 36

Бормс Август 61 —63, 65, 90

Браммертц Серж 203

Брандт-Корстиус Хюго 142

Браффор Луи 86

Брес Гидо де (Бресциус) 186, 187

Брук Вальтер ван дер 231

Брюссель Луи ван 56

Бурен Мартин ван 187

Бюйссере Огюст 198, 199

Бюрен Давид ван 254

Ван Гог Винсент 250

Ван Дале Дикке 36, 102

Ванауденхове Омер 300

Вангелуве Роже 233, 234

Вандервельде Эмиль 23, 64, 302

Ванхеке Франк 319 — 321

Вевер Барт де 296, 314, 315, 321

Вейден Рогир ван дер 184, 185

Вербелен Роберт 75

Вермейлен Август 60

Вермёлен Брам 102

Верхофстадт Ги 29, 271, 274

Веттер Полинис ван 190

Виктория, королева 261, 262

Вилде Морис де 77

Вилдероде Антон ван 231

Виле Жеф ван де 72

Виллемс Ян Франс 144

Вильгельм Оранский 143, 262

Вильгельм I, король 17 — 19, 21, 159, 176, 250

Вильсон Вудро 44, 60

Витальски Дон 102

Вьетан Анри 184

Гавел Вацлав 45

Гай Юлий Цезарь 119

Галопен Александр 79 — 81

Ганди Махатма 62

Ганду Жан 178

Гедин Свен 238

Гезелле Гвидо 134

Гейне Генрих 55

Гейсен Марникс 64

Гейсселинг Мауриц 119, 120

Генс Гастон 287

Гер Луи де 176

Герарт Хендрик 37

Герретсон Карел 59

Гертлинг Георг фон 62

Гертс Гвидо 36

Гитлер Адольф 25, 55, 69, 80, 94, 195, 196

Голль Шарль де 32

Гольц Рюдигер фон дер 58

Горж Анри де 181

Госсек Франсуа Жозеф 184

ГоссенсПоль 242

Грамберен Ван 41

Гранганяж Жозеф 173

Гретри Андре Модест 184

Грюмьо Артюр 184, 185

Грюнн Ксавье де 81

Гунцбург Нико 253

Гэлбрейт Джон Кеннет 268

Гюисманс Камиль 144, 253

Гюлен Фетхуллах 256

Гютт Камиль 79

Гюше Анри 181

Д’Ондт Виктор 271

Д’Энди Венсан 184

Давид, каноник 144

Давиньон Этьен 279

Далримпл Теодор 314

Далс Франс 42, 45, 78

Дамме Йозеф ван 239

Даннеелс Годфрид 233, 234

Данте Алигьери 142, 233

Дарденн, братья 185, 321

Дебекеларе Адил 42, 43, 46

Девинтер Филип 319 — 321

Дегрель Леон 56, 65, 66, 74, 77-80

Дельво Поль 185

Демани Фернан 82

Дестре Жюль 191

Детре Конрад 185

Дефак Эжен 248

Дехане Жан-Люк 28, 29

Дилс Хендрик 75

Дож Эжен 144

Домела Нивенхёйс (Нюгард), Ян Дерк 59

Дорслар Руди ван 99

Досфел Лодевейк 63

Драгоне Франко 182

Дхаан Кристина 130

Дюпарк Анри 184

Дюпон Жозеф 148, 184

Дютру Марк 28, 29, 272

Жандебьен Поль-Анри 291

Жерар Макс Лео 79

Зейсс-Инкварт Артур 71

Изаи Эжен 184

Инглиш Джо 46, 47

Иоанн Павел II 233

Иосиф II император 14, 251, 253

Кабила Лоран-Дезире 27

Камерлинг-Оннес Хейке 145

Ками 231

Канетти Элиас 29

Капелле, граф 265

Кардейн Йозеф 309

Карл V, король 157

Карл Великий, император 182, 183

Карл Лотарингский 14

Карл Смелый, герцог 189

Картейзер Бруно 203,204

Кауэларт Франс ван 144, 253

Кеерсмакер Анна Тереза де 323

Кейк Албрехт ван 188

Кейнс Джон Мейнард 27

Кетеле Адольф 116, 117

Кинг Мартин Лютер 62

Клазе Шарль 81

Клас Вилли 304

Клаус Хюго 66, 134, 231

Клерк Стаф де 66, 67, 72-74

Клифф Уильям 185

Ковеларт Франс ван 41, 63

Когге, сторож 37

Коккериль Джон 176

Коллей Р. 63

Коллен, Фернан 79

Колс Андре 180

Комрей Геррит 134

Кореманс Эдвард 21

Крайбекс, бургомистр 168

Крамер Риэ 211

Крейбек Лоде 64

Крикбом Матьё 184

Кро Герман де 296

Курт Годфруа 119

Кэмерон Дэвид 314

Лао Жюльен 99

Латр Ролан де (Лассо Орландо) 183, 185

