Гражданин

Валерий Латышев

Посвящается моей жене.

Ты — моя Муза.

И все перемены в моей жизни происходят благодаря тебе!

Посвящается моему сыну.

Весь мир открыт перед тобой, сынок, любых высот ты можешь достичь!

Главное при этом — всегда оставаться Человеком.

Посвящается моим друзьям, которые, вероятно, узнают себя в героях романа.

Дизайнер обложки Нейросеть "Kandinsky"

Часть первая

Операция «Хануман»

Глава 1. Золотой якорь

Самое дорогое в жизни вообще не имеет никакого отношения к деньгам! Цена ему — преданность, боль и пот… Цена ему — самое дорогое во всей жизни — сама жизнь! Вот высшая цена всех ценностей!

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°08’05.5″N 1°14’35.3″E

Угасающий день уступил место сгущающимся тропическим сумеркам, несущим изнывающим от жары людям долгожданную вечернюю прохладу. Город начал просыпаться от дневного оцепенения, и стали появляться прохожие, уже не пытающиеся укрыться от палящего солнца, короткими перебежками перебираясь от одной тени к другой, а не торопясь прогуливающиеся по все еще раскаленным тротуарам улиц, опоясывающих, пронизывающих мегаполис во всех направлениях и отдающих тепло медленно остывающему воздуху.

В обычной привычной вечерней суете среди снующих по своим делам горожан и ищущих приключений моряков ничем не выделялись и двое патрульных, совместными усилиями пытавшихся запихнуть в патрульную машину орущего во всю глотку забулдыгу. Тот ругался, на чем свет стоит, поминая всех предков стражей закона до десятого колена, требовал небо обрушить на них всю силу великого Огуна[1] и, растопырив руки и ноги в стороны, буквально висел на блюстителях порядка, не давая им лишить себя опьяняющей свободы, полученной от чрезмерного употребления спиртного.

Внезапно раздавшийся звон разбитого стекла, треск ломающейся оконной рамы и выпавший из окна человек отвлекли блюстителей порядка от этого увлекательного занятия.

— Merde![2] — воскликнул полисмен с нашивками сержанта. — Lâche-le![3]

Напарник понял его слова буквально и просто выпустил пьяницу из рук. Тот шмякнулся на асфальт как жирная жаба и, видя, что им совершенно перестали интересоваться, радостно воскликнул:

— Grand Ogun, la seule mention de ton nom a effrayé les esclaves méprisables d’Eyadema![4] — и тут же с испугом закрыл рот рукой — такой комментарий мог стоить ему если не головы, то уж точно сладкой свободы. И хоть мозг его был затуманен влиянием чрезмерного количества употребленного алкоголя, страх оказаться за решеткой из-за неосторожного слова, сидящий на уровне подсознания в каждом жителе этой страны, заставил его прикусить язык.

На его счастье патрульные, забыв про все, бросились в «Золотой якорь» — одно из мест, которые любят посещать моряки с торговых кораблей. Любитель же горячительных напитков озадаченно посмотрел им вслед и пополз подальше от места, где назревали интересные события.

Полицейские же, забежав внутрь, замешкались у двери, осматриваясь по сторонам.

— Hey, que s’est-il passé?[5] — крикнул им беспечно протиравший тряпочкой пыль с бутылки старого «Джека Дэниэлса» бармен, но не получил ответа от отмахнувшихся от него, словно от назойливой мухи, блюстителей порядка. Полисмены, увидев широкую деревянную лестницу с резными перилами, ведущую на второй этаж — одного из признаков состоятельности владельца таверны, помчались к ней наперегонки друг с другом, как спортсмены, рвущиеся к финишу за заветным кубком.

Любопытный служитель Бахуса проводил их взглядом и, мурлыкая что-то себе под нос, продолжил свое увлекательное занятие — бесчисленное множество стоящих на полках бутылок со спиртными напитками со всех концов света требовали своего ухода. Однако звуки, раздавшиеся наверху, снова отвлекли его от наведения чистоты — там происходило что-то из ряда вон выходящее: шум, грохот, треск ломающейся мебели, звон стекла, крики — все это было несколько необычно для его заведения, где если и происходили какие-то потасовки, то заканчивались они обычно синяками под глазами расшалившихся собутыльников, которых попросту выкидывала на улицу пара крепких поваров, по совместительству занимавших должности вышибал.

Представшая впоследствии взору картина на некоторое время лишила его речи: полицейских не было видно, а по лестнице стал спускаться какой-то тип, несший на руках окровавленного человека. Взоры всех присутствующих как по команде обратились на эту странную пару, и воцарилась тишина, в которой слышались лишь шелест крыльев бабочки, бьющейся в стекло, да шаги спускающегося по лестнице убийцы, маньяка или еще неизвестно какого преступника, так не к месту нарушившего вечернюю идиллию посетителей. Блуждающий взгляд его безумных глаз метался по таверне, не найдя за что зацепиться, а ноги нащупывали ступеньку за ступенькой, оставляя на них кровавые следы. В воцарившемся безмолвии «маньяк», как мысленно окрестил парня бармен, спустился с лестницы, подошел к ближайшему столику и положил на него свою ношу, и в то же мгновение тишина была нарушена ворвавшимися в помещение невесть откуда взявшимися еще тремя полицейскими.

Нетрудно понять, какой пазл сложился в голове блюстителей порядка, узревших человека, склонившегося над окровавленным телом, лежащим на столе, и показавшегося в дверях комнаты второго этажа своего коллеги, взъерошенного и потрепанного в стычке, одной рукой держащегося за косяк, а другой за сломанную челюсть — в их глазах он мог быть только маньяком, преступником. Без лишних слов полисмены, доставая на ходу дубинки, бросились вперед и налетели на парня, принявшись наносить ему удары по рукам, плечам и голове, мешая друг другу и толкаясь, чтобы размахнуться поудобнее.

— Эй, да вы что? — закричал «маньяк» и, пятясь и закрываясь руками, стал отступать к барной стойке.

Посетители, придя в себя от шока, сразу же увлеклись более интересным, нежели они имели возможность созерцать до этого, зрелищем — трое блюстителей порядка, бестолково суетясь, теснили, осыпая градом ударов неизвестно что натворившего молодого белого парня, схватившего стул и прикрывавшегося им, как щитом, вполне успешно отбиваясь от их нападений. Со всех сторон стали раздаваться крики на разных языках, подбадривавшие обе стороны — кто-то болел за стражей закона, кто-то за «маньяка», кто-то предлагал делать ставки на победителя:

— Давай, бей!

— Bon coup![6]

— Che colpo! Colpiscilo di nuovo![7]

— Geef het aan hem![8]

— Deci este mai puternic pentru el![9]

— Una vez más![10]

— Так йому, так, хлопець! Врежь сильніше![11]

— Gut getroffen![12]

— Ставлю на копов!

Ловкие предприниматели, возомнив себя букмекерами, уже начали собирать деньги с участников пари, предвкушая неплохой навар, как вдруг, стоявший до этого с раскрытым от удивления ртом, бармен с возгласом: «Reçois![13]», перехватив удобнее бутылку с виски, которую он незадолго до этого с большой любовью протирал от пыли, со всего размаху огрел ей по голове причиняющего ущерб имуществу таверны преступника. А кем еще мог быть, по его мнению человек, избивший блюстителей порядка и обнимающийся с обливающимся кровью неизвестным, которого он так бережно принес из одной из комнат второго этажа, предназначенных для плотских утех?

Возгласы разочарования, по большей части критикующие поступок помешавшего заключению пари бармена, сопроводили эту последнюю сцену:

— Det er urettferdig! Ikke i henhold til reglene![14]

— Ха, я бы выиграл!

— Fine della commedia! Veduti.[15]

Потеряв сознание, парень рухнул на пол, и тотчас приободрившиеся полицейские стали пинать ногами его бесчувственное тело, мстя за свой позор и избитых товарищей.

Неизвестно, сколько бы еще могло продолжаться это избиение, если бы еще один прибывший патруль не успокоил не в меру разошедшихся полисменов, избивавших безоружного и бесчувственного человека на глазах у не менее, чем полусотни недовольных зрителей, готовых уже броситься на разъяренных патрульных, и, оттеснив своих коллег от их жертвы, не выволок ее за ноги из таверны.

Глава 2. Ломе

…человек — единственное животное, которое нельзя приручить. Когда ему удобно, он целые годы ведет себя мирно, как корова. Но когда мир ему невыгоден, он опаснее леопарда.

Роберт Э. Хайнлайн, «Тоннель в небе»

6°08’31.8″N 1°16’48.4″E

Лето, оно и на Аляске лето. Даже на такой северной территории с суровым климатом наступает, хоть и короткое по сезону, но все же радующее теплом, это время года. Вступит лето в свои права, и все живые существа радуются ему, стараясь как можно больше набрать благодатной солнечной энергии. Они пускают ее в свой рост, расходуют неистово и безоглядно, но все равно ее с избытком хватает на то, чтобы запастись ею. В каждой клетке организма накапливается эта частичка солнца. Потом, когда этот короткий сезон оставит от себя одни лишь воспоминания, и наступят долгие холода, эта энергия будет подпитывать их теплом. Накопленная за лето, она поможет продержаться живому существу во время непрекращающихся бурь и бешенных снежных вьюг до следующего прихода тепла. И так будет продолжаться вновь и вновь, сотнями, тысячами лет — ведь так устроена жизнь на Земле, что все живое просыпается от зимнего оцепенения, стоит только солнцу обогреть весь мир своими добрыми лучами.

Но ласковое солнце, согревающее и радующее своим бархатным теплом в холодных широтах, в более теплых странах становится безжалостным убийцей и выжигает все живое. Горе тому путешественнику, который окажется под палящим солнцем без навеса над головой — его ждут ожоги кожи или тепловой удар, которого совсем не ожидаешь от кажущегося другом светила. Здесь уже приходится приспосабливаться к иным условиям — нужно искать тень, пить воду, надевать одежду, которая хоть как-то сможет защитить от беспощадных обжигающих лучей. Недаром же бедуины носят веками уже проверенные галабеи[16], туники[17] и куфии[18], которые защищают их от солнца во время постоянных переходов по пустыням Африки и Аравии.

Огромная Африка, впрочем, не так жестока к другим своим обитателям. Здесь реки и озера, саванны и тропические леса дают жизнь сотням миллионов людей, которые занимаются тем же, чем и их далекие предки: растят детей, охотятся, разводят скот, выращивают просо и пшеницу, сорго и рис, лен, батат и ячмень. Живут в джунглях или в саваннах, строя себе хижины и шалаши из камня и глины, кустарников и трав, стволов, стеблей и листьев, бамбука или пальм, да мало ли из чего еще они научились строить свои жилища за тысячи лет? Они редко сидят дома, но, находясь вне его, стараются, по возможности, укрыться в тени, чтобы избежать перегрева.

Не лучше них приходится тем, кто живет в городских джунглях. Они уже успели вкусить прелести цивилизации, но и их от жары не спасают ни кирпичные стены зданий, ни круглосуточно гудящие в них кондиционеры, которые сами порой выходят из строя из-за перегрева, ни холодное пиво из раскалившихся от постоянной работы холодильников. Средняя температура воздуха в Ломе держится около восьмидесяти шести градусов по Фаренгейту, лишь ночью немного опускаясь до семидесяти семи. Раскаленный воздух становится настоящей пыткой для тех, кто жил в более умеренном климате и вдруг оказался здесь. Но ничего не поделаешь — приходится привыкать к этой изнуряющей жаре, к этому палящему солнцу, от которого белые становятся бронзово-коричневыми, а черные кажутся еще чернее.

Приходится привыкать к африканской жаре ребятам из Вайоминга и Мичигана, Висконсина и Орегона. Да и тем, кто прибыл сюда с берегов Бразоса и Миссисипи тоже нелегко — не бывает в их краях такой постоянной жары. Не по своей воле попали они сюда. Вместо того чтобы днем лежать под зонтиком на пляже, плескаться в воде, а ближе к вечеру балдеть на дискотеке, им приходится днем и ночью с оружием в руках нести охрану посольства США в Республике Того. Охранять дипломатов. А чем занимаются дипломаты? Пьют виски, ходят на встречи, устраивают приемы, да травят анекдоты. Поэтому и привыкли считать морские пехотинцы, что охраняют банду порядочных кутил.

Благо хоть, что сменившись, можно наконец-то снять форму и принять холодный душ! Постоять в душевой, чувствуя, как упругие струи прохладной воды, массируя тело, придают ему эластичность и свежесть. А потом, надев легкие брюки и рубашку, бродить по улицам Ломе в сгущающихся сумерках и наступающей прохладе, да сидеть в каком-нибудь баре, потягивая холодное пиво. Теперь уже не нужно каждые пять минут вытирать пот со лба и с отвращением ощущать, как прилипает майка к мокрой спине. Нет! Теперь одежда пропитана запахом духов, и романтика густой экваториальной ночи заставляет забыть про накопившуюся усталость и броситься на поиски развлечений.

Пыльные лачуги бедняков, понятно, не пользуются интересом праздно шатающихся богатых бездельников и туристов. Не интересны они даже городским властям — не с кого там взимать налоги, да и о каких налогах может идти речь, если в этих кварталах можно блуждать сутками и не найти выхода в цивилизованную часть города?

А она, эта часть, достаточно цивилизована. Настолько, что напоминает такие милые сердцу американские города: прямые улицы, освещенные бесчисленными огнями фонарей, витрин, подмигивающих на все лады реклам. Бары, казино, рестораны, дискотеки, призывающие хорошо погулять — только кидай монету. Были бы деньги — местные ли франки, доллары или фунты — и ты уже желанный гость в любом заведении.

Есть тут и полуподпольные публичные дома, и таверны, в которых можно предаться любым удовольствиям весьма предосудительного толка, есть и подпольные арены, где мастера кулачного боя на радость зрителям молотят друг друга пудовыми кулаками, а потом, обнявшись, пропивают кровью и потом заработанные деньги, чтобы завтра снова ломать друг другу носы и сворачивать скулы.

Кого только не встретишь в Ломе: здесь пересекаются торговые пути Запада и Востока. Через его порт идет постоянный поток грузов между странами Западной Африки, не имеющими выхода к морю и остальному миру. Крупные соседи — Буркина-Фасо, Мали, Нигер платят немалые деньги в казну удачно расположенного государства за использование его глубоководного порта. Даже Нигерия и Гана, имеющие значительно более протяженную береговую линию, пользуются его услугами. А оборот этого порта велик. Кроме собственной добычи фосфатов, по экспорту которых страна находится на четвертом месте в мире, Того с удовольствием занимается реэкспортом: государство покупает нефть, удобрения, пищевые продукты и преспокойно продает их своим соседям. И весь этот поток товаров идет через порт.

Как и во всяком портовом городе слышится речь едва ли не всех стран мира, а подвыпившие морячки с торговых кораблей слоняются по прибрежным кабакам, да договариваются с местными этуалями о сходной цене. Такое количество иностранцев, любящих отдохнуть и расслабиться после морских переходов, приводит к тому, что с избытком хватает работы местным стражам закона. С наступлением ночи учащаются нападения и грабежи, уличные драки и потасовки в увеселительных заведениях. Патрулям постоянно приходится выезжать на вызовы и утихомиривать чересчур разгулявшихся морячков, ловить грабителей и хулиганов.

Поэтому камеры в участках под утро обычно заполнены приходящими в себя после ночных приключений иностранцами и аборигенами, которые, бывает, и в камерах продолжают не закончившиеся вчера разборки или затевают новые. А днем дежурные по участкам по своему усмотрению отпускают протрезвевших за ночь посетителей, которых не в меру рьяные патрули задержали ночью. Постепенно камеры пустеют и к полудню участки уже готовы к приему новых клиентов.

Глава 3. Большой начальник

…трагическая ошибочность того, что делали эти люди, заключалась в глубоком противоречии с тем, что они намеревались сделать.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°08’06.7″N 1°13’57.7″E

Так происходит везде — моряки не ограничиваются припортовой зоной, а разбредаются в поисках приключений на свою пятую точку по всему городу. Но в этот раз обычный для Третьего полицейского участка распорядок дня был нарушен. Сержант Алессандро Бийянгма заступил на дежурство по участку в восемь ноль-ноль и, как обычно, взялся за чтение рапортов ночных патрулей. Среди привычных однотипных докладов, содержащих от силы три — четыре строчки, попался один, заслуживающий особого внимания своей необычностью — перечисление подвигов, совершенных задержанным, заняло в рапорте целых две страницы, что для местных служителей правопорядка, не очень-то хорошо владеющих грамотой и, уж тем более, не любящих писать, было случаем весьма необычным. И все эти подвиги — нанесение тяжких телесных повреждений, причинение вреда собственности и сопротивление при аресте на месте убийства.

Прочитав еще пару раз сочинение патрульных, Бийянгма принял самое правильное решение в этой ситуации — он просто положил его в самый низ этой, нельзя сказать, что такой уж большой, стопки докладов, и занялся более простыми делами, среди которых были рапорта о мелком хулиганстве и нарушениях общественного порядка. Суть их состояла в том, что кто-то не добежал до туалета и, помочившись на фонарный столб, попался на глаза патрульному экипажу; кто-то послал по всем известному адресу проходившего мимо и сделавшего ему замечание блюстителя порядка; кто-то разбил окно; кто-то не захотел заплатить за пиво; а кто-то устроил драку в баре и сам же за это поплатился, в итоге оказавшись выброшенным на улицу, избитым, униженным и вдребезги пьяным.

Подобные проступки повторялись день ото дня с завидным постоянством, изменяясь лишь в деталях, ничуть не меняющих общего фона рабочей обстановки, давно уже ставшей обыденной и привычной. С такими задержанными поступали просто: иностранных моряков и местных жителей штрафовали на месте и отпускали, а ставших уже завсегдатаями местных тоже штрафовали, если у них были еще деньги для оплаты штрафа, или просто выгоняли пинками под зад, обещая в следующий раз отправить на корм крокодилам. Такая мера убеждения на какое-то время срабатывала, и местный любитель поиска приключений на пару дней куда-то пропадал, но вскоре попадался снова, и с ним обращались по давно заведенной практике: есть деньги — плати штраф, нет — пинок и очередное предупреждение.

Наконец, распустив всех посетителей, Бийянгма снова натолкнулся на рапорт о задержании на месте убийства. В очередной раз перечитав его, дежурный задумался: «Que devrions-nous en faire? Aucun document n’a été trouvé sur le détenu. Livré à la gare dans un état inconscient. Il n’y a aucun moyen de l’interroger — il n’a pas encore repris ses esprits[19]». Сержант рассеянно зевнул — чтение рапортов всегда действовало на него усыпляюще. «Et pourquoi s’en préoccuper? Un enquêteur viendra vous interroger[20]», — решил дежурный.

Но так как заняться ему, в общем-то, было уже больше нечем, он сидел и снова перечитывал рапорт, разбирая каракули малограмотных коллег. «Un cadavre a été trouvé sur les lieux, deux victimes inconscientes ont été emmenées à l’hôpital St Michele[21], — сержант в задумчивости подпер голову рукой. — Et l’homme qui a provoqué toute cette histoire, lors de son arrestation, a assommé la mâchoire d’un des patrouilleurs, et a peint le visage d’un autre et ensanglanté, son nez d’une manière qui est rare sur le ring de boxe. Le troisième s’est cassé le bras et a réussi à se casser le coccyx[22]». Чем больше Бийянгма вчитывался в рапорт, тем больше к своему удивлению, как бы это ни дико звучало на фоне избиения его коллег, восхищался тем, как один человек противостоял напору целой группы полицейских.

«Et comme par hasard, personne n’a de documents[23]», — продолжал анализировать подробности дежурный.

Представив себя Шерлоком Холмсом, Бийянгма решил применить дедуктивный метод, о котором имел весьма смутное представление на основе когда-то давным-давно прочитанного рассказа Артура Конана Дойла. Перебирая в уме факты и пытаясь сложить из них логическую картину, дежурный пришел к совершенно неожиданному выводу, к которому его подтолкнуло описание одного из пострадавших: «Blanc. Particularités — grand nez crochu[24]». Восхищенный собой, Биянгма хлопнул в ладоши: «Français! Seul un Français pouvait avoir un tel nez![25]» Удовлетворенный таким умозаключением, сержант почувствовал, как рот его сам собой растягивается в улыбке: «Et je vais très bien si je pouvais déterminer sa nationalité à partir de ces restes! Peut-être devrais-je devenir enquêteur?[26]»

Солнце уже давно вышло на свою немилосердную орбиту и снова стало прожаривать Землю. Заглянувший в окно кабинета луч окатил полицейского мощным потоком неистового жара. «Ce serait bien de prendre une bière fraîche maintenant[27]», — подумал Бийянгма, протягивая руку за стаканом с водой, и чертыхнулся: правила есть правила — за пиво на дежурстве можно и по шее получить. Это ведь только начальству полагается просторный кабинет с кондиционером, кулер с постоянно охлаждающейся водой и полный холодильник прохладительных напитков и фруктов. А простому дежурному сержанту таких прелестей цивилизации не видать. С ненавистью опрокинув в себя стакан теплой Боаделю, Бийянгма поморщился: бутылка минеральной воды, которую он купил по дороге на службу, не успела охладиться, хотя и пролежала в холодильнике уже около часа.

Забыв про все дела, сержант откинулся на спинку кресла и закрыл глаза: «J’aimerais pouvoir aller au nord[28]». В воображении у него замелькали привлекательные картины манящей его европейской страны с богатой историей, со сбегающими с гор к берегу моря улицами курортных городков с небольшими белыми домиками с разноцветными крышами, с лесом мачт туристических яхт у причалов, со столиками кафе под натянутыми для защиты от солнца тентами, с бесчисленными виноградниками, устремляющимися вверх по склонам гор, и танцующим на бочке Челентано.

Алессандро Бийянгма бредил Италией. Италия была причиной его постоянной депрессии. И ведь было от чего! Появившийся в столице Республики Того четверть века назад итальянский коммерсант немецкого происхождения, через некоторое время вернулся в свою родную Италию, а через девять месяцев в грязных кварталах Старого города появился на свет маленький чернокожий мальчик, во всю глотку заявивший о своем праве на жизнь. Да так громко, что местные мудрецы заявили в один голос: «Soyez son grand patron![29]»

«Bien, le sergent de service au commissariat est vraiment un grand patron. La nuit. Quel papa vaurien[30]», — криво усмехнувшись, в очередной раз решил Бийянгма, злясь на то, что родился не в том месте, где ему было бы жить лучше. По его мнению, в Италии, находящейся севернее Того, должно было быть значительно прохладнее. Человеку, в жилах которого смешалась кровь его предков, бывших нигер-конголезцами и немцами, было жарко и неуютно на Родине. Его манила, его звала Италия — страна его отца, которого он никогда не видел. Страна, так отличающаяся в его мечтах от той, в которой он жил и гражданином которой являлся.

Даже в его внешности были детали, отличающие Алессандро от большинства своих сограждан — папаша постарался и подарил ему прямой нос и тонкие губы, а немецкие гены со временем слегка отбелили негритянскую кожу. Но волосы его кучерявились, так же, как и у всех, и он рос среди таких же детей бедняков, впитывая в себя обычаи и традиции своего народа, не задумываясь о том, что творится вокруг него, пока не заинтересовался своим, таким нетипичным для тоголезцев, именем. После рассказов матери и стариков о своем происхождении, он стал интересоваться Италией, да и не только ей, а и остальным миром, и постепенно с осознанием происходящих в столице событий в нем сформировалось чувство неприятия несправедливости, царящей вокруг культа Эйадемы.

Но Бийянгма никому не говорил о своей мечте. Он лелеял и взращивал ее, холил и нежил так, чтобы, когда все-таки настанет подходящее время, эта мечта стала реальностью. Чтобы собраться с духом и хотя бы одним глазком взглянуть на ту чудесную страну, которая являлась пределом его мечтаний. Взглянуть одним глазком и остаться в ней насовсем — на меньшее он не был согласен. Эти мысли наполняли его и бурлили в нем, но он никогда не позволял себе хоть намеком, хоть даже неосторожным словом показать, что готов бросить все и отправиться на край света, чтобы достичь самого главного в своей жизни — осуществления своей мечты.

С кем он мог поделиться, чтобы собеседник мог понять его мечту? С сослуживцами, которые интересовались только тем, чтобы, кроме вполне достойной по местным меркам, зарплаты, которая, кстати сказать, уже позволила Бийянгме скопить достаточную сумму для его побега от опостылевшей действительности, получить еще где-нибудь хоть небольшую взятку? С родственниками, интересы которых не простирались дальше рынка в Ломе, и для которых эта Италия была дальше, чем Луна, ведь Луну хотя бы видно ночью, а Италию нет? С начальником, который за такие мысли мог не только вышвырнуть его на улицу и оставить без работы, но и обозвать подлым демократом и объявить в предательстве интересов страны?

Нет, стать личным врагом Эйадемы не желал никто. Судьба оппозиционеров, выступивших против диктатора, оставляла желать лучшего. Все помнили о событиях девяносто первого года — трехмесячное противостояние президента и премьер-министра, фактически превратившееся в войну, в результате которой Эйадема подчинил себе Коффиго и снова стал полновластным правителем, продолжая свою диктаторскую линию правления.

Эта война началось с создания Национальной конференции, которая должна была подготовить страну к демократическим выборам и оставить в прошлом авторитарный режим. Такие процессы происходили во многих странах Африки. Выборы премьер-министра, казалось, положили конец власти Гнассингбе, которой он безгранично владел уже двадцать шесть лет — уже больше четверти века. А это целых четыре шестилетних срока. Или пять пятилетних. Или шесть четырехлетних. Эйадема при этом остался президентом, но президентом, лишенным всякой власти — ведь вся исполнительная власть перешла в руки премьер-министра. И это совсем не устроило Гнассингбе, тем более, что в его руках был самый главный козырь — верная ему армия. Но что его разозлило больше всего, так это запрет на участие в выборах президента, назначенных на девяносто второй год. Жозефу Коффиго тоже было запрещено участвовать в них, но это ничего не значило для Эйадемы — он пришел к власти в результате военного переворота в шестьдесят седьмом году и не собирался отказываться от нее без боя.

Противостояние президента и премьер-министра сопровождалось вооруженными стычками на улицах и закончилось захватом радиостанции и штурмом резиденции премьер-министра.

Результатом этого противостояния стала гибель более двухсот человек, захват и полное подчинение Жозефа Коффиго и конец начавшихся было демократических преобразований. Слухи о расправе президента со своими политическими противниками уходили в массы и пугали людей, которые, в большинстве своем, заботились только о выживании в стране, которую в восьмидесятых называли маленькой африканской Швейцарией. Сосредоточенные в ее столице Ломе прибыльный порт, банки и бутики, зарубежные кредиты и крупные вложения иностранных компаний в развитие промышленности, позволяли так называть это маленькое, но гордое государство. Республика Тоголезия, в отличие от своих соседей не стремилась к строительству социалистического общества, а посему благосклонно принимала иностранные инвестиции и спокойно продавала все товары капиталистического мира своим соседям. Впрочем, все эти вложения, так же, как и оплата алмазами крупных партий оружия повстанцами Анголы, никак не влияли на благосостояние народа, а лишь набивали и без того тугой кошелек богатеющей элиты.

После победы над Коффиго, в девяносто третьем Гнассингбе Эйадема победил и на выборах президента. Теперь даже слепые увидели, насколько всесилен действующий властитель. Оппозиция бойкотировала выборы, но это не помешало объявить победу действующего президента с результатом в девяносто шесть процентов голосов.

Демократическая Европа обвинила Эйадему в нарушении прав человека, подтасовке результатов подсчета голосов и отказалась оказывать стране финансовую помощь. И теперь Гнассингбе размышлял о том, как вернуть себе благосклонность европейских партнеров, не ослабляя, впрочем, нажима на своих подданных.

Неудивительно, что Бийянгма, имевший достаточно мозгов для того, чтобы понимать в какой стране он живет, всей душой, всем сердцем стремился вырваться из нее. Нельзя сказать, что он был беден или угнетен — работа в полиции позволяла ему не только сводить концы с концами, но и быть уважаемым человеком в своем районе. Но, читая газеты или слушая новости об очередном внезапно умершем или посаженном в тюрьму политике, он все больше и больше ощущал, что в нем рождается и крепнет чувство отвращения к этой власти, к системе подавления инакомыслия, где все проблемы управления страной решались только с применением силы.

Бийянгма не был революционером и даже не считал для себя возможным вступить в их ряды, чтобы свергнуть ненавистного диктатора. Он не был демократом и не участвовал в их секретных собраниях. Алессандро, как и многие тысячи других недовольных, скрывая свое возмущение, ходил на службу и тщательно следил за собой, чтобы ненароком не выплеснулась наружу та переполнявшая его тоска по переменам, которых он может достичь сам, без революций и митингов. Нужно только решиться на эти перемены. Но решимость эта никак не приходила.

Глава 4. Просветление

У человека нет инстинкта морали, он не рождается с ее чувством. Чувство морали мы приобретаем путем обучения, опыта и тяжелой умственной работы…

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°08’06.7″N 1°13’57.7″E

Лежавший на голом полу в камере человек пошевелился и слабо застонал. С трудом открыв глаза, в полутьме он увидел перед собой засаленную железную решетку. Тусклый свет лампы, висящей под низким потолком, позволял разглядеть мрачный коридор, уходящий куда-то в темноту, да еще одну решетку на противоположной стороне прохода, за которой смутно виднелись очертания деревянных нар. В ушах шумело, все тело пронизывала пульсирующая боль, рассудок отказывался повиноваться, и он, почувствовав, как холодная пустота заполняет его, засасывает в себя, лишь слабо простонав, в беспамятстве снова распростерся на холодном каменном полу…

Наступило утро. Сначала где-то вдалеке на востоке, будто нехотя забрезжил рассвет, разгоняя ночную темноту. Небо серело и наконец, стало наполняться нежной бледной голубизной, растекающейся по всему небосводу. Где-то на горизонте стали появляться розовые разводы и разливаться все шире и шире, пока, наконец, солнце одним боком не показалось из-за далеких гор. Тогда заметен стал режущий глаз бледно-желтый, как разогретый до белого каления металл, переход от яркого красного светила к ранее предвещавшему его восход розовому разливу. Лучи восходящего солнца сплошной невесомой массой заполнили собой все вокруг, проникая в самые потаенные уголки, ранее прятавшиеся во тьме. Поднимаясь выше, солнце стерло с небосвода краски предшествующего рассвета и огромным апельсином выкатилось из-за горизонта. Отрываясь все выше от земли, оно на удивление становилось все меньше и меньше, пока не приняло свой обычный для восприятия вид.

Но не одно только красное свечение предвещало его восход. Лесные птицы запели свои песни, лишь только первый луч появился из-за горизонта. Они здоровались с этим лучом и радовались отступлению темноты, постоянно грозящей им опасностью появления ночных бесшумных хищников. Пернатые приветствовали восходящее солнце, и их пение услышали городские птицы, которые тоже запели, зачирикали, засвистели и запищали на все лады, устроив утреннюю какофонию из смеси разнообразных звуков. В этой кутерьме, пожалуй, лишь только какой-нибудь самый одаренный композитор смог бы услышать мелодию рассвета и положить ее на ноты так, чтобы радовать слух любителей прекрасного новой симфонией.

А солнце поднималось все выше и выше, и лучи его, показываясь из-за крыш, уже заглядывали в щели заборов, в окна домов, пробирались сквозь неплотно закрытые жалюзи и проникали в комнаты, рисуя на стенах и полах ровные четкие линии или сеткой размечая завоеванное пространство, заглядывали через решетки.

Луч солнца, пробежав по полу, добрался до лица молодого белого парня, который, раскинув руки в стороны, лежал на каменном полу грязной камеры. Толстая крыса, собиравшаяся перекусить и нервничавшая от поднятого птицами гвалта, прицеливалась отхватить кусочек уха у своей предполагаемой жертвы. На мгновение ослепленная светом, она в замешательстве завертелась на месте и подняла своим голым противным хвостом облачко пыли. Такое маленькое безобидное облачко. Но оно достигло носа этого парня, и, рефлекторно сморщив нос, тот чихнул. А, чихнув, пришел в себя. Обиженной таким поворотом событий крысе пришлось ретироваться ни с чем.

Медленно открыв глаза, узник уже во второй раз увидел перед собой решетку, но теперь освещенную солнечным светом. В недоумении он обвел глазами потолок своей тюрьмы, а потом повернул голову, чтобы посмотреть по сторонам, позвонки при этом хрустнули так, что показалось, спина переломилась пополам. Где-то за окном галдели птицы, разговаривали прохожие, проезжали автомобили, но он ничего этого не слышал. Слышал только стук своего сердца, деревянными молотками бившего по вискам. Все тело болело так, словно он провел двадцать пять раундов на ринге против борца сверхтяжелой весовой категории, и все это время тяжеловес мял его, как тесто, придавая ему ту форму, которую тесту придает пекарь, собирающийся поразить воображение будущего покупателя новой необычной формы булочкой. Парень пошевелил пальцами, потом руками и ногами. Все шевелится, переломов нет. А боль? Боль пройдет, главное — цел.

Медленно перевернувшись на живот, парень на четвереньках дополз до стены и, все ещё находясь в шоке от необычности происходящего, не понимая, где он и как здесь оказался, в изнеможении прислонился к стене. Холодный камень успокаивал тупо ноющие спину и плечи, но следом за этим затылок пронзила такая острая боль, что он, вскрикнув, отдернув голову и ощупав ее руками, обнаружил огромную шишку: «Вот это да! Откуда она?» — и удивленно покачал головой. «Как я здесь очутился? Да и вообще, где?» — подумал он и поднес руки к лицу, чтобы протереть глаза. А, отняв, увидел, что они испачканы запекшейся уже кровью. Кровью? И тут он вспомнил, что произошло. А вспомнив, закричал.

Перед глазами у узника пронеслись события последней ночи. Мелькание пестрых юбок танцующих на подиуме девушек сменилось промелькнувшими под ногами ступеньками деревянной лестницы, ведущей в верхние комнаты. Приоткрытая дверь, за которой слышались возбужденные голоса и хриплые стоны. Проститутка с широко распахнутыми глазами и обалдевшим от ужаса лицом, глядевшая на лежащего в углу комнаты человека, обеими руками державшегося за живот и смотревшего на мокрое красное пятно, расплывающееся по его рубашке. Искра радости, сверкнувшая в его глазах, губы, которые с трудом прошептали: «Вел», — и свой собственный крик: «Джонни!!!» Оборванцы, стоящие у окна и бросившиеся на него. Короткий поединок с ними, затем с целой толпой появившихся невесть откуда полицейских, а потом яркая вспышка, затмившая сознание, и ощущение падения в бездонную пропасть. Он закрыл глаза и схватился за голову: «Джонни! Что с тобой? Где ты?» Счастливчик Джонни, которому везло буквально во всем: в играх, с девушками, в спорах. Даже дежурства у него проходили без происшествий. «Где ты сейчас? Что с тобой? Жив ли ты и кому помешал? И знает ли кто-нибудь вообще о том, что произошло?.. Надо подождать, — сказал он сам себе, — кто, как не полиция, должен разобраться в этом деле? Значит, надо просто рассказать о том, что произошло, обо всем. Надо передать о произошедшем командиру».

В этом крике чувствовалась злость. А еще: боль и отчаяние. Глубокая безграничная боль. Не та боль, что испытывает человек, ударившись локтем об угол дверного косяка. Не та, которую испытывает пациент на приеме у зубного врача, сверлящего ему зуб и буром постоянно касающегося оголенного нерва. Бийянгма слышал, как кричит в лесу леопард, потерявший свою подругу. От этого крика мурашки, бегущие по спине, кажутся стадом носорогов, топчущим не успевшего убежать с их пути неудавшегося охотника. Растерявшегося и попавшего в самую гущу разъяренных животных, остановить которых в состоянии, пожалуй, только танковый взвод. Все остальное для них не существенно: они плохо видят, но быстро бегают, а их толстые ноги втопчут в землю хоть человека, хоть автомобиль, попадись они им на пути.

Точно такой же крик услышал Бийянгма сейчас. Но это кричал не зверь, а человек. И столько ненависти и отчаяния было в этом крике, что такие же мурашки пробежали у дежурного по спине. Черт возьми — это кричал тот парень, о котором он только что доложил по телефону следователю! Полицейский был уверен в этом «на все сто» — ведь ни в ком другом из оставшихся нарушителей, которые сидели здесь уже не по одному дню, не было, да и не могло быть столько злости. Это он знал наверняка. Но он не знал другого: может быть, этот парень сумасшедший? Если он пойдет сейчас туда, кто знает, может этот псих бросится на него? И даже решетка камеры не спасет его? Нет, Бийянгма не был трусом, но его прошиб холодный пот, когда он вспомнил подробности рапорта. Налив в стакан воды и выпив ее залпом, он помедлил, но потом все-таки решился: «J’irai, quoi qu’il arrive… Et puis je demanderai la permission. Et j’irai en Italie. Et je resterai là pour toujours[31]».

Медленно с протяжным скрипом отворилась дверь, и в коридор с опаской вошел дежурный сержант. Он нервничал, а потому, держал руку на кобуре, готовый, по правде сказать, скорее, дать деру, нежели стрелять. Однако видя, что задержанный не проявляет никакой агрессивности, Бийянгма, осторожно подошел к камере и посмотрел на парня, приняв стойку полицейского при исполнении: ноги на ширине плеч, руки сложены за спиной, подбородок выпячен — эдакий неприступный страж закона. Придав себе такой убедительный и грозный вид, он, не терпящим возражений голосом, произнес:

— Je suis le sergent Biyangma de service. Qui êtes-vous et qu’avez-vous fait au bar Golden Anchor?[32]

В ответ парень только отрицательно покачал головой, показывая, что не понимает его языка.

— Говоришь на английском? — фразу, которая известна даже тем, кто совершенно не говорит на этом языке, Бийянгма произнес без малейшего акцента, словно выпускник какой-нибудь средней школы Бирмингема.

Узник кивнул:

— Да.

Дальнейший диалог происходил уже на родном языке задержанного, и теперь построение фраз и сам темп разговора, когда Бийянгма останавливался, чтобы подобрать нужные слова, стали выдавать отсутствие практики общения на английском языке у дежурного, что, впрочем, не мешало им довольно сносно понимать друг друга.

— Сейчас ты говорить, что делать в бар «Золотой якорь» вчера. Ты там праздник. Веселье. Все сломать, все мусор. Ты жить здесь нет. Я тебя не видеть. Здесь много хулиганов, но ты не здесь. Нельзя отпускать ты, должен наказать.

— Но что же я сделал?

— Вопрос? Наглость! Но ты можешь не знать. Я тебе говорить. Будешь в тюрьма говорить.

— Но почему я должен рассказывать это в тюрьме? — снова перебил парень сержанта.

— Заткнись! Можешь карцер сидеть, — строгим голосом произнес Бийянгма.

— Ладно, молчу.

— Ты делать плохо. Нашли два больных на месте, где драка. Один в комнате сломать нога и рука. Второй на улице сломать спина. Оба спать, ничего не понимать. Нашли нож с кровью. Патруль видел ты рядом другой больной. Резать живот. Белый человек, — Бийянгма не успел договорить.

Задержанный вскочил и вцепился в стальные прутья решетки:

— Американец! Где он? Что с ним сейчас, — возбужденно закричал он. — Где он?

Бийянгма невольно отшатнулся от решетки: «Voici[33], — подумал он, — maintenant ce fou va sortir de la cellule et m’éviscérer comme un poisson[34]».

— Эй, тихо! — пробормотал он попятившись.

— Что с ним? — упрямо повторил псих — кличка, которой Бийянгма наградил буйного задержанного.

— Почему тебе интересно? Кто ты?

— Сержант Дефендер, корпус морской пехоты армии США. Со мной был рядовой Джон Паркер. Мы находились в увольнении, пили пиво и никого не трогали. Джонни нашел себе подружку и поднялся с ней в номер. Потом я услышал крики и побежал наверх. Я опоздал, Джонни был уже весь в крови. В комнате находились еще два человека, они набросились и на меня.

Бийянгма остановил его жестом:

— Говорить очень быстро. Я не понимаю. Говорить медленнее.

Задержанный понимающе кивнул головой и продолжил говорить медленнее, стараясь отчётливо выговаривать каждое слово:

— Окей. Так вот, они набросились на меня, и мы начали драться. Так получилось, что один из них выпал из окна. Я хотел попросить помощи, но на меня набросились полицейские. А потом, наверное, получил удар по голове и очнулся только здесь. Так что я даже не знаю, чем все закончилось?

— Лететь в окно, — скептически повторил дежурный. И продолжил, утверждая, — ты помогать ему. Я понимаю.

— Ну да, я помог. Но я даже не знаю, что с ними случилось дальше?

— Я таких не слышать историй. Никогда. Два больных ехать в больницу. Один спать и не просыпаться. Совсем. Но живой. Один патруль сломал лицо, где зубы. Второй патруль тоже болит лицо. Они в больнице тоже. Третий рука сломать. Ему рука сделали гипс. Он больница бежать сам. Ещё ты сломать много стулья, двери, окна. И ручки у лестница, je ne sais pas comment on les appelle en anglais[35], — закончил он фразу на французском, устав рыться в памяти и подбирать нужные слова.

Псих внимательно слушал дежурного и больше не перебивал. Но, не дождавшись самого главного, спросил:

— А что с Паркером?

— Твой друг? Умер. В больница сказали, что он мертвый к ним ехать. Совсем.

После этих слов Дефендер в отчаянии опустил голову — надежда, что Паркер жив, растаяла с известием, которое ему сообщил Бийянгма.

Бийянгма с сочувствием посмотрел на задержанного: «Ouais, ce type s’est bien amusé[36]». Теперь, когда со слов задержанного более или менее стала понятна вся картина событий, ему стало жалко человека, вроде бы и не виноватого, но, в то же время, нарушившего закон. Захотелось сделать что-нибудь хорошее. Нет, не отпустить. Но хотя бы принести воды. Или еды.

— Ты хочешь есть?

— Неплохо было бы хотя бы попить…

Полицейский ушел и через некоторое время вернулся с бутербродом и большой кружкой воды:

— Бери.

— Спасибо, — Дефендер развернул бумагу и набросился на бутерброд так, что за ушами затрещало.

Бийянгма задумчиво произнес:

— Не слышать такая история.

— Значит, ты мне веришь? — произнес Дефендер с набитым ртом.

— Может быть. Я хочу тебе верить. Скажи мне, где документы? Правда твои слова? Ты из Америки или из Италии? — Бийянгма даже здесь не забыл о своей мечте и, используя удобный случай, решил узнать об Италии побольше. Кто знает, может это и в самом деле итальянец, который может рассказать о стране мечты больше, чем он сам мог прочитать в книгах и газетах?

Но Дефендер разочаровал его, настаивая на своем:

— Нет, я американец. А документы? Не знаю, куда они делись. Когда дрались, мне всю рубашку разорвали. Наверное, там они и остались. А, может быть, и прибрать к рукам кто-нибудь успел. Я не видел.

Бийянгма снова повторил:

— Не слышать такая история. Но ты закон нарушать. Ты должен наказать.

Дефендер тяжело вздохнул:

— Кто же мог знать, что такое произойдет?

— Сегодня следователь здесь. Ты будешь говорить. Он будет думать, искать. Дальше не я. Ce n’est plus ma compétence[37], — закончил диалог полицейский.

— Слушай, сержант, в посольство сообщи, что произошло. Окей?

— Да, звонок делать буду.

— Самое главное — сообщи, что погиб Паркер.

— Хорошо, я говорить.

Глава 5. Мистер Дуглас

При нашей системе правления каждый избиратель либо государственный деятель — это человек, доказавший добровольной нелегкой службой, что интересы общества для него важнее собственной выгоды.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°08’06.7″N 1°13’57.7″E

Солнце катилось по небосводу и наконец, застыло в зените. Теперь оно уже не ласкало лучами землю, а жгло ее изо всех своих сил. Разморенные жарой птицы давно умолкли и попрятались в кронах деревьев, чтобы в их тени переждать полуденный зной. Асфальтированные улицы, нагретые солнцем, дышали таким жаром, что воздух колебался над проезжей частью. На улицах не было видно ни души. Пропали даже вездесущие уличные торговцы со своими тюками на голове. Все уже давно привыкли прятаться в полдень где-нибудь под навесом. Что может быть лучше, чем сидеть в уличном кафе под зонтиком и попивать прохладительные напитки? Только залезть в море и, высунув из воды, как крокодил, одни ноздри, заниматься приятным ничегонеделаньем. В такое время только на «Grand Marché» еще кое-как идет торговля. Этот рынок огромен — на нем можно найти все, что только душа пожелает. Фрукты и орехи, одежда и обувь, сувениры и бижутерия, кожаные сумки и ткани не оставят равнодушным ни одного покупателя. А если нужно средство для приобретения орлиного зрения или быстроты гепарда, выносливости буйвола или привлечения богатства — добро пожаловать на рынок вуду. Здесь громоздятся черепа и скелеты, засушенные тушки и порошки из сушеных трав — это просто рай для колдунов и ведьм. На этом рынке вам даже продадут мазь для неуязвимости или капли для вечной жизни и будут при этом так убедительны, что не мелькнет ни малейших подозрений в простом обмане.

Работа в это время не прерывается только в порту, зарабатывающем на всем, что покупается и продается. Вокруг порта кипит жизнь: работают краны, ездят фургоны и контейнеровозы, суетятся грузчики, привычные к духоте и влажности, да иногда выбегают из своих кабинетов управленцы, чтобы отдать соответствующее распоряжение и снова спрятаться в благодатную тень.

И вдруг, в наглухо застегнутом, несмотря на такую жару, хорошо пошитом костюме, в третьем участке появился чиновник с портфелем в одной руке и платочком в другой. Остановившись перед столом, за которым сидел Бийянгма, он, отдуваясь и вытирая платочком пот со лба, произнес:

— Добрый день. Советник посольства по связям с общественностью Дуглас. Проводите меня к задержанному гражданину Соединенных Штатов.

Бийянгма смотрел на него с изумлением, маленького роста, пожилой плешивый человечек разговаривал с ним, как с мальчишкой. «Honnêtement: ces Américains se sentent partout chez eux[38]», — советник ему совсем не понравился. Даже наоборот. Перед высоким сержантом стоял маленький, плотный, похожий на футбольный мяч, пни его, и он покатится, гном. Коротко стриженые волосы редко покрывали его маленькую голову с узко посаженными глазками и большим хрящеватым носом. На лбу его постоянно выступал пот, который он вытирал платочком. «Si tu as si chaud, pourquoi es-tu venu ici de ta riche Amérique? Quel costume! Déjeunez-vous au restaurant tous les jours?[39]» — промелькнуло у него в голове. Чиновник, почти не мигая, ждал от него ответа. «Trouvé, aussi mon maître. Je ne jouerai pas au laquais devant toi[40]», — решил Бийянгма и с максимально возможным пренебрежением переспросил на своем ломаном английском:

— Кто есть ты? Откуда?

— Советник посольства Соединенных Штатов Америки в Республике Тоголезия. И прошу, не задерживайте меня — у меня мало времени и очень много дел.

«Ouais, je le demande déjà. Je t’aurais retenu, connard. Et je le mettrais dans la cellule la plus éloignée, là où les égouts fuient[41]», — подумал Бийянгма. Вслух же он произнес:

— Я держать нет. Идти, пожалуйста, — и открыл дверь в темный коридор с камерами.

Чиновник заглянул туда и с удивлением посмотрел на сержанта:

— Вы что же, полагаете, что я с этим делом буду разбираться в камере?

Тот в свою очередь изобразил недоумение:

— Только там. Участок маленький, нет свободных комнат, — он на мгновение запнулся, потом, выдержав многозначительную паузу, продолжил, — гости сюда не ходить. Надо камера сидеть, говорить. Такие неудобства, извинить. Идти, пожалуйста.

Когда Дуглас подошел к камере, Дефендер, лежа на нарах, рассуждал о превратностях судьбы.

— Сержант Дефендер? — услышал он чей-то голос.

— Да, — ответил он, поднимаясь.

Бийянгма открыл замок, отворил дверь и, сделав издевательски гостеприимный жест, произнес:

— Идти, пожалуйста. Свободное место есть.

— Оставьте нас, — распорядился Дуглас.

Бийянгма усмехнулся:

— Сейчас дверь запирать.

— Вы что же, хотите запереть в камере с этим типом? — возмутился Дуглас.

Бийянгма тоже возмутился. На этот раз его чувства были искренними. Он даже почувствовал обиду за задержанного — тот попал в такую историю, а тут еще этот бюрократ с нескрываемым презрением относится к своему же земляку:

— Это твой гражданин! Почему так говорить?

— Ладно, сержант, закрывайте дверь и уходите. Я не собираюсь с вами спорить. Когда понадобитесь, я позову.

Защелкнув замок камеры, Бийянгма отправился в свою дежурку — маленькую комнатку с окошком, больше похожую на конторку бухгалтера, бормоча себе под нос всякие ругательства, которыми изобилует местный язык. Уже закрывая дверь, он услышал начало разговора и с раздражением передернул плечами: «Le voici, vieux bouc![42]»

А Дуглас действительно давал, давал на всю катушку. Не успел еще Бийянгма закрыть дверь, а советник уже орал на провинившегося морпеха:

— Ты что же это, мать твою наделал? Я тебя, ублюдка, спрашиваю: какого черта ты там наворотил со своим вонючим каратэ? Я к тебе, засранец, обращаюсь! — тут последовал такой непередаваемый набор слов, что у Бийянгмы, слышавшего эту тираду, глаза на лоб полезли. Некоторые слова, совсем малую часть из тех, которые использовал Дуглас для того, чтобы во всех красках описать свое мнение по поводу личности Дефендера, Бийянгма знал. Но остальная, большая часть тех эпитетов, которыми советник наградил провинившегося американца, могла бы здорово обогатить словарный запас полицейского, задержись он в коридоре подольше. Как выяснилось, знаний Бийянгмы хватало только для обычного общения. Однако для того, чтобы понимать разговор на повышенных тонах, их явно оказалось недостаточно.

Дуглас был великолепен в гневе: он не прерывал поток своего красноречия ни на секунду и бурно жестикулировал, как оратор, призывающий толпу следовать за ним к высоким идеалам и обещающий последователям несметные богатства и нескончаемые удовольствия на всем их пути к светлому будущему. Или как проповедник, пытающийся вернуть грешников на путь истинный, и грозящий им карами небесными в уютном, пропитанном запахом серы, подземелье с незатихающим гулом от стонов и воплей не успевших вовремя раскаяться убийц, насильников и прочих негодяев, позорящих род человеческий, и теперь постоянно пляшущих до изнеможения на раскаленных сковородках, а в перерывах между плясками принимающих горячие ванны в котлах с кипящей смолой под бдительным оком обслуживающего персонала из чертей, постоянно колющих их своими вилами и подкладывающих в костры дрова. С таким даром облекать мысли в непрекращающийся поток слов, Дуглас действительно мог стать лидером, способным увлечь толпу своим идеями и повести ее за собой. Он мог бы стать хорошим агентом влияния, но не интересовался ни революциями, ни комплектованием паствы. Он просто служил. Служил своему государству, которому тридцать лет назад присягал служить верой и правдой. И интересы этого государства были для него выше собственных интересов.

Наверное, поэтому он так и не обзавелся семьей, жил просто и скромно, не привязываясь ни к кому и не привязав к себе никого. Его побаивались за крутой нрав и острый язык, но уважали за то, что он никогда в отношениях с окружающими не переходил границ, которые определял себе сам, и эти границы точно соответствовали тем писаным и неписаным уставам и правилам, по которым он жил. И на этот раз его моральная атака на провинившегося сержанта не преследовала никакой иной цели, кроме той, чтобы ошеломить его, и по реакции и ответам разложить на составляющие характер, мысли и поведение исследуемого объекта. Для того, чтобы затем собрать все воедино и получить полный образ человека, судьбу которого ему предстояло решить в ближайшем будущем.

Этот прием далеко не нов: так поступают на допросах, когда злой полицейский бесконечно долго запугивает и унижает допрашиваемого, старается сломить его моральный дух, применяя порой и физическое воздействие, считая при этом, что «цель оправдывает средства». И наконец, доводит его до такого состояния, когда тот сломается и будет готов рассказать его доброму напарнику все, что знает и может рассказать. И даже то, чего не знает. После такого прессинга клиент возьмет на себя даже то, чего не делал никогда, и тогда на подходящего козла отпущения удачливые инженеры человеческих душ повесят все свои неудачи и нераскрытые дела.

Такое сравнение возможно не совсем корректно — Дуглас не был следователем или специалистом по допросам. Но в силу своей профессии и опыта уже давно научился применять разные подходы для решения поставленных задач. В том числе и такие. Когда советник, наконец, выпустил пар, то, немного придя в себя, зло посмотрел на Дефендера:

— Мне поручено разобраться с этим делом. То, что в рапорте сказано, я уже знаю. Сомневаюсь, что там указаны все подробности этого происшествия. Какого дьявола ты устроил эту бойню? Чего тебе не хватило?

Все эпитеты и угрозы Дугласа так наэлектризовали атмосферу камеры, что казалось, вот-вот произойдет взрыв, и образовавшаяся после него высасывающая души пустота поглотит все вокруг.

— Сэр, я же не специально. Они напали на моего сослуживца, моего друга. Как я мог отпустить их? А полицейские прибежали и, не разобравшись, начали размахивать своими палками. Что мне оставалось делать?

Дуглас сердито засопел, продолжая поддерживать тот зловещий образ, который он создал. Потом протер платочком вспотевший лоб, и этот жест обозначил снижение того напряжения, которое возникло после его речи:

— Ты не мог сначала подумать своей глупой задницей, что, пытаясь отправить этих придурков на тот свет, ты способствуешь возникновению международного конфликта? Не забывай, что ты не дома, и тут тебе могут приписать все, что угодно. И сколько угодно, — и после короткой паузы добавил. — Хотя, и дома так же.

— Но я не думал, что так все закончится. Да и времени-то думать не было.

— Он не думал! Каким местом ты вообще думаешь? Твое счастье, что они живы остались. Если бы были еще другие жертвы, кроме нашего рядового, конечно, было бы намного хуже, — он помолчал, собирая мысли в единое целое и вдруг веселый огонек мелкнул в его глазах, сразу сменив ауру злодея на желающего помочь близкого друга. — Да ты мне вот еще что скажи: арабу зачем задницу порезал? Это что: шутка такая? Или новый прием в рукопашной подготовке? Это сейчас так морпехов готовят: вывести противника из строя, повредив ему самое ценное?

— Так получилось, я не нарочно.

— И все-таки? Сдается мне, что твое «не нарочно» так же относится к этому арабу, как кетчуп к лангустам?

— Ну, тот, который с носом, начал размахивать ножом. Я его по ноге ударил, он упал и своего приятеля наотмашь резанул. Случайно, честное слово. Я нож даже в руки не брал.

— Да, складно врешь. Ему еще повезло, что ты на святое не покусился. А носатому, хочешь сказать, ногу сломал, только пнув его хорошенько? Ну-ну… Пусть так и будет. Когда будут допрашивать, так и ври. Смотри только, лишнего не наговори. Полицейских, конечно, ты зря избил. Это все осложняет. Ну ладно, посмотрим, что можно сделать. Но предупреждаю сразу: пару дней ты здесь точно пробудешь. Прямо сейчас тебя никто не выпустит. Так что сиди, отдыхай пока. Твой командир взвода в курсе ситуации, он наведается к тебе.

— Когда?

— Не знаю — завтра или послезавтра. На днях. Тебе оставить сигареты?

— Нет, я не курю.

Дуглас с одобрением посмотрел на него:

— Похвально, — потом добавил, — кто не курит и не пьет — тот здоровеньким помрет. Тебя хоть кормили?

— Да, дежурный мне приносил еду.

— Ну ладно, значит, с голоду не помрешь. Сиди, не скучай, — советник встал и взял портфель.

— Есть, сэр, — с уважением ответил приободрившийся Дефендер.

Дуглас встал и, подмигнув сержанту, заорал на весь участок громогласным голосом, совсем не подходящим к его телосложению.

— Дежурный!

Бийянгма появился только через несколько минут. Дуглас не преминул наброситься на него:

— Где вы ходите, сержант? Я же просил быть рядом! А если бы этот тип набросился на меня? Что бы вы тогда доложили своему начальству? Они бы вас не пожалели! Они бы вас по головке не погладили! Они бы вас так отбарабанили! Да за такое несение службы вас разжаловать мало! — красноречию Дугласа не было предела. Теперь Дуглас морально обрабатывал негра-полицейского для того, чтобы не развеялся сформировавшийся для постороннего человека образ закоренелого чиновника и бюрократа, рассерженного подвигами своего соотечественника.

Совершенно обескураженный, Бийянгма молча принялся открывать замок.

— Сэр, — произнес Дефендер.

Дуглас обернулся:

— Ну что еще?

— Вы здорово ругаетесь, сэр.

Советник ухмыльнулся:

— Да пошел ты, мать твою за ногу. Знаешь, где я видел таким умников? — и двинулся к выходу.

Бийянгма только удивленно пожал плечами и, запер замок камеры. Проводив взглядом удалявшегося Дугласа, он с удивлением спросил у Дефендера:

— Кто тот чудак?

Дефендер в ответ пожал плечами:

— Советник по связям с общественностью. Я его видел иногда, но мы с ним никогда не общались.

Полицейский тряхнул головой, как будто отгоняя наваждение:

— Он полный чудак, merde. Celui-ci est bizarre, je n’ai jamais rien vu de pareil auparavant. Je n’arrive même pas à trouver les mots pour l’appeler. Merde! Cherchez-en davantage! Ce n’est pas un homme, mais un monstre![43] — от волнения Бийянгма не замечал, что его собеседник совершенно не понимает его слов.

— Что?

— Merde[44], — снова повторил дежурный и перешёл на английский, — плохой человек, тяжёлый. Он полный чудак. Такого не найдешь еще!

— Что поделаешь? У него работа такая.

Глава 6. Совещание

Дать знания ребенку может кто угодно, однако никто не в силах научить его ДУМАТЬ.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°11’07.2″N 1°12’51.2″E

Вечером в кабинет советника по связям с общественностью прибыл командир взвода морских пехотинцев лейтенант Абрамс. Вежливо постучав в дверь и дождавшись ответа «Войдите», он вошел внутрь. Дуглас сидел за массивным письменным столом и, склонив голову, старательно выводил что-то в небольшом блокноте. Большой двухтумбовый стол стоял так, что свет, падающий на него слева из окна, правильно освещал его поверхность. На краю стола лежала пара папок, как заметил Абрамс, с делами личного состава. «Значит, Дуглас собирает информацию по Дефендеру и Паркеру. Стало быть, предстоит не пустой разговор, а серьезная беседа», — промелькнуло у него в голове. Кроме папок, на огромной поверхности стола стояли письменный прибор с часами, пепельница и лежали пачка сигарет с зажигалкой. Также аскетично было и убранство кабинета: двухстворчатый шкаф, в дверях которого торчали ключи, закрытый сейф, холодильник, пара стульев для посетителей и небольшая кушетка, на которой советник любил вздремнуть с полчасика после обеда. Сам Дуглас восседал в удобном кресле, катающемся по полу на колесиках под висевшим на стене портретом сорок второго президента США. В углу возле двери стояла небольшая полка с ботинками Дугласа и вешалка с аккуратно висящим на плечиках пиджаком советника. Несмотря на жару на улице, кондиционер в кабинете поддерживал очень комфортную температуру и Дуглас, сидя в рубашке, не вытирался платочком, как во время посещения Дефендера в полицейском участке.

— Сэр, лейтенант Абрамс, сэр!

Дуглас ничего не ответил, а продолжал сосредоточенно делать свои записи. Абрамс слегка растерялся и стоял в дверях, не зная, идти ли ему дальше или выйти обратно в коридор. Наконец, закончив писать, Дуглас закрыл блокнот, щелкнул кнопкой ручки и поднял глаза на Абрамса:

— А, лейтенант. Ты по поводу своего оболтуса?

— Так точно, сэр. По поводу сержанта Дефендера.

— Да ты садись. Давай обсудим.

— Слушаю вас, сэр.

Дуглас достал из тумбочки бутылку JB и два стакана. Потом, выйдя из-за стола, подошел к холодильнику и вытащил из него тарелочку с нарезанными дольками лимона и апельсина и формочку со льдом. Абрамс с удивлением проводил его взглядом: Дуглас расхаживал по кабинету в домашних тапочках. Заметив взгляд лейтенанта, советник усмехнулся и сказал:

— Не обращай внимания. Мозоли, знаешь ли. Эти ботинки, которые выдали, на балерину они что ли? Жмут, натирают. А на размер больше мерил, так бултыхаются на ноге так, что того гляди потеряешь — на кого шьют, непонятно, хоть на три носка надевай. Вот и хожу в кабинете в тапочках — удобно и ноги отдыхают. Я за день знаешь сколько, бывает, набегаюсь? Бывает, не меньше марафонца.

Абрамс не знал. Дуглас с каждой минутой удивлял его все больше и больше. Еще несколько мгновений назад лейтенант, глядя на початую бутылку виски, думал о том, что, что и на самом деле сотрудники посольства большие любители выпить, как это было принято считать среди морпехов. По советнику, впрочем, невозможно было определить, пробовал ли он крепость виски сегодня или днем раньше? Затем тапки. Теперь же Дуглас говорил, что он целыми днями носится по городу, выполняя какие-то особые поручения своего вышестоящего начальства.

Подойдя к столу, советник поставил тарелочку на стол и, бросив по паре кубиков льда в стаканы, наполнил их на четверть. Разведя руками, он, как бы оправдываясь, произнес:

— Понимаю, что цитрусовые только портят вкус хорошего виски. Но сегодня у меня нет жареных свиных ребрышек. Зато есть лед. Так что, лейтенант, угощайся тем, что есть.

Тот попробовал было отказаться, но Дуглас, сделав свирепое лицо, рявкнул:

— Как старший по должности приказываю тебе: пей!

Лейтенант послушно взял стакан и осторожно сделал небольшой глоток. Дуглас расхохотался:

— Да пей, не бойся — не отрава. Ладно, давай ближе к делу. Личное дело Дефендера я пролистал. Днем с ним пообщался. Что ты можешь добавить к тому, что написано? Чего там не хватает, чтобы оценить его действия? Нам нужно расставить все по своим местам и решить: он нарушил воинскую дисциплину или совершил подвиг? Его следует наказать или наградить?

Абрамс задумался:

— Сэр, все, что написано в его личном деле — чистая правда. Честен, справедлив, исполнителен. Хороший командир для своих солдат. Я бы не сказал, что он злой — скорее наоборот.

— Скорее наоборот… Добренький что ли? Поэтому так легко попался?

Командир принялся защищать своего подчиненного:

— Сэр, вы не правы. У него отличные показатели по физической подготовке, рукопашному бою и стрельбе. Он вынослив, может драться один против нескольких противников. В том числе и вооруженных. Что, кстати, и подтверждается последними событиями: из обеих стычек, с бандитами и с патрулем, он вышел победителем.

— И все-таки попался.

— Но сэр. Он же не виноват, что бармен заехал ему бутылкой по голове.

Дуглас развеселился:

— Виноват, лейтенант, виноват. Черт возьми, это первый случай, когда сержант морской пехоты задержан с помощью бутылки «Джек Дэниэлс»! Нет, лейтенант, твои парни какие-то молокососы. Да не перебивай, а слушай. Я воевал во Вьетнаме. Ты должен знать, что это была за война — ведь изучал в училище? Непроходимые джунгли, дожди, лабиринты улиц в городах. Не буду всего рассказывать, что я там видел — много всего было. Но! От Чарли и от военной полиции мы уходили легко, всегда оставляя их в дураках. А если бы твоих парней окружили, что тогда? Запомни, лейтенант одну важную вещь: ты должен вбить в головы своих солдат мысль о том, что человек, улыбающийся тебе, может оказаться твоим врагом. Знаешь, как бывало? Заходишь в деревню. Местные смотрят на тебя, а ты на них и не поймешь: что там у них в голове? Вроде бы гражданские, а у каждой семьи кто-нибудь в лесу партизанит. И откуда знаешь: не готовы ли из-под рубах автоматы вытащить и весь взвод положить? Стоят, улыбаются… А сами неизвестно что думают. Твои парни должны быть готовы ко всему и всегда. А этот слюнтяй, увидев кровь, сразу взбесился. Никогда нельзя терять над собой контроль! Запомни это хорошенько. Если бы тех уродов было больше, он никогда бы не смог с ними справиться в таком состоянии. Злость его и подвела — контроль потерял над обстановкой, бармена за спиной оставил, тот и воспользовался моментом. А разум должен быть холодным, — с этими словами он влил в себя остаток виски, чтобы подогреть свой рассудок.

Абрамс понемногу менял свое отношение к советнику. Теперь тот уже не казался ржавым сухарем и бездушным бюрократом. Он много говорил и говорил так складно, что располагал к себе своей прямотой и откровенностью в тех темах, которые находил нужным обсуждать. Если же разговор начинал переходить в плоскость, не представляющую в этот момент интереса для советника, Дуглас легко переводил диалог на более насущные или менее коварные темы. Разумеется, на лейтенанта, кроме дара убеждения советника, подействовали еще и виски, но в данном случае можно сказать, что эти два инструмента работали сообща и дополняли друг друга.

Через час уже можно было подсчитать количество капель на дне бутылки, а собеседники все продолжали диалог, переходящий то к одной, то к другой теме.

— Сэр, что же нам делать с Дефендером? Он ведь там сидит один в темной холодной камере на жестких нарах, голодный, холодный, в обществе мерзких крыс. Он может простудиться и заболеть, что мы тогда скажем его мамочке? — спросил Абрамс, когда разговор снова вернулся к проблеме спасения сержанта. Язык у лейтенанта уже начал заплетаться и последние слова он с трудом вытолкнул из себя.

— Ничего с ним не случится. Посидит — поумнеет. И какого дьявола он ввязался во все это, если не смог уйти? — запальчиво произнес Дуглас.

— А вы-то сами как поступили бы в этом случае? — парировал укол советника лейтенант.

Выражение лица Дугласа стало серьезным:

— Да, что и сказать — поймал ты меня… Я бы, пожалуй, поступил так же…

— Вот видите, сэр! Значит, вы не считаете его виноватым?

Дуглас насупился:

— Кое в чем он виноват. Но заступиться за товарища — был его долг.

Абрам захлопал в ладоши:

— О, сэр, вы так здорово это сказали! Вы — настоящий политик!

— Погоди-ка, — советник достал из ящика стола книгу и, пролистав, нашел нужную страницу, — вот, слушай, Хайнлайн писал: «Как часто вы видите заголовки вроде: „Двое погибли, пытаясь спасти тонущего ребенка“? Если человек потерялся в горах, сотни идут на поиски, и частенько двое или трое спасателей гибнут. Но стоит кому-либо потеряться опять, и снова приходят на помощь много добровольцев. Арифметически это не выдерживает никакой критики. Но это гуманно. Это проходит через весь наш фольклор, через все религии, через всю литературу — если кто-то нуждается в помощи, не следует высчитывать, во что эта помощь обойдется. Слабость? Нет, это может быть уникальнейшей силой, которая бросит к нашим ногам всю Галактику!»

— Это, — начал было лейтенант, но Дуглас не дал ему договорить.

— Ты чувствуешь всю глубину этой мысли? Пожертвовать своими жизнями, чтобы спасти одного, на такое не каждый способен! А на что ты способен?

Но лейтенант осоловело смотрел на него, и советник понял, что вечеринка закончилась. В подтверждение его мысли Абрамс вдруг зевнул так, что, чуть было, не вывихнул челюсть, и выдал совершенно не тот ответ, которого ожидал его старший товарищ:

— Я? Я-я-я-я-я спать хочу.

— Ладно, иди. Завтра утром приходи, поговорим.

Лейтенант вскочил и, вытянувшись по стойке «смирно», на это все-таки хватило вбитой в него за время муштры в училище дисциплины, но при этом, раскачиваясь, как маятник отчеканил:

— Есть, сэр!

Потом сделал поворот кругом, но, запутавшись в складках ковра, не удержался на ногах и упал на пол. Дуглас, убирая папки в сейф, засмеялся:

— Молокосос ты еще.

Падая, Абрамс ощутил себя летящим в самолете, попавшем в воздушную яму. Открыв глаза, он увидел, что окружающий мир как-то странно вращается вокруг него. Потолок со стенами постепенно менялись местами, и лейтенанту казалось, что он переворачивается, как бревно, медленно катящееся под откос и подпрыгивающее на кочках. От этого вращения его начало тошнить. Немного скосив глаза в сторону, он увидел ботинки Дугласа, стоящие возле стены. Схватив один из них, лейтенант радостно произнес:

— А, гигиенический пакет! — и с удовольствием опустошил свой желудок в ботинок советника.

А тот разогнуться не мог от смеха:

— Ха-ха-ха, засранец… Пакет нашел… Ха-ха-ха… Салага ты, мать твою за ногу… Ползи в казарму, отсыпайся. Да смотри, не заблудись! Завтра приходи, если в состоянии будешь — продолжим наш разговор.

Глава 7. Планы

Власть и ответственность должны быть равны, в противном случае начнется процесс установления равновесия.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°11’07.2″N 1°12’51.2″E

Всю ночь Абрамсу снились кошмары: то его преследовали крокодилы и он спасался от них верхом на бегемоте, почему-то крича: «Кавалерия, вперед!», и все стадо устремлялось за ним. То оказывалось, что это не крокодилы, а советник Дуглас гоняется за ним по саванне в пижаме и тапочках, размахивая своим ботинком и крича, что по вине лейтенанта ему, Дугласу, нечего надеть, потому что непривычный к таким застольям лейтенант помимо ботинка испортил советнику брюки. То он вскакивал на кровати и, таращась в ночную тьму, видел в углу большую бутылку JB, которая радостно восклицала: «Yeah, tha thu ann![45]» — и, переваливаясь с боку на бок, медленно двигалась к нему, держа в растопыренных руках стаканы и тарелки с закусками. Две руки. Нет четыре. Нет, уже семь. А Дуглас сидел верхом на холодильнике, сложив по-турецки ноги, и командовал стеклянному монстру, указывая на него, Абрамса, пальцем: «Взять его!» Лейтенант снова вскакивал и понимал, что то, что он видел — это просто сон. Он облегченно вздыхал и вдруг в углу снова видел своего ожившего стеклянного врага и советника, грозящего ему пальцем: «Разум должен быть холодным». И тогда он выскакивал из постели и, снова оседлав верного бегемота, который все больше становился похожим на письменный стол советника, мчался прочь, чтобы, сделав круг, снова проснуться в своей постели. И все это время сержант Дефендер чирикал, как канарейка, сидя на жердочке в клетке, стоящей на краю подоконника и опасно покачивающейся, ежесекундно грозящей упасть за окно.

Наконец, разорвав этот круг повторяющихся событий, Абрамс проснулся окончательно и увидел, что наступил рассвет. Ночью от его метаний вся постель сбилась в ком, на котором он полусидел-полулежал, что и стало причиной приснившихся ему ночных кошмаров. С опаской посмотрев по сторонам, он не заметил ни Дугласа, ни бегемота, ни ожившей JB и, уже окончательно придя в себя, на шатающихся ногах добрел до стола и залпом выпил стакан теплой воды. Жажда прошла, но в животе снова стало просыпаться чувство тошноты…

К восьми часам утра он уже достаточно пришел в себя и, отправился на прием к советнику. Темные круги под глазами, сухость во рту и нетвердая походка выдавали в нем человека, не привыкшего к излишним возлияниям. Но Дугласа не было и Абрамс, посидев некоторое время у двери кабинета, ушел по своим делам, но затем время от времени приходил и стучался в дверь. Но советник все не появлялся.

Наконец, уже после обеда, Дуглас, попался ему в коридоре, когда Абрамс после очередной неудачной попытки попасть к нему на прием, возвращался в свой кабинет. Весь вид советника показывал, что он был не в духе. Хмурое лицо, насупленные брови, надутые губы и тяжелый невидящий взгляд, как будто куда-то вглубь себя, словно проводивший ревизию своего внутреннего состояния, говорили о том, что он чем-то очень сильно не доволен. Лейтенант поприветствовал его:

— Доброе утро, сэр.

— Чего в нем доброго, — проворчал Дуглас. — Давно ждешь?

Абрамс несколько замялся, он, хотя и злился на советника, заставившего его ждать больше половины дня, но Дуглас занимал не ту должность, которая давала показывать какому-то лейтенанту свое недовольство:

— Да, уже давно, с утра.

Дуглас сердито засопел, открывая дверь:

— Ладно, задержался. Проходи, лейтенант, садись.

Закрыв за Абрамсом дверь на ключ, он подошел к столу и со злостью шлепнул на него портфель.

— Дерьмовое дело, знаешь ли. Дипломатическим путем Дефендера вытащить не получится.

— Но почему, сэр? Ведь можно же, наверное, доказать, что он действовал в пределах необходимой обороны. А то, что он избил полицейских — так он был в состоянии аф… аффекта, — с запинкой выговорил он трудное слово.

— Аффекта, — насмешливо повторил за ним Дуглас. — И долго ты об этом думал?

Но лейтенант не понял насмешки.

— Да, долго. И вчера думал, пока не отключился, и сегодня с утра. Мне даже снилась какая-то чертовщина…

— Я тоже думал. Только что ни думай, заходишь в тупик. Видишь ли, в чем проблема? Как ты знаешь президентом Того является Гнассингбе Эйадема. В очередной раз. По мнению наших и европейских политиков, в прошлом году он снова совершил насильственный захват власти. Потому, что все его оппоненты один за другим просто бесследно исчезли. Эйадема пользуется безоговорочной поддержкой армии, поэтому убрать своих политических противников для него не представляет никакого труда. Да, это, конечно, достаточно отрицательная фигура. Но для нас проблема в том, что ссориться с ним нам сейчас не с руки — планируется крупная коммерческая сделка, а бизнес превыше всего. А все такие важные документы здесь подписывает именно президент. Формально именно он принимает решение. Поэтому давить на местных у нас не получится.

— В каком смысле, формально? — не понял Абрамс.

— В таком, что тут замешаны интересы более могущественных сил, — не вдаваясь пока в подробности, пояснил советник

— Так что же, сэр, получается, что бизнес важнее, чем свобода гражданина США?

— Да не сыпь мне соль на сахар. Я тебе открою страшную тайну: бизнес первостепенен. Даже когда идет война, пусть не открытая, без ведения боевых действий, по сути, война необъявленная, то даже в таком случае противоборствующие страны могут поставлять друг другу продукты, сырье, из которого потом можно сделать оружие, топливо, которым потом будут заправлять самолеты, танки и корабли, наконец, само оружие. А потом это все будет воевать друг против друга. Чтобы избежать этого можно, конечно, не торговать вообще. Но, знаешь ли, торговля приносит деньги, а живые деньги, огромные деньги — это та цель, к которой стремятся все корпорации, а государство им в этом помогает. Ведь это еще и средство достижения целей — инструмент, при помощи которого можно воздействовать на своих партнеров. Да и не только на партнеров. Когда твой бизнес процветает, и ты можешь продавать в те страны то, чего они не могут произвести сами или без чего не могут обойтись, ты делаешь их зависимыми от себя. И эта зависимость хорошо оплачивается. А цена, которой достигается эта зависимость, принимается в расчет только тогда, когда прибыль не окупает всех затрат. И если цену эту придется платить не сразу, а когда-то потом, то почему бы не использовать тот шанс, который дает тебе возможность заработать сегодня? А «после нас, хоть потоп». Потому, что с этим потопом будут разбираться уже другие, не те, кто этот потоп устроил. Посему бизнес — в первую очередь. А гражданин может подождать, пока до него дойдет дело — не он первый, не он последний, — и, заметив удивленно поднимающиеся брови Абрамса, добавил. — Знаешь, сколько наших вьетконговцы у себя в плену держали? Все равно всех освободили. Тех, кто дожил, естественно. Не сразу, конечно, но освободили. Я понимаю, звучит цинично, но это так.

Дуглас на некоторое время замолк, понимая, что такой циничной откровенностью он ввел молодого лейтенанта в шоковое состояние, изменив его представления о ценности человеческой жизни. Абрамс молчал, переваривая услышанное. Из-за таких рассуждений советник сразу стал ему несимпатичен. Затем Дуглас продолжил:

— Тут ведь еще кое-что есть: тот носатый француз, которого доставили в больницу, сегодня пришел в себя и сообщил нечто особенное.

— Что он сообщил, сэр? — Абрамс даже подался вперед, задавая этот вопрос.

И Дугласу внезапно стало стыдно. От того, что он постоянно подсмеивался над лейтенантом. И от того, что вчера наорал на Дефендера, попавшего в такую неприятную историю. А лейтенант так переживает не из-за того, что его подчиненный влип во что-то и это может испортить его карьеру, а просто потому, что он хороший парень, этот лейтенант. И не надо так было относиться к нему.

У советника даже запершило в горле из-за этого. Чтобы скрыть свое состояние от лейтенанта, Дуглас встал и, достав из холодильника бутылку минералки, налил и разом осушил целый стакан. «А ведь у него тоже голова болит после вчерашнего», — подумал он и, наполнив второй стакан, протянул его Абрамсу:

— На, пей.

— Спасибо, сэр.

— Ну что ты все сэр, да сэр? Мы тут сидим, разговариваем, как два добрых друга, так что отложи свою официальность в сторону, окей?

— Хорошо, сэр.

Дуглас покачал головой: «Нет, этот неисправим». Он прошел в угол комнаты и снова сменил ботинки на тапочки. Теперь это были уже другие ботинки, хоть и начищенные до блеска, но видно, что уже старые и начавшие терять форму. Заметив направление взгляда лейтенанта, Дуглас пояснил:

— Те я выкинул. Все-таки в старых мне удобнее.

Абрамс почувствовал себя виноватым — наверное, по его вине Дуглас выкинул совершенно новую пару:

— Извините, сэр, — он не успел договорить дальше.

Советник, сделав упреждающий жест рукой, прервал его, усмехнувшись:

— Не извиняйся. Если бы не твой вчерашний номер с пакетом, я и дальше мучился бы в них. Зато теперь я доволен — в этих мне легко и комфортно. Так что забудь об этом, окей?

— Хорошо, сэр.

— В общем, слушай дальше. Этот француз, когда пришел в себя, назвал номер телефона. По нему позвонили и уже через двадцать минут приехали, кто, как ты думаешь?

— Кто?

— Управление внешней безопасности — французская разведка.

— И что?

— Вот тебе «и что». DGSE имеет во всех странах Африки, подконтрольных Франции, неограниченную власть. Ходят слухи о том, что в охране президентов обязательно имеется пара-тройка их агентов. И в случае чего, — советник сделал понятный во всем мире жесть, чиркнув себя ладонью по шее.

— Серьезно?

— Да, — ответил Дуглас удивленному лейтенанту. — Оказалось, что и этот француз из DGSE и работал он под прикрытием. Сегодня мне пришлось пообщаться с парой лягушатников, и они сообщили кое-что интересное. Этот их агент внедрился в какую-то преступную структуру. Араб, которому твой сержант сделал харакири окорока, занимал какой-то пост в этой «организации». В тот день они должны были встретиться в той самой комнате с поставщиком оружия, чтобы обговорить свои вопросы. Каким образом рядовой Паркер вместо этого поставщика оказался с ними лицом к лицу? Непонятно, скорее всего, произошла роковая случайность. Что между ними произошло тоже пока неизвестно — француз оказался в состоянии назвать лишь номер телефона. Ну а потом Дефендер услышал крик и бросился на помощь. Его вторжение провалило операцию по захвату крупной банды международных торговцев оружием и свело на нет несколько лет работы агента DGSE.

— И теперь они считают, что мы во всем виноваты?

— Ну не мы с тобой. Хотя, попадись ты им под горячую руку, разбираться не станут. Тебе же не понравилось бы, если бы кто-то без спросу стал шарить в твоем холодильнике? А Дефендер влез к ним в кухню. Вот всех собак, да и кошек тоже, они и повесят на твоего сержанта. Французы уже связались с Парижем, получили инструкции и пообщались с нашим послом. Собственно, поэтому мне и пришлось ехать к ним в посольство. Они предложили сделку: они сохраняют инкогнито своего агента, а мы должны сдать Дефендера, слить его. Просто забыть о нем, как будто его никогда и не существовало. Раз уж столько народу стало свидетелями его подвигов, мы должны позволить судить его за нападение на полицейских, чему местная публика даже окажется рада — далеко не каждый день их судам доводится приговаривать к заключению иностранцев. Взамен же французы посодействуют нашим коммерсантам в получении концессии на добычу фосфатов — они знают, что мы имеем большой интерес к их добыче, ведь эти полезные ископаемые используются при производстве удобрений, лекарств, моющих средств, систем очистки воды. И лягушатники могут с легкостью это сделать, надавив на местных аборигенов. А те, конечно, не откажутся и будут очень рады заключить такую сделку, ведь не вкладывая никаких средств в разработку нового месторождения, местные будут получать хороший доход. Все в выигрыше.

— Кроме Дефендера!

— Да, но кого это волнует?

— Как, сэр? А нас? Нас разве это не волнует? Нашу страну не волнует? — возбужденно закричал Абрамс.

— Тише ты, бунтарь, — ответил разгорячившемуся лейтенанту Дуглас, — здесь замешан большой бизнес, а большому бизнесу нет дела до маленьких людишек.

— Сэр, я вас не понимаю! Как вы можете так говорить? — возмутился лейтенант.

— Поживешь с мое, поймешь, — сердито проворчал советник.

— Но как же так? Это неправильно, — растерянно произнес Абрамс.

— Правильно, не правильно. Не тебе решать, мал еще, — насмешливо ответил Дуглас.

— Извините, сэр, — голос лейтенанта обиженно задрожал, — в прежние времена за такое оскорбление я бы вас на дуэль вызвал! Да я, да я…

Абрамс замялся, потеряв дар речи, видя, что советник совершенно издевательски ухмыляется.

— На дуэль, — насмешливо повторил Дуглас, — на шпагах? Или, может на бананах? Дуэлянт тоже мне нашелся. Молоко еще на губах не обсохло, а туда же, на дуэль! Гусар, Зорро, д`Артаньян. Да я таких дуэлянтов знаешь, где видел?

— Где? — автоматически откликнулся лейтенант, уже еле сдерживающий себя, чтобы не броситься на советника и не начать валять его по полу, мутузя так, чтобы клочья в разные стороны летели.

— Да нигде, — резко ответил советник, — сядь и слушай спокойно.

— Да я…

— Воды выпей, — приказал Дуглас вскочившему на ноги Абрамсу, которого уже трясло от злости. — Успокойся, попрыгал и хватит.

Лейтенант, удивляясь себе, послушно сел на стул и выпил стакан воды, налитый Дугласом. Он не понимал, что происходит, почему советник выводит его из себя, почему всем вокруг вдруг стало наплевать на свободу его сержанта, который не должен быть так наказан. Пульс у него стучал, как бешеный, в ушах шумело, виски словно кто-то сдавливал сильными руками, воздуха не хватало, и потому он даже не заметил, что Дуглас совершенно спокойно продолжает говорить, и он уже пропустил часть фразы:

— … и сказали не мешать, дать возможность туземцам показать лояльность своим покровителям.

— Каким покровителям? — Абрамс начал приходить в себя и уже более внимательно слушал советника, еще минуту назад бывшего его злейшим врагом, а теперь вдруг становившегося учителем, наставником. Он был просто в шоке от таких перемен, но советник заинтересовал его своим вопросом, и лейтенант почти сразу забыл о только что произошедшей перепалке.

— Чтобы это разъяснить, нужно немного углубиться в историю. Ты готов прослушать краткий курс истории становления государственности Того?

Абрамс в недоумении пожал плечами.

— Тогда поехали, — начал Дуглас. — Того в девятнадцатом-двадцатом веке не миновала участь всех африканских стран побывать колонией. Но колониальная история этой республики уходит дальше в прошлое. С пятнадцатого века португальцы вывозили отсюда рабов — ты ведь в курсе того, что еще даже каких-то сто лет назад процветала работорговля? А дальше, в июле восемьсот восемьдесят четвертого Густав Нахтигаль прибыл на побережье по распоряжению канцлера Бисмарка и поднял здесь германский флаг. И тем самым установил протекторат Германии над здешней территорией.

— Как так, стоит просто поднять флаг и все, эта территория уже будет принадлежать тебе? — удивился лейтенант.

— Не совсем, — улыбнулся такой реакции собеседника советник, — формальности были соблюдены. Незадолго до прибытия Нахтигаля германские компании уже успели уговорить вождей народов эве и дуала принять германский протекторат. Нахтигалю, который, кстати, был опытным исследователем Африки, досталась просто официальная часть. Хотя широкой публике было объявлено, что он поехал заключать торговые соглашения. Ну а потом Германия захватила и внутренние территории страны, протекторат над которыми официально закрепила конференция в Берлине.

— Что это за конференция, мы такого вроде бы не проходили? — с интересом спросил Абрамс.

— О, это была большая встреча всех европейских стран, на которой Европа разделила Африку. Нет, конечно, Африка уже была поделена, но на этой конференции был принят один важный документ — Генеральный акт, который официально закрепил за европейскими державами уже колонизированные ими земли. И, кроме того, определил сферы влияния, чтобы они не передрались между собой — ведь каждому, то есть, каждой стране хотелось все больше и больше. И ещё этот Генеральный акт установил принцип эффективной оккупации.

— А это еще что такое? — с ещё большим удивлением задал очередной вопрос лейтенант, внутренне поражаясь тому, как много знает советник об истории Африки и насколько скудны в этом вопросе его собственные познания.

Дуглас, впрочем, без всякой тени насмешки над невежественностью своего собеседника продолжил лекцию:

— Страны, поделившие Африку, договорились о том, чтобы все сырье, все полезные ископаемые, которые будут получены в колониях, были пущены в оборот. А если какая-то страна окажется не в состоянии воспользоваться доставшимся ей куском пирога, то она должна будет допустить на территорию своей колонии более удачливых коллег. Ну а вишенкой на торте стало заявление о полной отмене рабства — это для того, чтобы успокоить аборигенов и тех недовольных, которые протестовали против такого раздела. Хотя, я думаю, что все их недовольство происходило только из-за того, что им самим ничего не перепало.

Дуглас снова налил минералку в стаканы и пододвинул один из них лейтенанту. С удовольствием осушив свой, он продолжил рассказ:

— Вот так весь этот огромный континент с его богатыми природными и людскими ресурсами стал принадлежать Европе. И в нее потекли реки дешевого сырья, которые почти что забесплатно добывали и производили аборигены. Европа жирела и богатела.

Лейтенант с удивлением смотрел на советника — на его глазах государственный чиновник богатейшей страны в мире излагал такие социалистические мысли, что в голову Абрамса закрались подозрения о его симпатиях к коммунистам. Советник же, не обращая внимания на насторожившегося молодого офицера, еще зеленого и не имеющего такого опыта, который приобрел Дуглас за время своей работы, общаясь с разными типами людей, одним из которых можно было говорить одну правду, другим другую, третьим двусмысленные речи, которые можно было понимать как угодно, но только не так, как это было бы невыгодно ему самому, и лишь четвертым то, что думаешь на самом деле, спокойно продолжал:

— Но недолго музыка играла — зажиревшая Европа жаждала изменения сфер влияния. Свои колонии уже не устраивали, собственной территории было мало, хотелось наложить лапу на соседние, а также и границы в самой Европе перерисовать. И тогда началась Первая мировая война, после которой наступил новый передел. Проигравшие империи потеряли свои колонии и территории. Так и Германия потеряла свои колонии, которые достались победителям. Тоголенд во время войны был оккупирован Великобританией и Францией, и вскоре Лондон с Парижем получили мандат от Лиги Наций на управление страной — Лондон над западной частью, Париж над восточной. После нового раздела Африки все на какое-то время успокоилось. Снова дешевая рабсила добывала для старушки Европы дармовые ресурсы. Но были недовольные той сложившейся обстановкой. Желание Германии взять реванш за свой позор, связанный со статусом проигравшей стороны, привело к началу новой войны — Второй мировой. И снова Германии наваляли, и снова она стала проигравшей стороной. И вот после Второй мировой, которая затронула и многие африканские страны, население этих стран стало бороться за свою независимость. Кстати сказать, при активной помощи Советов. И многие страны стали получать эту независимость. Вот и в Тоголенде в пятьдесят шестом году жители провели референдум и Того стала автономной республикой в составе Франции. Западная часть, управляемая Британией получила независимость в пятьдесят седьмом в составе Ганы. В пятьдесят восьмом Франция предоставила Того статус республики, но при этом оставила за собой право контролировать вопросы обороны, внешних связей и финансов. Но какая уж тут независимость, когда твой кошелек фактически принадлежит не тебе? Тут получился вроде бы как родительский контроль, когда у ребенка есть карманные деньги, но он не может их тратить без разрешения опекуна. А опекун, то есть Париж, может и не дать своего соизволения.

Абрамс с интересом слушал захватывающий рассказ советника, сдобренный значительным количество фактов и дат, приправленный его личными рассуждениями и анализами событий и выводящий слушателя на новую ступень осознания истории развития государственности страны, в которой он находился в настоящее время. Его совершенно не интересовали раньше ни история Того, ни уровень жизни ее населения, ни взаимоотношения народа с властью, ни власти со всем остальным миром, как, впрочем, и всех остальных стран черного континента — он просто служил, делал свою работу, выполнял свои обязанности так, как требовали этого Уставы. А после службы смотрел по телевизору фильмы или так же, как и его подчиненные, гулял по городу, наслаждаясь его особенным очарованием. Да что там говорить — многие до сих пор уверены, что Африка — это такая вся заросшая пальмами страна где-то на юге, в которой негры едят кокосы и бананы, и где пасутся слоны и львы. Но лекция Дугласа неожиданно пробудила в лейтенанте живой интерес к тому, что происходит вокруг:

— Так, в конце концов, стала эта страна независимой или нет?

Советник довольно улыбнулся, увидев результат своей просветительской работы — приятно осознавать, что твоя лекция не растворилась в воздухе, а оставила какой-то след в сознании слушателя:

— Да, стала. В шестидесятом году после референдума Того провозгласила независимость и встала на демократический путь развития. Но до сих пор поддерживает тесные связи с Францией.

— Но ведь сейчас у власти Эйадема? И вы же сами сказали, что он захватил власть? Какой уж тут демократический путь развития?

— Да, это так. В шестьдесят седьмом Гнассингбе Эйадема устроил военный переворот, не первый, кстати сказать, в этой стране, и объявил себя президентом.

— А сколько их вообще было?

— Кого? — не сразу поняв, чем интересуется Абрамс, вопросом на вопрос ответил советник.

— Да не кого, а чего. Вы сказали, сэр, что это был не первый переворот.

— Ах, вот ты о чем, — Дуглас вылил из бутылки остатки воды в стаканы и не торопясь прошел к холодильнику. — Да ты пей, не стесняйся, тут с водой проблем нет.

Абрамс последовал указанию своего старшего товарища и, с наслаждением ощущая, как пощипывают горло пузырьки газа, мелкими глотками стал пить приятно освежающую минералку.

— Эйадема участвовал и в первом перевороте, во время которого убили первого демократически избранного президента Сильвануса Олимпио. И этот первый переворот в Того был еще и первым из всех переворотов в странах Африки, получивших независимость! — советник многозначительно поднял вверх палец, давая понять Абрамсу, что это событие стало спусковым механизмом для череды государственных переворотов на всем континенте.

— А из-за чего же произошел переворот? — поинтересовался лейтенант.

— Из-за политики Олимпио, уводящей Тоголезию из-под контроля Франции, — ответил Дуглас.

— Так что же он такого сделал, этот Олимпио?

— Ну например, предложил французской компании, добывающей фосфаты, передать двадцать процентов своих акций республике. Добился такого баланса бюджета, когда об иностранных займах и речь перестала идти. И начал готовить реформу по отказу от франка и введению своей валюты, курс которой был бы привязан к немецкой марке. Можно сказать, что он был таким совершенно независимым политиком, контролировать которого, а, тем более управлять им, было абсолютно невозможно.

— И его решили убрать, — сделал вывод Абрамс.

— Верно, мешающего африканской политике де Голля непокорного Олимпио, образно даже можно выразиться, кормчего, направившего свой корабль подальше от берегов Франции к манящим его Соединенным Штатам, Западной Германии и Британии, Париж решил заменить чрезвычайно лояльным к себе оппозиционером Грюницким.