Леду Клод Николя 181

Лейсен Фри 288

Лекё Гийом 184

Леманс Виктор 74, 79, 92

Ленц, полковник 81, 82

Леонард, епископ 232, 233

Леопольд I, король 20, 263, 265, 279, 280

Леопольд II, король 20, 23-25, 208, 263, 265

Леопольд III, король 25, 26, 70, 78, 79, 81, 93-99, 263

Леопольд Саксен-Кобург-Готский 262

Ле Рой Пол 75

Летерм Ив 29, 30, 274, 275, 285, 292

Лившиц Жорж 89

Липпенс Морис 79

Лонуа Поль де 80, 81

Луиза Мария Орлеанская 262

Луи-Филипп, король 262

Лумумба Патрис 272

Луэтт Марсель 82

Людендорф Эрих 58

Людовик Орлеанский, герцог Немурский 262

Магритт Рене 185

Макс Адольф 58

Малуф Амин 324

Ман Хендрик де 78, 79

Манен Корнелис Феликс ван 18

Маркс Карл 209

Марлант Якоб ван 13

Марсик, семья 184

Мартенс Вильфрид 28

Масарик Томаш 296

Массар, братья 184

Маттейс Виктор 78

Мерсье Дезире Жозеф 44, 144, 145

Местрио Робер 89

Метерлинк Морис 144, 145

Минне Рихард 64

Миннебо Вилли 317

Минюи Пьер 187

Мирт Карел ван 305

Михилс Иво 231

Мишель Анри 201

Мишо Анри 185

Мобуту Жозеф-Дезире 27

Мокель Альбер 173

Мольтке Хельмут фон 37

Мора-и-Арагон Фабиола де, см. Фабиола, королева

Морель Мари-Роз 321

Моррас Шарль 68

Муйарт Барт 102

Мультатули (наст. имя Деккер Эдуард Дауэс) 272, 281

Мунс Вис 65

Муссолини Бенито 65

Наполеон Бонапарт 16,17, 158

Невейен Ивонна 86

Невель Поль ван 321

Нейс Жак 56

Ноленс Давид 231

Нот Хендрик ван дер 15

Нюре Фернан 39

О’Лири Пэт 84

Орт Виктор 302

Остайен Пол 64

Пастюр Роже де ла, см. Вейден Рогир ван дер Пейерлинк Ян 287

Пернат Хюго 231

Перре Альфонс ван де 63

Петерс Лео 110

Пети Габриэла 58

Петрарка Франческо 142

Пиренн Анри 60

Плиснье Шарль 191

Прат Жюль ван 265

Прессер Я. 85

Профост Анна 231

Прюм Франсуа 184

Пульворд Бенуа 185

Пьерло Юбер 70

Рамдонк ван, братья 52

Реедер Эггерт 71,72

Ренар Андре 96

Ренар Бруно 181

Риддер Пол де 157

Роденбах Албрехт 46

Ромзе Жерар 74, 79

Ромпей Герман ван 275

Ропс Фелисьен 185

Росбрук Роберт ван 75

Рубинштейн Артур 57

Рузвельт Теодор 187

Руй Йозеф Эрнест ван 94

Рупо Элио ди 304, 305

Руделсхейм Мартен 253

Саддам Хусейн 58

Свалмен Луи ван дер 211

Северен Йорис ван 68, 69

Сёйкербёйк Герман 90

Селин Луи-Фердинанд 76

Сенгор Леопольд Седар 139

Сервейтенс Анна 238

Сименон Жорж 185

Симеон Борисов Саксен-Кобург-Готский, царь 262

Синт-Алдегонде Марникс ван 13

Слагмейлдер Кристоф 288

Сольве Эрнест 57

Спаак Поль-Анри 79, 97, 279

Спиталс Гюи 304

Сталин И.В. 69

Старк Андре де 94

Стеварт Стив 216,305,306

СтёйвесантПитер 187

Стрихау ван Эйперселе Жак де 266

Схапдрейвер Софи де 40

Схепенс Л. 39

Схиррен Фердинанд 254

Схотсманс Франциск 239

Тайе Альфред де 212

Тейманс Люк 321

Тирион Карлос 211

Тоббак Луи 107, 305, 307

Толленаре Р. 74

Тондер Мартен 141

Фабиола, королева 263, 267

Фабр Ян 323

Фалькенхаузен Александр фон 71

Фарнезе Александр 11, 12

Фервилген Рафаэль 211

Фердодт Франс-Йос 52, 53

Феркноке Фердинанд 75, 76

Ферстейлен Люк 317

Ферсхаве Сирил 45, 46, 75

Ферхойен Этьен 99

Ферхюлст Димитри 231

Фетис Франсуа Жозеф 184

Филипп II, король 12, 15

Филипп, сын Карла V 157

Фогелс Мике 291

Франк Луи 60, 62, 253

Франк Сезар 184, 185

Франки Эмиль 57