— А это что за персонаж? — удивленный такой фамилией, столь нетипичной для африканцев, спросил лейтенант.

— А это был преданный Франции политик. Сразу после того, как Париж предоставил Того автономию, он создал первую политическую партию и утверждал, что молодая республика должна тесно дружить с Францией.

— А почему у него фамилия такая?

— Потому, что его матерью была дочь одного из африканский вождей, а отцом — немецкий офицер.

— Разве так бывает? — в очередной раз удивился Абрамс. — Чтобы немец с негритянкой?

Дуглас улыбнулся:

— Бывает, почему бы и нет? У Олимпио, например, папа был бразилец. Ты не забывай, что теорию расовой чистоты нацисты стали проповедовать после прихода к власти Гитлера. А Николас Грюницкий родился в девятьсот тринадцатом. Его отец, поляк по происхождению, служил в германской армии, вышел в отставку и уехал в Тоголенд, который был тогда, если помнишь, немецкой колонией.

— Но тогда, если у него корни немецкие, он должен к Германии тянуться? — ещё больше стал запутываться в хитросплетениях событий Абрамс.

— Твоя ошибка в том, что ты не сопоставляешь события и даты. Этому не учат в школе. Отдельно изучают, даже не изучают, а проходят, я бы даже сказал, пробегают, например, Древнюю Грецию и Древний Рим, совершенно не обращая внимания на то, что развитие Рима связано с расцветом Греции. Забыл, что восточный Тоголенд стал колонией Франции? К тому же его отец умер незадолго до начала войны. Грюницкого воспитали в почитании всего французского, он и учился во Франции, а потом вернулся на родину.

— И сразу занялся политикой? — блеснул свой проницательностью лейтенант.

— Нет. В политику его втянул уже известный тебе Сильванус Олимпио, который женился на его сестре.

— Как все переплетено! — воскликнул Абрамс. — Я не удивлюсь, если и Эйадема окажется их родственником!

— Нет, — усмехнувшись, ответил Дуглас, — Эйадема совершенно другого поля ягода и родней им не приходится.

— Ну и слава богу, — только и нашел, что ответить на это известие Абрамс. — А вы же сказали, что он оппозиционер? Как так получилось?

— Молодец, заметил, — одобрительно изрёк советник. — Грюницкий разошелся с Олимпио во взглядах на отношения с Францией. И чем дальше Олимпио продвигал свою повестку дня, тем больше их пути расходились, и наконец, Грюницкий, после того, как Олимпио получил всю полноту власти и начал избавляться от оппозиции, сбежал в Гану, где находились его родственники.

— Интересно, как это у него в другой стране родственники находились? — в очередной раз, потеряв ниточку, связывающую события и даты, спросил лейтенант.

— Ты опять забываешь про цепочку событий: Британия и Франция поделили Тоголенд на две части. Олимпио даже сначала был за объединение Тоголезии с западным Тоголендом, ставшим частью независимой Ганы, но потом забыл об этом.

— Как все запутано.

— Да, если начать разбираться, много интересного можно узнать. Итак, вернёмся к тому, с чего начали: первый переворот. Как только Сильвануса Олимпио убили, а, кстати, он немного не добежал до нашего посольства, пытаясь получить в нем защиту, так сразу же Грюницкого поставили на его место. Без всяких выборов и голосований. Тот и вернул Парижу его былое влияние на экономический и внешнеполитический курс страны. В Того вернулся начавший было сокращаться в объемах французский бизнес и страна осталась в зоне французского капитала. Не прошло и полгода после назначения Грюницкого президентом, как он подписал с Парижем договор о всеобщем сотрудничестве в сфере обороны, экономики, финансов и образования. По условиям этого договора даже оборону страны взяла на себя французская армия. А что это значит?

— Что?

— Эх, молодо-зелено. Постоянное присутствие в другой стране своих военных позволяет обеспечить постоянный контроль над своими ставленниками, чтобы они не свернули куда-нибудь в сторону от того курса, который им предписан их патронами. Понятно?

— А, да. Если они захотят соскочить…

— Вульгарно, но примерно так. Более мягко можно сказать, что всегда найдется, кому наставить их на путь истинный.

— Извините, сэр.

— Да ничего, все окей. У нас с тобой ведь не светский раут. Так что можешь выражаться так, как думаешь.

— Спасибо, сэр. А вот вы сказали, что у них договор ещё и по образованию. А это каким местом относится к колонии?

— Хороший вопрос. Вижу, ты хочешь вникнуть во все. Вспомни про детство Грюницкого: тоголезец, сын немецкого офицера, родившийся в бывшей немецкой колонии, который по рождению должен был бы, как ты сам заметил, тянуться к Германии, почему-то выбрал сторону Франции. Почему?

— Потому, что получил образование во Франции, — утвердительно ответил Абрамс.

— Верно. А если в стране воспитывают и учат уму-разуму французские учителя, то что? — задал наводящий вопрос советник.

— То и любить они должны будут Францию, — сделал вывод лейтенант.

— Ну скажем, не любить, а стремиться жить по такому образцу. Или, — тут советник снова поднял палец вверх, обращая внимание Абрамса на важное замечание, — так, как его научили французские учителя.

— А, понятно, — радостно воскликнул лейтенант, — это позволяет воспитать преданных подданных, которые бунтовать не будут. Но почему же тогда Грюницкого сняли? Эйадема же, получается, переворот устроил, когда Грюницкий президентом был?

— Власть Грюницкого оказалась слабой. Он вполне терпимо относился к оппозиции, выпустил из тюрем политических заключённых, которых туда засадил демократически избранный, но использующий совсем недемократические методы правления Сильванус Олимпио, но это только привело к обострению борьбы политических партий. Да ещё племенные раздоры разгорелись. Наконец, министр внутренних дел, который был министром и при Олимпио, устроил заговор, правда, неудачный — всех сообщников арестовали, а сам министр сумел сбежать в Нигерию. Племенные раздоры в обществе перетекли в армию, а это уже совсем другая история — с оружием в руках солдаты из разных племен чуть не устроили настоящую войну. С трудом удалось их утихомирить, с помощью как раз французской армии. Но этим дело не закончилось — прошло немного времени, и Грюницкий настолько разругался с вице-президентом Меачи, что в Ломе начался мятеж, который с трудом подавили войска. В общем, не оправдал Грюницкий доверия де Голля, планирующего иметь в подчинении Парижа тихую, спокойную и послушную колонию. Как, впрочем, не оправдал и доверия всего населения республики. Для зарождающейся буржуазии такие качели были некомфортны: то полная свобода в бизнесе и работа во благо своей страны и, разумеется, себя, то снова плати налоги французам, то всякие беспорядки и никакой определенности. Политические партии, как я уже говорил, тоже не были им довольны: кто подчинением Франции, кто слабостью управления страной, кто проявлением жестокости при подавлении заговоров и беспорядков. А армейское командование уже точило ножи и Париж решил, что пора вмешаться и сделать перестановки.

— То есть без французов здесь вообще ничего не происходило? В смысле, я хотел сказать, что все, что здесь происходило, французы затевали?

— Да, ко всем переворотам Париж приложил свою руку. Лягушатникам так не хотелось терять свои колонии, что они готовы были менять глав не устраивающих их правительств столько раз, сколько это потребуется. Только на этот раз потребовалось поставить куда более жёсткого исполнителя, который безоговорочно поведет корабль в нужном направлении, сведет к нулю все инакомыслие и сделает невозможными любые попытки избавиться от патронажа Франции. Поэтому Эйадема, который вполне подходил на эту роль и к этому времени уже был подполковником и руководил Генеральным штабом армии Тоголезии, получил от них благословение и полную свободу действий. В результате переворота Грюницкого сместили, и он эмигрировал в Кот-д'Ивуар, а Эйадема захватил всю власть. Пару месяцев Эйадема вешал всем лапшу на уши, обещая провести новые выборы президента, но потом перестал упоминать об этом. Первым делом он разогнал Комитет национального примирения и запретил политические партии — та демократия, которую пытался построить Грюницкий, оказалась никому не нужна, и теперь страной управляли из Парижа, как и прежде. Что Эйадема делал самостоятельно, так это с удовольствием расправлялся со своей оппозицией, на что благосклонно взирали его патроны.

— А как же при переворотах одного убили, а второго нет? Ведь вы же сами сказали, что Эйадема участвовал в обоих переворотах? И методы, значит, должны быть одни и те же? — заинтересовавшийся такой детективной историей спросил лейтенант.

— Грюницкий не был настолько ненавистен Парижу, как Олимпио, — терпеливо пояснил Дуглас, — ведь он был их ставленником, вел страну по устраивающему Францию курсу. Но не справился. Зачем же его за это убивать, если он просто двоечник, не сделавший домашнего задания? Эйадема просто выгнал его из кабинета и сел в его кресло.

— Вот так просто взял и выгнал? — в очередной раз удивился зелёный лейтенант.

— Да, как в «Острове сокровищ»: Эйадема принес ему черную метку с надписью «низложен», — с усмешкой ответил советник. — А выгнав Грюницкого, объявил себя президентом, вернул Тоголезию под полное влияние Франции и с тех пор так и правит страной. И правит жестко, грубо, держа народ в полном подчинении и часто отправляя своих политических противников туда, откуда не возвращаются.

— Но если он, как вы сказали, он так жестко правит страной, значит, он диктатор и душит демократию, и его надо убрать?!

— Диктатор. Но убрать… Это так просто не делается. Тут нужны очень веские причины и результат должен оказаться таким, чтобы никто и не вспомнил, что он как-никак был все-таки законным правителем.

— Каким таким законным?!! Если сам он пришел к власти в результате переворота? — возмутился Абрамс.

— Таким, — спокойно ответил Дуглас, — два года назад он разрешил-таки деятельность политических партий, к выборам допустил других кандидатов и даже новую Конституцию принял. А недавно, чтобы поиграть в демократию, даже провел выборы. И, разумеется, победил, никто в этом и не сомневался. Конечно, выборы были просто спектаклем — заигрыванием перед Европой. И все страны эти выборы осудили. Но за все время правления, благодаря поддержке Франции, он создал самую боеспособную армию в Центральной Африке, которая целиком на его стороне. Поэтому никакие демократические силы в одиночку не смогут снести его, пока он устраивает своих патронов на Елисейских полях.

Дуглас замолчал. Абрамс тоже. Молчание затянулось. Мысли лейтенанта метались, голова была готова взорваться от вариантов спасения, которые он сразу же отметал один за другим, как невыполнимые. Дуглас решил дать лейтенанту время, чтобы та информация, которую он выдал, смогла уместиться у того в голове. Чем дольше длилась тишина, тем беспомощнее становился взгляд Абрамса, тем больше он сутулился, походя уже не на бравого военного, а на потерявшего жизненные соки старичка. Дуглас искоса наблюдал за ним, стараясь понять, насколько можно доверить ему тот план, который он уже продумал, и оставалось лишь обсудить детали. На лейтенанта было жалко смотреть, но советник не торопился нарушать тишину, стараясь усилить трагичность паузы в разговоре. Наконец, лейтенант заговорил:

— Но сэр, неужели не найдется никакого дипломатического решения? Ведь что-то может быть, должно быть? — тут же исправился он.

— Нет, только не в этом случае. Мы можем говорить о состоянии аффекта, о необходимой обороне, о том, что он гражданин Соединенных Штатов, но их аргументы будут сильнее наших: нанесение тяжких телесных повреждений лицам, находящимся при исполнении служебных обязанностей, сопротивление при аресте, не говоря уже о нанесении экономического ущерба владельцу бара. Одну только бутылку Джека бармен оценил в миллион франков — будто бы Сильванус Олимпио пил виски из этой бутылки после избрания его президентом в шестьдесят первом году и с тех пор она стояла у него, как память. Врет, конечно. Тем не менее, погром в баре твой сержант устроил знатный. А все вместе, и, тем более, срыв операции по захвату банды международных террористов, перекрывает все наши карты. Всего этого много, слишком много.

Он немного помолчал. Потом продолжил, испытующе глядя на лейтенанта:

— И очень долго придется встречаться, вести переговоры, ходить на заседания судов. Одной бумаги изведешь тонну, а времени — так вообще без счету. А его-то как раз у нас и нет. А лягушатники настолько заинтересованы в продолжении работы своего агента, что даже готовы поделиться с нами своим богатством — ресурсами своей колонии, и это, заметь, не разовая акция, а постоянное присутствие нашего бизнеса в стране, полностью находящейся в зоне французского капитала. Поэтому Дефендеру светит только одно — африканская тюрьма, ведь ради такого куска, как добыча таких необходимых нашей стране ресурсов, про одного человека, не являющего каким либо публичным лицом, можно и забыть.

Дуглас снова замолчал и стал наполнять стаканы холодной минералкой. Протянув один лейтенанту, он вкрадчиво сказал:

— Нет, парень, мы будем действовать по-другому.

Изменившийся тон голоса Дугласа благоприятно подействовал на Абрамса — лейтенант посмотрел на советника так, как собака смотрит на своего хозяина, прячущего за спиной котлету:

— Вы что-то придумали, сэр?

Советник вместо ответа приподнял стакан жестом, означающим тост, и выпил его до дна. Потом, подождав, пока лейтенант допьет воду, ответил:

— Да, есть кое-какие мысли. Но скажи мне вот что: как ты смотришь на то, чтобы провести маленькую диверсионную операцию?

Абрамс замешкался. Он понимал, что Дуглас ждет от него ответа о его готовности действовать. Действовать-то он был готов. Но диверсия? Против противника, ведущего боевые действия — да, несомненно: цель оправдывает средства. Но мы же не находимся в состоянии войны? Диверсия против кого? К чему это приведет? Неужели Дуглас хочет взорвать полицейский участок? Это уже слишком. Кроме материального ущерба, могут пострадать и люди. А что потом? Неужели Дуглас сошел с ума? Так ведь и до обвинения в терроризме недалеко.

Абрамс любил свою страну. Ту страну, в которой он родился и вырос, окончил школу и военное училище. Но собираясь стать военным, он мечтал о защите своей страны, защите свободы и независимости ее граждан, защите демократии, защите всех тех ценностей, которые записаны в Конституции и которые, вне всякого сомнения, близки всем людям. Потому, что эти ценности и составляют тот багаж демократии, о котором так любят говорить с высоких трибун, но часто забывают о нем, стоит только подвернуться выгодной сделке. И тогда уже сделка с совестью становится ключом в новое состояние, в котором свои ценности и интересы превалируют над ценностями и интересами всего остального мира. Так, со сделок со своей совестью, когда ее слабые возгласы подавлялись утверждениями о преимуществе одной нации над другими, рождался нацизм, так же рождается и терроризм. А Абрамс совершенно не хотел становиться на ту сторону, которая была противна его естеству.

Дуглас видел мучительные сомнения Абрамса. Он понимал, какие мысли после такого предложения носятся в голове зеленого лейтенанта. Но советник и сам не собирался толкать его на преступления, о которых подумал лейтенант. Дуглас сам разделял те же ценности. Поэтому, выждав время и не получив от лейтенанта ответа, советник решил раскрыть все карты:

— Расслабься, я не предлагаю тебе начинать войну, взрывать здания и стрелять без разбору направо и налево. Все намного проще. При этом я рассчитываю, что все дело обойдется только парой синяков. Никто не пострадает, твой сержант будет свободен, а это того стоит. Как считаешь?

— А как же… — Абрамс запнулся, пытаясь правильно сформулировать мысль.

— Что?

— Ну если узнают, что это мы Дефендера выкрали?

— Наши начальники?

— Нет, местные власти.

— А вот этого ни в коем случае не должно произойти. Нам надо будет отвести от себя подозрения. Свалим все на местных бандитов или еще на кого-нибудь. Им не привыкать — такие похищения для них обычное дело.

— А потом?

— А что потом? Ты и твои парни, как и раньше, будете служить здесь. Я тоже. А вот Дефендера придется отправить в Штаты — он окажется в розыске, и ему будет опасно оставаться здесь.

— Тогда я готов, сэр. Если это поможет делу, то я все сделаю.

— Хорошо. А если я тебе скажу, что французы обещали посодействовать в освобождении Дефендера после того, как все уляжется? Посидит три-четыре месяца, ну может быть, год, в африканской тюрьме, может умнее станет? — хитро глядя на лейтенанта спросил Дуглас.

— Но сэр, это, — попытался возразить лейтенант.

— А что, климат здесь хороший, — продолжал советник.

— Но для него это время, эти месяцы могут стать таким, такой, — Абрамс замялся, подбирая подходящее слово, которое могло бы наиболее правильно и полно сформулировать все те тяготы и лишения, которые предстояло испытать Дефендеру, если он все же попадет в африканскую тюрьму.

— Испытанием? — подсказал Дуглас.

— Ну наверное. Правда, я хотел сказать что-то другое. И как мы сами потом ему в глаза будем смотреть? После того, как пообещали, но ничего не сделали? Нет, сэр, я думаю, что надо провести эту операцию.

— Ну что ж, значит, так и поступим. Есть у тебя человек пять надежных ребят, которые будут держать язык за зубами?

— Есть. Четверых подберу и я — пятый.

— Значит, так. Нужна будет машина с местными номерами и не очень приметная. Этим я займусь сам. Никто не должен догадаться, что похищение американца — дело рук самих американцев. Дальше. С каждым из твоих парней нужно побеседовать индивидуально. То, что мы постараемся провернуть незаконно — подобная операция требует согласования наверху, а времени у нас на это нет. Приговор здесь часто выносится после того, как он уже исполнен. Поэтому действуем на свой страх и риск. И если кто-то из твоих парней проболтается, тебя отправят рядовым на Аляску, а меня, в лучшем случае, дворником в воскресную школу куда-нибудь в Оклахому. Это, если у нас все получится. Ну а если мы завалим все дело, то нас всех зашлют, как русские говорят: «Туда, куда Макар телят не гонял».

— Куда?

— Это у них такая поговорка есть, которая означает: куда-то на край земли.

— Какое странное выражение: «Макар не гонял телят».

— Нет, суть в том, что куда не гонял, — советник сделал правильное ударение на слово куда.

— Все равно странное.

— Ну ты еще и не такое услышишь, раз со мной связался.

— А вы что, знаете русских?

— Знаю. Но это другая история, расскажу когда-нибудь потом. Оружие и патроны не твоя проблема, я обеспечу и боевыми и холостыми. Твое дело объяснить своим бойцам, что никто не должен пострадать, ни люди, ни транспорт. Будете стрелять холостыми. Боевые не применять. Друг друга местные пусть сами убивают — у них это уже вошло в привычку. А наша задача — спасти твоего сержанта так хитро, чтобы мы оказались вне подозрений. Самое главное — не сорвать подписание соглашения. И без жертв.

— Понятно. А когда и где будем проводить операцию?

— Об этом я тебе сообщу. От тебя же требуется постоянная готовность. Думаю, что перевозить Дефендера будут утром, чтобы вернуться засветло. Конвой должен будет иметь запас времени для того, чтобы сдать заключенного, а потом плотно пообедать, прежде чем выезжать обратно, чтобы вернуться засветло. Да, особенно тщательно проинструктируй своих, чтобы никаких личных вещей, никакой амуниции, никакого оружия там не оставили. По окончании операции проверь все сам, чтобы уехали с тем же, с чем и приехали. Запомни, лейтенант: никто не должен догадаться, что это сделали мы. Понятно?

— Так точно, сэр! Все понятно. Проверю каждого перед началом операции и после ее окончания, — серьезно ответил Абрамс.

— Окей. Тогда, операция начата. Сейчас находимся на этапе подготовки. О начале основной части я тебе сообщу, когда получу информацию от своих источников. Перехватим конвой за городом, когда Дефендера повезут в «Хануман».

Глава 8. Точка Х

Мы требуем от каждого, кто желает управлять государством, риска для его собственной жизни, а иногда и саму жизнь — ради этого государства. Если власть максимальна, то и ответственность должна быть на максимальном уровне

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°27’59.4″N 1°17’50.24″E

Прошло два дня после вышеописанных событий. В девять утра за пределы городской черты Ломе по шоссе № 1 выехал старый «Ленд-Ровер». Обшарпанный кузов, когда-то покрашенный серой краской, придавал машине довольно неприглядный вид, а подвязанное проволокой правое крыло, постоянно дребезжавшее и грозившее отвалиться, когда машина подпрыгивала на кочках, вызывало чувство жалости к этому дышавшему на ладан ветерану, исколесившему не одну тысячу миль по дорогам и бездорожью Республики Тоголезия. В общем, довольно неприметная, громыхающая железом тачка, не очень-то выделялась из потока таких же старых заезженных машин, навьюченных всяким скарбом, среди которых, впрочем, попадались и более новые ухоженные автомобили, на которые с завистью смотрели владельцы своих старых кляч. Проехав Цевье, Агбатоп и Гати, через каких-то шестьсот футов после моста через Хахо «Ленд-Ровер» съехал с трассы на извилистую лесную дорогу, ведущую в сторону прибрежных холмов, такую узкую, что встречные машины едва ли могли бы разъехаться, попадись они навстречу друг другу в этой глухомани. На расстоянии двадцати трех миль от Ломе находились каменоломни.

Более восьмидесяти лет назад на этом месте был открыт алмазный прииск «Хануман». Почему выбрали именно это название, неизвестно, возможно, владелец рудника назвал его так в честь своей жены: «милый человек»; но только через год после начала разработок, началась Первая мировая война, и, после того, как Тоголенд перешел под контроль Великобритании и Франции, под протекторатом этих стран став называться уже Тоголезией, немцам стало очень некомфортно не то, чтобы вести свой бизнес, а и просто находиться в своей бывшей колонии. Немец, хозяин рудника, разорился и куда-то пропал. Про это место на долгое время забыли.

Вспомнили про заброшенный рудник уже значительно позже, когда Гнассингбе Эйадема, придя к власти, стал избавляться от своих политических противников и диссидентов. И вот уже в течение двадцати пяти лет на бывшем алмазном руднике осужденные занимаются выбиранием руды и изготовлением строительных блоков. Алмазы здесь не попадались ни разу, да и сами блоки не очень-то пользовались спросом. Зачем их везти из предгорий по плохой дороге, если все нужные для строительства материалы можно доставить по морю прямо в город?

Теперь из Ломе в «Хануман» ездили только для того, чтобы доставить туда очередного осужденного политика или новый отряд охранников, которым предстояло так же, как и их предшественникам, жиреть и маяться от безделья. Охрана в лагере расслаблялась от вольготной жизни настолько, что часовые на вышках иногда просто спали, если заступали в караул после сытного обеда или ужина. Заключенные же не рисковали сбежать потому, что радовались уже хотя бы только тому, что остались в живых, а не были казнены сразу.

Местный начальник лагеря понимал, что в столице никому нет дела до его подопечных, лишь бы только они не оказались вновь на свободе по его недосмотру, а потому использовал их труд, как хотел. Художники рисовали его портреты, писатели сочиняли героический эпос его рода, поэты пели дифирамбы, артисты ставили спектакли, в которых восхвалялись президент Гнассингбе и, конечно, он сам. Эти люди были избавлены от тяжелой работы и, в общем-то, занимались тем же, чем и раньше. С той разницей, что теперь жили в бараках за казенный счет, не получали зарплату и были лишены всех прав и свобод, коими, впрочем, зачастую не могли воспользоваться и до ареста. Портреты и стихи копились у начальника в его собственной картинной галерее, которую для него построили заключенные, используя кстати пришедшиеся кирпичи.

Но вот строптивцы и гордецы, которые отказывались признать Койнабу Мбанье своим сюзереном, в поте лица своего расплачивались за прегрешения перед властью единоличного правителя Того. Такие писатели, адвокаты, политики и просто неудавшиеся конкуренты Эйадемы на любовном фронте, сменив перо и мягкие кровати на кайло и жесткие нары, теперь, по указанию верного слуги президента, обтесывали никому ненужные известняковые блоки.

Хотя, почему никому ненужные? Первое время, после начала работы этого лагеря, такие кирпичи еще пользовались кое-каким спросом. Их возили в окрестные города и использовали на стройках. Но, со временем, от них отказались, потому что возить было далеко, качество их оставляло желать лучшего, и эти блоки копились год от года — их так и продолжали добывать, по инерции, ведь надо же было как-то занять заключенных.

Мбанье, получив назначение на должность начальника лагеря, объездил все ближайшие поселки, и кое-как распродал небольшую партию кирпичей. Но больше их никто покупать не хотел, и ему пришлось отказаться от такого бизнеса.

Однако отказавшись от одной, предприимчивый толстячок увлекся другой идеей. Из этих блоков он решил построить пирамиду и возить сюда туристов из столицы. А там глядишь, и со всего мира. Планы Мбанье не ограничивались границами Того — он мечтал построить всемирный центр притяжения, в который нескончаемым потоком текли бы деньги со всех сторон света. В его мечтах туристы, однажды побывавшие в Ханумане, просто бредили чудесами, подаренными им великолепным Койнабу, и мечтали вернуться сюда семьями, поселками и целыми городами, ведущими за собой желающих воочию узреть созданную великим предпринимателем новую туристическую Мекку.

Так нашлась работа и для сидящих в «Ханумане» архитекторов, которым поручено было сделать чертежи будущего центра туризма. Грандиозные планы Мбанье не ограничивались строительством одной пирамиды — он задумал собрать в Ханумане все копии мировых достопримечательностей и в мечтах видел здесь толпы туристов, съезжающихся со всего света для того, чтобы полюбоваться воплощением его гениального замысла. Остальные интеллигенты стали дешевой рабочей силой, за казенный счет создающей культурный объект, призванный обеспечить постоянный приток финансов заботившемуся о своем светлом будущем хитрому и предприимчивому начальнику лагеря Койнабу Мбанье.

Теперь именно туда, в «Хануман», направлялся ободранный «Ровер», в кузове которого под охраной жандармов сидел сержант Дефендер. Вчера судья местного суда признал его виновным во всех грехах и определил наказание: бессрочные каменоломни. Это означало одно — пожизненные каторжные работы.

Дефендер внешне спокойно выслушал приговор. Накануне к нему наведался лейтенант Абрамс и сказал, что его не оставят в беде. Его дело — только сидеть и ждать. И ничего не предпринимать самому.

Адвокат, который защищал сержанта, произнес длинную и пространную речь. Наверное, дойдя до ее конца, он и сам не помнил уже, с чего начинал. Суть же его выступления заключалась в том, что «справедливость должна восторжествовать», хотя непонятно было и то, какая именно справедливость — как известно, у двух врунов и правда разная.

Судья же, видя, что на него никто не давит, осмелел, а когда убедился, что его не пытаются подкупить, обиделся и объявил самую суровую меру наказания. Тем более, что на этом категорически настаивал прокурор.

А вот прокурор показал себя во всей красе. Он так гневно облекал Дефендера в бесчисленном количестве нарушений общественного порядка, выразившихся в причинении вреда здоровью, нанесению ущерба собственности на многие сотни миллионов франков, причинении морального вреда персоналу и посетителям бара, так клеймил позором его антиобщественные поступки, что никто и не заподозрил его в предвзятости, связанной с обычным выполнением заказа. Да, прокурор действительно выполнял заказ. Незадолго до начала заседания государственный обвинитель случайно обнаружил в боковом кармане пиджака конверт, в котором что-то соблазнительно хрустело. Воровато оглядевшись по сторонам, блюститель буквы закона заглянул в него, и радостные огоньки вспыхнули в его глазах: судя по количеству банкнот, в конверте лежала его месячная зарплата.

Там же была и записка, начав читать которую, прокурор улыбнулся и с удовольствием прищелкнул языком — его день сегодня явно удался. Не зря он купил на рынке вуду засушенную тушку летучей мыши. По словам продавца, этот амулет притягивал деньги, но только пользоваться им нужно было правильно и обращаться бережно: колдун поймал и засушил, видимо, самых мелких представителей рукокрылых, но все равно мышка с расправленными крыльями, размером не более ладони, была очень хрупкой, и при любой поломке магия перестала бы действовать, о чем торговец амулетами честно предупредил одного из многих своих покупателей — дела у продавца шли хорошо, ведь такие фетиши пользуются в Того большим спросом; но все равно стоило подстраховаться, чтобы в случае неудачи не потерять клиента. Вся хитрость состояла в правильной последовательности проведения подготовительных работ. По инструкции колдуна этот амулет должен был пролежать шесть дней в стеклянной банке, наполненной бумажными деньгами, чтобы вобрать в себя дух всех тех людей, руки которых когда-нибудь держали эти банкноты. После этого волшебный предмет следовало настоять на содаби[46] в течение двух недель и с наступлением рассвета, сидя спиной к солнцу на вершине высокой горы, смазать свой кошелек этим амулетом, держа его на вытянутой в западном направлении руке. При этом следовало произнести заклинание вуду, привлекающее деньги. Затем нужно было выкопать ямку и поставить в нее банку, в которой настаивался амулет, положить в нее банкноту и накрыть камнем. А амулет следовало сразу же повесить на шею, и носить его не снимая даже тогда, когда вдруг неожиданно станут появляться деньги. Продавец магических предметов оказался так добр, что даже разрешил через полгода вернуться на гору и достать ту банкноту, которая должна была послужить магнитом для притягивания денег.

Наивный чиновник никогда не читал книги «Пиноккио» и, так же, как и этот деревянный мальчик, закопал деньги, как его и научил продавец на рынке. И вот не успело пройти и двух дней, как деньги стали появляться! Да как! Та сумма, которую он получал за месяц, вдруг оказалась в кармане без всяких его усилий! Это означало, что продавец не обманул и его ждет много, много денег!

Прокурор в экстазе погладил проступающий на груди под рубашкой амулет, и, несмотря на некоторое неудобство от того, что острые коготки в очередной раз укололи кожу; ничего, можно и потерпеть! рот его растянулся в широкой от уха до уха улыбке — дальше в письме сообщалась, что он получит еще столько же, если выполнит маленькую просьбу: «Exiger la prison à vie pour le criminel des carrières[47]». Письмо было написано от имени добропорядочных граждан, очень обиженных на такое неуважительное отношение наглого иностранца к их культуре. Добившемуся сурового приговора для не одного десятка обвиняемых заматеревшему вершителю человеческих судеб, конечно же, было наплевать на обиду этих граждан, но просьба вполне соответствовала его задаче, ведь работа государственного обвинителя и состоит в том, чтобы обвинить и добиться наказания, а уж за такие деньги он готов был выполнить свою работу так, чтобы клиенты остались довольными. Поэтому с легким сердцем он, воодушевленный своей исключительностью, гордо вошел в зал заседаний суда.

Во время выступления, конверт, лежащий теперь уже во внутреннем кармане пиджака, так приятно согревал ему сердце, преисполненное неистовой и часто подогреваемой мелкими подношениями чистой любви к своей Родине, что он мобилизовал все свое искусство и произнес такую речь, что репортеры местных издательств потом взахлеб расхваливали его патриотизм на первых полосах газет. А после вынесения приговора прокурор, так же незаметно для себя, получил второй конверт, уже без всяких записок, но содержащий такую же сумму франков, что и первый.

Эти конверты оказалось в кармане пиджака прокурора при помощи ловких рук одного агента, аккуратно передавшего просьбу Дугласа и потом отблагодарившего прокурора за сделанную работу. Советник для выполнения своих задач создал сеть осведомителей в разных структурах коррумпированной власти и теперь воспользовался услугами верных ему людей.

Итак, Дефендера везли в «Хануман». Узкая двухполосная дорога вела на север. Поток машин двигался в обе стороны, и каждый тихоход вызывал раздражение, потому что часто попадающиеся встречные машины редко давали возможность обогнать его. С грехом пополам добравшись до Цевье, «Ленд Ровер», преодолев последний населенный пункт на своем пути, приближался к цели своего путешествия.

Не доезжая пары миль до Гати машину обогнал большой джип. Сидящие в нем парни пили пиво из жестяных банок и горланили во всю глотку, подпевая ревущему включенному на всю громкость магнитофону. Громкая музыка и речитатив солиста, читающего рэп, заглушали басовитый звук форсированного двигателя джипа, который обошел старый «Ровер», как будто тот стоял на месте. Парни, сидевшие в машине, были, как на подбор рослые, крепкие, одетые в легкие брюки и рубашки с оборванными рукавами. На руках отчетливо проступали рельефные мускулы, коротко остриженные волосы, темная кожа и музыка выдавали в них местных бандитов, которым до полиции, как и до которых полиции, не было никакого дела. Композиция закончилась в тот момент, когда машины поравнялись друг с другом, и с последними словами солиста один из пассажиров показал жандармам поднятый кверху средний палец и, широко раскрыв рот, отчего его белые зубы засверкали на солнце так, как должны были сверкать алмазы, которые так и не нашли в «Ханумане», громко засмеялся. Джип, резко вильнув перед встречным грузовиком, «подрезал нос» «Роверу» и умчался дальше.

Сидевший за рулем пожилой уже водитель, чертыхнувшись, изо всех сил нажал ногой на тормоз и резко свернул с дороги на обочину. Остановив машину, он в раздражении стукнул руками по баранке и замысловато выругался, вспомнив до седьмого колена всех родственников бандитов, подрезавших его машину. Потом вышел на дорогу и, отойдя в сторону и немного успокоившись, все еще трясущимися руками, достал из пачки сигарету и закурил. Старший продолжал сидеть на своем месте, вцепившись в ручку, и молчал, а двое других конвойных выскочили из будки и, бурно жестикулируя, набросились на водителя, обвиняя его в неаккуратном вождении, тот снова завелся и начал препираться с ними. В конце концов, он указал им дорогу, по которой могут идти они сами и их родственники, и узнал в ответ свое новое имя, удивительным образом похожее на смесь буйвола с полосатой гиеной. Дело едва не дошло до драки, и неизвестно чем бы еще закончилась перепалка горячих африканских парней, если бы, наконец-то пришедший в себя, старший не утихомирил своих возбужденных коллег.

Наконец, успокоившись, водитель снова забрался на свое сиденье, и машина, проехав еще четыре с половиной мили, свернула в лес и, громко урча изношенным двигателем, со скоростью черепахи поползла по дороге, больше похожей на сточную канаву. После дождя машины наездили колею, теперь она высохла, и лишь на дне ее находилась влага, в которой с удовольствием копошились лесные лягушки, червяки и пиявки. Колеса попадали в ямки, скрытые водой, и тогда брызги летели в разные стороны вместе с обитателями колеи. Один раз машину тряхнуло так, что, казалось, застонал весь кузов, а на лобовое стекло шлепнулась раздавленная лесная жаба. Пришлось водителю вылезти и протереть стекло тряпочкой — дворники этой развалюхи только размазывали по стеклу жирную грязь вперемешку с пиявками и червяками. И так, прыгая на кочках, машина, в кузове которой находился сержант Дефендер, двигалась к каменоломням, в которых ему предстояло провести бог знает сколько времени: недель, месяцев, лет?

Лесная дорога шла параллельно шоссе. Пропетляв почти милю по лесу она, огибая заболоченное озеро, делала поворот на северо-запад под прямым углом, приближаясь тем самым к дороге на Аепе на расстояние менее, чем в полмили. Это место было наиболее удачным для засады. Достаточно далеко от дороги, чтобы не было слышно выстрелов и, в то же время достаточно близко, чтобы быстро эвакуироваться с поля боя, добравшись до замаскированного в лесу автомобиля, и вернуться в расположение прежде, чем конвой успеет поднять тревогу. После этого места дорога уходила от трассы все дальше, чтобы пропетляв еще почти милю по лесу, добраться, наконец, до каменоломен. Это место и было обозначено на карте точкой X.

Глава 9. Попытка — не пытка

Облекать властью безответственного — значит сеять несчастья, а заставить человека отвечать за то, что он не способен контролировать, — глупость!

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°30’29.7″N 1°20’44.3″E

Дефендер, сидя в кузове, через заляпанное грязью окошко смотрел на проплывающие мимо мощные стволы деревьев, кроны которых переплетались где-то высоко вверху, и только отдельные лучи солнечного света пробивались сквозь их густую листву. От этих лучей просека играла всеми цветами радуги, лаская взгляд художника, который, окажись он тут, не преминул бы воспользоваться возможностью нарисовать, возможно, самый лучший свой шедевр. Где они находятся, сержант понятия не имел — кругом деревья, кусты и поразительная сочная густая зелень. В одном месте дорога миновала груду камней, на которой нежилась большая изумрудная ящерица, повернувшая голову в сторону ползущей по колее машины и безразлично проводившая ее взглядом. Больше из-за густой растительности невозможно было что-то рассмотреть. Непонятно было, куда бежать в случае удачной попытки побега. Да и для того, чтобы удрать, Дефендеру пришлось бы изрядно потрудиться. Но порвать стальную цепочку наручников, сломать замок двери, отделяющей его от конвойных, а потом еще и справиться с ними голыми руками, это было под силу, наверное, только Юрию Власову, но никак не простому морскому пехотинцу.

Чувство безнадежности обычно охватывает человека неожиданно. Бывает так, что человек полон надежд, готов бороться, чувствует свою силу, которая может помочь ему совершить невозможное, и вдруг он словно теряет связь с окружающим миром и начинает ощущать себя уже не властелином вселенной, а мелким карликом, слабым и беспомощным, не способным к сопротивлению. Вместо распирающей его энергии приходит слабость в ногах, безвольно опускаются руки и кажется, что все, это конец. И Дефендер тоже почувствовал, как его спокойствие сменилось тревогой, грозящей перейти в полное отчаяние. Ощущение времени изменило сержанту. Ему стало казаться, что едут они слишком долго, что ничего не смогут сделать уже ни Дуглас, ни Абрамс. Конечно, бессмысленно пытаться освободиться от наручников самостоятельно, а значит, все кончено. Но как же тогда наставление Абрамса: «Сидеть и ждать. Ничего не предпринимать»? Неужели это были просто никому не нужные слова для того, чтобы он думал, что его не забыли? Что не отказались? Неужели его просто бросили на произвол судьбы? Значит, отказались, забыли? И теперь ему предстоит до конца жизни тесать камни в каменоломнях и даже не мечтать о том, что когда-нибудь он покинет Африку, оказавшуюся такой негостеприимной к нему?

Какая ирония судьбы — сколько веков отсюда, с Невольничьего берега увозили негритянское население в Новый Свет, чтобы продать в рабство и владеть им, как имуществом: захотел — продал, захотел — выпорол; а теперь он сам станет таким же рабом, который за тарелку бобов будет целыми днями размахивать киркой, отбивая куски от горной породы, подгоняемый черным надсмотрщиком, весело скалящим зубы, глядя на сизифов труд своих подопечных. Дефендер обреченно закрыл глаза, но никакие мысли уже не приходили ему в голову, кроме одной, сверлящей мозг: «Все, конец».

Но, как это всегда и бывает в самых безнадежных ситуациях, помог случай. На одной из кочек машину тряхнуло так, что сержант, не удержавшись на сидении, слетел с него и ударился о противоположную скамейку. От удара у него лопнула кожа над бровью и потекла кровь. После этого падения Дефендер распластался на полу, и тут слабый проблеск в сознании, словно озарение свыше, сообщил ему о приближении какого-то события, которое должно было стать поворотным в этой с ним игре обстоятельств. И где-то в глубине души он почувствовал, что нет, не все еще потеряно.

Двигатель «Ровера» отчаянно ревел, колеса выплевывали потоки грязи из колеи, постепенно выталкивая машину на ровное место. Водитель проклинал дорогу и ругался со старшим конвоя. Их голоса были едва слышны из-за стальной перегородки, отделяющей кабину от остального пространства. Конвойные тоже громко ругались, упоминая, правда, в основном, водителя и начальство, пославшее именно их сопровождать Дефендера.

Дефендер же лежал на полу, закрыв глаза и не собираясь вставать. Наконец, один из конвойных заметил, что тот лежит что-то уж слишком долго и толкнул второго:

— Regardez: qu’est-ce qui ne va pas chez lui?[48]

— Qui sait? C’est peut-être plus pratique pour lui?[49] — но присмотревшись к нему внимательнее, сказал. — Regarde, il saigne. Tu t’es cassé la tête?[50]

— Et il ne va pas se relever. C’est peut-être lui?…[51]

Его напарник, достав ключ, отпер решетку и вошел внутрь. Второй встал в проходе и с любопытством смотрел на американца:

— C’est de la merde; au lieu de l’escorter, on va amener un mort à Hanuman[52].

— De quoi parles-tu? Il est tenace, comme un chat. N’avez-vous pas entendu comment il a été détenu?[53] — возразил напарник.

Молодой жандарм промычал что-то невразумительное, не желая показать, что он вообще не в курсе происходящего. Его мысли были далеко отсюда — где-то в городе возле знойной красотки, вокруг которой вчера в баре он исполнял брачный танец павлина, и, как ему показалось, благосклонно отнесшейся к нему.

— Il a cassé la moitié du bar et trois policiers. De plus, il a jeté un Français par la fenêtre et a blessé un Arabe.[54]

Вчерашний павлин вполуха слушал, что ему говорит напарник, вспоминая приятные моменты, когда во время танца ему доводилось крепко прижиматься к своей партнерше.

— Et lui-même a été frappé à la tête avec une bouteille, et alors? Je viens de perdre connaissance. Ils l’ont emmené inconscient au commissariat et lorsqu’ils l’ont chargé dans la voiture, ils lui ont donné de violents coups de pied. Et maintenant c’est probablement pareil[55], — продолжал рассказывать старый любитель сплетен, — va voir ce qu’il a?[56] Лежавший на полу арестант казался таким безопасным, что конвойные забыли о всякой осторожности. Даже когда на очередной кочке на стоящего сзади жандарма упал его напарник, тот даже не понял, что же произошло?

А случилось то, чего они меньше всего могли ожидать. Когда Дефендер, сквозь неплотно закрытые веки увидел, что его конвоиры отперли клетку, он понял: пришла пора действовать. И вот в тот момент, когда один конвойный наклонился к нему, перекрыв обзор второму жандарму, сержант, вдруг распрямившись, как заранее сжатая пружина, ударил его ногами в грудь. Замешкавшиеся неудачники повалились на лавку и с недоумением глядели теперь на своего собиравшегося получить свободу пленника, поднявшегося тем временем на ноги и, держась за стену, подошедшего к ним и протянувшего в их сторону руки, скованные наручниками, со словами:

— Ну-ка, ребята, будьте хорошими мальчиками и снимите с меня эти браслеты.

Старый жандарм потянулся было к кобуре — он много уже повидал на своем веку, и кое-какой опыт, приобретенный за время службы, позволил сохранить ему хоть какое-то самообладание, в то время как младший замер и зачарованно смотрел на Дефендера. Зря старик это сделал — ударом ноги в солнечное сплетение сержант сбил ему дыхание. Жандарм, не в силах сделать вздох, хватал раскрытым ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Ребята, не играйте в эти игры — это вредно для здоровья, — он посмотрел на второго конвоира, вытаращившего, как вареный рак, глаза. — Будь хорошим мальчиком, сними эти украшения, — и снова протянул скованные руки полицейским, жестом показывая, чего он от них хочет.

Дефендер выглядел устрашающе. Всклокоченные волосы, небритая физиономия, холодный угрожающий блеск глаз, заливаемых кровью из рассеченной брови, а главное — легкость, с которой он вывел из строя старого служаку, буквально повергли в шок молодого павлина. Он был готов сейчас выполнить любые указания, поэтому, трясущимися руками отцепил от пояса ключик и разомкнул наручники. Сержант с наслаждением потянулся и растер запястья:

— Молодец. Теперь, отопри дверь.

Но молодой жандарм тупо смотрел на него. До Дефендера дошло, что тот совершенно не понимал того, что он говорил ему. Тот просто не знал английского. Сержант не так давно и сам так же не понимал, чего хочет от него дежурный в полицейском участке и речи, которые произносили в суде адвокат и прокурор, их переговоры с судьей и друг с другом — ведь официальный язык в Того французский.

Сделав такой вывод, Вел показал конвойному на дверь, и тот, наконец, понял, что от него требуется. Вопреки ожиданию сержанта, дверь даже не оказалась запертой. Павлин просто приоткрыл ее, показывая, что путь свободен. Дефендер вытащил из кобуры все еще задыхающегося старика револьвер. Было бы непредусмотрительно оставлять за спиной вооруженных людей. Он вынул из барабана патроны и, словно сеятель, широким взмахом бросил их на дорогу. Следом за патронами последовал и револьвер. После этого сержант протянул руку и обратился к молодому павлину:

— Давай свою пушку, малыш. Только медленно…

Этот жест жандарм понял. Согласно кивнув и проглотив застрявший в горле комок, он протянул руку к кобуре. Но прикосновение к пистолету вернуло ему способность действовать. Правда, ненадолго. Он рывком вытащил его из кобуры и направил на Дефендера… Вернее — попытался направить. Потому, что Дефендер, уловив перемену в настроении противника, левой рукой остановил его поднимающуюся с пистолетом руку, а правой нанес удар в плечо. Резкий удар по болевой точке заставил руку жандарма безвольно опуститься, ладонь раскрылась, и пистолет упал на пол. Сержант поднял его и с сожалением посмотрел на полицейского. Тот сидел, схватившись рукой за правое плечо, и мычал от боли. Вынув магазин и опустошив его, Дефендер выбросил пистолет за дверь:

— Зря ты так, приятель… Я же сказал: медленно. Ну прощайте, — и собрался выпрыгнуть из машины. Тропический лес и статус беглеца пугали его меньше, чем перспектива оказаться в каменоломнях на положении раба.

Но Дефендер не успел сбежать, сзади послышался шум, и на шее у него сомкнулись руки старика, уже пришедшего в себя и попытавшего задержать беглеца. Согнутым локтем тот начал сдавливать горло сержанта, помогая себе второй рукой. Ему было неудобно: качающаяся на лесной дороге машина и более низкий, по сравнению с американцем, рост не давали возможности в полной мере воспользоваться преимуществом своего положения. Дефендер, повернув корпус влево, ударил его локтем по ребрам. Старик перегнулся, хватку ослабил, но шею не отпустил. Сержант начал уже поворачиваться вправо, чтобы ударить еще раз. Такой удар если бы и не сломал ребра, то мог причинить противнику немалую боль и оставить на память хороший синяк. И заставил бы полностью разжать объятия.

Тем не менее, второй раз Дефендер ударить не успел. Снаружи раздался взрыв и машина, резко скрипнув тормозами, остановилась. Все произошло так неожиданно, что сержант не удержался на ногах и, отлетев от двери, упал на конвоира. Снаружи послышались новые взрывы, хлопки выстрелов и перепуганные крики водителя и старшего конвоя. Дефендер здорово ударился головой о железную стойку решетчатой перегородки и перед глазами у него поплыли разноцветные круги…

Глава 10. Операция «Хануман»

Помните, однако, что ваше лучшее оружие у вас между ушами и под скальпом, — и постарайтесь его использовать получше.

Роберт Э. Хайнлайн, «Тоннель в небе»

6°30’29.7″N 1°20’44.3″E

Незначительное происшествие на дороге, вызвавшее задержку прибытия конвойного автомобиля в точку X заставило немало поволноваться Абрамса, который вместе со своей группой уже давно находился на месте. Советник заранее был уверен, что осужденного повезут именно в «Хануман», поэтому выяснил, где находятся каменоломни и подстраховался, подкупив прокурора.

Дуглас хотел сперва поручить роль инициатора направления Дефендера в каменоломни адвокату, но, взвесив все «за» и «против», отказался от этой идеи — на кону стояла жизнь гражданина его страны, и он не хотел рисковать, вручая ее в руки слабовольному человеку, который побоится лишнего сказать, лишь бы не вызвать гнев обвинителя, опасаясь и самому отправиться в «Хануман» в одной машине с Дефендером. Поэтому, казавшееся на первый взгляд нелогичным, решение привлечь на свою сторону прокурора и заставить его требовать самого сурового наказания, имело под собой глубокие основания и трезвый взгляд на структуру государственной власти в Республике Тоголезия.

Вместе с Абрамсом советник составил план операции, успех которой зависел лишь от своевременной встречи «гостей» в точке X и согласованных действий команды.

Утром, задолго до выезда конвоя, получив от Дугласа все вводные, лейтенант со своей командой направился к месту запланированной встречи. В эту увеселительную поездку Абрамс взял людей из подразделения Дефендера, что по задумке советника не только крепило бы воинскую дружбу, но и заставило бы бойцов еще более серьезно отнестись к заданию — ведь от их действий зависела судьба их командира. К тому же, один из солдат, Билли Стоун полгода тому назад дал свою кровь для переливания Дефендеру, большое количество которой тот потерял после тяжелого ранения в Северной Дакоте. Такая, можно без преувеличения сказать, кровная связь, была дополнительной гарантией успеха.

Диверсанты были одеты в подходящую для действий в лесу камуфлированную форму. На лицах маски, руки и все открытые участки белой кожи, которые могли бы их выдать, попадись они на глаза конвоирам, зачернены жженой пробкой. С пояса каждого свисали ножи, подсумки с дымовыми шашками, сигнальными минами. Абрамс особенно внимательно осмотрел экипировку своих бойцов — советник, как и обещал, добыл холостые патроны, и теперь лейтенант внимательно проверял каждого, чтобы случайно перепутанный магазин с боевыми патронами, положенный не туда, куда надо, не стал причиной срыва операции. На поясе у лейтенанта висел крупнокалиберный «Кольт», который, для действий в лесу был бы, конечно, намного менее полезным, нежели автомат, но наличие такого фетиша у брутального злодея должно было стать дополнительным аргументом для запугивания противника.

Абрамс не ожидал, что Дуглас вооружит их не американскими М-16, а русскими «Калашниковыми», и немного беспокоился, что его солдаты, не привыкшие к такому оружию, могут сплоховать — у русского автомата нет затворной задержки, и, сгоряча, можно забыть про это, когда закончатся патроны и нужно будет, быстро перезарядив его, вновь продолжать вести огонь. Ведь по плану необходимо обеспечить постоянный шквал огня, чтобы запугать конвой. Поэтому он с особенным усердием инструктировал теперь группу захвата, не забывая упомянуть про нюансы предстоящей операции.

По оружию и экипировке конвойные не смогли бы определить принадлежность нападавших к определенной нации — Дуглас снабдил группу русскими автоматами, так как их было проще всего достать в Африке, наполненной русским оружием. Памятуя о предупреждении советника, Абрамс категорически запретил солдатам общаться друг с другом кроме, как жестами: «Чтобы ни слова, ни звука! Начинаем громко, но, выполнив задачу, берем Дефендера и уходим тихо».

Чтобы направить возможное расследование по ложному следу Дуглас заранее подготовил письмо, в котором один из его агентов корявым почерком написал, что группировка «Леопарды Великого Мганги» берет на себя ответственность за похищение американца и сама предаст его справедливому суду. Это письмо Абрамс должен будет подбросить в полицейскую машину после того, как освободят Дефендера. Таким образом, самое главное требование Дугласа остаться неузнанными, должно было выполниться безупречно.

В продуманной операции оставалось одно слабое место — гильзы от холостых патронов. Оставшиеся на месте операции, они, безусловно, вызовут вопросы: как можно было нападать на вооруженный конвой с холостыми патронами, если в ответ можно получить настоящую пулю? Кто, будучи фактически безоружным, рискнул напасть на группу вооруженных жандармов? Почему нападавшие применяли большое количество холостых боеприпасов, если боевые без особых проблем можно достать в любом количестве?

А все вооружение предназначалось только для психологической атаки — Дуглас категорически не хотел применять боевые патроны ни под каким предлогом. План советника состоял в том, чтобы, ошеломить полицейских, напугать их до дрожи в коленках беспрерывной стрельбой и взрывами и без крови отбить у них Дефендера. А потом подкинуть письмо, отводившее все подозрения от американцев. Это письмо однозначно определяло цель нападавших и должно было объяснить те методы, которые применили «Леопарды Великого Мганги» при похищении американца. Гильзы от холостых патронов на взгляд советника просто подтвердили бы намерения национальной группировки, которой, кстати сказать, никогда не существовало — Дуглас просто придумал это название, чтобы не связывать ее ни с какой любой другой действующей бандой, не причинить вреда своим согражданам. Другое дело, что без соответствующей подготовки такое нападение организовать непросто. Но за то время, сколько воюет Африка, здесь уже вполне могли сформироваться хорошо подготовленные отряды диверсантов, так что применение холостых боеприпасов к русским автоматам точно не должно было стать той ниточкой, которая могла бы вывести следствие на американцев. Ну и для того, чтобы окончательно запутать возможное расследование, советник раздобыл еще с четверть ведра недавно стреляных гильз от боевых патронов, которые диверсанты должны будут разбросать возле своих позиций.

Оставив одного из солдат охранять замаскированную в лесу машину, лейтенант с тремя другими подчиненными занял позицию в точке Х и ждал. Но машины с конвоем не было, хотя, по всем его расчетам, она уже давно должна была появиться.

Абрамс не находил себе места: вот уже два часа они находятся на позиции, но где его черт носит, этот проклятый «Ленд Ровер»? За это время можно было переделать очень много дел, но все необходимые приготовления были уже сделаны. Первым делом, прибыв на место, он осмотрел колею и убедился, что сегодня, да и, наверное, уже в течение двух-трех дней, по этой дороге машины не ездили. Он еще раз проинструктировал всех бойцов, проверил знание поставленных перед ними задач, проверил оружие, снова убедился, что на стволы АКМ накручены насадки для стрельбы холостыми патронами, распределил диверсантов по позициям, проконтролировал, чтобы они, как сеятели разбросали вокруг себя гильзы, и теперь оставалось только дождаться нужного момента и выполнить задачу. Но конвой все еще не появлялся. Неужели все зря и Дуглас ошибся в расчетах? Или произошли какие-то другие изменения, которые они не смогли предугадать и предотвратить?

От расчетного времени конвой отстал примерно на два часа. Так на движение в «Хануман» повлияло состояние старого автомобиля, который уже давно пора было списать и, заменив чем-то более новым, продать подешевле какому-нибудь своему родственнику или знакомому, как это всегда практиковалось. Но даже родственники не желали покупать этого ветерана по той цене, которую хотел выручить от его продажи заведующий гаражом полицейского автопарка. Хитрый завгар хотел, как обычно, получить свою долю, продав машину по одной цене, а в бумагах указав другую — это была не первая такого рода его удачная сделка. Собирался он получить деньги и с водителя, который за определенный взнос в его пользу получал право на получение нового автомобиля. Но в этот раз водитель попался несговорчивый и никак не мог понять всей прелести благосклонности распределителя материальных ценностей, полученной за небольшую, но такую приятную для опытного коррупционера взятку. Поэтому строптивец так и ездил на этой старой машине, которую давно было бы уже отправить на пенсию.

И вот из чащи послышался надсадный рев мотора — это жандармский «Ленд Ровер» пробирался к месту назначения. Но сегодня ему не суждено было добраться до каменоломен. Наконец-то дождавшийся прибытия конвоя Абрамс начал действовать. Как только машина приблизилась к точке, обозначенной на карте Дугласа буквой X, перед самым носом машины вспыхнуло пламя, сопровождавшееся громким хлопком.

Рефлекторно нога водителя нажала на педаль тормоза и машина остановилась. Абрамс рассчитывал, что соотношение сил должно быть примерно одинаковым, но внезапность была на его стороне, а это уже гарантия успеха. Не ожидавшие нападения жандармы должны были если не впасть в ступор, то уж точно испугаться и запаниковать. Началась основная фаза операции. Когда один из солдат бросил на дорогу взрывпакет, лейтенант ухитрился забросить в окно кабины дымовую шашку. Кашляя и протирая глаза, водитель со старшим стали выбираться из машины.

А в лесу в это время началась настоящая война. Ребята лейтенанта разошлись не на шутку. Треск выстрелов стоял такой, что, казалось, целый полк проводил в лесу маневры. Стреляло и взрывалось со всех сторон, а ошалевшие жандармы хлопали глазами, не предпринимая никаких действий, и в панике крутили головами по сторонам. Абрамс, подняв вверх два пальца, показал на конвойных. Две фигуры в зеленом скользнули к машине и занялись выбравшимися из машины жандармами. Однако из кузова никто не высовывался. Лейтенант подал знак третьему солдату, продолжавшему увлеченно обстреливать окрестности холостыми патронами, продвигаться к корме автомобиля. Тот занял позицию возле задней двери «Ровера».

Абрамс бросил взгляд вперед и остался удовлетворенным увиденным: двое жандармов лежали на земле и даже не помышляли о сопротивлении, уже ощутив прикосновение горячей стали к своим затылкам и не желая повторения этого неприятного опыта. Лейтенант, прильнув на мгновение к боковому зарешеченному окну кузова, тотчас отпрянул. В течение долей секунды он осознал увиденное и начал действовать. То, что окно зарешечено, это значит — камера. В корме тамбур, где должен находиться охранник. Или охранники. Но дверь между камерой и тамбуром распахнута, значит, охранник вошел внутрь. Отлично!

Ширк. Серная головка проехалась по спичечному коробку, и взрывпакет полетел в окно. Абрамс в два прыжка переместился к задней двери. Раздался резкий хлопок — это взрывпакет взорвался в кузове машины, внеся в стан противника еще большую панику. Кто-то пытался выскочить и теперь бился телом в дверь, не догадываясь ее открыть. Лейтенант, сделал знак своему напарнику: «Будь готов, я открываю дверь». После очередного толчка он повернул ручку, дверь раскрылась, и оттуда с нечленораздельным воплем вылетело… привидение. Самое настоящее привидение! Растопырив руки, блестя белками глаз на черном лице и испуганно воя, оно упало в руки рядового Дейнека.

Дейнек едва сдержал себя, чтобы не рассмеяться: негр весь покрыт мукой, ну настоящее привидение. Рядовой бережно повернул перепуганного жандарма в грязь лицом и сел сверху. Абрамс запрыгнул внутрь и с удивлением посмотрел на явившуюся его взору картину: весь тамбур, как снегом, был покрыт слоем муки, видимо, взрывпакет угодил в мешок с мукой, который конвой попутно вез в Хануман, в дальнем углу камеры Дефендер, придавив конвойного к стене, ошалело тряс головой, в упор не видя стоящего перед ним человека. Тоголезец жив, но без сознания. Режим секретности сохраняется — до сих пор не произнесено ни одного слова, трясущиеся от страха жандармы не видели лиц нападавших, все прошло по плану.

Абрамс, схватив сержанта за шиворот, потащил его за собой из машины. Тот, не понимая, что происходит, послушно топал за лейтенантом. Старика тоже вытащили наружу и уложили рядом с остальными. Конвоиров разоружили, вытащили патроны из барабанов и магазинов и забросили подальше в лес, а оружие забросили в кусты — это надолго должно было задержать конвойных после того, как диверсанты скроются в лесу, ведь, они вряд ли рискнут вернуться в город, упустив осужденного, да еще и потеряв свое штатное оружие.

Абрамс положил на землю перед носом старшего конвоя заранее подготовленный конверт и, убедившись, что тот его заметил, указал сначала на письмо, потом на сержанта, давая понять, что нападение, похищение американца и письмо неразрывно связаны друг с другом. Теперь лейтенант был уверен, что письмо обязательно будет прочитано и доставлено в город. А это значит, что следы, которые они так старательно запутали, не приведут к ним, а направят следствие по ложному пути. Само название вызовет недоумение: откуда в Того могла взяться группировка, названная по имени одного из персонажей Жюль Верна, жившего в средневековой Анголе? Министерство внутренних дел сочтет эту группировку принадлежащей к одному из воинственных кланов вуду, и постарается побыстрее забыть про это дело, потому что никто, чтобы не навлечь на себя беду, не решится связываться с колдунами, которых в этой стране бесчисленное множество. А на сцене политической борьбы в Того больше никогда не появится не существующая, и никогда не существовавшая раньше, группировка «Леопарды Великого Мганги».

Затем раздались взрывы, клубы белого дыма заволокли все вокруг, а, когда они рассеялись, то вместе с ними исчезли и планы хорошего дружеского застолья в «Ханумане», на который так рассчитывали конвоиры. Ведь кроме предпринимательских качеств Койнабу Мбанье славился своим гостеприимством и с удовольствием встречал редких гостей, устраивая пышные обеды. Начальник лагеря чувствовал себя фараоном и жил, как фараон — строил пирамиду, эксплуатировал рабов, щедро подаренных ему государством, и на устраиваемых за казенный счет пирах расспрашивал гостей о последних новостях из столицы, в которой не был уже так давно, что, пожалуй, не смог бы теперь даже вспомнить, куда ему следует явиться, прибудь он в Ломе.

Так же, как дым, рассеялись, растворились в лесу лесные духи, как будто их и не было. С ними вместе исчез и американец, которого следовало доставить в «Хануман».

Глава 11. Завершение операции

Что ж это за армия, если офицеров в ней больше, чем капралов, а младших командиров больше, чем рядовых?!

Так организуют армию для того, чтобы проиграть войну, не иначе! Армия, большинство солдат которой не идут в бой, — просто громадная бюрократическая машина.

Но чем же занимались все эти, прости господи, офицеры?

Можно сказать, ничем! Заведующий офицерским клубом, офицер-идеолог, офицер по физподготовке, офицер по связям с общественностью, офицер — организатор досуга, офицер — заведующий гарнизонным магазином, офицер по транспорту, офицер-юрисконсульт, капеллан, помощник капеллана, младший помощник капеллана, офицер по тому-сему-пятому-десятому… Даже офицер-воспитатель.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

6°30’29.7″N 1°20’44.3″E

Рассеявшийся дым показал поле боя во всей его красе. Заглохшая машина застыла в лесной колее с раскрытыми дверьми, повсюду на земле валялись бумажные обрывки от сработавших взрывпакетов, россыпи гильз, распластавшиеся четверо конвоиров, и надо всем этим висела мертвая тишина… Птицы, испугавшиеся выстрелов, замолкли и теперь словно ожидали команды, когда можно будет вновь продолжать вслух радоваться жизни. Только сопение четверых перепуганных мужчин, постепенно приходящих в себя, четко слышалось в звенящей тишине.

— Comme un ninja[57], — пробормотал водитель. Он любил фильмы, в которых ловкие и бесстрашные ниндзя[58] показывая виртуозное владение мечами и сюрикэнами[59], бегали по отвесным стенам, неожиданно появлялись неизвестно откуда и также неожиданно неизвестно куда пропадали, вызывая его дикий восторг. И вот он сам встретился с такими же воинами! Его не смутило то, что у этих лесных призраков были автоматы и зеленая форма, а не мечи и черная кейкоги[60] — они так же, как его любимые ниндзя, неожиданно появились и так же неожиданно пропали, используя ослепляющие бомбочки.

Капрал же не мог прийти в себя от злости:

— Que diriez-vous de, ninja. Ces salauds nous ont joué un gros tour. Et ils se sont enfuis. Ces salauds[61]…

Немыслимый поток красноречия продолжался минут десять. Неудачливые конвоиры ругали, на чем свет стоит, всех, кто только приходил им на ум. Их начинало отпускать от пережитого ужаса, и они расходились все больше и больше. Наконец старик, который уже пришел в себя, обратил внимание на письмо, которое держал в руках их командир:

— Qu’est-ce qu’ils t’ont donné? Regardons[62].

— Ne vous embêtez pas, je vais l’ouvrir moi-même[63], — отдернув письмо от протянутой руки, ответил старший конвоир.

Развернув письмо, он начал читать.

— Et l’écriture ressemble à celle d’un enfant[64], — глубокомысленно изрек водитель, заглядывая ему через плечо.

Старший рассвирепел:

— Vous devez également signaler à vos supérieurs que les enfants vous ont poussé au sol et vous ont pointé un pistolet derrière la tête. Combien y en avait-il?[65] — и сам же ответил на свой вопрос. — Trente! Et nous ne pouvions rien faire. Il est clair?[66]

Все замялись:

— Pourquoi pas? Clair[67]…

– Ça y est, revenons en arrière. Nous devons remettre une lettre aux autorités. Laissez-les découvrir par eux-mêmes — leurs têtes sont grosses[68].

— Comment est le retour? On doit encore trouver des armes[69], — возразил старый жандарм. — Ce maudit américain a jeté nos armes sur la route quand il allait s’enfuir[70].

Лучше бы он этого не говорил — капрал выпятился на него так, будто увидел перед собой ушедшего в море лет десять лет назад своего дядю-рыбака, которого с тех пор все считали погибшим:

— Comment est-ce que ça allait s’échapper?[71]

— Alors, qu’il soit déchiré! Il nous a battus, il a pris son arme et il allait sortir. Pendant que tu dormais dans ta cabine, on se battait avec lui, je ne l’ai pas manqué![72]

— Il était derrière les barreaux, n’est-ce pas?[73] — задал наводящий вопрос старший.

— Eh bien, oui, il y avait[74], — ещё не понимая, к чему клонит капрал, ответил жандарм.

Молодой павлин уже понял, откуда ветер дует, и стоял молча, дёргая за рукав старика, который не хотел прервать свою похвальбу о героической битве с осужденным.

— Et comment l’avez-vous combattu s’il était menotté et derrière les barreaux?[75] — продолжал допытываться капрал.

— Comment ça va? C’est comme ça, je le suis et ainsi de suite, et il est comme ça, et je suis derrière lui[76].

Отчаянно жестикулируя, старик стал рассказывать, как он боролся с американцем, схватив его за горло и, наверное, даже не наверное, а точно бы задушил его, если бы не помешали эти чёртовы ниндзя, устроившие тут настоящую войну. Он перескакивал в своем рассказе с места на место, рассказал и то, как сняли наручники, и, наконец-то дождавшийся ключевой фразы: «Je vais dans la cellule, et il est couché sur le sol, prétendant avoir jeté les sabots, et le museau plein de sang[77]», — капрал дал волю накопившейся злости и стал орать на нерадивого подчинённого:

— Qu’est-ce que tu fous dans sa cage? Toi, vieux singe malade, fils d’une hyène et d’un porc-épic! Vous travaillez depuis des années et vous ne savez toujours pas comment gérer les escortes?[78]

Обиженный таким обращением ветеран жандармерии хотел было открыть рот и послать своего командира туда же, куда незадолго до этого посылал водителя, но тот не дал ему и слова сказать:

— Fermez vos ordures! Rentrons à la maison, tu écriras tout dans ton rapport pour te faire déchirer! Il faut que tu sois à trois couilles de la gendarmerie pour ça! Sans pension! C’est pour toi qu’on a raté cet américain?[79]

Тот пытался оправдаться, но старший снова грубо оборвал его:

— Oh, à cause de toi! Si tu n’avais pas le droit de le faire, tu aurais pu riposter quand tu l’aurais attaqué! Tu as plutôt embrassé un prisonnier! Oui, votre place n’est pas dans la gendarmerie, mais dans la ferme, nettoyer le fumier pour les vaches! Venez, tout ce que je vous ai dit! Peut-être que tu étais avec lui dans un complot et que tu l’as aidé à s’échapper?[80]

— Comment ai-je pu être de connivence avec lui? Je l’ai empêché de s’enfuir![81] — старый жандарм так гордился этой схваткой, ведь по сути, кроме нее, с ним больше ничего героического за все время службы в жандармерии не происходило, и это мешало ему осознать всю глубину своего провала в профессиональном плане.

Тем не менее, до него понемногу стало доходить, какие последствия могут иметь его рапорт и доклад капрала о его служебном несоответствии. Он так явственно представил себя сгребающим лопатой кучи навоза, который без остановки производят постоянно жующие и безразлично глядящие на него коровы, бегающим целый день туда-сюда с тачкой с этим самым навозом, тяжёлым трудом зарабатывая себе на хлеб, и ужаснулся, поняв, что может потерять такое место, где можно было практически ничего не делать и получать за это зарплату, позволявшую жить вполне безбедно, не задумываясь о завтрашнем дне, и безбоязненно понукать безответными осуждёнными, потерявшими смысл жизни и всякую волю к неповиновению, что ноги его подкосились, и он с тихим стоном, выдавив из себя: «Ne fais pas ça![82]» — стек на землю, бессильно пытаясь ухватиться ставшими вдруг непослушными руками, за капрала, изменившегося в лице от такой реакции своего подчиненного, готового отдать богу душу, если он сейчас же не возьмёт свои слова обратно.

— Qu’est-ce que tu fais?[83] — захлопотал старший вокруг готового потерями сознание старика, — n’essaie pas de mourir ici, ça nous manquait encore![84]

Но тот и не думал сдаваться и всем своим видом вымаливал прощение.

— Ne meurs pas[85], — упрашивал его капрал, — je ne vais rien dire. Disons que les assaillants étaient une trentaine et qu’on n’a rien pu faire. On va trouver l’arme et on y retourne[86]…

А Абрамс в это время вел группу назад. Теперь, когда задание было выполнено, казалось, можно было бы и расслабиться. Но предстояло еще дойти до машины, спрятанной в зарослях влажного тропического леса, и вернуться незамеченными в город. И лейтенант, соблюдая все меры предосторожности, повел команду сначала на северо-восток, а уже потом стал заворачивать на запад. Таким образом, пройденный назад путь оказался немного больше, чем первоначальный, но теперь конвойные будут думать, что нападавшие направились в сторону Тшекпо Дедекпо или, спустившись вниз по реке, решили добраться до Тчекпо Дев. И в том и в другом случае похитители успешно могли потом отправиться на все четыре стороны, но искать нападавших, после доклада конвойных начнут, скорее всего, именно там. Абрамс шел впереди, определяя направление, позади него крепыш Билли Стоун тянул за собой Дефендера, которому на глазах у конвоиров для пущей правдоподобности похищения связали веревкой руки, двое замыкали колонну.

Сержант пришел в себя, когда, отойдя на безопасное расстояние от места X, лейтенант объявил остановку:

— Стоп. Так, ребята, проверьте экипировку — ничего не оставили?

Солдаты, оглядев себя с головы до ног, дружно ответили, что все в порядке.

Услышав родную речь и обращение «сэр», Дефендер внимательно присмотрелся к командиру. Но только он открыл рот, как Абрамс, закрыв его ладонью, прошептал:

— Тихо, сержант. Идем к машине. Разговоры потом.

Рядовой Джеффри Смит, назначенный в этой операции исполнять обязанности водителя, очень удобно расположился на сидении. Неприметный серый «Бьюик» бог знает, какого года выпуска, в просторном салоне которого он теперь наслаждался приятным бездельем — от кого тут охранять автомобиль, ожидая возвращения группы, если ни один нормальный человек не полезет в эту глушь, стоял под раскидистым деревом, прикрытый со стороны дороги свежесрезанными ветками. Устроив себе сквознячок, опустив окна с обеих сторон машины, солдат с банкой холодной колы наслаждался прохладой в тени от кроны могучего дерева, — ну что еще нужно для полного счастья? Если только колу заменить пивом? Но ставить под угрозу выполнение операции из-за желания расслабиться алкоголем, зная, что на обратном пути ему придется вести машину, Смиту совсем не хотелось. Пиво могло подождать до увольнительной. «Жаль только, что магнитофон нельзя включить. А так хочется побалдеть под забойные мелодии какой-нибудь крутой группы. „Мотли-Крю“, например, „Айрон Мейден“ или „Кисс“. Эх и классная вещь, эта рок-музыка!» — так размышляя, Смит поглядывал по сторонам, не очень-то внимательно неся службу.

Поэтому, когда прямо перед носом у него из кустов высунулось чумазое лицо Дефендера, он от неожиданности захлебнулся и пролил добрую половину своего лимонада на рубашку. А сержант, лишь засмеявшись: «Здорово, Смит!» — хлопнул его по плечу и, дав волю чувствам, обнялся со своими спасителями. Затем отдал честь лейтенанту: «Сэр, благодарю за спасение! Готов приступить к службе!»

Абрамс, убедившись, что все оружие в наличии, приказал сложить его в багажник, туда же сложили форму и снаряжение, и потрепанный «Бьюик» направился в город. Пятеро парней были веселы и беззаботны. Пили пиво, хохотали, хлопали друг друга по плечу и обсуждали детали удачно проведенной операции.

— Снова ты меня спас, Билли, — с благодарностью обратился Дефендер к Стоуну.

Тот усмехнулся добродушно:

— Мы же с тобой кровные братья. Не забывай, что в моем роду есть индейцы, а индеец для брата по крови сделает все, что может и даже больше.

Только Абрамс никак не мог справиться с одной загадкой. Наконец, он спросил:

— Слушай, сержант, объясни-ка, почему в камере была открыта дверь? Почему один коп сидел, ничего не делая, пока другого ты вдавливал стену?

Дефендер скромно потупился. Лейтенант продолжал:

— Почему они оба были разоружены, почему, в конце концов, тот, молодой был так напуган? Давай рассказывай.

— А что рассказывать? Я уже думал, что все потеряно, поэтому решил выбираться сам.

— Ну и как, удачно?

— Почти. Вы помешали.

Дружный хохот был ему ответом. Задыхаясь от смеха, Абрамс произнес:

— Так может быть, тебя обратно отвезти? А то ведь не попрощался?

Дефендер с притворным сожалением вздохнул:

— Да ладно уж, не надо. Что сделано, то сделано.

Веселый смех сопровождал группу всю дорогу до самого прибытия на базу.

— Сэр, это сержант Дефендер.

Дуглас встал из-за стола и, подойдя к сержанту, похлопал его по плечу:

— Вижу, вижу лейтенант. Мы с ним уже немножко знакомы. Ну давай, рассказывай, — и полез в холодильник за закусками. Пока он доставал и ставил на стол жареные ребрышки и копченую колбаску, лейтенант еще держался. Но вот бутылка JB вызвала у него приступ паники, и бравый диверсант весь съежился, увидев это средство пытки. Ему на мгновение стало стыдно собственной слабости, но советник сделал вид, что не заметил реакции Абрамса и стал гостеприимно разливать янтарный напиток по стаканам. Дугласу хотелось в комфортной дружеской обстановке услышать доклад обо всех подробностях удачно проведенной операции по освобождению гражданина Соединенных Штатов. Не каждый день удается провернуть такое дело. Ставший заложником обстоятельств, сержант Велери Дефендер, которому грозил не один месяц заключения в африканских каменоломнях, был освобожден по его плану, и советнику не терпелось примерить лавры победителя и гениального стратега.

Через час из кабинета Дугласа разносился по коридору раскатистый смех: «Ха-ха-ха… обоих… Голыми руками… Да еще и в наручниках… Ну молодец… Отлично, сынок!»

А Абрамс уже тихонько посвистывал носом на кушетке и счастливо улыбался во сне.

Глава 12. Форт-Брэгг

Конечно, мы знали, что он ветеран, ведь Историю и Философию Морали может преподавать только гражданин…

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

35°10’21.1″N 79°01’21.9″W

Огромный транспортный «Геркулес» заходил на посадку. Позади перелет через океан, когда в разрывах облаков где-то далеко внизу показывалась только сине-зеленая вода и больше ничего, никакой суши, ни островов, ни кораблей, а теперь внизу, насколько хватало глаз, простирались зеленые леса, перерезанные просеками дорог, и квадратики полей.

Странно, когда стоишь перед полем на земле и смотришь на его неровные границы, никогда не подумаешь, что с высоты сотни других, таких же кривых, изрезанных оврагами и канавами, будут казаться ровными геометрическими фигурами: прямоугольниками, квадратами. Так и с людьми: вот один стоит перед тобой, «белый и пушистый», на вид приветливый и доброжелательный, но узнай его получше, и вдруг в нем проявится то, чего не разглядел раньше — из-под красивой оболочки вылезут на свет жадность, чванливость, зависть, злоба, меркантильность, презрительность, трусость или лживость. А то, и все разом.

А вот другой, некрасивый лицом, и сам, вроде бы грубоватый на вид, словно вытесанный топором из кривого чурбака, и кажущийся бесполезным и чужим, проявит себя вдруг преданным и честным. Такой не обманет и, из-под огня будет тащить тебя на себе, рискуя собственной жизнью, и не бросит, даже если ты сам будешь кричать ему об этом. Так в разной обстановке проявляются люди, и там, где может потребоваться время для того, чтобы за грубой оболочкой рассмотреть настоящего человека, другой может быстро показать свое гнилое нутро, стоит только представиться подходящему случаю.

Самолет вздрогнул и отвлек Дефендера от его мыслей — это летчики выпустили шасси. Внизу вдалеке, наконец, показалось бетонное покрытие взлетно-посадочной полосы. Сержант Дефендер, летевший в грузовом отсеке самолета, находился в весьма приподнятом настроении. Еще бы — после того, что произошло там, в Ломе, в Африке, его запросто могли бы упрятать столь далеко и надолго, что он вообще вряд ли вернулся бы когда-нибудь домой. Спасибо советнику, а оказывается — майору Дугласу, что тот вытащил его из этой передряги. Да, в тот день, в день своего освобождения из цепких лап тоголезского правосудия, он узнал о многом. Оказалось, что за неприглядной внешностью и удачно создаваемым им образом бездушного чиновника, в Дугласе скрывается совершенно иной человек, нежели это можно было бы предположить. Напористый и умный, твердый и даже жесткий, но, в то же время, внимательный и заботливый, словом настоящий командир. В Вооруженных Силах он дослужился до майора, и его мундир украшало не одно «Пурпурное сердце».

Но Дуглас поменял военную карьеру на другую, не менее интересную, но окутанную плотной завесой тайн. Теперь он служил советником в посольстве, и такая должность позволяла ему официально или не официально быть вхожим в очень многие кабинеты самых различных структур власти и влиятельных лиц Республики Тоголезия лично или с помощью своих агентов.

Разумеется, Дефендер узнал о советнике ничуть не больше того, что ему можно было узнать. Узнал он и о том, как Дуглас искал дипломатические пути решения этой проблемы, и о полученных отказах на все его предложения, и о той хитрой игре, которую он тогда затеял с властями Того и смог выполнить то, что сделать считал долгом своей чести.

Но то, о чем узнал сержант, было, пожалуй, только десятой частью той работы, которую проделал советник, чтобы добыть свободу своему соотечественнику. И это стоило того — ведь он, сержант Дефендер, попал в такую историю не из-за какой-то своей пьяной выходки или чувства собственного превосходства, а пытаясь спасти товарища, и это в глазах Дугласа делало ему честь. Ради освобождения такого человека стоило вызвать недовольство своего начальства и все-таки добиться получения карт-бланша на проведение операции, к которой, за неимением группы спецназа, пришлось привлечь никогда не занимавшихся подобными делами морпехов.

Куратор заявил, что в случае провала подписание соглашения окажется под угрозой, и Дугласа объявят старым инвалидом, съехавшим с катушек от перегрева, предателем и преступником, который по собственному желанию решил устроить небольшую войнушку. И точно откажутся от него, и не будут предпринимать никаких действий по его освобождению. Дуглас пошел на такие условия — он был уверен в успехе дела, потому что уже давно находился в Того, хорошо узнал местные обычаи и порядки и не видел каких-то особенно серьезных проблем, которые могли стать препятствием для выполнения его плана.

И о лейтенанте Абрамсе узнал многое сержант. О том, как переживал лейтенант из-за невозможности помочь Дефендеру, и о его радости, когда выход, наконец, был найден. О том, как он вместе с Дугласом разрабатывал план операции, как готовился к ее проведению, как отбирал людей и беседовал с ними, как проводил ее.

А потом Дуглас устроил Дефендеру перевод в другую часть. Не в один, не в два дня решился этот вопрос. Не одно нравоучение пришлось выслушать Абрамсу от вышестоящих командиров за свое самоуправство — до командования дошла информация об операции по освобождению Дефендера. Но то, что рейд был проведен успешно, без потерь и жертв с каждой стороны, без последствий, без малейших подозрений в том, что здесь замешаны американцы, первоначальный гнев штабных офицеров сменился благосклонностью к лейтенанту. Благосклонность эта была вызвана в большей степени интересом, проявленным к Абрамсу одной очень уважаемой организацией. Доклад Дугласа, который его куратор передал по окончании операции в центр, произвел хорошее впечатление, а характеристика действий Абрамса сформировала вывод: «Такой диверсант пригодится в ведомстве». Проанализировав сложившуюся ситуацию, военные чины распорядились посадить сержанта под замок и не выпускать до особого распоряжения, а с группой, участвующей в операции провести воспитательную работу и объяснить, почему нужно «держать язык за зубами». И наблюдать за дальнейшим развитием событий в Ломе.

А события развивались именно так, как и предполагал проницательный советник. После того, как конвой вернулся в Ломе, и старший передал письмо своему начальнику, в министерстве внутренних дел поднялась невероятная суматоха: «Леопарды Великого Мганги» напугали политический отдел своей возможной связью с колдунами вуду. В стране, где большая часть населения исповедает этот культ, появление на политической сцене такой новой партии могло угрожать могуществу человека, почти бога, объявившего день авиакатастрофы, в которой он единственным выжил после крушения самолета, ежегодным «Праздником победы над силами зла».

Криминальный же отдел, начавший расследование убийства и покушения на убийство, продолжал в это время по капле выдавливать информацию из нераскрытого агента DGSE, который делился ей очень неохотно, понимая, что все, что он знает и расскажет, завтра же может стать известно и той банде, в которую он так долго и упорно пытался внедриться, и тем самым подвергнет свою жизнь опасности. И, действительно, ему многое удалось узнать за это время, но эта информация не предназначалась никому, кроме его прямого руководства. Поэтому и он сам, и изредка навещавшие его сотрудники французского посольства, вежливо кормили следователей обещаниями дать хоть какую-то информацию, но так и не дали ничего хоть сколько-нибудь стоящего. Агент утверждал, что ничего не помнит и твердил, что он хотел выпить в баре, а что произошло дальше, не знает. И снова начинал повторять одно и то же так, что от него, в конце концов, отстали, приняв за слабоумного.

Араб же никак не хотел приходить в себя и продолжал лежать в коме.

После сообщения о похищении американца объявившейся невесть откуда бандой «Леопардов», следователи связали ее появление с французом, с арабом, с убийством, и с большим удовольствием отчитались об этом. Но дело дальше не двигалось, и папки с документами из обоих отделов перекочевали в кипу таких же папок с нераскрытыми делами. На том и успокоились.

Соглашение о добыче фосфатов компанией «АмАф фосфат Компани» было подписано без каких-либо проволочек — французы сдержали свое слово. Да и у властей африканской республики, заинтересованных в получении прибыли от такого выгодного для них сотрудничества, не было причин отказывать — продажа сырья вместо готового товара из него является привычным бизнесом и для многих более развитых стран, владеющих несметными природными богатствами: выкачивай, выкапывай и продавай. А не хочешь добывать сам — разреши добывать кому-нибудь, кто поумней да похитрей, и получай свои комиссионные. И потом покупай все необходимое, сделанное уже из этих полезных ископаемых за вырученные от продажи ресурсов деньги. И если уж патроны в Париже приняли такое решение, то не их ставленнику в Того было его обсуждать — сказали: «Надо», значит надо.

Дуглас контролировал обстановку и, когда убедился, что волна активности полиции в расследовании происшествия стихла, и дело зашло в тупик, сообщил куратору о наступлении заключительного этапа операции. Только месяц спустя Дефендер появился в казарме — пришел приказ о его переводе в Техас. Когда сержант Невик встретился с ним, то не мог сдержать смеха при виде своего друга:

— Ну ты, Вел, разжирел. У тебя ушей из-за щек не видно!

— А чем мне было заниматься? Ешь, да спи, — в таком же духе ответил ему Дефендер.

Перекинувшись парой слов с товарищами, сержант направился в кабинет к советнику. Там же присутствовал и лейтенант Абрамс.

— Ну вот, парень, пора домой.

— Когда, сэр?

— Через три часа отправляется транспортный борт. У тебя на сборы десять минут.

Увидев поднимающиеся в недоумении брови Дефендера, Дуглас смягчился:

— Ладно, двадцать.

— Есть, сэр!

Наскоро побрившись, сержант собрал в баул свой нехитрый скарб, и вышел во двор посольства, чтобы через два часа сорок минут покинуть землю Африки и отправиться к новым приключениям, которые ждали его за океаном. И, уже прощаясь на взлетной полосе со своими командирами и друзьями, сержант дал им слово, что, если понадобится его помощь, он не заставит себя долго ждать.

Точно в обозначенное время «Геркулес» оторвался от земли и, поднимаясь все выше над Атлантическим океаном, взял курс на запад. Операция «Хануман» была благополучно завершена.

Наконец, колеса коснулись бетонного покрытия, резко взвизгнули и, оставив после себя облачко сгоревшей резины, тяжелая машина покатилась по посадочной полосе, постепенно замедляя ход. Теперь позади остался длительный перелет через Атлантику, но предстоит пересечь еще полстраны, прежде чем он доберется до места. Прокатившись по рулевой дорожке, «Геркулес» проехал к стоянке, где находились еще несколько таких же машин и остановился. Пилоты еще несколько минут согласно регламенту гоняли двигатели, а потом выключили их, и воцарилась звонкая тишина. Но когда открылась дверь пилотской кабины, и вышедший оттуда летчик что-то сказал, Дефендер его не услышал — за время перелета его слух так адаптировался к постоянному гулу двигателей, что сразу не смог перестроиться на то, чтобы слышать нормальную человеческую речь. Тогда тот, улыбаясь, подошел к нему и прокричал в самое ухо: «Прилетели, парень. Мы дома!» Не дождавшись, пока до конца опустится рампа грузового люка, сержант спрыгнул на землю и, помахав летчикам рукой, направился в штаб.

Теперь Дефендер стоял перед старым худым майором, который решал, как поступить с внезапно свалившимся ему на голову сержантом. Да, о его прибытии предупреждали вчера, но погрязший в куче дел и утонувший в ворохе бумаг майор Фогель, которому до выхода на пенсию оставались считанные недели, совершенно забыл о нем:

— Так что, сержант, — продолжая разговор, произнес кадровик, — решай: ждать тебе целую неделю рейса в Техас или же доберешься сам.

Старому майору не хотелось заниматься прибывшим на авиабазу Дефендером: разместить, поставить на довольствие, заполнить целую кучу бланков, потратив уйму времени на всю эту волокиту. А через неделю снова возиться с документами, снимая того с довольствия, выписывая направление и еще черт знает сколько других бумаг. Куда проще выдать ему сопроводительные документы, и пусть отвечает сам за себя. Не о том сейчас болела голова кадровика базы ВВС — у жены ощенилась собака, а один щенок не подходил по окрасу к стандарту. И это было для майора большой проблемой — миссис Фогель или, как он часто называл ее, помня о своих немецких корнях: «Моя фрау», так напрягла его своими списками телефонов, по которым нужно было позвонить, чтобы пристроить куда-нибудь этого злополучного недотепу, что у него практически не оставалось времени на основную работу.

— Сэр, я с большим удовольствием доберусь сам.

— Ну вот и отлично, — обрадовался старый служака. — Значит так: доедешь на автобусе до Шарлотт — это немногим больше двух часов, в аэропорту Дуглас купишь билет на самолет до Далласа — билет я сейчас забронирую по телефону. А там, уже и до Форт-Худ недалеко. Ничего сложного, доберешься. Да заодно местные достопримечательности осмотришь. Иди, подожди в коридоре, сейчас все оформим.

— Спасибо, сэр, — ответил Дефендер и, подхватив походный баул, вышел в коридор.

А майор тоскливым взглядом окинул список телефонов, по которым ему предстояло позвонить: ветлечебницы, собаководы, родственники, знакомые — может быть, и удастся куда-то пристроить не соответствующего масти щенка карликового пинчера.

Глава 13. Шарлотт

С «уроками истории» та беда, что их усваиваешь как следует, только получив по шеям.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

35°13’14.8″N 80°56’34.6″W

Две стюардессы стояли на трапе и, смеясь, обсуждали последний рейс. Нежный ветерок обдувал их стройные фигуры и играл с локонами длинных волос. Им было весело вспоминать подробности предыдущего полета, когда всем самолетом пришлось утихомиривать подвыпившего хозяина ранчо из Техаса, летевшего к дочери, родившей мальчика. Этот джентльмен всю дорогу приставал к пассажирам и стюардессам, требуя разделить с ним его радость. Он перезнакомился со всеми и все уши прожужжал всем о том, что сделает из мальчика настоящего ковбоя. За время полета все пассажиры, включая и стюардесс, выучили породы лошадей и быков, узнали хитрости набрасывания лассо, сроки отела коров и уборки хлопка. Он рассказывал всем, какой дом построил его зять и которого он еще не видел, но теперь увидит и оценит по достоинству. Насколько климат Северной Каролины, в которой он ни разу еще не был, но знает о ней по письмам дочери, отличается от климата знойного Техаса. Какое красивое озеро Норман, и какие там ловятся окуни, которых он никогда не ловил, но обязательно поймает, и какие белки и еноты живут на его берегах. Которых он тоже увидит, когда приедет в Корнелиус.

Посадка на борт уже началась, почти все пассажиры заняли свои места в салоне и стюардессы теперь беззаботно болтали друг с другом.

Наконец, одна из девушек заметила неспешно приближающегося к трапу молодого парня с баулом, крутившего во все стороны головой и, как будто, ищущего кого-то, и толкнула свою подружку:

— Смотри-ка, какой красавчик.

Та лениво посмотрела туда, куда показывала напарница:

— Ага.

— Не торопится.

— Не хочет, наверное, расставаться со своей подружкой?

— Ну уж прямо так и с подружкой? — скептически произнесла первая.

— А давай поспорим, что я права?

— На что, на доллар? — обычно подружки сходились в споре именно на доллар.

— Окей. Сейчас узнаем, кто прав.

Дефендер, тем временем приблизился к девушкам.

— Опаздываете, молодой человек, — произнесла заядлая спорщица.

Сержант улыбнулся, протягивая билет:

— Извините, девочки, я действительно чуть не опоздал.

— Ничего страшного. Вы, наверное, со своей девушкой прощались, — стюардессы хитро переглянулись между собой. Один доллар не такие уж большие деньги. Но ведь так хочется одержать верх над соперницей!

К сожалению второй девушки, Дефендер ответил:

— Нет. Я только пару часов назад приехал в Шарлот и никого здесь не знаю.

— Добро пожаловать на борт нашего авиалайнера, — с дежурной улыбкой произнесла одна из девушек и посторонилась, уступая дорогу, — проходите во второй отсек. Вам — направо.

— Спасибо, — слегка кивнув и взглянув ей прямо в глаза, Дефендер вошел внутрь.

Этот взгляд, глаза в глаза, поразительно подействовал на молодую девушку. Она почувствовала что-то необъяснимое — вдруг перехватило дыхание, по спине побежали мурашки, а ноги стали, словно ватные. Подружка с удивлением смотрела на ее заблестевшие глаза и ничего не могла понять. Наконец, она произнесла:

— Вот уж не думала, что ты так обрадуешься, выиграв этот несчастный доллар, — и собралась уже обидеться и надуть губки, но, увидев, что подружка не обратила на нее никакого внимания, дотронулась до ее руки. — Что это с тобой?

Та не отвечала.

— Да ты что, влюбилась? — наконец дошло до проигравшей спорщицы.

Подруга кивнула:

— Такой парень…

Стюардесса схватилась за голову:

— Да ты что? Нашла тоже мне время. А как ты сейчас работать будешь?

Та лишь отмахнулась:

— Отработаю.

— Как же, отработаешь ты. Нет, ну надо же додуматься: влюбилась. И в кого? В первого встречного. Да мало их, таких? Это в каждого влюбляться-то. Ну и что с того, что красавчик? А может, он такой же подлец, как твой Билл-дебил? Что тогда? Ты вспомни, как ты убивалась, когда он тебя бросил?

— Ну не убилась же…

— Да ну тебя. И этот, может быть, такой же. Поиграется — и все.

— Перестань. Я хочу с ним познакомиться.

— Ой-ой-ой, подружка, не делай глупостей.

— Познакомь меня с ним.

Та в ужасе замахала руками:

— Что? Да никогда в жизни! Я не сделаю такой глупости. Это уже слишком. Если не хочешь, чтобы мы поссорились, больше ничего не говори, ладно?

Но девушка и слушать ничего не хотела:

— Тогда я сама подойду к нему и познакомлюсь.

— Нет, это просто невозможно! Что он о тебе подумает? А ты что, подойдешь к нему и скажешь: «Я в тебя влюбилась с первого взгляда!» А потом что? Ты скажешь ему: «Я ваша навеки!» Так что ли?

— Может быть и так…

Видя, что уговоры не дают никакого результата, а подруга преисполнена решимости броситься с головой в омут неизвестности, чтобы, связавшись с первым встречным, порвать с прошлым, то стоило как следует прощупать этого первого встречного перед тем, как сделать такой решающий шаг, и стюардесса согласилась:

— Ладно, сдаюсь. Только без самодеятельности. Операцией командую я. Понятно?