Франклемон Жан 89

Франко Франсиско 81

Фредерик Поль 60

Фредерик, принц 19

Фридрих Оранский 262

Фриш Макс 134

Фурье Шарль 181

Фьеве Эме 52

Хадевих (Хадевейх) 13

Ханс Абрахам 40, 252

Харири Рафик 203

Харт Мартен 141

Хас Йос де 231

Хёйзинга Йохан 145

Хеленсдонк Гвидо ван 231

Хеммерехтс Кристин 231

Хенневеге Филипп 321

Херревеген Юбер ван 231

Хертманс Стефан 149, 231

Херцог Роман 314

Хилс Гюст 231

Хорик Берт ван 50

Хорнарт Хендрик 81

Хорти Миклош 65

Хосте Хюйб 211

Хюмбек П.Е. ван 246

Хюйсе Люк 289

Чикония Йоханнес 183

Шарль, принц 26, 94, 95, 98

Шассе Давид Хендрик 262

Шоссон Эрнест 184

Эггерикс Жан-Жюль 211

Эйнхард, хронист 183

Эйскенс Гастон 27, 282

Экстергем Жеф ван 50

Элиас Хендрик 73, 74

Элсхот Виллем 64, 102, 264,272

Энгельс Фридрих 209

Эрхардус Марк 290

Югоке 66

Янсенс, бургомистр 130

ЯнссенсПатрик 318

Хронологическая таблица[61]

Издательские данные

Примечания

1

Первая строка национального гимна Бельгии. — Здесь и далее примечания редактора.

2

Брюссель в сентябре 1830 г. Литография Антуана Девасме-Плетинкса.

3

Хадевих (Хадевейх) (ок. 1200 — ок. 1269) — выдающаяся нидерландская поэтесса.

4

Марлант Якоб ван (до 1235 — ок. 1300) — писатель, основоположник дидактического жанра в нидерландской литературе.

5

Синт-Алдегонде Марниксван (Марниксде Сент-Альдегонд) (1540—1598) — голландский писатель, политический деятель.

6

Паломничество на Изер (IJzerbedevaart) — манифестация, ежегодно проводимая в г. Диксмёйде (Западная Фландрия) у Башни на Изере — памятника фламандским солдатам, погибшим в годы Первой мировой войны. Носит антивоенный характер и одновременно выражает стремление фламандцев к политической автономии. Отношение общественности к этому событию противоречиво, так как Паломничество проводилось также и при немецкой оккупации в годы Второй мировой войны и в нем принимают участие бельгийские неонацисты.

7

Башня на Изере.

8

Противоречие в определении (лат.).

9

«Главной целью бельгийского наступления было уничтожить как можно больше фламандцев» (фр., англ.).

10

Смертельно опасно ( фр.).

11

Бельпер Мари-Элизабет (1853—1948) — бельгийская писательница, активистка Фламандского движения.

12

Ковеларт Франс ван (1880—1961) — бельгийский юрист и государственный деятель.

13

Бельгия будет латинизирована или перестанет существовать ( фр.).

14

Участники бельгийского Сопротивления публично наказывают женщин за сотрудничество с нацистами. 15 сентября 1944 г. Лимбург.

15

Политическое отделение (нем.).

16

Заложенной вещью (нем.).

17

Военная администрация (нем.).

18

Гражданская администрация (нем.).

19

Наступательные бригады (нем.).

20

Полевая жандармерия (нем.).

21

Полиция безопасности (нем.).

22

Служба безопасности (нем.).

23

Брюссельское арбитражное общество (нем.) — финансовая компания, функционировавшая в Бельгии в период оккупации. Была создана немецкой оккупационной администрацией с целью выявления и экспроприации средств, находившихся на банковских счетах евреев и «врагов». К последней категории относились лица, являющиеся резидентами стран, с которыми Германия ведет войну, или эмигрировавшие в эти страны.