— Есть, шеф! — девушка приложила руку к шапочке, отдавая честь.

Выглянувший в это время из самолета бортинженер удивленно сказал:

— Так я же еще ничего не приказывал.

Девушки посмотрели на него и весело засмеялись. Бортинженер покачал головой:

— Задраивайте дверь, негодницы. Тоже мне, смеются над заслуженным летчиком.

Загудели двигатели, и машина покатила на взлетную полосу, чтобы занять свое место в коридоре.

Через полчаса самолет уже оставил далеко позади себя серую бетонку аэропорта Дуглас и взял курс на запад. Восхождение в безоблачную высь закончилось, и пассажиры стали расстегивать ремни и заниматься обычными для полета делами. Кто задремал, кто шелестел газетой, кто сосал конфеты, а кто ждал, когда стюардесса принесет ланч.

Человек не может летать. Но человечество обладает разумом, способным творить чудеса и невероятные вещи, а также руками, которые могут претворить в жизнь любые задумки мыслителей и изобретателей. Месяцы требовались морякам, отправившимся на запад, чтобы достичь Нового Света. Еще месяцы не далее, чем в прошлом столетии, нужно было затратить, чтобы добраться с побережья до знойного Техаса. Верхами, обремененными повозками со скарбом, с постоянной опасностью нападения индейцев и бандитов, преодолевая множество препятствий и невзгод. «Далека дорога твоя» и трудна.

Сколько лет существует цивилизация? Нашей, современной, если вести отсчет от Всемирного потопа, всего-то чуть больше четырех тысячелетий. Ничтожно мало по космическим меркам — Земле уже четыре с половиной миллиарда лет. Но и немало, учитывая срок жизни отдельного человека.

Люди всегда мечтали о покорении пространства. Отправлялись в путь пешком, с мешком за спиной и палкой в руках. Потом, когда лошадь стала первым помощником человека, верхом — и это уже был прорыв, ведь за день можно было покрыть уже гораздо больше миль. И стремиться к горизонту, постоянно убеждаясь, что он так же недостижим, и за горами, синеватыми глыбами, высящимися вдалеке, появляются другие, и нет им ни края, ни конца. А там, где кончается твердая земля, начинается океан. И овладела людьми мечта: заглянуть за горизонт и увидеть место, в котором солнце скрывается за край Земли.

И наконец, эта мечта сбылась. Не удивительно ли: тысячелетиями изобретать колесо, а потом за каких-то двести лет продвинуться вперед настолько, что даже оторопь берет? Да могли ли думать хотя бы в восемнадцатом веке жившие тогда люди, что в скором времени железные корабли не будут тонуть в воде? Что телеги начнут ездить без лошадей, называясь, при этом, правда, уже автомобилями, а бегать и ходить пешком люди будут только для собственного удовольствия? Что человек, наконец, не побоявшись участи Икара, взмоет в небо и покорит его? Конечно, все это казалось сказкой.

И какой, самой уж, пожалуй, невероятной сказкой, была бы для наших предков мысль о том, что добраться из Африки в Центральные Штаты можно будет меньше, чем за сутки. А вот, пожалуйста, сержант Дефендер, еще вчера утром прощавшийся с Дугласом и Абрамсом в аэропорту города Ломе, сейчас собирался принять ланч, глядя с высоты в пять тысяч миль на пробегающие внизу леса Северной Каролины.

Голос командира воздушного судна вещал о прелестях расстилающегося где-то внизу просторах Национального заповедника Нантахала, его туристических маршрутах и обилии форели в реках, а Дефендер думал о привлекшей его внимание стюардессе. Она сразу понравились ему. Свободно вьющиеся светло-каштановые волосы, карие глаза, смотревшие с какой-то особенной теплотой и насмешкой, пухлые щечки, до которых так и хочется дотронуться пальцем, чтобы проверить: уж не надуты ли они? Светлая кожа, слегка покрытая ровным слоем загара. Высокая, стройная, как будто с обложки модного журнала, она показалась Велу эталоном красоты.

Прикрыв глаза и не обращая внимания на соседа, настойчиво предлагавшего сыграть партию в шахматы, сержант пытался воссоздать по памяти ее образ, но это никак не удавалось — слишком короток был миг свидания с незнакомкой.

И вдруг перед ним возник другой образ, сменив собой так и не сформировавшийся образ стюардессы — образ другой девушки, Элизабет Лесли.

Часть вторая, она же предыдущая

Охота на охотников

Глава 1. Рок-н-ролл

Что такое «чувство морали»? Это — усовершенствованный инстинкт самосохранения. Вот он присущ человеку от рождения, из него вытекают все аспекты личности. Все, что противоречит инстинкту самосохранения, рано или поздно уничтожает соответствующую особь и, следовательно, в последующих поколениях не проявляется. Это доказано математически и подтверждается для всех случаев. Инстинкт самосохранения — единственная сила, управляющая всеми нашими поступками.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

Годом раньше

46°51’19.5″N 96°51’18.5″W

Управляющий гостиницы очень подозрительно отнесся к новым постояльцам. Еще когда они только начали подниматься по ступенькам, и он увидел их через стеклянную дверь, сразу подумал: «С ними будут проблемы». Что навело его на такую мысль, почему он сразу навесил на них такой ярлык, непонятно, но каким-то чутьем старый лис ощутил исходящую от них угрозу. Какую-то зловещую угрюмость смог заметить он в их обликах, выражение злобы прочитал в их лицах. Старый любитель детективов, записывая их данные в журнал, попытался узнать о них побольше, задавая множество наводящих вопросов, но потерпел полное фиаско, не получив нужных ответов. И это окончательно убедило его в том, что дело здесь не чисто: четверо молодых парней в военной форме снимают на сутки номер. Без чемоданов, у каждого лишь по небольшой походной сумке, селятся все вместе. По его разумению они могли оказаться кем угодно, от комиков до наемных убийц.

Несмотря на богатые познания в области детективной литературы, уровень владения физиогномикой и завышенная самооценка в психоанализе подвели управляющего к неправильному выводу: абсолютно нормальные в психическом отношении парни просто несли на лицах выражение печали и скорби.

Наряд выполнил свою задачу. И неожиданно для всех оказалось, что в запасе осталось еще около тридцати восьми часов до отправления в обратный путь. Начальник караула решил навестить своих знакомых, живших в паре часов езды от Фарго и, указав дату, место и время сбора, уехал, предоставив солдат самим себе.

Что было делать, чем заняться в незнакомом городе? Мнения о том, чем занять досуг разделились, сойдясь лишь в одном — нужно снять номер в отеле. Его нашли быстро — один из прохожих подсказал направление, и вот парни уже разместились в просторном номере с тремя кроватями и диваном. Настроение у команды было подавленное, каждый тяжело переживал случившееся, не было даже слышно обычных шуток и непристойных предложений.

Когда дело дошло до обсуждения дальнейших планов, Билли Стоун заявил, что время ужина еще не подошло, а потому он собирается принять душ и посмотреть какой-нибудь фильм по телевизору.

Рой Дэвидсон наоборот ратовал за поднятие настроения походом в ближайшее кафе — он уже заприметил его, когда они искали гостиницу. Вообще, Рой любил вкусно и много поесть, и каждый его поход в город заключался в посещении кафешек и поедании старых, уже не раз испробованных блюд, а также дегустации новых, привлекших его внимание необычным названием или своим соблазнительным видом. Несмотря на такую прожорливость, он был худощав и быстр в движениях, удивляя многих быстротой реакции во время занятий по рукопашному бою. На язвительные шутки товарищей: «Как в тебя столько еды влазит, ты не лопнешь?» — он отвечал, совершенно не обижаясь на их бестактность: «У меня метаболизм, как у щуки».

Стоуну, в отличие от него, было совершенно неважно, чем его кормят в столовой: бобовым пюре с зеленью или макаронами с котлетой. Главное, чтобы заведенный порядок с трехразовым питанием не нарушался никакими нештатными ситуациями, когда вместо запланированного обеда вдруг ни с того ни с сего командиру взвода пришло бы в голову устроить небольшую разминку с пробежкой в пару миль или устроить тренировку по надеванию средств индивидуальной защиты. В такие моменты возмущению его не было предела, и душа требовала только одного: если по распорядку дня время обеда — значит надо обедать. К тому же, Стоун был родом из Луизианы, и чувствовал себя очень неуютно в холодном климате Северной Дакоты.

Оставив Стоуна в номере, Дефенедер вышел из гостиницы в сопровождении Дэвидсона и Спрайка. Управляющий проводил их подозрительным взглядом: «Уже трое?»

— Пойдем, перекусим, Вел, — обратился Рой к сержанту.

— Нет, я пойду, прогуляюсь, осмотрюсь — отказался Дефендер и зашагал куда-то, сам не зная куда.

Спрайк, не особенно ладивший с сержантом, увязался за Дэвидсоном.

Вел, не торопясь шел по тротуару. Куда-нибудь, лишь бы идти. Мокрый снег падал липкими хлопьями, нависал комьями на проводах, хлюпал под ногами, превращаясь в жижу, и Вел с удовольствием отметил, что кожаная куртка, которую он надел, пришлась весьма кстати. Иначе пришлось бы по возвращении в гостиницу сушить одежду. Не подводили и ботинки — высокие подошвы не позволяли воде добраться до швов не предназначенной для таких походов обуви.

Он шел и жалел, что не знает адреса той бессердечной девчонки, из-за которой произошла трагедия: рядовой первого взвода Паркинс, получив письмо от своей любимой девушки, засунул в рот ствол карабина и спустил курок. Это событие потрясло всех. Веселый парнишка, носивший прозвище «Ричи», классно игравший на гитаре и всегда твердивший, что научится играть так же, как Ричард Блэкмор, вдруг расстался с жизнью. И из-за чего? Из-за какого-то несчастного письма, место которому в корзине для бумаг?

Нет, не так. Не знает тот, кто никогда не был вдали от дома, от родных, от любимых, что значит получить письмо. Недаром с такой радостью всегда встречали почтальона и с замиранием сердца ждали, когда же он достанет из своей кожаной сумки такой долгожданный конверт, солдаты, несущие свою нелегкую службу. Тот, кто оставил свою любовь и вынужден был отправиться за тридевять земель, понимает, что значит получить долгожданную весточку. Но только не такую: «Я тебя больше не люблю. Здесь много других парней. Больше не пиши мне». После этого можно натворить любых глупостей, даже таких, что потом всю жизнь будешь жалеть. Но самой большой глупостью может стать то, что, разве только на том свете и сможешь пожалеть о безрассудном желании расстаться с жизнью. И, как это ни больно, Паркинс пошел именно этим путем. Поэтому и прибыла в Фарго, провожая в последний путь солдата, команда морских пехотинцев из далекой столицы Республики Тоголезии.

Дефендер смахнул навернувшуюся слезу и завернул в первый попавшийся бар. Небольшое помещение, оборудованное под дискотеку, было едва ли на треть заполнено посетителями. На сцене, терзая гитару, исполнял партию соло подвыпивший толстяк. Было просто удивительно, как такими толстыми пальцами-сосисками он умудряется зажимать и дергать нужные струны. Второй музыкант таких же необъятных размеров стучал по барабанам. И, завершая эту картину, еще один пузан-гитарист напевал балладу о разбитом сердце. Впрочем, музыкальные достижения «трех толстяков», как назвал их про себя Дефендер, не раздражали слух. И даже можно было сказать, что обстановка здесь была достаточно уютной. Небольшой танцпол, столики, расставленные вдоль стены с большими окнами, смотрящими на снегопад на улице, и ставшие в такую непогоду уютным прибежищем для разношерстных компаний.

Сержант уже немного замерз и с удовольствием ощущал тепло, в котором случайно оказался. Он прошел к стойке бара и, взгромоздившись на сидение, устало улыбнулся симпатичной барменше.

— Что будете заказывать? — приветливо спросила она, обнажив в приятной улыбке ровные белые зубы.

— Пожалуйста, виски со льдом.

Барменша поставила перед ним заказ, и Дефендер стал понемногу потягивать виски из стакана, размышляя о превратностях судьбы. Неожиданно его толкнули, и добрая порция алкоголя пролилась на стол. За спиной раздался смех и веселые возгласы. Сержант резко повернулся, думая, что смеются над ним и собрался сказать уже пару неприятных слов. Но только он открыл рот, как толкнувшая его девушка, взглянув ему прямо в глаза, произнесла:

— Извините.

Весь заряд злости мгновенно куда-то испарился. Дефендер, окинув девушку взглядом, кивнул головой, давая понять, что инцидент исчерпан.

Тем временем, гитара одного из «трех поросят» издала последний всхлип, и ее хозяин потянулся за большой кружкой пива, стоявшей на колонке. Чувствительные микрофоны в установившейся тишине уловили перемещение напитка из одной емкости в другую, и зале раздались булькающие звуки. Это развеселило публику, и веселая молодежь громкими криками приветствовала музыкантов. Одновременно раздались крики:

— Танцы, танцы!

— Даешь рок-н-ролл!

Солист поклонился:

— Вы хотите танцевать?

Ответом было дружное:

— Да!

— Так танцуйте!

И трио принялось изображать классический рок-н-ролл. Кто бы мог подумать, что в этих толстяках окажется столько прыти? Публика завертелась под динамичную музыку, разбрасывая во все стороны зажигательные искры веселья. То из-за одного, то из-за другого столика вставали посетители, чтобы присоединиться к танцующим. Ритмичная композиция Чака Берри про паренька из Нового Орлеана, навсегда вошедшая в историю музыки, никого не могла оставить равнодушным. Да вы, наверное, и сами замечали, что когда звучит песня «Джонни Би Гуд», ноги сами так и пускаются в пляс.

Глава 2. Близкое знакомство

Девушки очень подходят для пикников, они скрашивают долгие зимние вечера. Я горячий поклонник женской расы. Но в условиях, подобных нашим, они чистый яд.

Роберт Э. Хайнлайн, «Тоннель в небе»

46°50’37.0″N 96°51’39.0″W

Волны веселья не докатывались только до Дефендера, расправлявшегося с третьей порцией виски. Это был единственный человек, сидевший среди этого моря веселья с хмурым видом и слишком бросающийся в глаза тем, что не прыгал под музыку и не приставал к девушкам. Поэтому местные хулиганы, решив, что у парня не все в порядке с головой, послали к нему Трепача. Они уже настолько привыкли к этому прозвищу своего товарища, что даже забыли его настоящее имя. Эта компания не могла обойтись без Трепача так же, как директор не мог обойтись без секретарши. Этот парень обладал замечательным, просто неоценимым для их компании свойством: так же хорошо, как другие работали кулаками, Трепач владел языком. Он мог часами нести околесицу и не уставать при этом. Он говорил и говорил, вешал лапшу на уши даже тогда, когда его не слушали, порол, бывало, такую откровенную чушь, что даже терпеливый громила Чет, медлительный тугодум, бывало, выходил из себя и легким подзатыльником останавливал своего говорливого товарища. Трепач на время замолкал, контуженный таким дружеским шлепком и обиженно морщился от стоявшего в ушах звона, а Чет, показывая на него пальцем, гоготал: «Смотрите, он похож на бабушкиного Моську».

И действительно, сморщенное лицо Трепача в это время сильно походило на мордашку бабушкиного мопса по кличке Моська. Бабушка Чета любила басни Крылова — она была русской, после большевистской революции переехавшей с родителями в Америку. С тех пор она жила здесь, быстро приобщившись и к языку и к культуре, тем не менее, не забывая и русский язык. На нем она читала Крылова и Пушкина, Чехова и Тургенева, Бунина и Булгакова, и даже пыталась научить ему Чета, но этот вечный второгодник и на английском-то объяснялся через пень-колоду, и бабуля бросила эту затею. Если уж дети не захотели учить такой сложный и ненужный, как им показалось, язык, то внуку он и подавно не пришелся по вкусу. Родители подарили Чету песика, когда тот еще учился в школе, но этот лоботряс совсем не хотел за ним ухаживать, и мопс перекочевал к бабушке, получив кличку персонажа из басни Крылова. Теперь бабушка смеялась, сравнивая Моську и Чета с крыловскими персонажами, глядя, как маленький Моська лает на ее двухметрового внука, когда тот приходит к ней попить чаю и перекусить — у нее всегда было припасено что-нибудь вкусненькое для любимого внучка.

Основная задача, стоящая перед Трепачом, состояла в том, чтобы сделать вывод: стоит ли ввязываться в драку? И если да, то остальные спешили «пощипать перышки» с жертвы. Они не хотели нападать без разведки, и разведданные эти добывал редкостный болтун. Трепач же делал и заключение на основании своих выводов. Желая подкрепить слух о своей непобедимости, несовершеннолетние бандиты всегда нападали втроем или вчетвером, что не очень-то шло вразрез с их понятиями о чести: «Ну, подумаешь: трое против одного. Зато так отколошматим, что и Трепача потом бояться будут».

Бывало, правда, и так, что Трепач ошибался в своих выводах, и тогда получившие достойный отпор хулиганы отыгрывались на нем, мстя за свои синяки. Тут дело уже не ограничивалось одним подзатыльником. После таких воспитательных бесед Трепач, так же, как и его побитые товарищи, ходил с подбитым глазом, разбитым носом или с синяками на теле. Удивительно, но этот дохляк терпеливо сносил побои своих товарищей и никогда не пытался от них отколоться. Может быть ему это нравилось, кто знает, но чем больше он ошибался в своих выводах и чем больше его колотили, тем сильнее привязывался к своим друзьям, принимая эти колотушки, как неотъемлемую часть этой дружбы с садомазохистским уклоном.

Трепач мог разговорить любого, спровоцировав его колкостями и обидными фразами, чтобы по реакции человека определить, принадлежит ли этот клиент к той группе слабаков, которых можно безболезненно для себя «почистить», как они сами называли побои, вымогательства и грабежи, которыми время от времени развлекались.

В этот раз, правда, Трепача ожидала полная неудача. Странный малый в ответ на речь о том, «что такое хорошо», недовольно взглянув на его рожу с редко торчащими щетинками, ответил одним единственным словом: «Отвали», — после чего продолжил изучение своего стакана, на дне которого осталось еще несколько капель жидкости.

Трепачу оставалось только ретироваться. В задумчивости он подошел к своим товарищам и принялся отчитываться перед ними о проделанной работе. Трепач считал себя неплохим психологом и, действительно, мог достаточно точно определить уровень опасности, исходившей от потенциальной жертвы. Но в этот раз его богатый опыт все же позволил ему совершить серьезную ошибку, приведшую впоследствии к весьма плачевным результатам — штатный аналитик банды причислил чужака к разряду безопасных жертв, о чем и доложил своим друзьям:

— Парни, это наш клиент. Он уже набрался, даже не смотрел на меня, а только в стакан.

— Ну смотри, Трепач. Если ты опять ошибся, я собственноручно откушу у тебя ухо и затолкаю его тебе в задницу, — сердито произнес главарь, почесав бровь.

В прошлый раз Трепач навел их на какого-то крутого боксера, так врезавшего Полу, что тот, отлетев на пару метров, своротил головой мусорный бак и разбил лицо. «Остальным тоже неплохо досталось», — мстительно подумал он. «Чет получил по носу, Чарли, эта свиная морда, ходит с разбитой губой. Дик вообще получил по голове своей же дубинкой, один Трепач смылся, когда запахло жареным».

— Зато Трепачу потом накостыляли… — закончил он вслух свою мысль.

Трепач, почуявший, откуда ветер дует, сразу залебезил перед приятелями:

— Да вы что, кореша, я же ничего… я же всегда с вами…

— Во-во, с нами. Оно и заметно. И получаешь тоже вместе с нами.

— Как возле кассы, — заржал Дик и, подражая девушке-кассиру, произнес, — получите вашу сдачу!

— Ладно, смотрите за этим парнем внимательно. Когда наступит подходящий момент, мы его разденем, — решил Пол.

— Окей, окей, — согласились лоботрясы.

— Я возьму куртку.

— А я ботинки, — начали «делить шкуру неубитого медведя» подельники.

— А мне что: опять ничего не достанется? — возмутился Чарли.

— Ну может у него часы есть или еще что-нибудь? Вот себе и заберешь, — ответил недовольному Чарли главарь.

Но Чарли не унимался:

— Мне никогда ничего не достается. Пока я луплю наших клиентов, вы их чистите, а мне ничего не оставляете.

— Да как мы их можем чистить в то время, как ты их лупишь? — резонно возразил ему Дик, — так ты и нас можешь отлупить.

— Да? — удивился крепыш, — а я об этом и не подумал.

Дефендер отодвинул в сторону пустой стакан. Хмель совсем не брал его, да, впрочем, напиваться и не хотелось — сержант никогда не состоял в армии сторонников Бахуса. Обильным возлияниям он предпочитал другие, более полезные и интересные занятия. Сейчас же он собирался продолжить свою прогулку по вечернему городу, пусть холодному и пустеющему, слякотному, но все же несущему печать покоя и безмятежности.

Но не успел Дефендер дойти до двери, как его кто-то ухватил за рукав. Сержант, весь подобравшись, как пружина, повернулся, готовый дать отпор, но его взору предстала та самая девчонка, толкнувшая его у бара. От нее веяло таким весельем, что и Дефендера охватило чувство безопасности. «Черт возьми, что за привычка вздрагивать от каждого прикосновения?» — мысленно выругал он сам себя. Девушка улыбнулась такой обворожительной улыбкой, что у него сразу засосало под ложечкой.

— Потанцуем?

— Извини, детка, танцор из меня никудышный. Тем более под такую музыку.

Та обиженно надула губки:

— Ничего себе: детка. Да мне уже восемнадцать лет! Почти. Скоро будет.

Дефендер улыбнулся. Кажется, это была единственная улыбка за весь день, идущая от сердца:

— Извини, я не хотел тебя обидеть.

Сейчас, оглядев ее ладно скроенную фигурку, ее лицо, освещенное ласковой улыбкой, сержант понял, что стоящая перед ним красивая девушка хочет познакомиться.

— Так мы будем танцевать?

— Хорошо. Но, как я уже сказал раньше…

— Танцор из тебя никудышный, — закончила она фразу. — Смотри: делаешь вот так…

Она начала показывать. Вел стал повторять за ней, не слишком ловко делая нужные движения. Девушка, смеясь, взяла его за руки и вместе у них дело пошло значительно лучше. И под конец песни у него действительно стало получаться так, что даже он сам это заметил, а девушка похвалила его способности:

— Вот, уже хорошо.

Наконец песня закончилась, и Дефендер облегченно вздохнул. Он проводил девушку к стойке бара и заказал два коктейля. Пришло время познакомиться, и сержант решил немного подурачиться.

— Как же зовут мою очаровательную незнакомку? — спросил он витиевато.

Девушка приняла его игру:

— Если девушка скажет, как ее зовут, она перестанет быть незнакомкой, — игриво ответила она.

— Тогда она станет знакомкой, — нарочито коверкая слово произнес Вел, чем рассмешил свою новую знакомую.

— Тогда она станет знакомкой, — смеясь, повторила девушка, — смешно.

— Итак, ее зовут…

— Ее зовут… Послушайте, сэр! Приличия требуют, чтобы вы первым назвали свое имя! — тоном придворной дамы произнесла она.

— О, извините мисс! — подхватил Дефендер. — Позвольте представиться, сержант Велери Дефендер, корпус морской пехоты, к вашим услугам, — церемонно представился он.

— Очень приятно, мистер Дефендер. Я Элизабет Лесли.

— И чем занимается Элизабет Лесли?

— Я учусь в колледже. Кстати, мои друзья называют меня просто Лизой, — перешла она на нормальный язык.

— Рад с тобой познакомиться. Значит, будем дружить? Идет?

Лесли снова улыбнулась:

— Идет.

— Отлично! По этому поводу надо выпить.

Дефендер подозвал барменшу:

— Два шампанских, пожалуйста.

И вот уже два бокала, наполненные янтарным шипучим напитком стоят перед ними. Сержант пододвинул один бокал Лизе, второй взял сам.

— За тебя, Элизабет. Чтобы ты всегда была такой же красивой, как и сейчас.

Она кивнула и подняла в ответ свой бокал:

— Спасибо, Велери. И за тебя.

Чистый звон сдвинутых бокалов музыкой прозвучал для слуха и, по-видимому, затронул какие-то струны в душе Вела. Посмотрев на девушку, он вдруг захотел обнять ее, крепко прижать к себе, защитить от всяких невзгод. «Что такое, уж не влюбился ли я?» — подумал сержант и, залпом опрокинул в себя пенящийся игристый напиток.

Наверное, с Лизой происходило то же самое. Она во все глаза смотрела на Дефендера, и ее нежная улыбка предназначалась только ему. Сержант на мгновенье задумался: что же делать? Ведь уже послезавтра он будет за тридевять земель отсюда. И поворачивать поздно — девичья любовь разгорается, как спичка: чирк — и уже яркий костер всепоглощающей любви горит в юной душе. Но эта мысль исчезла, стоило только ему снова взглянуть девушке в глаза.

В это время толстяк, лениво перебирая пальцами по струнам, принялся исполнять медленную мелодию. Его поддержал второй гитарист. Ударник же, оставшись не у дел, направился к барной стойке.

Лиза, расправившись со своим коктейлем, предложила Велу потанцевать. Когда же она положила руки ему на плечи и прижалась к нему, Дефендер совсем потерял голову. Увидев перед собой нежное девичье лицо, ее горящие глаза, он впился поцелуем в ее губы. Девушка ответила ему горячо и страстно, и время перестало для них существовать. Не только время, весь мир, вся вселенная, вращающаяся вокруг них, никакими яркими красками сплетающихся в причудливые узоры галактик не способны были отвлечь их друг от друга, были сейчас не важны. И они, словно оторвавшись от земли, летели в какой-то новой для себя невесомости, не чувствуя и не слыша ничего вокруг, не понимая и не принимая никаких посторонних звуков, никаких намерений, направленных, возможно, против них. Да и кому они интересны, кого они волнуют в такой момент, когда чувства взрываются и осыпают двоих, безгранично поглощенных друг другом влюбленных, сверкающими разноцветными искрами салюта, заполняющими все бесконечное пространство бытия и не оставляющими места для каких-то ничтожных мелочей?

Дефендер не отдавал себе отчета в том, что происходит, но все же какой-то крошечной частью сознания понимал, что многие взоры направлены сейчас на них, но понимал также и то, что любит эту девушку и она любит его, хотя и встретились они впервые в жизни. Да и какое сейчас ему было дело до других — вот она, любовь с первого взгляда!

Вел был еще в том состоянии, когда не видишь, не ощущаешь ничего вокруг, только объект своего внимания. Когда все, что происходит за пределами сферы, окружающей только вас двоих и отделяющей от всего остального мира незаметной, но не пропускающей ничего границей, не воспринимается разумом и имеет для тебя значение не большее, чем, скажем, для муравья закон Кеплера, объясняющий движение планет. Когда ты видишь только блестящие глаза, горящие губы и нежный розовый румянец на ее щеках, прерывистое сбивчивое дыхание; когда крепче прижимаешь ее к себе, и витаешь где-то в облаках, представляя себя в райском саду.

Но вдруг в этой непроницаемой сфере появляется какая-то микроскопическая брешь и в нее начинает просачиваться ядовитой змеей отравляющее бесконечную радость ощущения безмерного счастья чувство какой-то непонятной тревоги. И вот уже крошечная часть сознания, укушенная этим ничтожным гадом, начинает стучать мельчайшими молоточками по нейронам, связывая их и выстраивая в цепочки, формируя чувство непонятной еще тревоги и ожидания чего-то неизбежного.

Но Дефендер пока еще не в состоянии был оценить, насколько опасна была реальность происходящего. Он ощутил толчок в спину, но даже не оглянулся — так не хотелось выходить из этого впервые накрывшего его состояния, хотелось думать, что его толкнули случайно, но вслед за этим услышал фразу, уже насторожившую его:

— Вот дает: целуется с нашими телками, а на нас даже внимания не обращает. Эй ты, муфлон…

За этой фразой последовал еще один толчок, и Вел понял, что обращаются к нему, грубо нарушая его личные границы. Благодушное настроение улетучилось, растворилось, как растворяется облачко дыма после выдоха курильщика, и он повернулся туда, откуда произошло вторжение в его Эдем, и сразу же получил удар в лицо. К счастью для сержанта нападавший не рассчитал траекторию, и удар пришелся по скуле вскользь. Дефендер покачнулся, но устоял на ногах.

Ему достаточно было нескольких секунд, чтобы оценить тактическое положение противника. Трое стояли скученно чуть поодаль, а один — именно тот, который и нанес первый удар, переминался с ноги на ногу прямо перед ним, готовясь сделать следующий. Неудача разозлила его, и последовал еще один выпад.

Тяжелый кулак этого крепыша мог бы свалить с ног любого здоровяка, но Дефендер уже был наготове. Он легко уклонился и с резким выдохом вбил кулак в солнечное сплетение этого раскормленного бычка. Вслед за последовавшим за этим ударом всхлипом верзилы, локоть сержанта начал подниматься и последовал удар под челюсть, при этом костяшками пальцев Вел задел кадык уже ничего не понимающего противника. Сто килограммов мяса и костей, как мешок с навозом, свалились в руки оторопевших от неожиданности хулиганов. Еще бы, Чарли такой здоровяк, а не смог справиться с этим придурком. Трепач снова ошибся, и теперь заслуженный мордобоец хрипел, хватая воздух, как рыба, которую вытащили из воды, а его друзья растерянно таращились на парня, так легко расправившегося с их крепким товарищем.

Узнай Дефендер о том, что его назвали придурком, он бы сильно обиделся, но так между собой эти лоботрясы называли всех, кто не был им подобен. Осознавая свою исключительность, основанную на чувстве безнаказанности из-за постоянно закрывающих глаза на все их проделки блюстителей порядка, они превращались в банду, терроризирующую молодежь в Фарго и Морхеде. Изредка они выбирались и дальше, в окружающие их родной город Хорас, Мэплтон, Аргусвилл, Глиндон, почти не находя, впрочем, для себя ничего интересного в этих маленьких городках в находящемся на границе с Канадой штате, избегая, впрочем поездок в Харвуд, памятуя о том, какой отпор получили в «Американском легионе», после которого Пол благодарил бога, что им удалось удрать от оказавшихся из не робкого десятка посетителей бара. Поэтому в последнее время они ограничились Фарго, благо, что это был крупнейший город штата.

Все произошло настолько быстро, что никто из присутствующих, почти никто, не заметил этого поединка, и теперь все с удивлением и любопытством глазели на крутую троицу, тащившую своего дружка к выходу.

Дефендер был еще в состоянии полной боевой готовности и внимательно наблюдал за ними, но, видя, что противник обратился в бегство, несколько расслабился. Проводив хулиганов взглядом до двери, он повернулся к Лизе. Та была явно перепугана.

— Что с тобой? — спросил Вел. Но она, не отвечая, потянула его за руку к бару. И только выпив стакан «Кока колы» слегка успокоилась и сказала:

— Мы влипли, мы так влипли! Ты просто не представляешь, как мы влипли, — от испуга ее заклинило на этом «влипли», и она повторяла это слово, как заклинание, желая, таким образом, наверное, разогнать сгущающиеся над головой черные тучи грозящей опасности.

Дефендер уже знал, что она хочет сказать этим «мы влипли» — понятно было, что банда не оставит попыток взять реванш, ведь такое оскорбление можно смыть только кровью, но все же не удержался от вопроса, который обычно возникает в такой момент:

— Куда мы влипли?

— Ты не понимаешь, — горячо заговорила Лиза, — если я говорю, что мы влипли, то я хочу сказать…

— Что мы влипли, — перебил ее Вел и сделал перепуганное лицо, а потом захохотал. Он-то понял, что хочет сказать Элизабет, но решил превратить все в шутку, и это ему удалось: глядя на него, улыбнулась барменша, а потом и Лиза фыркнула и, не удержавшись, тоже засмеялась.

Вдоволь повеселившись, Дефендер взял девушку за руку:

— Потанцуем?

— Нет, давай лучше пойдем куда-нибудь, — ответила Лиза, стремясь покинуть этот бар, в который, по ее мнению, должна была вернуться банда хулиганов. Сейчас она хотела оказаться где-нибудь подальше отсюда, там, где никто не сможет помешать смакованию этого нового и для нее чувства, вдруг так неожиданного проснувшегося в ней. Эти новые ощущения заполнили ее, как вино до самых краев заполняет бокал, и теперь девушка боялась, чтобы кто-то своими грубыми действиями не заставил ее расплескать этот драгоценный дар.

Глава 3. Места для поцелуев

Юные хулиганы, шляющиеся по улицам, были симптомом опасной болезни; их сограждане (тогда гражданами считались все) всячески укрепляли мифы об их «правах»… и при этом забывали об обязанностях. Ни одна нация, поступающая так, не может существовать.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

46°51’19.7″N 96°50’50.7″W

На экране мелькали кадры какого-то фильма. Но приключения героев, так же, как и сам сюжет, не интересовали ни Дефендера, ни Лесли. Нет, профессиональная игра актеров, и классная режиссура непременно оставили бы след в душе и, наверное, запомнились бы надолго, будь эта картина просмотрена в другое время. Но сейчас то, что происходило на экране, меньше всего волновало зрителей. Во всем зале было от силы человек двадцать — такие же парочки, от нечего делать забредшие в кинотеатр, занятые поцелуями и лишь изредка поглядывающие со своих кресел на оживленный талантом режиссера замысел сценариста. Вот и сейчас Дефендер, обняв девушку и не глядя на экран, с тоской думал о том, что уже завтра ему придется уезжать, но как объяснить это ей?

Наконец-то и его, Вела коснулось то чувство, ради которого шли на костер и на битву с улыбкой на лице. Но недолго было суждено продлиться этому счастью — всего несколько часов. Он вновь окинул ее взглядом, чтобы запечатлеть каждую деталь, потому что знал, что этот образ будет являться ему и во сне и наяву. И что никогда он не сможет забыть эти бездонные глаза и эту нежную улыбку, делающую ее лицо таким милым, что сердце сжимается и замирает в сладкой истоме, а воздух становится таким густым, что его не хватает для дыхания. Не сможет забыть эти волосы, волнистым потоком ниспадающие на ее плечи, эти тонкие руки, порхающие, как крылья бабочки, когда она, оживленно жестикулируя, что-то рассказывает ему, эту изящную фигурку, словно выточенную по своему вкусу мастером высочайшего класса из цельного куска белоснежного мрамора. Он был уверен, он знал, что это знакомство не канет в небытие — нет, должно быть продолжение, должен быть финал, а не глухая пустота и щемящая боль в душе.

И опять, как тогда, в баре, он поцеловал ее, и она, прижавшись, ответила ему пылко и страстно. И ему захотелось встать во весь рост и крикнуть так, чтобы слышали все: «Да, я люблю ее! Слышите, люблю!» И если бы кто-то попытался разлучить их, он, сержант Велери Дефендер, сумел бы защитить свою любовь.

Эта мысль пронеслась у него в голове подобно молнии и вспышка ее, казалось, озарила лицо Лизы. Этот момент запомнил Дефендер на всю жизнь. На него смотрели глаза любимой девушки. Ах, какие это были глаза! Два черных бездонных омута, в которые хотелось броситься, очертя голову, эта маслянистая чернота в сочетании с выражением блаженства, слезы радости текущие по ее щекам, слезы удовольствия. Никогда еще не был Дефендер так счастлив, как сейчас, и теперь он наслаждался этим безгранично наполняющим его чувством.

Давно закончился фильм, и зрители разошлись, покидая зал и поглядывая на них с интересом, а они все сидели и смотрели друг другу в глаза и вели диалог без слов — здесь лишними были слова. Уже миллионы раз было замечено, что в такие минуты слова — это просто блеклые звуки, которые не могут выразить тех чувств, что обуревают вас. Жесты, взгляды говорят куда больше слов, интонация, а не само слово трогает душу. Да и что там вообще можно сказать, если горло перехватило и не хватает воздуха, если мысли вразброд и туман в голове?

Так и сидели они, общаясь молча, и созерцая друг друга, полные немыслимого счастья, пока не появилась уборщица и не нарушила эту идиллию громыханием ведра и своим ворчанием: «Сидят тут допоздна всякие бездельники, а ты убирай за ними. И чего только не накидают, даже смотреть противно. Разводят тут свинарник». Но, когда они прошли мимо работницы чистоты и порядка такие счастливые, что того и гляди засветятся, она подобрела и, глядя им вслед, вспомнила, как сама когда-то гуляла с парнями. «Эх, и хорошее же время было!» — произнесла она вслух, размахивая щеткой.

Они вышли из кинотеатра, и сразу же сырая ночь обдала холодом их разгоряченные тела и души. Лиза поежилась — так неуютно выглядела сейчас улица. Подтаявший снег покрывал тротуар серой хлюпающей массой, изредка проезжавшие по дороге машины поднимали каскады брызг, грозя окатить грязью неосторожную парочку. Время уже было позднее, и, хотя и не было желания расставаться, Дефендер спросил Лизу, не собирается ли она домой?

— Да, наверное, пора. А то дома будут так ругаться, что поздно пришла, — неохотно ответила девушка.

— А ты скажи, что задержалась у подруги. Заболтались — вот и забыла о времени, — предложил Вел.

— Хорошая мысль. Так и скажу. Ты меня проводишь? — с надеждой спросила она.

— Ну конечно! — воскликнул сержант.

— Здесь совсем рядом, — сказала Лиза, словно оправдываясь.

Проводив девушку до дома и расставшись с ней у подъезда, Дефендер, продолжавший находиться в эйфории от неожиданного знакомства, обернувшегося такими приятными моментами, направился в гостиницу, все еще ощущая на своих губах вкус ее поцелуев. Они договорились встретиться назавтра с утра — благо у Лизы сейчас были рождественские каникулы, а у Вела оставалось еще в запасе время. Он чувствовал себя ожившим, и не проходящий шок от поступка Паркинса уступил место ликованию. В душе у него пели птицы и распускались цветы, окружающий мир играл всеми цветами радуги, даже серый мокрый снег не казался таким уж противным, ведь мысли его имели одно лишь направление — Элизабет Лесли. И посему, не замечая ничего вокруг и шлепая прямо по лужам, он шел к гостинице, совершенно не думая о том, что «крутые», которых он так опозорил сегодня, колесят по району, разыскивая его с одной единственной целью — отомстить. До таких ли мыслей было ему сейчас?..

Пролетевшая было мимо машина, развернулась на перекрестке и, резко затормозив, остановилась возле Дефендера. Фонтан снежной каши едва не окатил сержанта, не успей он отпрыгнуть подальше от края тротуара. Как чертик из табакерки из нее выскочил Трепач и радостным выкриком отвлек его от приятных мыслей:

— Ну что, попался?!

Чувствуя себя хозяевами положения, хулиганы стали вальяжно выбираться из машины, полукругом выстраиваясь перед Дефендером. Мечтательное настроение и романтические мысли снова растворились, как растворяются предметы в тумане, стоит лишь немного от них отойти.

«Сейчас будет весело», — усмехнулся сержант про себя. Нет, нельзя сказать, что Вел так уж жаждал этой драки, напротив, он был бы не прочь избежать ее. Но принцип «бьют — беги» совсем не подходил ему, а уж библейское «если тебя ударили по одной щеке, подставь вторую», было совсем непонятно. Поэтому он не оставлял безнаказанной любую попытку противника обидеть его.

Внутренне напрягшись и приготовившись к драке, Дефендер оценивающе смотрел на зубоскаливших и предвкушавших развлечение отморозков. Силы были неравные, но что делать? Убегать и прятаться было не в его характере, а вот тактическое отступление не вызывало противоречий с чувством собственного достоинства. Вот если бы можно было пробиться в гостиницу и вызвать оставшихся парней, они вместе устроили бы замечательную потасовку. Хотя сержанту и приходилось раньше драться с несколькими противниками, но те были безоружны. Здесь же ситуация была значительно серьезнее — пятеро вооруженных злодеев, злящихся на него из-за своей неудачи и позора и желающих реванша. Двухметровый здоровяк, стоявший в центре, его Дефендер видел впервые, потирал руки в предвкушении побоища. Кулаки этого парня вызывали уважение — такими кувалдами в кузнице вместо молота можно было бы ковать железо. Ну как с таким драться? «Большой шкаф громче падает» — вспомнилось сержанту любимое выражение его инструктора, когда кто-нибудь из учеников говорил ему о разнице в росте и весовой категории. Хорошо ему так было говорить, попробуй-ка, урони такого.

С остальными он уже успел познакомиться в баре, и теперь хулиганы, прихватив подкрепление, собирались, как следует проучить его. Справа от громилы находился тот самый Трепач, что приставал к Велу в баре. Этого дохляка, можно было бы просто не принимать в расчет — такого соплей перешибить можно, но находясь в компании, он мог бы стать помехой, а его палка, которой он, скаля зубы в злобной усмешке, похлопывал по своей ладони, могла стать дополнительным аргументом в выяснении отношений. Возле стены стоял еще один малый с намотанной на руку цепью, конец которой раскачивался, как маятник, отвлекая внимание своими периодическими движениями. Слева от здоровяка стоял уже знакомый Дефендеру неудавшийся драчун, один раз уже получивший свое и теперь горевший желанием отомстить. И наконец, возле дороги крутил нунчаки еще один постоянный участник банды. «Публика серьезная», — подумал Вел, и ему было не до шуток — в лицах у каждого читалось звериное желание разделаться с ним.

Парни же были довольны — еще бы, жертва, которую они присмотрели в баре, внезапно показавшая зубы и увильнувшая было от них, наконец, попала в их сети. Как и предполагала Лиза, они вернулись в бар уже с громилой Четом, но не нашли там своего обидчика. Никто из присутствующих там так же не смог сказать им, куда он делся. Бандиты долго крутились на машине по окрестным кварталам и уже почти потеряли надежду, когда вдруг на одной из улиц, совершенно случайно заметили одинокую фигуру человека, неторопливо шагавшего в сторону Рабанус парка. Наконец-то они нашли его!

Дефендер же знал, что эта схватка может оказаться последней в его жизни, но, продолжая надеяться на лучшее, был уверен, что, даже в самом худшем случае, он заберет с собой парочку этих лоботрясов. Сержант вынул руки из карманов, показывая, что они пусты.

— Ребята, может, разойдемся по-хорошему? — больше для проформы спросил он, зная наперед, что эти парни не из тех, кто может пропустить рыбку мимо сетей.

Здоровяк заржал, указывая на него пальцем:

— Гы-гы-гы посмотрите на него… Чудик…

— Он думает, на лохов напал…

— Ну ты ваще… Дурной какой-то, — поддержали его остальные.

— Откуда ты такой загорелый? — ласково спросил Дефендера парень с цепью, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Из Африки, — просто ответил Вел.

Тут уже не выдержал Трепач. Он схватился обеими руками за живот и согнулся от смеха. Хотя, скорее всего, уже наученный горьким опытом, где-то в глубине души почувствовал, что одним из той парочки лоботрясов станет он сам, и теперь неожиданно подведший его живот, предупреждал, молил не совершать новой ошибки. Стоявший рядом с ним его товарищ взглянул на него и таким же ласковым голосом продолжил:

— Ай-яй-яй, как не стыдно обманывать дядю. Ты видишь: Трепача даже скрючило от твоего вранья.

Дефендер только пожал плечами: дело ваше — верить или нет.

— Ну и что же ты там делал, в Африке?

— Загорал, купался в заливе, охотился на крокодилов, — спокойно ответил Вел.

Спокойный тон чужака начинал злить Пола. Этот бездельник, живший за папин счет и привыкший к тому, чтобы его почитали подданные и повиновались лошарики, которыми можно было понукать и безбоязненно их «чистить», не мог терпеть, когда с ним разговаривали без уважения или страха или, чего еще хуже, и это больше всего бесило его, свысока. Он не успел еще закончить колледж, а все доступные блага, как и безнаказанность, были уже обеспечены ему в избытке. И потому он не особо ограничивал себя в тратах, зная, что папаня, который вечно занят своим бизнесом, всегда подкинет ему деньжат. А также вел достаточно свободный образ жизни, не раз совершая такие правонарушения, за которые уже давно бы оказался за решеткой, но зная, что мамаша сможет поговорить с шефом полиции, если он опять попадет в какую-нибудь историю, и его заберут в участок, совершал их вновь и вновь. Потому, что шеф Альфред Райзинберг еще с детсадовского горшка был влюблен в белокурую девочку, выросшую впоследствии в завидную богатую невесту. Эта любовь не погасла в нем и через сорок лет, хоть он и был давно женат на не менее красивой женщине, родившей ему за это время уже четверых детей.

Тесные связи семейств Хартманов и Райзинбергов укреплялись еще и тем, что мать Пола имела возможность и использовала ее, похлопотав о том, чтобы старшего сына ее старого приятеля приняли в престижное учебное заведение, а Лола Райзинберг, тоже не без ее помощи, готовилась составить партию сыну дальнего родственника Амалии Хартман, являющегося по совместительству нефтяным бароном. Испытывая чувство благодарности к своей «маленькой подружке», как по старой памяти Альфред называл миссис Хартман, он старательно выбеливал биографию Полу, используя свое положение босса, и вытаскивал «паршивую овцу» в семействе Хартманов из обезьянника, в котором с каждым попаданием туда этот негодяй начинал чувствовать себя все лучше и лучше. Да, босс жаловался Амалии, что это когда-нибудь может навредить ему, и просил провести с беспутным отпрыском разъяснительную работу, и эта работа действительно проводилась, когда после очередного вызволения Пола привозили домой, и мать, проливая слезы, увещевала его взяться за ум. На некоторое время этого хватало, но потом все повторялось снова. Но это были отношения со своей старой знакомой. С ее мужем Джеймсом отношения были чисто деловые и настолько секретные, что никто даже не догадывался о них.

Больше всего Пола задело пренебрежение, с которым этот чужак разговаривал с ним:

— А ты, оказывается, шутник.

— Нисколько, — так же спокойно, как и раньше, ответил Вел.

— Ну что же, придется поучить тебя хорошим манерам, — с этими словами он принялся раскручивать цепь.

А здоровяк, пнув Трепача под зад ногой, погнал его к сержанту:

— Ну теперь-то тебе придется подраться. А то все ловчишь и прячешься, когда все под раздачу попадают.

Трепач уперся ногами в асфальт, но башмаки его заскользили по снегу, и он, толкаемый двухметровым Четом, приближался к Дефендеру, с заметной иронией смотревшему на него. Наконец, Трепач чудом извернулся из весьма недружелюбных объятий великана. Его взгляд скользнул вдоль улицы, и он внезапно крикнул:

— Атас!

Все, как по команде побросали свое вооружение и уставились туда, куда смотрел их более слабонервный товарищ. Было от чего разоружиться — по улице ехал патрульный автомобиль. Поравнявшись с бандой, он остановился, и огромный чернокожий коп, высунувшись из окна, окинул парней внимательным взглядом. Те с ухмылками показали пустые руки. Полицейский тоже хмыкнул и погрозил им пальцем, после чего автомобиль поехал дальше. За эти короткие секунды, что они смотрели друг на друга, произошел диалог без слов. Выглядеть это должно было примерно так:

— Так-с, а что это мы тут делаем?

— Какого черта вас сюда принесло?

— Я не слышу ответа на свой вопрос.

— А не пошел бы ты куда подальше.

— Не груби.

— А ты не приставай, катись своей дорогой.

— Смотри, пацан, доиграешься.

— Ой-ой-ой, напугал!

— Напугал, не напугал, а попадись ты мне, я уж постараюсь тебя упрятать.

— Руки коротки.

— Поймаю с поличным — не отвертишься.

— Как поймаешь, так и отпустишь.

— Слишком ты наглый, как я погляжу.

— Да гляди, сколько влезет. Может тебе еще как-нибудь повернуться, чтоб ты мог разглядеть получше?

— Поворачиваться в тюрьме будешь, там тебя со всех сторон разглядят.

— Да ты че, ваще пончиков переел? Катись, куда ехал.

— Вот бы выпороть тебя розгами, чтобы мозги вправить и вежливости научить.

— Да что ты прицепился, только от дела отрываешь?

— Дело-то на тебя уже давно заведено.

— Слушай, да отвали ты, достал уже.

— Если бы достал, ты бы уже обделался.

— Как вы, копы надоели.

— Я бы тебе еще не так надоел, да время на тебя тратить не хочется.

Когда полицейская машина отъехала метров на двадцать, Пол в раздражении сплюнул и повернулся к чужаку. Но его уже не было! Добыча снова исчезла.

— Черт возьми, куда делся этот Неуловимый Джо? — воскликнул Пол.

— Да чтоб его. Смылся, гад, под шумок, — разочарованно начали обмениваться мнениями приятели.

— Куда вы смотрели, придурки? — накинулся на них Пол. — Что, обязательно было всем уставиться на этих дерьмовых копов? Где теперь его искать?

Что оставалось делать неудавшимся искателям приключений, только развести руками.

— Тьфу ты, козлы драные, — выругался Пол и, подняв свою цепь, полез в машину. Остальные последовали за ним, подбирая свое, не пригодившееся сегодня оружие.

Глава 4. Здесь замешана девица

4. Никакой зоны перемирия за ВЫХОДОМ нет. Испытание начинается немедленно. Опасайтесь стобора. Желаем удачи!

Б.П.М.

Роберт Э. Хайнлайн, «Тоннель в небе»

46°51’27.5″N 96°49’36.7″W

Волнение, связанное с той неприятной миссией, для выполнения которой и была направлена команда Дефендера, за ночь улеглось, и теперь ребята были не прочь позубоскалить. Вообще, когда человек молод и предоставлен самому себе перед прелестями цивилизации, он не слишком долго грустит о том, чего не вернуть, а острые грани происшедшего со временем стираются и становятся безликими, округлыми. Подшучивая друг над другом, ребята стали совещаться о том, чем занять оставшееся до отъезда время. Их громкие голоса доносились до Дефендера, брившегося в ванной:

— Завтракать.

— Ну да, сначала поесть, а потом пойти прогуляться по городу, посмотреть на него днем.

— Вчера не насмотрелся?

— Нет, в баре засел.

— Небось, с барменшей?

— С какой барменшей?! Там такой толстый бармен, как целых три барменши!

— Да ладно, рассказывай. Значит, с официанточкой познакомился?

— Да какой там познакомился. Она на меня жареную картошку вывернула и даже не извинилась.

— Так ты и не заплатил?

— Стану я платить, если она такая растяпа!

В дверь туалетной комнаты начали стучать. Сержант так долго брился, а потом так же долго обрызгивался одеколонами, что Спрайк, которому уже невмоготу было, плясал под дверью, стараясь не обмочиться. Дефендер, наконец, закончил приготовления к свиданию и отпер дверь. Благоухание туалетной воды, одеколонов и кремов после бриться заполнили комнату. Он потому и провел так много времени в ванной, что никак не мог выбрать, каким одеколоном обрызгаться и, перепробовав все, которые там стояли, надушился так, что теперь его, наверное, можно было бы учуять и за километр.

Парни стали потихоньку подшучивать над Дефендером, на что тот только добродушно отругивался.

— Эй, сержант, от тебя пахнет, как от парфюмерного магазина, — запустил шпильку Дэвидсон.

— Что за гремучую смесь ты изготовил? Смотри, кошки шарахаться будут, — поддержал его Стоун.

— Лишь бы девчонки не шарахались.

— Ах, вот в чем дело. Здесь замешана девица!

Дефендер сделал неопределенный пасс рукой.

— Все понятно, вот к чему такой парфюм!

— Давай, давай, Казанова!

Дружный хохот мог смутить кого угодно, только не такого же солдата, как и они сами:

— А вы сидите здесь, друг на друга смотрите!

— Так мы друг на друга уже насмотрелись!

— А может и нам по девчонкам?

— Только не забудьте надушиться.

Те дружно заржали:

— От настоящего мужчины должно нести потом, — начал Стоун.

— Вином и табаком — знаю, знаю, — перебил его сержант. — Но только не от меня.

Казалось бы, пора поставить точку и закончить приколы, но вышедший из туалетной комнаты, наконец-то облегчившийся Спрайк, вообще недолюбливающий Дефендера, а теперь по его милости проторчавший под дверью битых десять минут в то время, когда в таком состоянии каждая секунда дорога, пробурчал:

— Значит ты не настоящий, — и не закончил фразу, увидев, как улыбка сползла с лица сержанта и глаза его загорелись холодным блеском.

— Заканчивай, что ты хотел сказать, — с угрозой в голосе произнес Вел.

Спрайк подавленно молчал. Он знал, что зашел слишком далеко. Кто, как не сержант, спас его во время крупной потасовки, когда тот, напившись, стал приставать ко всем девчонкам в баре, а оскорбленные кавалеры чуть было не скормили его крокодилам? Дефендера тогда здорово помяли, но он все-таки вытащил Спрайка из той свалки. Но такой уж скверный был характер у этого человека, что вместо благодарности он почему-то затаил злость на сержанта. И вот, по иронии судьбы, а точнее — по команде сверху, в группу Дефендера был включен солдат даже не его подразделения.

Повисла тяжелая тишина, слышно было только сопение Спрайка, когда Дэвидсон, метнув предостерегающий взгляд рядовому, встал и хлопнул сержанта по плечу:

— Ладно, Вел — не горячись. Все нормально.

Дефендер застегнул куртку и, возвратив хлопок Дэвидсону, направился к двери.

— Удачи, Вел…

Сержант, не оборачиваясь, поднял вверх большой палец и вышел. Дэвидсон, послушав, как стихли шаги, повернулся к Спрайку и выразительно покрутил пальцем у виска:

— Балбес ты, Юрген. За своим языком совсем не следишь. Ты хоть бы думал, что говоришь, а то когда-нибудь такое ляпнешь, что башку снесут.

Тот пытался что-то возразить, но Стоун резко оборвал его:

— Хватит! Пошли в кафе, время завтракать.

— А Дефендер голодный пошел, — заметил Рой.

— Ничего, он любовью сыт, — усмехнулся в ответ Билли, — видел, как у него глаза блестели, когда вчера вечером пришел? Как у мартовского кота. Не иначе, как девчонку здесь нашел и влюбился. Ей, наверное, и позавтракает, — и добавил, изменив голос так, чтобы он стал похож на голос сержанта, — я тебя так люблю, что готов проглотить.

— Ну ты кровожадный злодей, — засмеялся Рой, — они будут на луну смотреть и вздыхать.

— Одними вздохами сыт не будешь. И потом, какая может быть луна днем? — возразил Билли.

— Да, это верно. Я вот сейчас как наберу себе бургеров, да картошки, да салатов, да соусов, да, — он не успел договорить.

— Да я уж знаю, что ты поесть мастер. Ну вот и пришли, сейчас устроишь себе праздник живота, — прервал его Стоун.

— Ага, я уже голодный, как волк, — довольно ответил Дэвидсон, открывая дверь кафе.

Спрайк, как побитый пес молча шел за ними следом, не зная: злиться на Дефендера по своей старой привычке или на Стоуна и Дэвидсона, принявших сторону сержанта? Или на самого себя за свой дурацкий характер, не раз подводивший его и ставящий в такое положение, из которого невозможно было выбраться без посторонней помощи?

За ночь похолодало. Теперь мягкие хлопья снега долго крутились в воздухе, и, опускаясь на землю, покрывали ее пушистым ковром. Вчерашняя слякоть уступила место настоящей зиме — все было белым: машины, деревья, скамейки, заборы, провода. Теперь уже было не разобрать, где тротуар, а где газон. Вот на одной лужайке появился карапуз на маленьких лыжах и, осторожно переступая, попробовал взобраться на небольшой пригорок, но не удержался и, упав, стал барахтаться в снегу и довольно смеяться. В другом месте вышедший на снег кот, высоко поднимая лапы, пробирался по своим делам к ближайшей полосе кустов, четко выделяясь своей черной шерстью на чистейшем белом покрывале. Нахохлившиеся голуби сидели на карнизе дома, недовольные такими условиями, когда вся их привычная еда оказалась скрытой от них. Какой-то, такой же недовольный, как и голуби, автомобилист чистил машину вынесенной из дома щеткой на длинной ручке, сметая толстый слой снега с крыши и лобового стекла, отчего сугроб уже переставал походить на сугроб, все более принимая очертания автомобиля.

Дефендер шел по улице и, глядя под ноги, наблюдал, как легкие снежинки, потревоженные его шагами, разлетаются в стороны. Он был так увлечен этим, что даже не заметил, как лицо Трепача, совершенно случайно выглянувшего в это время из окна, приняло злорадное выражение. Еще бы, добыча, вчера постоянно ускользающая от них, теперь сама шла мимо его дома прямо к ним в руки, и Трепач, не мешкая, бросился к телефону, спеша сообщить Полу о том, что он «напал на след». Дефендер же, ничего не подозревая, шел дальше, наслаждаясь видами зимнего города, так не похожего на вечнозеленый африканский Ломе с его постоянным летом.

Пол еще не решил, чем будет заниматься сегодня, и сидел за столом, лениво макая блинчики в абрикосовое варенье и тупо глядя в телевизор, на экране которого Фило и Гандж о чем-то беседовали с Марджери. Звонок отвлек его от приятного времяпрепровождения и, лениво доковыляв до телефона, он снял трубку и недовольным голосом произнес:

— Але.

И сразу же с того конца линии послышался знакомый голос захлебывающего от возбуждения Трепача:

— Пол, Пол, братишка, я его нашел! Он идет в сторону Тридцать второй. Я его видел, точно!

С Пола сразу слетело утреннее оцепенение. Он испытывал большое желание надрать задницу этому чужаку.

— Хорошо, собираемся, где всегда. Последи за ним, посмотри, куда он идет, а потом прибежишь и расскажешь.

— Пол, он, наверное к той девчонке идет, с которой мы его вчера в баре видели? — предположил Трепач.

— Наверное. Котелок у тебя варит, — похвалил Пол своего верного слугу. — Смотри, чтобы он тебя не заметил. Надо с ним разобраться.

Главарь бросился обзванивать своих «солдат». Дик и Чет ответили сразу, как будто только того и ждали, что он позвонит. А вот до Чарли он никак не мог дозвониться. Плюнув и мысленно послав эту свиную морду — так Пол нелестно называл своего друга за круглое лицо с маленькими свиными глазками, толстыми щеками и вздернутым кверху носом с виднеющимися ноздрями, отчего тот был похож на поросячий пятачок, он стал собираться на дело. Главарь банды разложил перед собой, достав из потайного места, кастет, револьвер и полицейский «Магнум», и залюбовался своим джентльменским набором.

Пол ухмыльнулся, вспомнив, как полгода назад ему достался этот пистолет. Однажды он возвращался домой поздно, уже почти под утро, когда на одной из темных улиц, заметил лежавшего на земле полицейского. Пол, конечно, не любил копов и хотел обойти его стороной подальше, за три-четыре квартала. Но вокруг не было ни души, коп не шевелился, и он все же решил подойти поближе, внутренне злорадствуя, что страж закона налакался и валяется тут на дороге, как обычный свинский горожанин.

Однако наклонившись над ним, он заметил, что полицейский не дышит. Пол толкнул его ногой, потом потряс за плечи, но тот не подавал никаких признаков жизни. Тогда, недолго думая, он, осмотревшись по сторонам и убедившись, что его никто не видит ни из занавешенных окон, ни из дверей, ни из оставленных вдоль тротуаров машин, осторожно, а вдруг коп очнется, расстегнул кобуру, стараясь не оставлять на ней отпечатков, и вынул пистолет. Ощутив его тяжесть, Пол в экстазе рассматривал оружие. «Да я теперь хозяин в этом городе! Пусть только кто-нибудь попробует послать меня в задницу. Потому, что у кого еще есть такая пушка? Это вам не какие-нибудь пукалки — револьверы!» — так думал он тогда. Неподвижное тело стража закона подталкивало его сделать какую-нибудь пакость. Пол вылил остатки пива из недопитой бутылки на одежду копа, потом тщательно вытер бутылку, стирая отпечатки своих пальцев, и вложил ее тому в ладонь. Сделав свое грязное дело, Пол «с полными штанами радости» двинулся домой.

Потом, правда, пистолет лежал без дела, и Пол лишь иногда доставал его из тайника, чтобы снова посмотреть на него или похвастаться перед друзьями.

Разумеется, полицейский так и остался лежать на дороге. Обнаружили его, лишь только когда рассвело, но, конечно, было уже поздно. У копа случился инфаркт и, попади он в больницу раньше, его, возможно, еще можно было бы спасти. Пистолета при нем не оказалось, но не было и никаких следов вокруг — все смыл ночной дождь, опрошенные жители ничего не могли сказать, поскольку ничего не видели, никакого шума не слышали, так что местная полиция смогла только развести руками. Впрочем, Полу было совершенно безразлично, что произошло с полицейским — он отнюдь не горел желанием помогать людям, а уж, тем более, копам.

Пол собрался уходить, положив в один карман куртки кастет, в другой — револьвер, а Магнум, заткнув сзади за пояс джинсов, как это показывают в кино, и теперь ощущал твердое прикосновение затвора к своей спине и ложбинке между ягодицами: «Черт, какой же он огромный», — мелькнула у него мысль. Большой и тяжелый пистолет оттягивал джинсы, и Пол решил, что продюсеры кино, наверное, большие вруны, когда снимают фильмы, в которых их героям так нравится засовывать пистолеты в штаны.

Главарь встретился со своими друзьями через полчаса в привычном месте, где его банда собиралась всегда. В этом кафе они никогда не буянили и вели себя так чинно и благовоспитанно, что их можно было бы ставить в пример и рисовать с них комиксы на тему: «Как себя вести». Чтобы никто не слышал их разговоров, друзья всегда занимали самый дальний столик на верхнем этаже. Из окна открывался прекрасный вид на улицу, которая просматривалась далеко вглубь города, и Полу удобно было любоваться своим «Селебрити» восемьдесят шестого года, который он всегда ставил на противоположной стороне дороги. Дик и Чет были уже на месте, Трепач следил за чужаком, не было только Чарли.

— Привет, пацаны, — поздоровался Пол.

— Привет, — откликнулся Дик, а Чет, высасывающий из стакана молочный коктейль, только махнул ему приветственно рукой — важность таких мелочей, как поздороваться не шла ни в какое сравнение с тем процессом, которым он был сейчас занят.

— До Чарли не дозвонился. Дик, иди, попробуй еще раз позвонить. Пусть бежит сюда хоть в трусах.

— Окей, — Дик пошел к телефону.

Чет закончил с коктейлем и довольно потянулся:

— Вкусно. Ну что, Пол, отлупим сегодня лошарика?

— Я кое-что интереснее придумал, — ответил ему главарь, — думаю, что должно вам всем понравиться.

— Да? А что?

— Это сюрприз, — коротко хохотнул Пол. — Подожди, когда все соберутся, расскажу.

Вернулся Дик и развел руками:

— Не отвечает.

— Черт с ним. Без него обойдемся. Сейчас Трепача подождем, а потом поедем. Пестики взяли?

— Да, как ты сказал, — хором ответили Чет и Дик.

— Хорошо, развлечемся с ним, как с бомжами.

— Так вот ты что придумал?! — в один голос воскликнули хулиганы, но их восторг резко сменился опасением, — а его искать не будут?

— Да кто его будет искать? Кто он такой, откуда вообще здесь взялся? Спустим его в Ред-ривер, и пусть плывет себе в Виннипег. Кто его подо льдом сейчас найдет?

— Стремно как-то, — пробормотал Чет.

Удивленный Пол бросил на него недоуменный взгляд:

— Ты что, обделался?

— Ну понимаешь, одно дело с бомжами, а другое, — он задумался, как бы выразить свою мысль так, чтобы Пол правильно понял его опасения. Трусость в их компании не приветствовалась, а уж проявление здоровяком Четом таких признаков осторожности было вообще случаем чрезвычайно редким, — знаешь, я вот у бабушки видел книжку «Преступление и наказание».

— Ха, книжку видел! А ты ее читал что ли?

— Ты же знаешь, что я книжки не люблю читать. Мне больше комиксы нравятся, там картинки и все понятно написано. А эта вообще русская, ее какой-то Достовски написал.

— Вот нам еще всяких Достовски не хватало, пусть себе пишет у себя в России. Что он вообще про нас знает?

Чет в ответ пожал плечами:

— А я откуда знаю? Мне просто название теперь покоя не дает. Если было преступление, значит, будет наказание. А я вроде ничего такого не делал, ну по морде бил, но ведь все дерутся.

— А когда индеек гоняли, тоже ничего не делал? — ехидно спросил его Пол.

— Тихо ты, — испуганно оглядевшись по сторонам, ответил Чет.

Дик тоже вполголоса обратился к Полу:

— Слушай, ты об этом не трещи, вдруг, кто услышит? Да и не было же его с нами.

Пол издевательски усмехнулся в лицо Чету:

— Да, верно, ты же тогда сачканул.

— Да я же говорил тебе, что у меня живот болел, поэтому и не пришел, — стал оправдываться великан.

— Да, как же, как же, помню — обделался, как только услышал, что собираемся развлекаться. Твой Достовски про это что-то пишет?

— Ничего он не мой, — обиженно пробурчал Чет. — Если ты намекаешь на то, что у меня бабушка русская, так я же не виноват в этом.

— Да черт с тобой и с твоими предками, кого они вообще интересуют? Вот ты, Чет, сам-то, что про русских знаешь?

— Ну бабушка рассказывала, что там революцию какую-то устроили и все заводы бомжам раздали. А потом они вроде с Германией воевали. И что у них вообще все как-то по-другому, не как у нас. Ну мне это не интересно, я к ней пожрать захожу, а не лекции слушать.

— Да, все знают, что ты пожрать-то любишь.

— Конечно, я, если не пожру, то знаешь, какой злой становлюсь?

— Так тебя надо неделю не кормить, а потом на ринг выпустить — ты тогда Льюиса с Моррисоном отлупишь. А я на тебя поставлю, и попробуй только проиграй.

— Я неделю не смогу, сразу загнусь.

— А ты знаешь, что верблюд может целый месяц не есть?

— Я же не верблюд.

— Ага, ты не верблюд, — ответил ему Пол, чему Чет удовлетворенно улыбнулся, — ты слон. Тот тоже жрет много и такой же неуклюжий, как и ты.

— Ну и что, что неуклюжий, — нисколько не обидевшись, отозвался Чет, — зато как дам, и улетишь в свой «Селебрити».

— Ты что, мне угрожаешь сейчас? — взъелся главарь, но появление Чарли отвлекло его от Чета и он набросился на своего «солдата», — ты куда вообще пропал? Я тебе сто раз звонил, а ты все трубку не берешь!

— И я звонил, ты тоже не взял, — добавил Дик.

— Да со мной такая история приключилась, не, не буду рассказывать, а то ржать будете.

— Давай, рассказывай, не будем, — пообещал Чет.

Остальные его поддержали:

— Давай, давай, колись.

— Да я в туалете сидел и у меня замок сломался. А я слышал, что телефон звонит, но из туалета выйти не мог. Я его и так и сяк пытался открыть, а он ни в какую. А потом взял и сломал его. Теперь мне папаня предъявит. Я там всю дверь разворотил.

— Ну ты лошара, — презрительно сказал ему Пол.

— Да тебе бы так. Я раньше уже говорил папане, что замок заедает, а он ничего не сделал. Ну ничего, я же пришел.

— А кто тебе сказал, что здесь собираемся?

— Так мне Трепач позвонил из автомата. Он там за этим вчерашним следит, вот мне звякнул. Сказал передать тебе, что тот лошак встретился со своей, и они пошли куда-то в сторону зоопарка.

— Они что, в зоопарк собрались сходить? — задумался Пол. — По какой улице пошли не сказал?

— Сказал, по Сорок второй.

— Поехали, — решил главарь, — где-нибудь их все равно поймаем.

Дружной толпой хулиганье двинулось к машине.

— Ноги от снега отряхивайте, — приказал Пол, открывая дверь, — кто грязи натащит, тот будет машину мыть.

А Дефендер в это время направлялся с Лизой не в зоопарк, а в центр, где можно было посидеть в каком-нибудь кафе в тепле и уюте, а не ходить по заснеженным дорожкам, глядя на пустые клетки с попрятавшимися в свои укрытия животными.

— Ты сегодня здорово выглядишь, chika[87].

— Спасибо. А что такое chika?

Дефендер засмеялся:

— Всегда хорошо знать несколько иностранных слов, верно?

— Ну что это?

— Много будешь знать — скоро состаришься. А мне вовсе не хочется, чтобы ты стала какой-нибудь злюкой старушенцией.

— У-у-у, дразнилка, — обидчиво протянула девушка. Затем, помолчав немого, спросила, — а что, тебе действительно не хочется?

— Чего?

— Ну чтобы я состарилась?

— Конечно же, нет, — воскликнул сержант, — будь вечно юной, благоуханной, всегда красивой, всегда желанной!

Девушка вдруг покраснела. А когда Вел посмотрел на нее, она вообще смутилась и опустила глаза. Дефендер почесал затылок: «Надо же, что-то не то ляпнул, что ли?» Лиза же, взглянув на него, вдруг звонко рассмеялась — столь комично было смущение ее спутника. Дефендер же почувствовал огромное облегчение от того, что девушка смеется. Он попытался было взять инициативу в свои руки, но тут Лиза, ласково улыбнувшись, вогнала его самого в краску фразой, которую он впоследствии часто и с умилением вспоминал:

— А что, действительно желанна?

— Ну, — начал было Вел и не закончил. Внезапно охватившее его чувство отключило способность трезво мыслить. У него перехватило дыхание, и он стоял молча, пытаясь проглотить застрявший в горле комок. Лиза заметила, что взгляд его изменился, и внезапный порыв нежности заставил ее броситься ему на шею и, крепко обняв его, поцеловать со всей пылкостью юной девы.

Дефендер утонул в омуте ее глаз. Он понял, что пропал. Понял, что не сумеет забыть о ней, просто уехав и оставив ее, пусть и не по своей воле. Понял, что теперь ее образ всегда будет с ним, что она овладела им, его разумом, его чувствами. И поняв это, он сжал в объятиях ее тело и впился долгим глубоким поцелуем в ее губы. Он видел ее полузакрытые глаза, нежный румянец на ее щеках, трепет ее ресниц. Он слышал ее сбивчивое дыхание, и это кружило ему голову. И наконец, он закрыл глаз и отпустил на волю свои мысли и чувства. И наступила нирвана. Он плыл по волнам бесконечно прекрасных ощущений и точно знал, что его любимая тоже качается на волнах немыслимого блаженства.

Это было прекрасно. И тем труднее было «возвращаться на землю». Где-то вдалеке скрипнули тормоза, затем хлопнули дверцы машины и приближающиеся голоса вернули его с небес на землю. Дефендер с трудом оторвался от Лизы. Она с удивлением посмотрела на него, но, увидев, что он смотрит куда-то мимо нее, тоже повернула голову. Сержант почувствовал, как напряглось ее тело, и покрепче сжал ее в объятиях, давая понять, что ей нечего бояться.

Глава 5. Опасная жертва

Высшее предназначение любого мужчины — заслонить своим бренным телом любимый дом от такого несчастья, как война.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

46°51’42.9″N 96°51’14.1″W

Они подходили, рассыпавшись полукругом, и Дефендер на мгновение пожалел, что оказался с Лизой в этой части города. Но лишь на одно мгновение — предаваться сожалениям было не то время и не то место. Вел хотел уберечь девушку, но Лиза сама уже выскользнула из его объятий и, юркнув ему за спину, теперь выглядывала из-за него. «Как мышка», — подумал он.

Парни подошли ближе, не хватало только Трепача, но и тот появился через несколько секунд, вынырнув из-за угла дома:

— Парни, вот и я!

«Так он следил за нами, — мелькнула в голове у сержанта мысль, — вот как они нас нашли». Оценив обстановку и не найдя для себя никаких вариантов действий, Дефендер смотрел на них, довольных и опасных, ожидая, что подвернется подходящий случай нарушить их планы.

Парни стояли перед ним и, усмехаясь, скалили зубы: наконец-то он в их власти! Им уже надоело ловить его, но они ожидали обещанного Полом сюрприза, поэтому и ждали, что главарь даст команду действовать. Первым не выдержал Трепач:

— Ну что, попался? Козел поганый, мы тебя сейчас, — он замялся, подбирая слово, которое должно было определить дальнейшую судьбу Дефендера.

Сержант усмехнулся и продолжил его мысль:

— Уделаем? Ты это хотел сказать?

Трепач согласно кивнул головой — что-то подобное он и имел в виду.

— Уж не ты ли уделывать будешь?

Тут в разговор вступил Пол. Положив руку на плечо Трепачу, он сказал:

— Ты прав, парень, сейчас Трепач покажет, что он умеет не только языком трепать, а и кое-что еще. Давай, — и он по-дружески шлепнул Трепача ладонью по заднице, подгоняя его к сержанту. Но Трепач попятился назад, испуганно возмущаясь:

— Да ты что, Пол? Почему это я должен быть первым?

В ответ на этот вопрос главарь процедил сквозь зубы одно-единственное слово:

— Обоссался?

Трепач знал, что за этим безобидным словом кроется смысл много больший, нежели это могло бы показаться на первый взгляд. Он знал, что от его ответа зависит его собственное положение в банде. Стоит только показать себя трусом, как его сразу же выкинут без выходного пособия. Да еще и задницу надерут.

— Да ладно, парни, что вы прикопались? — произнес он развязным тоном. — Да мне этого чувака прищучить — раз плюнуть. Да вот только боюсь его инвалидом сделать.

Подельщики заржали от такой самоуверенной речи. Даже Пол развеселился и, кивнув на своего слабонервного товарища, обратился к сержанту:

— Правда — он прелесть? Так приятно бывает его послушать.

Дефендер кивнул, соглашаясь:

— Действительно, занятный экземпляр.

— Ага, ты со мной согласен! Так, может быть, ты согласишься с тем, что мы должны надрать тебе задницу и побаловаться с твоей девчонкой? Я правильно сказал? — удовлетворенно обратился Пол к парням.

Те громкими криками выразили свое одобрение.

— Кончай базарить, Пол, — сказал верзила, потирая кулаки, — я ему портрет начищу.

— Чет, малыш, как же тебе не терпится полезть в драку. У тебя прямо недержание какое-то, — съязвил Пол. — А почему бы нам просто не пришить этого козла, а его кошечку пустить по кругу?

Под радостное ржание Пол продолжал упражняться в красноречии:

— Так что, ребята, пустим ее по кругу?

Те заржали согласно, восторженно:

— Да, да!

— Конечно, пустим. Как это будет интересно, как здорово! — подогревал главарь своих «солдат». И вдруг обратился к Дефендеру:

— Ну как, стоит?

— Нет, не стоит. Даже думать об этом забудь, — до наглости бесстрашно ответил Дефендер.

Хохот и восторженные крики сразу смолкли. Все с удивлением смотрели на парня, который играл с огнем. В его положении каждый стал бы извиваться, просить, умолять о пощаде, покорно подчиняться и отдавать им все, что скажут отдать, делать все, что скажут сделать, лишь бы отвязаться от них, убежать, сохранив свою ничтожную жизнь, а этот нагло указывает Полу, что ему делать!

Чарли даже его немножко жалко стало, так, самую малость: «Видать у парня крыша поехала с перепугу, — через секунду жалость прошла, — ничего, мы ему крышу на место надвинем!» Он смотрел как-то одну передачу по телевизору, и его внимание заострилось на том, как во время землетрясения у одного домика от подземных толчков крыша сдвинулась сантиметров на двадцать, как, бывает, сдвигается крыша у детской постройки из кубиков, если неаккуратно задеть верхнюю пирамидку. Теперь, слыша от кого-нибудь такое выражение или вспомнив его по какому-нибудь поводу, он явственно представлял, как «съезжает крыша» у человека: верхняя часть черепушки съезжает в сторону, а в мозгах все перепутывается, потому что мозги с этой крышей связаны. Соответственно, для того, чтобы привести человека в чувство, надо надвинуть эту съехавшую крышку на место хорошим подзатыльником.

Пол же, свирепо взглянув на Дефендера, который смел ему перечить, заложил руку за спину и вытянул из-под куртки пистолет. Вороненая сталь густо блеснула под зимним солнцем. «Вот засранец! Вооружен!» — подумал Вел. Остальные, как по команде, тоже достали оружие. «Черт возьми, это уже слишком!» — такого развития событий он даже не предполагал. Вчера, когда они остановили его на дороге, у бандитов были только палки и цепи, и ему удалось ускользнуть от них, стоило их отвлечь полиции, сержант подумал, что имеет дело с обыкновенной шпаной. Но теперь, увидев в их руках огнестрельное оружие, он поменял свое мнение. Пол снял пистолет с предохранителя и, оттянув затвор, отпустил его. С громким клацаньем затвор встал на место: «Патрон в патроннике, курок на взводе. При нажатии на спусковой крючок рычаг взвода приподнимает шептало и разъединяет его с боевым взводом, курок под действием пружины наносит удар по ударнику, ударник бьет по капсюлю, порох воспламеняется, происходит выстрел», — промелькнуло у Дефендера в голове описание взаимодействия частей пистолета при выстреле. Согнув руку в локте, Пол поднял пистолет стволом кверху.

— Ну вот что, придурок. Мне надоела эта трескотня. Я бы просто тебя прикончил — и все. Но я доставлю себе удовольствие, видя, как мои ребята гонят тебя, будто зайца. Им это будет интересно. Ты, наверное, видел фильм «Опасная жертва»? Интересный, правда? Так вот, я подумал, а не разыграть ли нам продолжение? Ты будешь убегать, а мы — догонять. Сумеешь уйти — останешься живым, а нет, значит — нет. Только от тебя будет зависеть, сколько ты еще проживешь на этом свете. И ты, милашка, тоже. Так что, держись за него покрепче. А когда мы тебя поймаем, — он мечтательно закатил глаза, — ты будешь нашим призом.

Лиза испуганно смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— А, ребята? — спросил главарь остальных, — хороший приз?

Все, как один заорали, что Пол хорошо придумал, что приз то, что надо. Вообще, сержант заметил, что главарь хорошо управляет настроением своих приятелей — они готовы поверить чему угодно и делать тоже что угодно, если Пол взвинтит их.

Пол открыл дверь машины и жестом указал Велу:

— Садись.

— С какого перепугу я должен садиться?

— Не думаешь же ты, что мы будем гонять вас по городу? Мы отвезем тебя с твоей подружкой подальше, где нам никто не будет мешать, и уже там развлечемся.

— Нет, так дело не пойдет. Ты просишь невозможного.

— Я никогда ни у кого ничего не прошу, ну только может, бабки у папани. А у всех остальных я только требую. А вот просить ты будешь, когда мы тебя загоним, как зайца.

— Я… — Дефендер не успел договорить, потому что здоровяк Чет нанес ему такой удар в грудь, что его, как ветром, снесло с места, и он влетел в машину. Тотчас молодчики с улюлюканьем забросили туда же перепуганную девушку и с победоносным видом расселись на сиденья. Места в просторной машине с трудом хватило упитанным парням, лишь Трепач стоял на улице и думал: куда ему примоститься?

— Иди, садись ко мне на коленки, — смеясь, сказал Дик.

— Нет, лучше ко мне, — отозвался с переднего сидения Пол, — тебе у меня понравится.

— А как ты рулить будешь? — отозвался Чарли, — Трепач, иди ко мне, сладкий.

Трепач стоял и не знал, что делать? На переднем сидении разместился Чет, своим огромным телом заняв все пространство, Пол за рулем, сзади уже сжали с двух сторон Дефендера и Лесли Чарли и Дик, ему оставалось только, действительно, сесть на коленки к Дику или Чарли. Но это означало, что его потом не только лупить будут за его просчеты, но и прикалываться над ним, вспоминая эту поездку. Да еще попробуй только, поерзай, даже подумать страшно, что насочиняют! Но не зря же Пол похвалил его, сказав, что «котелок у него варит». Котелок у Трепача иногда действительно варил как надо. Он открыл дверь и обратился к девушке:

— Ну-ка запрыгивай к своему муфлону на коленки!

Лиза была так перепугана, что не стала перечить и беспрекословно выполнила его указание. После этого Трепач толкнул Дика:

— Давай, двигайся.

Дик тоже повиновался и Трепач сел сбоку, довольный своей изобретательностью.

— Ну ты орел, — снова похвалил его Пол, — ведь можешь, когда захочешь! Вон даже Дика напугал.

Дик заржал:

— Ага, сижу и трясусь от страха!

— Да я вообще кого хочешь запугаю, — хорохорился дохлый Трепач.

Всем было весело, и они зубоскалили, предчувствуя небывалое развлечение.

Машина проехала по Сорок второй и повернула на Тринадцатую. Справа показался магазин Алди. Тут оживился Чет:

— Я вчера к бабушке заходил, она такой вкусный пирог в Алди купила! Просто объедение!

— А она у тебя что, в магазин ездит? — удивился Пол — у них-то все покупала и готовила домработница.

— Да, ей нравится самой. Пару остановок на автобусе проедет — и уже в магазине. И всегда что-нибудь вкусненькое найдет, — похвалил он расторопность и заботу бабули, и тут же добавил, — а я тут, как тут.

— А я вот яблочный пирог люблю, — откликнулся Чарли.

— А я — абрикосовый, — вступил в разговор Трепач.

— А я — с повидлом, — добавил Дик.

— Я тоже абрикосовый люблю. Только знаете, какой, — начал рассказывать Пол, — наша домработница Марина такой делает: надрезает абрикос с одной стороны, где у него шов, и достает косточку. Косточку раскалывает, а зернышко вкладывает обратно в абрикосину. А потом варит абрикосовое варенье. А когда нам пирога захочется, она абрикосы вылавливает из варенья — вот тебе и начинка. Такой пирог вкусный получается, что вместе с тарелкой проглотить можно!

— А я виноградное варенье люблю, — расширил тему Дик.

— А потом в это абрикосовое варенье, то есть в сироп, который от него остается, удобно блинчики макать, — закончил Пол свою мысль.

Тема кулинарии затронула всех, и теперь уже можно было подумать, что это хорошие друзья едут на пикник, попутно обсуждая свои гастрономические пристрастия. Как будто это не они только что размахивали пистолетами и угрожали загнать Дефендера, словно дичь. Велу же эти разговоры были, как соль на рану — он хотел перекусить где-нибудь в кафе вместе с Лизой, а вместо этого теперь сидел голодный и слушал болтовню ценителей кулинарного искусства.

Наконец, машина остановилась в конце дороги, упирающейся в какую-то посадку. И разговор о всяких кондитерских изысках сразу сошел на нет. Теперь на Вела и Лизу смотрели уже не любящие вкусно поесть добрячки, а голодные волки, готовые разорвать свою добычу. «Как быстро меняется у них настроение», — успел подумать сержант. Потому, что заглушив двигатель, Пол повернулся и вонзил в него свои злые глаза:

— Ну что, готов побороться за свою жизнь?

Буквально несколько минут назад Вел видел эти глаза в зеркале заднего вида и это были вполне нормальные глаза вполне нормального человека. Теперь же его сверлили два буравчика, пытавшиеся пробраться в глубины его сознания, чтобы узнать ответ на вопрос: «Боишься ли меня?»

— Готов, — решительно ответил сержант, — но я обещаю, что вы оставите нас в покое.

— Да пошел ты… Выходите, парни, выпускайте их — дадим им фору.

Вывалившись из машины и разминая затекшие ноги, Вел взял за руку Лизу:

— Давай, Лиза, побежали. Посмотришь, чему нас учили.

— Давай-давай. Время-то идет. Пять минут тебе даем, — сказал, ухмыляясь Пол.

Сержант побежал по начинавшему подтаивать снегу, поднимая фонтаны брызг. В каком направлении? Об этом он не задумывался, а, повинуясь вбитому в него инстинкту, мчался вперед, не разбирая дороги. Он не пытался убежать от них и, спрятавшись в какой-нибудь норе, ждать, пока бандитам не надоест искать беглецов — он собирался дать им отпор, ведь далеко от них все равно не убежишь. Они знают здесь каждый закоулок, каждый поворот, их пятеро и они могут прочесать большую площадь, а времени у него, чтобы долго прятаться, нет — ведь до отъезда осталось меньше суток, а, значит, выбраться из этой истории нужно как можно скорее.

Лиза сначала упиралась, не до конца веря в серьезность намерений этих засранцев, но Дефендер как на буксире тянул ее за собой и девушка, не в силах сопротивляться, побежала за ним. Правда, надолго ее не хватило и она, упершись каблуками в землю, вырвала ладонь из его руки и, ударив маленькими кулачками по крепким бедрам, заявила:

— Все! Больше никуда не побегу!

Дефендер внимательно посмотрел на нее:

— Пожалуй, больше и не надо бежать. Подождем их здесь.

— Ты что?

— Но ты же не хочешь бежать дальше.

— Да я, — она замялась, не понимая, что ей следует делать, все-таки убегать от опасности или ждать ее, не сходя с места, — я не знаю.

Сержант подмигнул ей:

— Не бойся, Бог не выдаст, свинья не съест.

— Что это значит? — не поняла девушка.

— Это такая русская поговорка.

— Ты что, знаешь русских? — удивилась Лиза.

Дефендер улыбнулся:

— Нет, я не знаю. Просто один раз русский фильм смотрел, вот и запомнил. Не знаю, правда, точный был перевод или нет, но прозвучало это так.

— А правду говорят, что у них в столице ходят в шкурах, а по улицам гуляют белые медведи?

— Этого я не знаю. Но, говорят, что зима у них покруче нашей.

Глава 6. Охота на охотников

— В чем моральное различие — если таковое имеет место — между солдатом и штатским?

— Разница, — осторожно ответил я, — в их гражданском долге. Солдат берет на себя персональную ответственность за ту политическую общность, членом которой является, и защищает ее ценой своей крови, а иногда — и жизни. А штатский — нет.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

46°52’54.6″N 96°57’22.8″W

Вел огляделся по сторонам. Пустырь, на котором они находились, заканчивался, переходя в группу каких-то зданий, отделенных от них рядом голых, редко стоящих деревьев. Вдалеке, на том краю, откуда они начинали свой бег, уже показались из-за горки головы преследователей. Впереди простиралось голое поле, на самом краю которого виднелись какие-то постройки, похожие на ферму, и это предположение подтверждалось приносимым порывами ветра запахом навоза. Пробираться туда по снегу не имело никакого смысла — в чистом поле их было бы прекрасно видно. К тому же, даже добравшись до фермы, все равно придется принимать бой. Сзади — Пол со своей бандой. Оставалось только одно — встретить их в этих развалинах и попытаться вывести из строя поодиночке, надеясь, что представится такая возможность.

— Подкараулим их. Видишь те развалины? Это нам пригодится. Я думаю, они не все вместе бегут. А по одному я с ними справлюсь.

— Почему ты так думаешь?

— Что справлюсь?

— Нет, что они по одному бегут?

Дефендер пожал плечами:

— Пока я заметил только двоих. Наши следы приведут их сюда. Но, думаю, они рассыпались цепью, чтобы не дать нам уйти куда-нибудь в сторону. Они же считают себя «крутыми», у них стволы, а у нас нет — значит, им не ведом страх. Они самоуверенны и будут действовать по одному, ну в крайнем случае парами. Хотя и не слишком далеко отрываясь друг от друга. Впрочем…

— Что: впрочем?

— Надеюсь, я не ошибаюсь, — просто ответил сержант.

Он постоял несколько мгновений, прислушиваясь, потом взял Лизу за руку и направился к развалинам. Девушка удивленно посмотрела на него: неужели он собирается здесь прятаться? Словно отвечая на ее немой вопрос, Вел сказал:

— Надеюсь, они не лишены любопытства. К тому же, я собираюсь привлечь их внимание.

Девушка первой шмыгнула внутрь. Дефендер же немного задержался у входа, чтобы дать себя заметить и убедиться, что врагов немного. Приближались двое, остальных пока не было видно. Топот и сопение Чета заглушали все звуки, которые производил бежавший за ним следом Трепач. Хитрый малый не собирался оставаться без прикрытия. Дефендер с досады плюнул, но что делать — придется сочинять что-то по ходу пьесы. И он нашел выход. Как и задумывал раньше, он, дав себя заметить, забежал внутрь.

Когда-то это был небольшой кирпичный заводик, но теперь, заброшенный людьми и простоявший не один десяток лет без хозяина, он превратился просто в неприятные развалины, изредка посещаемые бродягами или золотой молодежью, желающей вкусить свободы. Битые бутылки, консервные и пивные банки, пакетики от чипсов и обрывки газет устилали пол. В стенных проемах провалами зияли окна с разбитыми стеклами, дыры в потолке пропускали солнечные лучи, из-за которых казалось, что крыша опирается на световые столбы. Стены были изрисованы углем и краской из баллончиков шедеврами «наскальной живописи» и исписаны надписями, содержащими самый широкий спектр пожеланий, которые оставляли развлекающиеся здесь тусовщики. На полу были видны следы от костров и разбросанные угли, полузаметённые снегом.

Лиза стояла в центре цеха, олицетворяя собой чистоту среди всеобщего хаоса, и ждала его указаний. Дефендер показал ей рукой на проход между печами:

— Лиза, спрячься там.

— А потом?

— Я тебя позову, не бойся, — успокоил он дрожавшую девушку.

Притаившись за колонной, Дефендер ждал, когда преследователи войдут внутрь. Послышался хруст стекла, и неторопливым шагом Чет вошел внутрь, держа пистолет стволом вверх. Имея оружие, он был совершенно невнимательным и не смотрел по сторонам, считая, что уж ему-то опасаться нечего, а бояться все должны только его. Да его и боялись, даже когда у него и в руках-то ничего не было. Такой громила мог нагнать страху на кого угодно.

Трепач же, шедший следом, не чувствовал себя в полной безопасности, даже имея такое прикрытие. Уж он-то знал, как обманчиво иллюзорное чувство превосходства, добытое численным преимуществом. Чувствуя себя своим в банде, он, оставаясь одним, пробирался к своему дому, опасливо озираясь и боясь, как бы не стать жертвой отмщения со стороны какого-нибудь обиженного ими лошарика. Потому, что даже самая безобидная и безответная их жертва, у которой они отобрали часы, деньги или еще какую-нибудь безделушку или просто издевались над ней, могла подкараулить Трепача в темном переулке или где-нибудь в туалете Макдоналдса и задать ему такую трепку, которая опустила бы его в глазах приятелей так, что потом очень долго пришлось бы восстанавливать свой имидж бесстрашного бойца, каким он, бывало, снился самому себе. Это желание он видел в глазах тех жертв, которых они «чистили», и это угнетало его.

Стараясь казаться крутым он, безумно завидуя Чету и Чарли, от природы имевших такие крепкие тела, решил накачать себе мышцы и целую неделю делал зарядку и занимался с гантелями, чтобы увеличить бицепсы. Но на его худых руках мышцы никак не хотели расти, и это занятие быстро надоело ему. Завидуя Дику, владеющему кунг-фу, он пробовал бить ногами и руками подушку, которую подвесил, как грушу. Но после того как однажды, попытавшись ударить ногой воображаемого противника в голову, грохнулся на пол из-за того, что большой палец ноги запутался в сетке, в чем он потом убеждал сам себя, а, по большей части, из-за недостаточной растяжки, и отбив себе весь бок, решил научиться крутить нунчаки. Сначала у него худо-бедно что-то выходило, даже получалось перехватывать оружие из одной руки в другую, но потом он так заехал самому себе по затылку деревяшкой, что у него потемнело в глазах, и потом весь остаток дня он проходил с гудящей головой, прикладывая лед к шишке, до которой было больно дотронуться.

И тогда Трепач сделал вывод, который мог бы стать гордостью любого философа: «Не обязательно быть бойцом, главное им казаться», — и стал, как и раньше, в качестве оружия использовать свой язык, и стал работать им и своими мозгами так, что не только его товарищи, но и он сам был доволен результатами — промахов было значительно меньше, чем попаданий, и его статус аналитика держался на высоком уровне.