24

Название партизанской войны, особенно в Испании и Латинской Америке (от исп. guerilla > guerra [война]).

25

Великое отключение (фр.).

26

Февральская забастовка (Februaristaking) — всеобщая забастовка в Нидерландах, проведенная 25 — 26 февраля 1941 г. под руководством коммунистов в знак протеста против преследования евреев. На второй день забастовки в ней приняло участие 300 тысяч человек.

27

Не видел, не знаю ( фр.).

28

Регионы и провинции Бельгии. Карта-схема.

29

Тинтин — герой серии комиксов бельгийского карикатуриста Эрже, выходившей с 1929 по 1983 г. и считающейся одним из самых популярных европейских комиксов ХХ в. В переводе на нидерландский язык герой этого комикса получил имя Кейфье.

30

Подробнее об этом см. с. 110—111.

31

«Кровь и почва» (нем. «Blut und Boden») — один из лозунгов политики национал-социализма, усматривавшей истоки немецкого расового превосходства в крестьянстве, которое не отрывалось от земли и сохранило исконно германские идеалы.

32

Альберт II — король Бельгии в 1993 — 2013 гг. В 2013 г. отрекся от престола в пользу сына Филиппа.

33

Лингва франка (ит. lingua franca — франкский язык) — язык, используемый как средство межэтнического общения.

34

Фламандские пословицы (фрагмент). Питер Брейгель ст. (1595).

35

Рандстад — городская агломерация на западе Нидерландов, включающая в себя крупнейшие города страны: Амстердам, Гаагу, Роттердам и Утрехт.

36

То есть жителей Рандстада.

37

Мультатули (от лат. multa tuli — я много перенес) — псевдоним нидерландского писателя Эдуарда Дауэса Деккера (1820— 1887). Собрание сочинений Мультатули, включающее в себя литературные произведения и публицистику, выходило с 1862 по 1877 г. под названием «Идеи» («Ideen»).

38

Фламандская версия старофранцузского литературного памятника «Роман о Лисе», составленная в XIII веке.

39

То есть Нидерланды.

40

Из сонета Шекспира № 30 «Когда на суд безмолвных, тайных дум...». Пер. С. Маршака.

41

Из стихотворения Эмили Дикинсон «Вечером зимой у Света есть такой Наклон.». Пер. А. Гаврилова.

42

Из стихотворения Дилана Томаса «Не уходи безропотно во тьму». Пер. Г. Кружкова.

43

Брюссель. Табличка с названиями улиц.

44

Еврократ (по аналогии с «бюрократ», жарг., презрит.) — чиновник, работающий в каком-либо из учреждений ЕС.

45

Капитул — коллегия священников, осуществляющая богослужения в кафедральном соборе.

46

Столица Валлонии — Намюр.

47

Одно из племен белгов, жившее в I в. до н.э.

48

Центральная площадь городка Мальмеди.

49

Граница Нидерландов и Бельгии отмечена прямо на мостовой.

50

Крамер Риэ (1887—1977) — голландская писательница и иллюстратор детских книг.

51

Церковь св. Николая, Гент.

52

Гой (ивр.) — не иудей, иноверец.

53

Ис. 40:31.

54

Пс. 114:9.

55

Улица в центре Брюсселя, на которой расположены правительственные учреждения.

56

Канцелярия премьер-министра расположена по адресу Рю де ла Луа, 16.

57

Находился в этой должности до 2013 г.

58

Здание парламента — Дворец наций.

59

«Фунди» (от «фундаменталисты») — на политическом жаргоне ФРГ крыло партии «зеленых», придерживающееся резко антикапиталистических и пацифистских позиций.

61

Хронологическая таблица составлена по тексту книги редактором русского издания А.В. Бондаренко.

Content

Герт ван Истендал
БЕЛЬГИЙСКИЙ ЛАБИРИНТ

О дражайшая Бельгия

История

Краткий обзор

Паломничество на Изер

Коллаборационизм. Сопротивление. Взгляд сквозь годы

Язык — это сам народ

Языковые границы

Нидерландский язык

Брюссель

Валлония

Последние бельгийцы

Лабиринт

Красота безобразия

Церковь

Рю де ла Луа: коридоры власти

Политика

Эпилог

Библиографические и другие источники

Указатель имен

Хронологическая таблица

Издательские данные

Примечания