Трепач не ошибся и на этот раз — он, вооруженный и сопровождаемый громилой Четом, все равно подвергся нападению. Где-то сбоку послышался какой-то шорох, что-то как будто взорвалось в ухе, и его голова наполнилась каким-то звоном. Очнулся Трепач уже на полу, потерянный и ничего не соображавший. Постепенно промокающие от тающего снега, на котором он сидел, штаны привели его в чувство, и Трепач с удивлением увидел странную парочку. Здоровяк Чет обхватил парня сзади и топтался на месте, желая повалить его на землю. Парень же смешно приседал, разводил руки в стороны и постоянно наступал громиле на ноги. Они неуклюже танцевали, а Трепач тупо смотрел на них и пытался понять, что же происходит? И вдруг его настигло просветление, а в сознании сформировалась мысль: «Да это же тот самый придурок, за которым они охотятся! Вот он, прямо перед ним. И сейчас он убьет его! Тогда его признают, тогда он станет», — он не успел додумать, кем же он станет, потому что поторопился поднять свой пистолет и нажать на спусковой крючок.

Сержант пропустил Чета и ждал Трепача. Наконец, тот выглянул из-за дверного проема и осторожно зашел внутрь. Его поведение сильно отличалось от поведения здоровяка: Трепач крался, настороженно озираясь по сторонам, принюхиваясь, как пес в незнакомом помещении, и прислушиваясь, как кот, ожидающий услышать шуршание мыши под листьями, но все равно пропустил тот самый момент, к которому, как ему казалось, он был готов. Дефендер внезапно выскочил из своего укрытия и сильным прямым ударом в ухо повалил его на землю.

Тугодум Чет, услыхав какие-то звуки у себя за спиной, начал поворачиваться и попытался направить свой пистолет на противника. В лапе Чета он был больше похож на детскую игрушку, да здоровяк и относился к нему подобным образом. Такому великану больше подошел бы «Пустынный орел» или Сорок четвертый Магнум. Вел вполне удачно выбил его из руки громилы, и оружие полетело вглубь цеха. Чет, однако, не расстроился — пистолет ему больше мешал, а здоровяк любил помахать кулаками больше, чем стрелять — ему не нравились громкие звуки выстрелов и запах пороха. Однажды он, от нечего делать, несколько часов провел в закрытом тире и так надышался дымом сгоревшего пороха, что этот кисловатый запах долго преследовал Чета, вызывая тошноту, и после этого он сразу же ощущал его, стоило ему только взять в руки оружие. Так, что помахать кулаками для него было куда большим удовольствием, но это удовольствие одного было большой проблемой для другого. Один удар такого верзилы мог бы повергнуть сержанта в глубокий нокаут и тогда — все. С таким противником нужно было быть очень осторожным и не давать ему шансов воспользоваться преимуществом в весе и росте.

И все же Дефендер допустил ошибку, недооценив по достоинству физические способности Чета. Да, великан лишился пистолета, но сильный удар ногой, оставивший здоровяка без оружия, лишил устойчивости Вела, и его развернуло спиной к Чету, чем тот и воспользовался — Дефендер вдруг оказался в его железных объятиях. Опущенные руки оказались прижатыми к телу, и сержант почувствовал себя деревянной бочкой, туго опоясанной железными обручами. Но в этой бочке была не вода и даже не перебродившее вино, а горячая кровь, и Вел продолжал борьбу. Сейчас на кону стояла его жизнь, и он не собирался сдаваться. Дефендер изо всей силы ударил Чета по ступне каблуком своего ботинка, потом резким движением таза назад пониже пояса, после этого — затылком в лицо и, почувствовав, что тот ослабил хватку, стал приседать, одновременно разводя руки в стороны, чтобы выскользнуть из его недружелюбных объятий. Это ему почти удалось, но вдруг раздавшийся выстрел заставил огромное тело содрогнуться от полученной пули и, безвольно обмякнув, бесформенной массой теста сползти на землю. Вел, уже без труда увернувшись от падающей туши, отпрыгнул в сторону и повернулся лицом к Трепачу, опасаясь следующего выстрела, но его не последовало — маленький засранец зачарованно смотрел на свой пистолет, из которого только что выстрелил в своего товарища.

Не желая оставлять у себя за спиной вооруженного противника, Дефендер ударом ноги выбил пистолет из руки Трепача и отвесил ему хороший подзатыльник, с удовлетворением отметив при этом, как покраснело ухо, по которому пришелся первый удар. К его разочарованию оружие неудачливого стрелка улетело куда-то под металлические конструкции, которые не были еще демонтированы предприимчивыми сборщиками металлолома. Поняв, что сразу его там не найти, Дефендер, бросив взгляд на Чета, оставил дохляка наслаждаться очередной контузией, а сам побежал искать Лизу. Возле одной из печей, наклонившись за пистолетом Чета, он нос к носу столкнулся с девушкой, смотревшей на него выжидающе, испуганно. Вел взял ее за руку:

— Пойдем быстрее. Остальные скоро будут здесь. Они слышали выстрел и поймут, что нас нашли.

Лиза вся трепетала, находясь под впечатлением от увиденного:

— Он что, убил его?

— Нет. Не совсем, — успокоил Вел девушку, хотя, по правде говоря, и сам не был уверен в этом, и, нащупав наконец пистолет, сказал, — он жив. Бежим.

Они выбрались через запасный выход, и сержант, внимательно оглядевшись по сторонам, повел Лизу по пути, известному лишь ему одному. Да и то сказать: «известному» с большой натяжкой. Он шел наугад, огибая деревья и стремясь лишь только оторваться от преследователей как можно дальше.

По дороге Дефендер осмотрел пистолет. В его руках оказался немецкий девятимиллиметровый «Вальтер ППК» — любимчик Джеймса Бонда. «Этот громила так любит бондиаду? — пришло ему на ум. — Хорошая пушка». Хотя на дистанции до пятидесяти метров любой пистолет может сослужить свою службу. Если, конечно, у его хозяина руки растут оттуда, откуда им следует расти.

Вынув обойму, он посмотрел в контрольное отверстие — там был виден патрон. Обойма полная. Уже предчувствуя, что может увидеть, Вел осторожно оттянул затвор. Патронник был пуст. Лиза удивленно посмотрела на него, когда он засмеялся — казалось, сейчас не время и не место для веселья.

— Смотри, — Вел начал объяснять ей, — этот лопух даже не был готов к стрельбе. Пистолет снят с предохранителя, в обойме патроны есть, а в патроннике нет.

Девушка, не понимая, смотрела на него: обоймы, патронники были для нее такими же далекими понятиями, как фрекинг[88] или пространственно-временной континуум[89].

— Так что, он не мог тебя убить? — наконец произнесла она.

— Из этого пистолета нет.

— А тот мелкий мог, — словно для себя сказала Лиза.

— Но мне повезло.

Молча они прошли еще немного. Где-то сзади, там, где еще недавно Дефендер боролся с Четом, послышались выстрелы.

— Так, они нашли этого здоровяка, Чета, и решили спустить с меня шкуру. Но они знают, что у меня теперь есть оружие, и это заставит их быть более осторожными.

Неожиданно впереди послышались звуки приближающегося поезда. Сержант с Лизой побежали быстрее. Деревья кончились, и их взглядам предстала железная дорога с маневровым паровозиком, усердно пыхтя, тянувшим за собой товарные вагоны.

— Вот черт! — воскликнул сержант: паровоз — настоящий паровоз тащил вагоны, выпуская пар! Клубящийся над трубой черный дым как будто вернул их лет на сто назад и наглядно показал, как выглядело в работе чудо инженерной мысли, призванное преодолевать пространство и осваивать бескрайние просторы материков.

— Вот это да! — девушка от удивления широко распахнула глаза: вживую она видела такое доисторическое чудовище впервые. Да и Дефендер, видел паровозы только в кино.

— Покатаемся?! — воскликнул сержант.

— Покатаемся! — в тон ему ответила Лиза. Ее тон удивил Вела: только что ее трясло от пережитого, а теперь она спокойна. Конечно, возбуждена, но это уже оттого, что ей начинает нравиться это приключение, пусть и реально опасное, но дающее какие-то совершенно новые, до сих пор неизведанные впечатления.

Поезд постепенно набирал ход, и им пришлось поднажать, чтобы догнать открытую платформу, прицепленную сразу же после тендера с углем. Сержант помог девушке взобраться, потом запрыгнул сам. Как раз в тот момент, когда он перебирался через борт, его заметил выскочивший из посадки Пол.

— Скорее за ними! — заорал он.

— Не уйдет, — прохрипел Чарли, — он мне должен.

Дефендер не видел их — через мгновение вагоны скрыли его с Лизой от преследователей, а шум паровоза заглушал все их крики. Каких-то нескольких секунд не хватило им для того, чтобы улизнуть от бандитов незамеченными. Но сержант не видел того, что их местоположение не осталось для преследователей тайной, и теперь, посчитав себя в безопасности, удобно расположился на штабеле досок. Лиза примостилась рядом. Вел приобнял ее рукой, и девушка доверчиво прижалась к нему.

— Ну как ты? — спросил Дефендер, заглянув в ее глаза.

— Вел, ты мой принц из сказки!

— На белом коне?

— Да! Сколько раз я мечтала о приключениях, представляешь, когда читала книги или смотрела кино, то представляла себя, что это я сама, это со мной все происходит. А тут все на самом деле, и это все происходит с нами! — она возбужденно тараторила, подбирая слова, которые могли бы точно охарактеризовать те чувства, наполнявшие ее из-за от нахождения в такой необычной ситуации.

— Ну и как тебе это приключение? С драками, со стрельбой?

— Замечательно! Вел, я тебя, — начала она и остановилась.

Дефендер решил, что речь идет о любви, и поэтому решил закончить за нее мысль:

— Любишь? И я тебя, — но удивился, поняв, что Лиза не ждала этих слов.

Да она и не ждала никаких слов. На лице у девушки застыло такое выражение, как будто она увидела Фредди Крюгера. Вел проследил глазами направление ее взгляда и понял, отчего Лиза так странно прервала разговор — на крыше соседнего вагона стояли, ухмыляясь, Пол с Диком, чуть позади них — Трепач и Чарли. Раненого Чета, судя по тому, как быстро они нагнали беглецов, бросили на заводе, не удосужившись даже перевязать.

— Ну что, попался козел? Ребята, уделайте его! — заорал Пол.

Дик, а за ним и Чарли спрыгнули на платформу. Пол с Трепачом остались на крыше отчасти потому, что им не хватило бы места. На самом же деле, Пол считал, что хватит и двоих человек, чтобы разобраться с таким надоевшим им придурком, из-за которого Чет уже получил свою пулю. В чем, кстати, нисколько не винил себя. Ну а Трепач и не помышлял ни о каких драках, он просто стоял и тер свое покрасневшее и чуть ли не вдвое увеличившееся ухо и все еще находился в шоковом состоянии из-за подстреленного им Чета и дважды полученных по голове ударов.

— Чтоб вас всех, — поймав удачный момент, сержант сделал отличный апперкот, и сразу же нанес сильный боковой удар в голову, отчего сознание у Чарли поплыло, и он, шатаясь, опустился на пол. Дик прыгал позади своего приятеля и тоже пытался принять участие в драке, но лежавшие на платформе доски и широкая спина Чарли мешали ему показать свое мастерство.

Отправив Чарли в нокаут, Дефендер приготовился вступить врукопашную с Диком, но Пол опередил его, выстрелив с качающейся крыши вагона. Левое плечо Вела словно обожгло огнем, он покачнулся и в это время Дик нанес ногой удар в грудь. Дефендер, потеряв устойчивость, вылетел с платформы.

Странно, ему казалось, что он не летит сейчас после хорошо проведенного удара, а почти неподвижно висит в воздухе. А перед ним проплывает открытая платформа с Лизой, что-то кричащей ему, довольная физиономия Дика, делающего вполне понятные знаки руками, стоящие на крыше вагона Трепач, тоже что-то кричащий, и Пол, наводящий на него пистолет и стреляющий мимо. Хлопки выстрелов, почему-то кажущиеся еле слышным щелканьем пальцами. Всему этому на смену неожиданно приходят тяжелые снеговые тучи, низко висящие над землей, почему-то черные и пахнущие углем — нет, это же не тучи, а дым от паровоза! Доисторического чудовища, невесть как оставшегося в живых и не вытесненного на пенсию мазутными тепловозами — как только он сохранился до наших дней? Гудок паровоза, разрывающего глухую тишину, после которого вдруг слышится крик: «Велери!!!» «Кто это? Это Лиза кричит так громко? Но почему? Что случилось?» — и вдруг сильный удар всей спиной и затылком о мерзлую землю, немного смягченный слоем снега, прикрывшего почву. Удар, которым заканчивается полет в невесомости и, ставящий все на свои места: он лежит распластанный в трех метрах от железнодорожных путей, не в силах не только подняться, но и вздохнуть, так сильно ахнувшись оземь.

Громкими криками приветствовали победу Дика приятели. Но был один человек, которому эта победа совсем не понравилась. После того, как Дефендер улетел с платформы, Элизабет, взвизгнув, перемахнула через невысокий бортик и, приземлившись на четвереньки, бросилась к неподвижно лежавшему на снегу сержанту.

На какое-то время Дефендер потерял способность соображать. Он, не мигая, смотрел в низко нависшее над ним серое небо — да, это уже не паровозный дым, а самые, что ни на есть настоящие тучи, обещающие засыпать снегом и скрыть все, что здесь произошло и произойдет, и силился сделать вдох. Способность дышать и соображать вернулась к нему только после того, как подбежавшая Лиза стала трясти его:

— Велери, Велери, ты живой? — повторяла она дрожащим голосом.

Дефендер наконец-то сделал глубокий вдох и захлопал глазами.

— Слава Богу, ты жив. А я так напугалась! Я думала, что ты умер или тебя убили. А ты живой?!

Что-то мокрое капнуло ему на щеку. Наконец, вдоволь надышавшись, Вел ответил:

— А умер и убили — это не одно и то же?

— Так ведь они в тебя стреляли! — воскликнула девушка.

— Да? А как ты здесь оказалась?

— Я за тобой спрыгнула.

Дефендера поразила та простота, с которой она произнесла эту фразу. Девушка, на ходу спрыгнувшая с поезда! Это казалось ему невероятным. Настолько невероятным, что он даже привстал, но нечаянно шевельнув рукой, застонал.

— Что с тобой? — всполошилась девушка.

— Меня ранили. Помоги снять куртку, — попросил сержант. — Ты не боишься крови?

— Да, нет, — неуверенно произнесла Лиза, не зная, как правильно ответить.

— Так да или нет? — усмехнулся Дефендер.

— Ах, ты еще и смеешься?! — притворно возмутилась девушка. — Да я тебя сейчас…

— Надо перевязать. Ты когда-нибудь перевязывала раны? Я имею в виду: огнестрельные раны. От пули.

— Нет, никогда.

— В этом нет ничего сложного. Это как обычный порез. Я тебе подскажу.

— Да я и обычные-то порезы не знаю, как перевязывать.

Лиза помогла снять куртку, и Вел увидел сквозную рану, из которой сочилась кровь. Пуля пробила трицепс, но ни кость, ни артерия не были задеты, и он спокойно начал отрывать полосы от рубашки, чтобы заменить ими бинты. Девушка все это время морщилась и отворачивалась, стараясь не смотреть на пропитывающиеся красной кровью тампоны, которые сержант сложил из этих же полос, и теперь объяснял ей, как надо забинтовать плечо, чтобы повязка не съезжала и слишком сильно не перетягивала руку. Наконец, перевязка была закончена, и Дефендер снова надел куртку. Только сейчас он понял, что замерз, и его стало немного знобить. Вел попробовал пошевелить рукой и, найдя свое состояние удовлетворительным, охарактеризовал ранение как не смертельное.

— Молодец! Хорошо получилось, — похвалил он девушку.

— Правда? Это моя первая перевязка, — гордо ответила обрадованная похвалой Лиза.

— Под моим руководством, — поддел ее Вел.

— Ах, ты еще дразнишься! — понарошку возмутилась девушка.

— Ладно, малышка, не сердись, мне надо принять лекарство, — просительным тоном произнес Дефендер, рассчитывая хоть сколько-то наверстать то, что они не успели сделать с Лизой из-за Пола и его банды. Надо же было им появиться в том баре! Как все-таки странно сложился пазл: командировка, встреча, любовь, погоня. Надо было лететь через полмира, чтобы теперь бегать по заснеженному полю Северной Дакоты, спасая себя и любимую девушку от банды сорвавшихся с цепи хулиганов?

— Какое лекарство? — удивилась Лиза.

Сержант многозначительно приложил палец к губам.

— Ах вот оно что! Значит, тебя чуть не убили, а ты целоваться хочешь?

— Еще как хочу! Мне это очень понравилось.

— Хорошо. Раз уж я доктор, то выпишу тебе один поцелуй.

Она прижалась губами к его губам, но на это раз Вел не ощутил и десятой части того чувства, которое раньше наполняло его при поцелуях с девушкой. Ей мешала скованность от опасности и холода, она не в силах была преодолеть того напряжения, которое все еще не отпускало ее, и потому поцелуй сейчас носил чисто символический характер, просто ответ на просьбу, и не более того. Да и Дефендер не мог сейчас расслабиться — ничего еще не закончилось, ведь бандиты будут преследовать их до тех пор, пока не добьются своего, и осознание этого не давало ему насладиться утекающими минутами свалившегося на него счастья. Когда девушка отстранилась, не дав ему того, чего он так желал, Дефендер увидел, что она плачет.

— Ну девочка, успокойся, — сейчас не время, надо идти. У нас нет времени на это.

— Болван, я же люблю тебя, — с горечью пробормотала она.

— Ты это хотела сказать? Там, на поезде?

— Угу, — она кивнула головой.

— Я тоже люблю тебя, — произнес он, — в жизни не встречал девчонки лучше тебя.

— А что будет, если они убьют тебя? — сквозь слезы произнесла она.

— Не думай об этом, милая. Сержант Велери Дефендер попадал во всякие переделки. И из этой я тоже выйду с честью. И, конечно, все сделаю для того, чтобы с тобой ничего не случилось. Только ты должна меня слушаться.

— Буду, буду.

— Вот и хорошо. Тогда — пошли.

Глава 7. Лагерь смерти

— Вложу в каждого отдельного индивида в различных степенях и оттенках все те разнообразные нравственные качества, которые были распределены по одной характерной черте среди всех представителей бессловесного животного мира, — храбрость, трусость, свирепость, кротость, честность, справедливость, хитрость, двуличие, великодушие, жестокость, злобу, коварство, похоть, милосердие, жалость, бескорыстие, эгоизм, нежность, честь, любовь, ненависть, низость, благородство, верность, двоедушие, правдивость, лживость, — каждый человек получит все эти качества, и из них составится его природа.

Марк Твен, «Письма с Земли»

46°53’07.2″N 97°00’13.0″W

Обнявшись, они двинулись прочь от железной дороги в сторону находившегося неподалеку леса. Серые стволы деревьев его с голыми, лишенными листьев ветвями, создавали неприятное впечатление. Этот лес разительно отличался от густых зарослей Африки — вечнозеленых деревьев со стволами, увитыми лианами, раскидистыми кронами с крупными сочными листьями. Он замер в зимней спячке холодный и мрачный, не подающий признаков жизни и, как будто пытающийся понять, отчего происходит это его ежегодное оцепенение, когда он, сбросив свои одежды, стоит, продуваемый всеми ветрами, сумрачно понурясь и терпеливо снося удары стихии. Этот лес вызывал смутную тревогу и ощущение какой-то таящейся в нем опасности, но идти по полю или вдоль железной дороги было глупо — так они были бы видны бандитам издалека.

Чем дальше Вел и Лиза углублялись в лес, тем он становился гуще и непроходимее. Теперь уже часто попадавшиеся кусты и преграждавшие путь поваленные стволы старых деревьев заставляли часто менять направление, обходя препятствия. Наконец, пройдя еще ярдов сто пятьдесят, за сплошной стеной кустарника, беглецы заметили впереди себя забор.

— Летом здесь не пролезть, — пробурчал Вел, продираясь через густые заросли. Пробравшись через кусты, он остановился, как вкопанный, пораженный открывшейся его глазам картиной.

— Что это? — испуганно прошептала девушка.

— Не бойся, — сержант покрепче прижал ее к себе.

И, хотя он призвал Лизу не бояться, но сам почувствовал, как холодок пробежал между лопаток. Да тут и было, отчего испугаться — такая картина могла напугать кого угодно. Беглецы оказались перед каким-то секретным объектом, обнесенным высоким, около трех ярдов деревянным забором с рядом колючей проволоки перед ним и натянутыми на фарфоровых изоляторах оголенными проводами. Этот забор явно напомнил Велу виденные им хроники Второй мировой войны, где показывались гитлеровские концлагеря: колючая проволока и валяющиеся в большом количестве кости, скелеты, черепа. С той лишь разницей, что это были скелеты, а местами, и даже целые нетронутые тушки лесных обитателей. Забор, не имеющий ни единой щели из-за плотно подогнанных друг к другу досок, явно скрывал за собой какие-то ужасные тайны.

— Мы что, пойдем туда? — прерывистым шепотом прервала молчание Лиза.

— Зачем? Что нам там делать? — вопросом на вопрос ответил Вел. Не догадываясь о том, что находится там, внутри, он не думал проникнуть на этот объект, чтобы оказаться, возможно, в еще более ограниченном, чем они побывали до этого, пространстве. Его целью было выбраться на шоссе, которое находилось за лесом — Дефендер заметил его еще во время поездки на поезде и теперь хотел добраться до него и, поймав попутную машину, вернуться в город. История затягивалась, и это становилось уже большой проблемой, как для его своевременного возвращения, так и для дальнейшей безопасности Лизы, которая после его отъезда из города останется одна против этих негодяев.

— Но кажется, за нами следят.

— Не может быть, — не поверил сержант. Он не рассчитывал, что преследовавшая их шайка Пола так быстро сможет нагнать и даже опередить их, оказавшись уже по ту сторону забора.

— Смотри, — Лиза показала наверх.

Сверху на них внимательно смотрел ребенок. Одни только глаза и шапка, надвинутая на лоб, виднелись из-за забора.

— Да здесь, оказывается, есть люди. Я попробую с ним поговорить, — сказал сержант. — Привет! Ты мне не можешь сказать: здесь есть взрослые? А то мы заблудились.

Голова понимающе кивнула и исчезла. Дефендер огляделся по сторонам: в обе стороны от них «колючка» вместе с забором скрывались за деревьями, окружая пока еще неизвестное ему место, с находящимися внутри людьми. Это казалось тем более невероятным, что он только что разговаривал с ребенком. Как может ребенок находиться в таком месте?

Через некоторое время послышался скрип, и в неприступной на вид стене, невдалеке от них, открылась дверь. Из нее вышла женщина, и Дефендер, кивнув Лизе, двинулся к ней навстречу. Оказалось, что ломившись напрямую через лес, Вел не заметил просеки, выходящей прямо к воротам этого концлагеря. Да, лагерь не был необитаем и даже посещался кем-то, для кого имел определенное значение. Дефендер уже понял, что просека, ведущая к воротам, должна вывести их к шоссе, но все же не мешало это уточнить, чтобы быть абсолютно уверенным в своем предположении и не оказаться в дурацком положении, поддавшись ошибочному мнению, если это окажется не так.

Сколько раз во время тренировок на местности, будучи еще курсантом, из-за таких вот ошибок ему вместе с остальными такими же городскими парнями, раньше выезжавшими в лес только на пикники, приходилось наматывать лишние мили, на практике исправляя теоретические ошибки в определении направления. Ему вдруг вспомнилось, как однажды, проходя по азимуту маршрут, они вышли совершенно не в то место, куда следовало прийти. И из-за чего? Из-за того, что инструктор, составлявший схему движения, указал координаты, начав маршрут с конечной точки, в которую предполагалось выйти. Разумеется, на всем пути следования они не нашли ни одного секрета, спрятанного для них сплоховавшим офицером. Из-за этой досадной ошибки парни целый день потратили на возвращение в исходную точку и заблудились бы в лесу, если бы, так и не дождавшийся возвращения их взвода инструктор не организовал поиски своих «заблудших овечек». Ох и злились тогда на него курсанты, но и урок вынесли из этого казуса хороший, поняв, что подобная ошибка может дорого стоить, окажись они в боевых условиях.

Женщина спокойно ждала их приближения. Рассмотрев ее, Дефендер сначала было подумал, что имеет дело с обыкновенным маргиналом. Трудно было определить на вид, сколько же ей лет. Поверх серой кофты она набросила грязную, местами залатанную, но, большей частью, разорванную куртку, из пробоин которой торчали, как будто выщипанные шаловливыми воробьями, клочки серой ваты. Из-под сбитого на макушку платка выбивались грязные, давно немытые, не разберешь уже какого цвета, волосы. Рваные сапоги с торчавшими из отвалившейся подошвы гвоздями, были надеты на голую ногу, худые коленки торчали из-под юбки. Все ее одеяние и какое-то пренебрежительное отношение к себе создавали впечатление опустившегося и потерявшего цель в жизни человека. Но правильные черты похудевшего лица, прямой нос, дуги бровей и непогасший взгляд голубых глаз не могли стереть следов ее былой красоты.

— Чего вы хотите? — спросила она и закашлялась. Жизнь в этом месте, лишенном не то, чтобы прелестей цивилизации, но и просто необходимых условий, негативно подействовала на ее организм.

— Миссис, мы хотели бы узнать дорогу в город.

— А что вы здесь делаете?

— Нас преследуют, — он несколько замялся, чтобы подобрать более или менее подходящее слово, — плохие люди.

— А, я понимаю. Они молодые и их четверо?

— Да, молодые. Но, вообще-то их было пятеро. Теперь, правда, на одного меньше. А откуда вы знаете? — Дефендер грешным делом решил, что нарвался на какую-нибудь колдунью. Немало таких он повидал в Ломе, колдунов там хоть пруд пруди. Они готовы наколдовать что угодно, только заплати. Тоголезцы почитают культ вуду и так сильно верят в могущество своих колдунов, что создается впечатление, будто их колдовство действительно может сделать все.

Да что там тоголезцы, у которых эта вера формировалась тысячелетиями, и ее так и не смогли вытеснить своей культурой европейские колонисты, а лишь только привнесли в нее некоторые дополнения? Весь персонал посольства, включая и морпехов, знал о случае, произошедшем с одним из младших клерков тоголезского отделения мемфисской торговой фирмы. Поддавшись страсти, отверженный обожатель прекрасной француженки из представительства лионской компании обратился за помощью к местному колдуну.

Офисы таких служителей потусторонних сил во множестве разбросаны по всему Ломе. Чаще всего их хунфоры[90] представляют собой небольшую комнатку, в которой бокор[91] принимает своего посетителя и вторую, побольше, где он обращается с просьбами к Лоа[92]. Такие деятели встречают своих клиентов в полумраке, потому что окна, как правило, закрыты самодельными жалюзи из бамбуковых палочек с нарисованными на них картинками, изображающими разнообразных зверей. В хунфорах курится опьяняющий посетителя дымок из горшочков с ароматическими порошками, а колышущиеся огоньки пламени свечей освещают колдуна. Его лик становится таинственным, и нечеловеческие тени падают от его фигуры на стены, изрисованные причудливыми орнаментами и увешанные фетишами, необходимыми для отправления обрядов: масками и парадными одеждами, колотушками и бусами, погремушками и прочими мелочами, без которых невозможно обойтись в таком непростом деле, как общение с духами. Вся эта обстановка призвана поразить гостя исключительностью происходящего.

Внимательно выслушав просителя, бокор, оставив клиента томиться в ожидании чуда, уходит в святилище — еще более темную комнату, где вдоль стен горят черные свечи, а на пе[93] разложены обрядовые куклы, иглы и камни. Бутылочки с духами предков стоят рядами на полках и чем их больше, тем сильнее кажется самому себе колдун, потому что он и сам верит в эту силу и старается оправдать свое предназначение. Что там происходит, остается загадкой для клиента — до ожидающего чуда легковерного простака доносятся только звуки пения, заклинаний и топота босых ног по полу, означающие ритуальную пляску в честь соответствующего случаю Лоа. Но когда обессиленный колдун выходит, бывает, что и через час, и отчитывается в проделанной работе, радости просителя, подкрепляемой выданным ему амулетом, нет предела. Теперь клиент чувствует, что ухватил удачу за хвост, и его просьба исполнится — ведь в дело вступили такие силы! Он уходит от колдуна, переполненный радостью и надеждой, и потом ждет исполнения своих желаний. А если они не исполняются, то снова идет к бокору, ведь тот предупреждал, что колдовство может подействовать не сразу.

К одному из таких колдунов и обратился несчастный клерк, долгие попытки которого добиться благосклонности от объекта своих грез не возымели никакого успеха. Тот пообещал помочь навлечь чары на девушку, потребовав за это кругленькую сумму, ее волос и каплю крови. Волос ему удалось добыть без особых проблем, а вот с кровью вышла заминка.

На какие только ухищрения не пытался пойти потерявший голову молодец, чтобы добыть эту заветную капельку. Эта охота превратила его в настоящего маньяка: он не спал, не ел, ходил за ней по пятам, всюду преследуя ее, исхудал и, в конце концов, вообще перестал приходить на службу, отдавшись полностью захватившему его инстинкту вампира. Теперь несчастный влюбленный и выглядел и вел себя, как вампир: бледный, несмотря на постоянное солнце, с черными кругами под глазами, он ходил, шатаясь и прячась в тени деревьев и домов, преследуя свою жертву.

Клерк выследил, где она живет и, в конце концов, забрался через окно в дом к своей обожаемой и неприступной красотке. Незаметный, словно тень, проскользнул из-за портьер и, нырнув под кровать, затаился. Дождался, когда хозяйка его сердца вернется домой. Лежал тихо, не выдавая себя ни движением, ни вздохом, пока она ходила по квартире, гремела тарелками и смотрела телевизор. Все, что он видел из своего укрытия — это только шаркающие по полу тапочки и ноги не выше колен. И его совершенно не смущало то, что тапочки были как-то уж очень велики для ноги такой миниатюрной девушки, которую он преследовал, а лодыжки и икры чересчур толстоваты. Он тихо сгорал от нетерпения завершить то, зачем пришел.

Наконец, объект его воздыханий выключил свет, и влюбленный клерк увидел, как на стул у окна упал халат, а затем тапочки прошаркали к кровати, и панцирная сетка, скрипнув, вдруг прогнулась почти до самой его спины. Наконец, он дождался, пока француженка заснет, ужом выполз из своего тайного убежища и уколол ее толстую руку иголкой, чтобы добыть-таки субстанцию, обещающую ему с помощью магических ритуалов старого колдуна пожизненное наслаждение единением со своей возлюбленной.

Удивительным было то, что от укола владелица толстой руки и больших тапочек не проснулась, а только вздрогнула и как-то странно хрюкнула. Радостный, и не помышлявший больше ни о чем другом, клерк птицей слетел с балкона второго этажа и, не чуя под собою ног, рванул что есть духу, держа иголку перед собой, как держит олимпийский факел бегун, которому поручена эта почетная миссия, к знакомому кварталу, где занимался своим ремеслом бокор.

Теперь мысли влюбленного клерка были легки, а движения свободны, но истощенный организм не смог выдержать испытания бегом, и он свалился на дорогу, не пробежав и двухсот ярдов. Здесь его, не держащегося на ногах и совершенно не владеющего собой, и нашел наряд полиции. Доставленный в участок, несчастный только и смог пролепетать, что его зовут Джордж, и надолго отключился, забыв обо всем. Больше от него добиться ничего не могли и волоком утащили в свободную камеру, где он и проспал до обеда следующего дня.

Когда новый дежурный подошел к его камере, Джордж уже проснулся и ползал на четвереньках, обшаривая руками пол и твердя одно и то же: «Где она?» Никакие вопросы не могли оторвать его от этого занятия. Недолго думая, дежурный по участку позвонил в американское посольство, заключив, что человек по имени Джордж должен быть гражданином этой страны, и сообщил, что вчера ночью в восьмой полицейский участок доставлен какой-то сумасшедший, называющий себя Джорджем.

После того, как инициатива перешла к посольству, и удалось-таки выяснить, кто этот бедолага, его отправили за океан лечиться от душевного расстройства, которое он приобрел, выполняя указания колдуна. Мастистые психотерапевты прочистили бедняге мозги и выбили из головы всю дурь, и Джордж так и не узнал, как ему повезло потерять ту несчастную иголку, потому что утром толстая содержательница борделя рассказывала, какой странный сон ей приснился, и показывала уколотую руку, на которой остался небольшой след. Клерк ошибся в расчетах и влез не в то окно. В противном случае он бы получил возможность проверить магическую силу колдуна и на себе испытать любовь роковой женщины.

Эта история у всех вызывала усмешку, но теперь, вспомнив о ней в этом зловещем лесу, Дефендер с некоторым опасением смотрел на женщину. Но она не подтвердила его предположение:

— Послушайте, что я вам расскажу, — и, часто останавливаясь, чтобы перевести дух или откашляться, она начала рассказывать. — Здесь, в Фарго, сформировалась банда юнцов, детей богатых родителей, почувствовавших свою безнаказанность. Пол, Дик и Чарли сыновья известных в городе людей, больших людей. У одного отец хозяин пивзавода и кондитерской фабрики, у другого — транспортной компании, у третьего — хирург в городской больнице. У них деньги, много денег. И возможности. У хирурга — талант. Он классный хирург, но свой талант направил не в ту сторону. Родители двоих остальных не так известны и даже никак не связаны с теми тремя бизнесменами. Это Чет и Сид. Сид у них мальчик на побегушках, а Чет, здоровенный увалень, немного заторможенный, но не такой отморозок, как остальные.

То, что касалось золотых деток бизнесменов, Дефендер уже знал и поначалу не особо вникал в то, что рассказывает женщина.

— Мой муж был полицейским, младшим детективом — маленькой гаечкой в огромном механизме власти. Однажды он пришел домой и рассказал мне такое, отчего я чуть не упала в обморок. Он занялся пропажей некоего Бена Курцханда. Это местный бездомный, безобидный и несчастный человек. Бен перестал приходить в ночлежку, и сестры, которые присматривали за такими людьми, сообщили в полицию, так, на всякий случай — вдруг он где-нибудь замерз? Мой Том в это время занимался вообще другим делом — кражей в супермаркете. И при опросе свидетелей одна из сестер монашек поинтересовалось у него: нет ли новостей об этом Бене, о котором она уже сообщала в полицию? Он не мог ничего ответить, но пообещал разузнать. И разузнал на свою голову.

Женщина тяжело вздохнула и продолжила:

— Тому уже несколько раз приходилось сталкиваться с именами Пола Хартмана, Дика Остиханса, Чарли Рейса, Честера Кофферта и Сида Фокса. Эти молодцы не один раз попадались за всякие проделки, но каждый раз их почему-то выпускали. Том начал копать и нашел ниточки, связывающие Роберта Остиханса и Стенли Рейса, а потом и Джеймса Хартмана. Он постоянно пропадал на работе, по крупинкам собирал информацию и наконец, сложил все в единое целое. Получилось нечто такое ужасное, что я была просто в панике. В общем, Том выяснил, что в нашем городе замешан густой коктейль беспредельной власти и беззакония. «Кровавый картель». Может, название и другое, но суть от этого не меняется. Их занятие как раз и соответствовало тому названию, которое придумал для них Том. Денежный мешок Хартман — владелец фабрики и завода финансировал операции, которые делал Остиханс. На эти операции записывались люди не только из соседних штатов, но даже с побережья. Казалось, ничего страшного, вкладывать деньги в здравоохранение всегда почетно. Но как все это делалось? Рейс, у него даже фамилия подходящая, организовал перевозку органов. Хирург делал успешные операции по их пересадке, и пациенты были безмерно благодарны ему за такую быструю помощь без долгого ожидания в очередях.

Рассказ становился все интереснее — он приоткрывал завесу зловещей тайны, присутствующей в этом городе:

— Естественно, для таких операций нужны были доноры. Те, кто добровольно соглашался отдать какой-нибудь орган нуждающимся в срочном лечении больным. Но бросалось в глаза явное несоответствие количества таких добровольцев и количества сделанных операций. Ведь подбор доноров и пациентов это очень долгий процесс, а тут все делалось быстро, как на конвейере. Еще одна немаловажная деталь: все делалось втайне. Зачем? Зачем делать тайну из хорошего доброго дела? А вот зачем: для того, чтобы получить подходящие органы, отлавливались бродяги, и у них забирали все, что нужно. Правда, довольно просто? Как конструктор: убрал одну деталь, поставил другую. Но тут получалось немного по другому: взял у одного деталь и поставил другому. И никого не волновало то, что после такой операции этот донор уже переставал быть человеком. Он превращался просто в ходячий труп. Разумеется, даже из этих бродяг отбирались только те, которых бы никто не хватился.

Женщина шаг за шагом раскрывала детали страшных преступлений, глядя собеседнику прямо в глаза, и Вел видел, как с каждым ее словом меняется ее облик — нет, это не опустившийся бомж, а человек, попавший в беду и ищущий помощи у первого, кто решил ее выслушать.

— Но вот с Беном Курцхандом они оплошали. Том делал запросы в другие города и выяснил кое-что интересное. В некоторых местах ему подтвердили, что случаи пропажи бездомных были, но на них мало кто, конечно, обращал внимание. Ведь бездомный, он же свободен, как ветер. Многие на зиму перебираются на юг на товарных поездах. Кто поприличнее, может и автостопом. Перезимуют в теплых краях и подадутся куда-нибудь дальше. Но Том не сдавался. Он расспрашивал водителей из компании Рейса и сопоставил их поездки с теми городами, которые подтвердили пропажи бездомных, и все начало сходиться. Когда я услышала все это, мне стало плохо. Я сказала мужу, чтобы он был осторожнее — с такими вещами нельзя шутить. Но он меня не послушал. Он доложил о своих выводах начальнику, но тот просто отмахнулся от него: «Бомжи, как перелетные птицы, сегодня здесь, а завтра уже за сотни миль отсюда. Брось эту ерунду и занимайся своим делом. Ты с кражей в Ти Джей Максе разобрался? Нет? Вот и разбирайся. И не отвлекай людей от дела!» Тогда Том пошел к шефу полиции и рассказал все ему. И про тайные операции хирурга и его компании, и про коррупцию в участке, когда попадавшихся за хулиганство их детей просто отпускают по чьему-то приказу сверху. И после этого вылезло наружу то, что тщательно скрывалось: начальник полиции был куплен! Он был куплен, понимаешь? Он был в доле!!! Он имел свой процент со всей этой подпольной торговли людьми! — она уже почти кричала и еле владела собой.

— Успокойтесь, миссис, прошу вас — сейчас не время…

— Да, да, я спокойна, — она отдышалась и, прокашлявшись, добавила. — Кстати, я ненамного старше тебя. Так что твое миссис здесь ни к чему.

Дефендер покраснел от смущения:

— Извините. То есть извини. Я…

— Ладно, не извиняйся. Женщине столько лет, насколько она выглядит. Так что, ты здесь, вроде как, и ни при чем. Слушай дальше. Том пришел домой и рассказал, что был у шефа и все передал ему. Сказал, что шеф пообещал раскрутить это «перспективное», как он выразился, дело. А Тома поставить в команду, которая будет расследовать его. Да вот только это была просто такая лапша на уши, чтобы Том расслабился и потерял бдительность. Потому, что на следующий день к нему в кабинет ввалились сотрудники внутренней безопасности и провели обыск. А в ящике стола очень удачно «нашли» пакетик с белым порошком. Быстро состряпали дело о распространении наркотиков, приписали ему, что он приторговывал возле колледжа, да еще, для надежности, обвинили в изнасиловании несовершеннолетней. И упрятали в тюрьму на двенадцать лет.

Женщина всхлипнула и, размазав слезы по лицу, продолжила:

— Я-то знала, что он ничего такого сделать не мог, и почему его упрятали. Но весь город будто взбесился — они ведь ничего не знали. От меня шарахались, как от чумной, а моего Тома поносили последними словами. Я почти не выходила из дома, только в магазин за продуктами. Но однажды не выдержала и прямо в магазине сцепилась с одной из разряженных гусынь, которая посмела лить грязь на моего мужа. Тогда меня арестовали «за нарушение общественного порядка» и привезли сюда. И, представляешь, я попала туда, где содержались те, кто уже принес кому-то пользу. Как страшно было вначале на них смотреть! У некоторых из них были вырезаны сразу по несколько органов. Такие просто умирали: одни медленно, другие — быстрее.

Она остановилась, чтобы перевести дух.

— Но почему же ты молчала? Их надо судить, а не твоего мужа. Надо было пойти к прокурору, рассказать ему все.

— Думаешь, я не ходила? Я металась по городу, как дикая кошка. Когда я пошла к начальнику моего Тома и рассказала ему, что знала, он только посоветовал не рассказывать такие сказки никому, пытаясь выгородить мужа. И выпроводил меня, не поверив ни одному слову. Я пошла к шефу, но он только посмеялся надо мной и сказал, что если я еще куда-нибудь пойду, к прокурору или в суд, то и Тома «пустят на фарш» и меня. Что мне было делать? Только молчать, чтобы не накликать еще большую беду и на Тома и на себя. Ведь мой бедный Том до сих пор сидит в тюрьме. Ни за что, за правду. А я теперь здесь…

Чем больше она рассказывала, тем сильнее менялось к ней отношение Дефендера. Первоначальное пренебрежение к опустившемуся бомжу, с которым он, пожалуй, даже не стал бы разговаривать в других условиях, сменилось сочувствием к человеку, потерявшему в жизни все, что было когда-то дорого и важно. Оказалось, не только увлечение алкоголизмом или наркотиками могут стать причиной таких перемен. Вот жил человек, занимался обычными делами, работал, строил планы, любил, и вдруг вся его жизнь оказывается скомканной грязной рукой коррумпированного чинуши, которому государство поручило «служить и защищать». И ведь служит такой и защищает, успешно шагая вверх по ступенькам карьерной лестницы. И при этом пользуется этой лестницей своих интересах. И если вдруг кто-нибудь посмеет уличить его в нечистоплотности, так все ресурсы, данные ему государством для защиты себя же, государства, от таких вот деятелей, бросает на то, чтобы защитить свои личные интересы, чтобы не узнало его государство о том, как он использует данные ему возможности. И как после этого человеку вернуть себе чистое имя, если окопался на высокой должности такой оборотень, обложил униженного человека со всех сторон непреодолимыми условиями и вынудил молчать обо всем, что знает? И теперь живет, вернее, существует человек между небом и землей в лагере среди таких же отверженных, обреченных на вымирание.

— Иногда кто-то пытался отсюда убежать, но его убивало током. Те кости, которые вы видели вокруг забора — это все, что осталось от несчастных. И тогда лисы и крысы обгладывали их трупы. Иногда и лисица или барсук тоже погибали под током. Тогда, если получалось, животных затаскивали сюда наверх и разрывали на части. Случалось, ели сырыми, — продолжала женщина.

— Меня сейчас стошнит, — заплакала Лиза и побежала куда-то за угол.

Женщина наградила ее презрительным взглядом:

— Что это с ней?

— Она же девчонка. Обыкновенная домашняя девчонка. Понятно, что ее будет мутить от всего, что ты рассказала.

— А ты?

Дефендер пожал плечами:

— А что я? Я солдат, а желудок солдата, говорят, устроен по-другому.

— Ну не знаю… Недавно сюда заявились четверо молокососов. Тогда здесь было довольно много людей. Так вот: эти щенки вошли сюда и стали расстреливать всех подряд. Не жалели никого, ни взрослых, ни детей. Мы с ним, — женщина показала на мальчика, — в это время были возле котельной. Я услышала выстрелы и сразу все поняла. Мы спрятались в угольной яме, просидели в ней почти двое суток, а когда вышли, все уже было кончено. Даже трупы везде убрали, и внутри, и снаружи. И ток отключили. Таким образом, в живых остались только мы двое. Я думаю, что они решили подстраховаться и уничтожить все следы своих преступлений и всех свидетелей — видимо шеф Райзинберг напугался и предупредил своих приятелей, что нужно все зачистить. Не знаю, может быть, они на время затаились, а может, устроили подобный лагерь где-нибудь еще. Ведь дело-то очень прибыльное.

— Их надо судить!

— Но ведь нет свидетелей.

— А ты? И мальчик?

— Да кто нас послушает? И боюсь я обо всем этом кому-то рассказывать.

— Но сейчас же ты нам это рассказывала?

— Я чувствую, что ты хороший человек, чистый. А продажным следователям, судьям не могу. Никому не верю.

— Но этого нельзя просто так оставлять — они должны ответить за все!

— Но как? — обреченная безысходность сквозила в ее голосе.

— Я обещаю: они получат свое.

— Да-да, накажи их. За меня, за этих людей, за все зло, которое они сделали. За тех девчонок, которым они сломали жизнь. Чтобы она, — женщина показала на подошедшую с виноватым видом Лизу, — могла спокойно пройти по улице, не боясь этих мерзавцев. Убей их! Ты должен их убить! Отомсти им за нас всех!

Она перешла на крик.

Дефендер схватил ее за плечи и легонько тряхнул:

— Успокойся, слышишь? Я накажу их.

— Плохие идут, — подбежал мальчик.

Женщина заметалась, не зная, что делать.

— Спокойно, — сказал сержант, — я им устрою баню, у меня просто нет другого выбора. А ты проберись в город и вызови сюда полицию, спасателей. Телефон — 911. Давай, спрячься, а когда они пройдут мимо, незаметно уходи. Пойдем, Лиза.

Дефендер взял девушку за руку и направился вглубь лагеря.

— Эй, — окликнула его женщина, — будь осторожен, они настоящие звери.

Глава 8. Последний бой

Гражданство — это вопрос личного отношения, состояние сознания, подсознательная уверенность в том, что целое больше части… и эта часть может гордиться, если отдаст жизнь за то, чтобы целое продолжало жить.

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

46°53’07.2″N 97°00’13.0″W

Дефендер с Лизой побежали дальше. Повсюду были горы стройматериалов, нагромождения досок, кучи щебня, песка, строительного мусора. Видно было, что эту землю собирались использовать под какую-то застройку, но потом, когда появилось более выгодное дело, первоначальные планы забросили и разместили здесь лагерь для подневольных доноров. Дефендер усмехнулся, сравнив этот бардак с учебным центром, где он проходил подготовку — даже новичку это место показалось бы раем по сравнению с той полосой препятствий.

Добравшись до водонапорной башни, сержант осмотрел подпорки и удовлетворенно хмыкнул: шаткое сооружение неизвестно каким чудом еще не развалилось, и его с легкостью можно было обрушить на неосторожную голову. Вообще, башней-то ее можно было назвать лишь с большой натяжкой — всего лишь огромная бочка, стоявшая на помосте на высоте четырех ярдов от земли. Закачивалась в нее вода с помощью ручного насоса, и ее можно было использовать для питья или приготовления пищи.

— Сейчас устроим ловушку. Лиза, спрячься вон за то здание и наблюдай за мной. Только так, чтобы тебя не заметили.

— А ты?

— А я постараюсь с ними разобраться.

— Будь осторожен.

— Да я самый осторожный в мире человек! — быстро чмокнув девушку в щеку, Вел принялся за подготовку сюрприза для бандитов.

Сломав пару подпорок, он подготовил ветхое строение к тому, чтобы при малейшем усилии удалось сломать один из столбиков. А теперь, дело за малым: заманить кого-нибудь в эту ловушку. Правда, Дефендер еще не решил, что же делать с этими лоботрясами. Все же лучше было бы передать их в руки полиции, но после того, что он услышал от попавшей в беду женщины, вероятность справедливого правосудия казалась уже весьма призрачной. Так что, как уж получится.

Отбежав немного назад, сержант бросил поперек прохода между кучами щебня длинный отрезок трубы и вышел на открытое место. Как он и планировал, бандиты его заметили и, издавая индейские вопли, бросились за ним. Дефендер побежал, заманивая их в узкий проход. Теперь они уже не отрывались друг от друга, а бежали все вместе, надеясь избежать участи Чета. Но это-то Велу и было нужно. Он, скрывшись за горой щебня, свернул в сторону и вернулся к тому месту, где бросил трубу. Вот преследователи подбежали ближе и в тот момент, когда нога бегущего впереди Пола начала подниматься, чтобы сделать новый шаг, он резко поднял один край трубы. Запнувшись, главарь рухнул, как подкошенный на кучу щебня. Остальные, как в комедийном кино, запинаясь об него, тоже попадали на землю.

«Ну что, щенки, как вам такая жертва?» — промелькнула мысль, и Дефендер, довольный первой удачей, приготовился действовать дальше.

Опешившие бандиты, ругаясь, поднялись на ноги, но стояли, ничего не предпринимая и удивленно глядя на Пола, своего главаря, сидевшего на голой земле с разбитым лицом, залитым кровью.

— Он опасен, — наконец сказал Чарли.

— Может, оставим его в покое, черт с ним? — пробормотал, еле шевеля разбитыми губами Пол.

— Черт! После того, как он разбил тебе морду? А Чет поймал пулю? Да я покажу ему, что значит школа Байху Чи Дао! — воскликнул Дик. — Он еще пожалеет, что связался с нами!

«Если Дик сказал, что Чет поймал пулю, значит, Трепач не сказал им, кто ему эту пулю прислал?» — удивился Дефендер. Впрочем, чему было удивляться — признайся Трепач в своем промахе и песенка его была бы спета. По его вине выбыл из строя такой боец, заменить которого не смогли бы десять Трепачей, а в этой обстановке жизнь допустившего оплошность неудачника оказалась бы висящей на волоске и зависящей только от великодушия главаря. Которое, впрочем, продиктовано было бы только осознанием необходимости наличия хотя бы еще одного члена банды, который худо-бедно мог держать оружие.

— Пошли, убьем его, — поддержал Дика Чарли.

— Но где же он? — спросил Трепач.

Этот вопрос навел Дефендера на одну мысль. Он нащупал под ногами камешек и изо всей силы запустил его в сторону. Все трое обернулись на звук его падения.

— Он там. Пошли скорее, — скомандовал Дик. Пол же так и остался сидеть на голой земле.

Дефендер вышел из-за своего укрытия и, осторожно ступая, чтобы под ногами не хрустел щебень, подошел к нему:

— Простудишься, сопельки потекут, и все перестанут тебя бояться, — иронично сказал он главарю.

— Кто здесь? А, это ты, — ненавидяще посмотрел на сержанта Пол, нащупывая лежащий рядом пистолет.

— Да, я, — ответил Дефендер, наступив рифленой подошвой ботинка ему на руку. — Ну как тебе жертва, щенок?

— Опасная…

— Рад, что ты, наконец, понял это.

Наклонившись и забрав «Магнум», Дефендер присел на корточки рядом со своим противником.

— Знаешь, чего я не пойму? — доверительно обратился он к Полу. — Я не пойму, почему такие, как ты ненавидите тех, кто не похож на вас. Почему считаете, что вам можно все? Чем вы-то лучше остальных, что мните себя пупами Земли? Тем, что ты начитался Ницше и возомнил себя сверхчеловеком? Мораль господина на себя примерил, а на остальных — раба? Ценно только то, что хорошо для тебя? Все тебе должны, а ты собираешь сливки?

Пол молчал. Он и не слыхал ни о каком Ницше. Но его кредо как раз и соответствовало тому, что говорил сейчас одержавший над ним верх противник, и это трогало его извращенный разум и тонкой музыкой ласкало слух.

Да и Дефендер не ждал от него ответа. Все эти вопросы он задавал безжалостному убийце только для того, чтобы тот теперь тоже почувствовал себя беспомощным, находясь во власти более сильного. Чтобы он понял, что чувствовали те, кого унижала своими притеснениями и поборами его банда, и те обездоленные и доживающие свои загубленные их предприимчивыми родителями жизни бездомные, мало того, что оставшиеся без каких-то частей своих тел, так и еще и превращенные в бегущие мишени. Но не понимая всей бесполезности взывания к отсутствующей совести развращенного вседозволенностью юнца, Дефендер не смог пробудить в нем чувства стыда за свои поступки и лишь только еще больше обозлил потерявшего всякие границы приличия злодея.

И теперь молодой бандит был готов взорваться от переполнившей его злости, но, понимая, что малейший признак проявления его агрессии приведет, кто знает к чему, может и к его смерти, к чему он совершенно не был готов, потому что наслаждался той безответственной и безнаказанной жизнью, которую обеспечили ему родители и их связи, и поэтому сидел тихо и послушно внимал речам своего обидчика, накапливая в себе всю ту неистовую злобу, которая должна была бы помочь ему поставить на место оборзевшего придурка, унизившего его своей непокорностью и оказавшего такое неожиданное сопротивление, которое, по правде сказать, напугало его, и осмелившегося читать ему нотации таким наглым тоном, которого он никогда не мог переносить, и который всегда выводил его из себя, стоило кому-нибудь только заговорить с ним подобным образом.

— Не скажешь? Тогда сиди здесь и не рыпайся. А если еще раз попадешься мне на дороге, я вышибу тебе мозги и тебе уже никто, — он не успел договорить, потому что молодчики, не нашедшие его, вернулись.

— Вот он! — заорал Чарли, первым заметивший своего врага, спокойно разговаривавшего с Полом. Он был зол на сержанта больше остальных — тот уже дважды унизил его своими нокаутами, сначала в баре, потом на поезде. И теперь крепыш горел страстным желанием отомстить. Захлопали выстрелы. Дефендер, не давая им возможности прицелиться, петляя, словно заяц, рванулся к бочке. Добежав до нее, он прыгнул в сторону и очутился за кучей камней. То, что надо — добежав до помоста, они остановились и стали совещаться, что же делать дальше?

Дефендер взял камень поувесистее и, привстав на одно колено, запустил его в стоявшего ближе всех Трепача. Тот не успел уклониться — камень попал ему прямо в лицо. Трепач плашмя рухнул на землю, забрызгав все вокруг себя кровью. Остались двое. Взяв оба пистолета в руки, и направив их в сторону Дика и Чарли, сержант медленно показался из-за своего укрытия:

— Ну и что дальше?

— Можем подраться, — предложил Дик, считая, что та победа на поезде уже дает ему право думать о том, что здесь, на открытом пространстве, где достаточно места, а не на тесной платформе, где они с Чарли мешали друг другу, он без труда разделается с чужаком, тем более, если в этом ему поможет Чарли. Неповоротливому крепышу он мысленно уже отдал второстепенную роль — два поражения подряд настолько уронили авторитет Чарли в его глазах, что теперь он считал только себя удачливым бойцом, однажды уже выбросившим надоевшего, словно муха, противника с поезда.

— Без оружия, — уточнил сержант.

— Да я тебя порву пополам, — прорычал Чарли.

— Смотри, попу себе не порви, — насмешливо ответил Вел, — пополам!

Тот, разъяренный такой наглостью, начал поднимать руку с пистолетом, но направленный ему в лицо ствол «Магнума» все-таки предостерег его от такого необдуманного действия.

— Хорошо, — решился Дик.

— Тогда на счет три выкидываем пистолеты, — предложил Дефендер.

— Окей.

— Тогда я считаю: раз — два-три, — и пистолет Дика отлетел в сторону. Сержант выбросил «Вальтер».

— Теперь ты, Чарли — верно? Так тебя зовут?

Тот кивнул.

— Раз-два-три, — «Магнум» упал на землю недалеко от сержанта.

Чарли свой пистолет не выбросил. Впрочем, Дефендер на это особенно и не рассчитывал. Можно было предполагать, что уже дважды избитый, Чарли вряд ли снова решится махать кулаками и, скорее всего, выберет для себя более простой способ мести своему обидчику.

Теперь, видя перед собой безоружного противника, Чарли нагло заявил:

— А теперь ты умрешь.

— Что ж, значит, на твоем счету будет еще один человек? — сказал иронично Дефендер.

— А откуда ты знаешь? — удивился здоровяк. — А, ладно, я тебя шлепну, и ты знать будешь меньше. Бомжей убивать легко, а вот с тобой было интересно.

— Ну что ж, попробуй. Трепач уже пытался, но попал в одного из ваших. Посмотрим, куда попадешь ты.

— Да ты что, прикалываться вздумал? — рассвирепел Чарли и, подняв пистолет чуть выше, нажал на спуск. Но он опоздал. Опередив его на какую-то секунду, Дефендер прыгнул в сторону, упал, схватив пистолет, перекатился через спину, и, направив оружие на Чарли, был готов открыть огонь из положения лежа.

Перед Велом стояли две прекрасные мишени, и, начни он стрелять на поражение, они оба уже через секунду были бы мертвы. Но теперь он уже знал, что с ними делать. Поймав на мушку колено Чарли, сержант дважды нажал на спусковой крючок. Оглушительный визг резанул по ушам — Дефендер еще ни разу не слышал, чтобы здоровый взрослый парень визжал, как недорезанный поросенок. Но такова уж его природа, что, причиняя кому-то боль, сам этот живодер такой боли не выдержит. Взмахнув руками, отчего его пистолет отлетел далеко в сторону, Чарли, корчась от боли, упал на землю.

Дефендер перевел пистолет на Дика, но тот стоял, не двигаясь:

— Мы же договорились без оружия? — пролепетал оставшийся целым и невредимым последний член банды.

— Верно, — сказал сержант и, положив пистолет на землю, встал и подошел к перетрухнувшему парню на дистанцию в четыре шага, — ну что, посмотрим: стоим ли мы друг друга?

Дик встал в боевую стойку, похожую на основную боевую стойку в каратэ, но когда он начал делать плавные круговые движения руками, в них явно стали наблюдаться признаки животных стилей кунг-фу.

— Что за стиль у тебя, парень?

— Стиль обезьяны. Школа Байху Чи Дао!

— Где же это ты такую школу-то нашел?

— В Лос-Анджелесе. Один китайский мастер меня учил.

— Ну что ж, давай, показывай.

— А ты правду сказал про Трепача, что он Чета завалил? — вдруг спросил Дик.

— Да, правду. Он целился в меня, но мы с этим здоровяком стояли очень близко, и у твоего приятеля оказалось слишком мало опыта, чтобы попасть туда, куда нужно, — удовлетворил сержант его любопытство.

— Вот лошара, — ругнулся Дик и пошел в атаку. Он начал с простых ударов. Потом стал пробовать достать сержанта ногами ударами снизу и сверху, вертушками и подсечками. В конце концов Дик пришел в себя и разошелся так, что, размахивая руками и ногами, прыгал вокруг Дефендера, как прыгает, развлекаясь, молодой козел.

— Слишком много работаешь ногами, слишком мало руками, — сказал ему Вел, поймав его за ногу во время одной из вертушек и слегка ткнув кулаком в нос.

— Да ладно, ты-то что, такой мастер что ли? — заявил Дик вызывающе.

— Ага, смотри.

И за полминуты сержант так обработал его руками, что с парня слетела вся шелуха его напускной развязности и дерзости — вид у него стал, как у провинившегося школьника, которого строгий учитель попотчевал березовой кашей.

— А это — чтобы у тебя не оставалось сомнений в том, что работе руками следует уделять больше внимания, — и провел такой отличнейший удар локтем сверху вниз, что ему позавидовал бы даже тренер, когда-то гонявший в учебном центре своего курсанта Дефендера до седьмого пота. После этого удара Дик упал лицом вниз и, не понимая, что произошло, теперь пытался перевернуться на спину.

— Что с тобой?

— Рука, — произнес Дик неуверенно.

Сержант дотронулся до его левой ключицы, по которой пришелся удар. Тот дико вскрикнул.

— Да парень, придется тебе какое-то время проваляться в больнице. Ну ничего, я думаю: ты не обиделся? Это все-таки лучше, чем валяться, как Чет, с пулей в животе.

— Да пошел ты…

— Ну вот, я так и знал.

Вел подошел к затихшему Чарли. Тот лежал на спине с раздробленным коленом и не подавал никаких признаков жизни. Да он же просто потерял сознание! Рядом с ним лежал Трепач, который тоже не торопился приходить в себя. Лицо его заливала кровь, тонкой струйкой сбегавшая из рассеченного лба.

Дефендер засунул руку под куртку. От резких движений рана открылась, и кровь густо пропитала повязку.

— Велери! — раздался где-то вдалеке испуганный звенящий крик.

Мгновенно обернувшись, сержант увидел Пола, целящегося в него из револьвера. Главарь уже пришел в себя и, выждав подходящий момент, снова вышел на сцену. Оказалось, кроме «Магнума», который отобрал сержант, у него было еще и другое оружие. Сейчас Пол был на расстоянии не более десяти метров, такое же расстояние отделяло сержанта от оружия Дика, которым можно было бы воспользоваться. Слишком далеко. Поэтому Дефендер прыгнул под помост и, перевернувшись на спину, сильным ударом выбил из-под бочки один столбик — опору этого шаткого сооружения. Одну за другой выпускал пули в сержанта Пол во время его прыжка и падения. Из них всего две попали в цель. Вел даже услышал их отвратительное шмяканье, когда одна из них впилась в ногу, а другая — в бок.

Если бы Пол стрелял не из этой хлопушки, а из полицейского «Магнума», кто знает, остался ли бы вообще сержант в живых? Пуля же револьвера, летевшая под небольшим углом, встретила на своем пути ребро, срикошетировала и, пропахав глубокую борозду, вылетела с другой стороны и ударилась в железную бочку.

Обрушившееся сооружение на какое-то время закрыло Дефендера от Пола, который, к счастью, не обратил никакого внимания на крик Лизы, и, подойдя ближе, стал обходить помост, взявшись рукой за его край. В тот момент, когда рука главаря с револьвером показалась из-за деревянного настила, Вел железным прутом изо всей силы ударил по ней. Испустив громкий вопль, Пол выронил оружие, а левой рукой схватился за правую — этим ударом сержант переломал ему пальцы. По инерции сделав еще шаг вперед, главарь вышел из-за стоявшего на ребре помоста и Дефендер, перевернувшись, хорошей подножкой уронил его на землю. Тот, как подкошенный, рухнул на спину и потерял сознание, ударившись затылком о камень; еще одним ударом ноги в грудь сержант сбил дыхание своему поверженному противнику. «Последний готов, — промелькнула мысль, — а что с теми двумя?»

С трудом поднявшись на ноги, сержант перешел на ту сторону, где оставались Чарли и Трепач. Тяжелая бочка одним краем лежала на груди здоровяка и едва колыхалась в такт его дыханию, а из пробитого пулей отверстия вытекала вода. Трепач же лежал тихо, как ангелочек, раскинув руки и повернув лицо к небу, как будто наблюдал за медленно проплывавшими над ним облаками, похожими на больших белых овец и, сбившись со счета, заснул — третья контузия окончательно вывела его из строя. Дик сидел на своем месте, держась за сломанную руку и стонал, не помышляя о дальнейшем сопротивлении.

У Дефендера стучало в висках, кружилась голова, но он все-таки кое-как добрел до валявшегося на земле пистолета, чтобы не оказаться беззащитным перед все еще остающимся опасным Диком, да и остальными, которые могли бы неожиданно очнуться, но наклонившись за ним, потерял равновесие и тяжело свалился на землю, и, затем, еле-еле найдя в себе силы, нащупал-таки лежавшее на земле оружие, и, уже чувствуя себя в относительной безопасности, оперся спиной о валявшуюся сзади груду кирпичей. Он не чувствовал холода земли и острых краев впивающихся в спину камней, и это беспокоило его, потому что он не был уверен, что все уже закончилось и можно, наконец, сбросить это напряжение, в котором он был последние несколько часов.

— Велери, милый, как ты? — подбежала Лиза. — Я так о тебе беспокоилась, так переживала!

Она обняла Дефендера:

— Ты их всех победил. Я так люблю тебя!

— Я тоже, — пробормотал через силу сержант.

Он почувствовал, что впадает в забытье, но напрягся, услышав, как кто-то бежит к ним. Подобно молнии в голове промелькнула мысль, что снова надвигается опасность, и тело его напряглось, будто пронзенное разрядом электричества: «Не сдавайся! Ты должен сохранить свою жизнь и защитить свою любовь! Ты должен встать и продолжать бой!»

— Вел, сиди спокойно — это спасатели и полиция.

— Спасатели, — пробормотал Вел и, увидев над собой круглое лицо с большими пушистыми усами, провалился в темную пустоту.

Глава 9. До встречи

…нынче настоящий солдат — это первым делом специалист высшего класса, в другом месте его иначе как «маэстро» и не называли бы, так что тормоза всякие нам тут не нужны. Вот потому для тех, кому загорелось отслужить срок безо всяких к тому способностей, мы придумали целую уйму грязных, неприятных, а порой и опасных занятий, от которых они тут же сбегут к мамочке — с поджатым хвостом и безо всякой выслуги. По крайней мере, до конца жизни будут помнить, что гражданство — это не так себе слово, за него приходится дорого платить!

Роберт Э. Хайнлайн, «Звездный десант»

46°54’21.9″N 96°46’28.7″W

Голоса для лежавшего в больничной палате одного единственного пациента звучали как-то глухо и еле разборчиво:

— Большая потеря крови. Но после переливания дела у него явно пошли на лад.

— Да, ему здорово досталось. Три ранения, задета артерия, ушибы, вывихи. Но ничего: парень крепкий. Полежит пару недель — поправится.

— Да, здоровый. Пятерых уложил, — прозвучал голос третьего собеседника, в котором слышалось нескрываемое восхищение.

Проблеск сознания снова сменился пустотой.

Осциллограмма на мониторе подпрыгнула, зафиксировав появившуюся активность в датчике на пальце раненого.

— Где я? — еле шевеля запекшимися губами, выдавил из себя Дефендер.

— Доктор, доктор, он пришел в себя! — раздался удивительно знакомый голос. Но чей?

— Ну что, молодой человек, как вы себя чувствуете? — над ним склонилось полное добродушное лицо в очках.

Голоса слышались где-то вдалеке, хотя люди находились рядом с ним, в висках стучали молоточки, перед глазами плавали разноцветные круги, время от времени комната начинала вращаться, а затем снова останавливалась…

— Пить…

— Лиза, намочи губку и смочи ему губы, — произнес доктор.

Почувствовав на губах влагу, сержант вновь ощутил желание жить.

— Лиза? Лиза? — словно не веря, повторил он.

— Ну да, Вел, ты что, забыл меня? — воскликнула девушка.

— Это ты?

— Да, я! Велери, ты — настоящий герой! А тех подлецов будут судить! Всех. И их папаш тоже. В город приехало столько газетчиков, репортеров… И с телевидения тоже много людей. А та женщина — главный свидетель. А знаешь, какая она, оказывается, красивая! — восторженно тараторила девушка.

— Да, парень, ты разворошил такое осиное гнездо, что гудит весь город: вроде бы уважаемые люди, а занимались такими грязными делами. Высокие чины в городской полиции покрывали их бизнес. Но теперь ФБР взяло в оборот всех этих дельцов. Без преувеличения можно сказать, что ты вычистил город от заразы, — с уважением произнес доктор.

— Давно?

— Что давно?

— Давно я здесь?

Девушка помолчала.

— Уже два дня. И я все время с тобой. Я же люблю тебя!

— Я тоже. Спасибо тебе.

— За что?

— Ты спасла мне жизнь.

— Да ну тебя, скажешь тоже. Я просто испугалась, когда увидела у тебя за спиной Пола.

— Поцелуй меня…

И, ощутив на своих губах прикосновение ее губ, сержант провалился в крепкий глубокий сон.

Это были две недели сплошного кошмара. Газетчики, полицейские, ФБР: личные впечатления, подробности, факты… Ни дня, ни часа не проходило без того, чтобы кто-то не пришел побеседовать с ним. Дефендер стал знаменитостью, но эта слава действовала ему на нервы. Лишь в те моменты, когда не было посетителей, сержант мог спокойно поговорить с девушкой. О чем они говорили? Это знают те, кто испытал на себе такое чувство, которое французы называют «amour».

Сразу же после событий в «Лагере смерти» по городу пронесся слух, что приезжий солдатик расправился с бандой малолеток, а заодно и вывел на чистую воду группу потрошителей и покрывавших их бизнес полицейских. Все, как один, в том числе и Спрайк, явились в госпиталь и вызвались быть донорами для потерявшего большое количество крови своего товарища. Но группа подошла только у Билли Стоуна, и он два раза уже ложился на кушетку для переливания крови пострадавшему Дефендеру. Стоун, не колеблясь, поделился с сержантом своей кровью, после чего караул в неполном уже составе отправился назад в Того.

Но все когда-то заканчивается. Раны сержанта зажили, силы восстановились, и теперь он снова мог стоять на ногах, не боясь потерять равновесие и упасть, как это было в тот раз, когда он, почувствовав себя совсем здоровым, выпрыгнул из койки и сразу же кулем свалился в угол, уронив на пол вазу с фруктами, которые принесла ему благодарная жена Тома Майерса. Джаннет тоже навещала сержанта, принося ему фрукты и новости о расследовании, случайным катализатором которого он стал. Ведь это именно благодаря Дефендеру она смогла вернуться к прежней жизни и теперь ждала освобождения своего Тома.

Настало время уезжать и Дефендеру. Хотя следствие еще не было закончено, армейское командование настояло на возвращении «блудного сержанта» в родные пенаты.

— Как не хочется с тобой прощаться. Ты уедешь, а я останусь здесь. Одна, — у Лизы задрожали губы.

Сержанту стало так жалко ее:

— Лиза, мы еще увидимся. Обещаю тебе: в первый же свой отпуск я приеду к тебе. Хорошо?

— Приезжай. Я буду ждать тебя. Только ты обязательно приезжай.

— Я буду писать тебе.

— А я буду писать тебе. Часто-часто.

— Ну ладно, Лиза, мне пора.

Она крепко обняла Дефендера и их губы слились в прощальном поцелуе. Прошла долгая минута несказанного наслаждения. Она отстранилась и посмотрела на него снизу-вверх. Ему в глаза. И Вел снова ощутил желание броситься в глубину этих прекрасных глаз.

— Лиза, у тебя удивительные глаза. Они зовут, манят к тебе. Они сводят с ума. Но мне уже пора. И, пожалуйста, не провожай меня дальше.

Она кивнула.

— До встречи, — сказал сержант и, еще раз поцеловав ее на прощание, направился к автобусу.

Дефендер занял место у окна. Лизы не было видно. Но когда автобус тронулся, она выбежала из дверей автостанции, нашла его глазами и помахала рукой.

«Я люблю тебя!» — прошептали его губы. И, скорее почувствовал, чем прочитал по ее губам: «И я тебя тоже!»

А автобус, выехав на 4-ю Стрит Север, направился к Мейн Авеню, увозя сержанта Велери Дефендера в аэропорт Гектор. Проносились мимо дома и деревья, а перед глазами у него стояла девушка с удивительными глазами и грустной улыбкой на губах.

Часть третья, заключительная, в которой все встает на свои места

Глава 1. Где-то над Нантахала

Наверняка, однажды вы наткнетесь на неприкрытую грубость, которой вы будете потрясены, и от которой у вас на душе останется осадок, и опасение другого такого же резкого и хамского отказа. Не позволяйте себе в такой ситуации бессильно опустить руки и уехать домой зализывать душевные раны. Идите в кафе, выпейте молочный коктейль, почитайте юмористические комиксы, одним словом — отвлекитесь.

Роберт Э. Хайнлайн, «Заберите себе правительство»

Сейчас

35°16’13.8″N 83°28’23.3″W

Сержант глубоко вздохнул. Пронесшиеся вихрем воспоминания снова разбередили его душу.

Элизабет Лесли. Красивая девушка, в которую его угораздило влюбиться. Образ ее постоянно преследовал его. Он всегда с печалью вспоминал ее бездонные глаза и ласковую улыбку. Печалью от длившейся разлуки. Но в один из дней печаль эта стала глубокой раной. Любимая девушка. Девушка, признавшаяся ему в любви. Любовь, факелом разгоревшаяся на зимнем ветру и погасшая под весенними дождями. Разгоревшаяся внезапно и так же внезапно погасшая. Черный день, когда он получил это письмо. Черный час, в который он его прочитал.

В этот день он поклялся, что никогда больше не подумает о ней. И с тех пор образ ее постоянно вставал перед ним. Стоило ему закрыть глаза, как из темноты появлялось ее лицо. Бездонные глаза, трепет ресниц, розовый дразнящий язычок, двигавшийся за белыми зубами. Тогда ему хотелось поднять голову кверху и кричать. Кричать неистово и зло.

Он принял решение, другое, в отличие от Рика Паркинса. Он не стал сводить счеты с жизнью, такая мысль даже не приходила ему в голову. Но когда на него наваливалась тоска, он уходил в спортзал и с остервенением избивал грушу, лупил, что есть мочи манекена или до потери пульса занимался на тренажерах, чтобы выгнать из головы все мысли о девушке и, обалдевшим от нагрузки и грохота тяжелого рока, выползти из своего убежища, обессиленным настолько, что хватало сил лишь добраться до душевой, а потом упасть на кровать и отключиться, заснув настолько глубоко, что дневальному иногда не удавалось его добудиться, чтобы получить очередные распоряжения, и приходилось ждать, пока сержант придет в себя и проснется, и, как ни в чем ни бывало, пойдет на ужин. В такие моменты глубокой отключки лишь одному Вэнсу Невику удавалось разбудить своего друга, столкнув его с кровати или облив водой, чего не рисковал делать больше никто, опасаясь получить, в лучшем случае, внеочередной наряд, а в худшем — оказаться лежащим на спине, пытаясь освободить руку или ногу из залома, стуча другой рукой по полу и вопя: «Матэ!» Дефендер немало времени провел с Невиком в спаррингах и, по большей части, проигрывал привыкшему к жестким стычкам каратисту, не один год посвятившему занятиям киокушинкай, хотя, надо сказать, и ему изредка удавалось выполнить хороший бросок, поймав Вэнса на подходящий прием, и завершить раунд удачным болевым.

Вэнс неодобрительно относился к тоске Вела и старался приободрить его, часто по-дружески ткнув кулаком в бок: «Да брось ты о ней думать! В самом деле, ведь не конец же света! Ну что ты раскис? Одна она что ли? Да ты знаешь, сколько девчонок с тобой хотят познакомиться?» Это сочувствие зачастую и служило катализатором для начала схватки, после которой голова Дефендера становилась свободной от переживаний по поводу разлуки, место которых занимали мысли об очередных синяках, которые ухитрялся поставить ему во время боя «железный» Вэнс.

Дефендер не знал того, сколько девушек хотят с ним познакомиться. Он даже и не задумывался об этом; зачем ему какие-то другие, если у него есть Элизабет Лесли? Он, мечтая о том дне, когда снова встретится со своей первой любовью, не слишком часто ходил в увольнения и, уж тем более, не знакомился с красавицами, строившими ему глазки. Ни одна из них, трогая его за руку или призывно глядя в глаза, извиваясь в танце или проходя мимо и плавно покачивая бедрами, не вызывала у него в душе даже сотой доли того захватывающего чувства, которое он испытывал, находясь рядом с Лизой, такой далекой сейчас и, наверное, также грустившей в разлуке.

Примерно через три недели после получения Дефендером того злополучного письма Невик все таки уговорил Вела отправиться с ним в город. Но в самый последний момент, словно в насмешку над сержантом, Вэнсу пришлось заменить внезапно заболевшего дежурного по роте.

Дефендер уже собрался было отправиться в свой любимый закуток, но Невик уговорил рядового Паркера прогуляться с сержантом. Джонни от всей души сочувствовал Велу, но, как и Вэнс, был уверен, что «клин надо вышибать клином». Никогда не унывающий весельчак, любимец женщин Паркер всю дорогу молотил разную чепуху, не давая сержанту остаться наедине со своими мыслями.

Дефендер был благодарен ему за то, что тот не пытался давать какие-то советы, а рассказывал анекдоты и всякие смешные истории. Когда они пришли в бар, Дефендер решительно направился к стойке, а Паркер куда-то улетучился, но вскоре появился вновь и уже представлял ему свою подружку. Сержант рассеянно поздоровался и проводил взглядом поднимающуюся наверх парочку.

А потом… Как он ответил тогда лейтенанту Абрамсу: «Я не ищу неприятностей, сэр. Они сами меня находят». И это действительно было правдой, не он начал разборки в Фарго, и не он виноват в том, что случилось в Ломе с Паркером.

Вел прикрыл глаза рукой. Он всегда насмехался раньше над фильмами о несчастной любви, не принимал их, критиковал, а теперь сам оказался в той ситуации, какие часто показывают в мелодрамах — не все в них так надумано, как кажется…

Перед ним снова явился образ Элизабет Лесли. Он удивился, увидев ее в форме стюардессы, толкающей перед собой тележку с закусками. Сержант тряхнул головой, пытаясь отогнать назойливое воспоминание, но тут услышал ее голос. Он сидел и во все глаза смотрел на девушку. Бог мой, как они похожи друг на друга! Лицо, волосы, глаза… Но в то же время такие разные! Одна, восторженная девчонка и вторая, взрослая девушка, познавшая не только радости, но и печали. Знающая цену словам и обещаниям. Испытавшая любовь и разочарование.

Дефендер, по-видимому, слишком откровенно рассматривал ее. На щеках девушки появился смущенный румянец, и она поспешила отвернуться. Вел с трудом отвел от нее взгляд, пытаясь думать о чем-то отвлеченном, не связанном с высокими чувствами.

Назойливый сосед заснул, так никого и не соблазнив партией в шахматы. Задумчивое настроение уже улетучилось, и Дефендер только теперь понял, как сильно проголодался. «А ведь до этого был сыт только воспоминаниями!» — усмехнулся он про себя.

Стюардесса, толкая тележку, наконец, приблизилась к нему:

— Что пожелаете, молодой человек?

— А что можно заказать?

— О, все, что угодно!

— В Африке мне нравились вяленые крокодильи хвосты под термитным соусом, — с невинным видом произнес Дефендер.

Стюардесса от удивления округлила глаза:

— Да вы что, неужели их можно есть?

— Еще как можно!

— К сожалению, хвостов у нас нет, даже куриных. Соуса из термитов тем более. А вот ножки имеются, — и как бы невзначай указала взглядом куда-то вниз.

Разумеется, молодой парень не смог отказать себе в удовольствии обратить внимание на те произведения искусства, которыми обладала прелестная небесная девушка, и, с трудом оторвав от них взгляд, продолжил разговор в шутливом тоне:

— Ну что ж. Я думаю, что крокодильи хвосты вполне можно заменить куриной ножкой.

Стюардессе пришлась по вкусу та легкость в общении, которую она ощутила во время разговора, и она продолжила, улыбаясь:

— О, этого сколько угодно! Есть ножки курицы спортсменки, есть — домохозяйки.

— Я думаю, сойдемся на ножках курицы лентяйки.

Девушка согласно кивнула и, откинув столик от спинки переднего сиденья, поставила на него упакованную в целлофан пластмассовую тарелочку со стандартным блюдом. В этот момент сержант почувствовал, как колено стюардессы сильно прижалось к его ноге.

— А что вы будете пить?

— Богов напиток — алых губ нектар, пьянящий, жажду утоляя…

— Гораций?

— Кое-кто более свежий, — уклончиво ответил сержант, решив не хвастаться, что этот экспромт только что пришел ему в голову.

— Итак?

— Ах да, я совсем забыл. Я бы остановился на чае с лимоном.

— Хорошо, через минуту я вам его принесу.

Девушка, что-то шепнув подруге, направилась в корму. Ее подружка покатила тележку дальше, предлагая пассажирам подкрепиться.

Дефендер уже давно покончил со своим завтраком, но все не было ни чая, ни красивой стюардессы, пообещавшей принести его через минуту. «Обещанного три года ждут», — усмехнулся он про себя — еще одна русская поговорка, которую он узнал от Дугласа. Советник во время застолья после удачно проведенной операции по освобождению Дефендера проговорился, что во Вьетнаме ему пришлось пообщаться с русскими — пару недель он провел во вьетнамском плену. Его роту почти полностью уничтожили, а его самого с несколькими выжившими товарищами определили в лагерь, в котором набралось уже с полсотни пленников, перспектива освобождения которых была совершенно туманной — затерянный в джунглях, один из сотен таких же, он не был известен разведке американцев и южан.

А потом появился русский. Вежливый и начитанный, он всегда приходил на допросы с книжкой, от чтения которой его, по-видимому, отвлекали. С Дугласом он общался на чистом английском языке. С вьетнамцами на вьетнамском, звучавшим для слуха пленного истинной тарабарщиной. При первой встрече он представился Дугласу капитаном Ван Ли, что, как было совершенно понятно по его европейскому типу лица и росту, не соответствовало действительности. Тем не менее, он ни разу, ни словом, ни делом не дал основания Дугласу подтвердить свое подозрение — Советский Союз отрицал наличие своих военных специалистов в истерзанном войной Вьетнаме. Он никогда не кричал, не злился, но задавал вопросы так, что не ответить было невозможно — такая чувствовалась в нем внутренняя сила. И Дуглас, бывший тогда еще зеленым лейтенантом, был восхищен таким поведением своего противника и решил лучше изучить русских. Ему повезло недолго пробыть в плену — прорыв американцами этого участка обороны северовьетнамской армии привел к взятию лагеря, где содержались военнопленные, и Дуглас вместе с остальными товарищами по несчастью был освобожден. Его безмерная радость омрачалась только тем, что Ван Ли накануне наступления уехал куда-то на север и пропал из поля зрения Дугласа.

Оказавшись в тылу и дожидаясь направления в какую-нибудь действующую часть, Дуглас стал искать в магазинах Толстого или Достоевского — распространенный стереотип, укрепившийся в сознании всего мира, что загадочную русскую душу можно понять, прочитав «Войну и мир» или «Преступление и наказание». Но единственной книжкой, которая ему попалась, оказались переводы русских пословиц и поговорок. Дуглас добросовестно изучил книгу, и некоторые выражения так врезались ему в память, что и через двадцать лет он их помнил и часто использовал в своей речи.

Дефендера заинтересовало поведение стюардессы. Да и действительно: стоит ли предаваться унынию, когда вокруг так много красивых и милых девушек? Дефендер вспомнил, как ему постоянно говорил Невик: «Относись ко всему проще». Но что делать, идти искать ее? Как-то неудобно, они же совсем незнакомы. Но он чувствовал, как что-то просыпается в душе, как тогда, в Фарго. И девушка, как ему показалось, тоже проявила к нему интерес. Но, может быть, это просто показалось? «Хотя, если подумать: я просто хочу напомнить ей о чае», — так он думал, борясь с желанием броситься на поиски понравившейся ему девушки и сомневаясь в том, правильно ли будет так настойчиво искать с ней встречи? И неизвестно, сколько бы еще он продолжал мучиться в сомнениях, если бы к нему не обратилась вторая стюардесса:

— Извините, мистер, вы заказывали чай с лимоном?

— Да, я. Только вот что-то не видно ни чая, ни вашей подружки.

— Извините, понимаете, там что-то сломалось и никак не получается сделать. Может быть, вы сами сходите и поможете ей? Если вам не трудно? — по реакции Дефендера девушка собиралась определить, стоит ли продолжать затеянную ими игру для дальнейшего развития знакомства — достоин ли, по ее мнению, этот парень того, чтобы вручить ему счастье своей лучшей подруги и не подвергнуть ее при этом новым испытаниям ссорами и неверностью, коих незадолго до этого та сполна натерпелась от своего предыдущего ухажера, того самого Билла, о котором она каких-то полчаса назад напоминала своей напарнице, предупреждая об осторожности в отношениях.

— Ну что ж, с удовольствием. Тем более что я сам уже собрался отправиться на ее поиски.

— Неужели вас так мучает жажда?

— Жажда? Жажда новых приключений, развлечений, превращений, путешествий без преград — все, чему бываю рад, — в рифму произнес Дефендер.

Стюардесса удивилась:

— Вы поэт?

Сержант усмехнулся:

— Нет. Просто бывает иногда…

Судя по всему, Дефендер выдержал испытание, и стюардесса жестом пригласила его следовать за ней. Они приблизились к отсеку в корме, и от увиденной картины у Дефендера просто перехватило дыхание: стоя на коленях, девушка пыталась закрутить какой-то кран под большим автоматом, наклонившись вперед так, что юбка плотно обтянула ее ягодицы. Это тоже было частью игры — как робкий скромник, бросившийся наутек, так и горячий ловелас, совершенно не смутившийся бы при виде такого соблазна, абсолютно не подходили на роль того героя романа, образ которого нарисовали себе девушки при обсуждении своего плана. Дефендер проглотил комок, внезапно застрявший в горле, и хрипло спросил:

— Вам помочь?

Легкое смущение Вела и его предложение помощи вместо россыпи комплиментов и жадного созерцания позы, в которой замерла девушка, также прибавили Дефендеру привлекательности в глазах заговорщиц. Стюардесса повернулась к нему и, превозмогая волнение, вновь охватившее ее, как и при первой встрече, пролепетала:

— Там заело что-то, поэтому и чай задержался. А у меня не хватает сил кран повернуть.

Сержант опустился рядом с ней на колени и, нащупывая вентиль, случайно коснулся руки девушки. Между телами молодых людей пролетела искра электрического разряда, поставившая все на свои места.

— Ну вот, все и готово — тем же хриплым голосом сказал Дефендер.

— Хорошо, чай для роз… И напиток пьянящих уст… жажду, — девушка не задумывалась о том, что она говорит.

Дефендер тоже. Он смотрел ей в глаза, стараясь прочитать в них ответ на свой немой вопрос. И понял, что не ошибся, когда увидел, как губы девушки раскрылись, и она потянулась к нему…

А вторая стюардесса с улыбкой смотрела на них. Потом она задвинула занавеску, и весь мир перестал для них существовать…

Послесловие

Все персонажи в этой книге, кроме действительно существовавших личностей, вымышлены и любые совпадения с реальными людьми случайны. В образы некоторых героев я постарался вложить отдельные черты характеров моих друзей, вместе с которыми служил и делил последний кусок сала и горбушку хлеба. И тех, с кем подружился позже. Людей, от которых я многое узнал и многому научился. С кем довелось изведать немало приключений, во время которых мы поддерживали друг друга и вместе преодолевали все трудности, возникающие у нас на пути. Нас давно раскидало по разным городам и странам, но если кто-нибудь из них прочтет эту книгу и узнает себя, обратив внимание на именно свою коронную фразу или привычку, замеченную у героя или произнесенную его устами, то можно будет считать, что мы встретились снова, пройдя через расстояния и время.

Некоторые события, свидетелем которых был я сам или узнал о них от кого-либо, происходили на самом деле. Другие вполне могли где-то происходить, ведь жажда наживы у отдельных личностей все еще перевешивает общепризнанные нормы морали, стремление к власти переходит все границы, а вседозволенность толкает на преступления. И если люди с такими пороками находят друг друга, то их сообщество становится большой угрозой для окружающих.

Что же касается фактов, связанных с историей Республики Тоголезия, то их легко проверить, обратившись к доступным источникам. И если где-то допущены какие-то неточности, то это только потому, что произведение не является историческим исследованием, а описывает приключения обычного парня, в которые он попадает не по своей воле, и в которых закаляется его характер.

Места же, в которых происходили описанные в романе события, можно найти на картах по указанным в тексте координатам.

Поясню, почему так часто обращаюсь к произведениям Роберта Энсона Хайнлайна — в них заложен такой глубокий смысл, что, перечитывая их вновь, каждый раз открываешь для себя новые горизонты.

Давным-давно, почти сорок лет назад, братишка принес из библиотеки его «Звездный десант», но тогда, после ее прочтения, у меня осталось лишь общее впечатление, как, пожалуй, от любого другого интересного фантастического боевика — война, приключения, вот, пожалуй и все. Представляете, сколько прошло времени, чтобы после снятого по мотивам этой книги Полом Верховеном кинофильма, и появившейся потребности в возобновлении знакомства с этим произведением, а иначе это и не назовешь, погрузиться в осознание заложенных в него мыслей, читая его, словно впервые?

«Звёздный десант» следует считать учебником, наставлением — это произведение должно стать настольной книгой каждого политика, ступившего на стезю управления государством; каждого политолога, анализирующего и освещающего происходящие события; каждого учителя, не только дающего знания, но и прививающего правила морали; каждого служащего своей стране, понимающего, что «гражданство — это не так себе слово, за него приходится дорого платить!»; каждого желающего получить гражданство; и наконец, каждого гражданина, который должен научиться гордиться своим гражданством и беречь его.

Полагаю, что главный герой и его друзья достойны звания «гражданин» в соответствии со смыслом этого понятия, изложенного Хайнлайном.

А как считаете вы?

1996–2024 гг.

Примечания

1

Воинственный дух вуду

2

— Что за черт! (фр.)

3

— Бросай его! (фр.)

4

— Великий Огун, одно только упоминание твоего имени напугало презренных рабов Эйадемы! (фр.)

5

— Эй, что случилось? (фр.)

6

— Хороший удар! (фр.)

7

— Какой удар! Дай ему еще раз! (итал.)

8

— Дай ему! (нидерл.)

9

— Так ему, сильнее! (румын.)

10

— Еще раз! (исп.)

11

— Так ему, так, парень! Ударь посильнее! (укр.)

12

— Хорошо сделано! (нем.)

13

Получи! (фр.)

14

— Не честно! Не по правилам! (норв.)

15

— Конец комедии! Посмотрели (итал.)

16

Длинная просторная рубаха без воротника с широкими рукавами

17

Широкая длинная рубаха

18

Головной платок, наматываемый особым образом

19

Что же с ним делать? Никаких документов у задержанного не обнаружили. Доставлен в участок в бессознательном состоянии. Допросить его возможности нет — он еще не пришел в себя (фр.)

20

Да и зачем с ним возиться? Придет следователь и допросит (фр.)

21

На месте происшествия обнаружен труп, двое пострадавших без сознания доставлены в госпиталь Святого Михаила (фр.)

22

Парень, который стал причиной всей этой истории, при задержании выбил одному из патрульных челюсть, а другому разукрасил физиономию и расквасил нос так, как и на боксерском ринге редко бывает. Третьему сломал руку и умудрился сломать кобчик (фр.)

23

И, как назло, документов ни у кого нет (фр.)

24

Белый. Особые приметы — большой горбатый нос (фр)

25

Француз! Только у француза может быть такой нос! (фр.)

26

А я очень неплох, если сумел из этих обрывков определить его национальность! Может быть, мне стоит в следователи перейти? (фр.)

27

Хорошо бы сейчас холодного пива (фр.)

28

Вот бы уехать на север (фр.)

29

Быть ему большим начальником! (фр.)

30

Что ж, дежурный сержант в полицейском участке действительно большой начальник. Ночью. Какой же подлец папаша (фр)

31

Пойду, будь что будет… А потом попрошу отпуск. И поеду в Италию. И останусь там насовсем (фр.)

32

— Я дежурный сержант Биянгма. Кто вы и что делали в баре «Золотой якорь»? (фр.)

33

Ну вот (фр.)

34

сейчас этот ненормальный вырвется из камеры и выпотрошит меня, как рыбу (фр.)

35

не знаю, как это называется по-английски (фр.)

36

Да, этому парню здорово досталось (фр.)

37

Это не моя компетенция (фр.)

38

Честное слово: эти американцы везде чувствуют себя, как дома (фр.)

39

Если тебе так жарко, чего же ты приперся сюда из своей богатой Америки? Какой костюм! Каждый день, небось, в ресторане обедаешь? (фр.)

40

Нашелся тоже мне господин. Не буду я перед тобой лакея разыгрывать (фр.)

41

Ага, уже «прошу». Я бы тебя задержал, козел. И посадил бы в самую дальнюю камеру, где канализация протекает (фр.)

42

Вот дает, старый козел! (фр.)

43

черт. Этот странный, я никогда раньше не видел ничего подобного. Я даже не могу найти слов, как назвать его. Чёрт! Такого больше не найдешь! Он не человек, а чудовище! (фр.)

44

— Дерьмо (фр.)

45

Ага, вот ты где! (шотл.)

46

Пальмовый ликер

47

Требовать преступнику пожизненного заключения в каменоломнях (фр.)

48

— Смотри: что это с ним? (фр.)

49

— А кто его знает? Может, ему так удобнее? (фр.)

50

— Смотри-ка, у него кровь. Башку что ли разбил? (фр.)

51

— Да и вставать не собирается. Может, он того?.. (фр.)

52

— Вот дерьмо-то; вместо того, чтобы конвоировать его, мы привезем в «Хануман» мертвеца (фр.)

53

— Да что ты несешь? Он живучий, как кошка. Ты что, разве не слышал, как его задержали? (фр.)

54

— Он же половину бара разнес и троих полицейских знаешь, как отделал? Да еще какого-то француза из окна выкинул и араба порезал (фр.)

55

— А его самого трахнули бутылкой по голове, и что? Только сознание потерял. Его так без сознания в участок и привезли, а когда в машину грузили, напинали, как следует. Да и сейчас, наверное, то же самое (фр.)

56

— иди, посмотри, что с ним? (фр.)

57

— Как ниндзя (фр.)

58

Диверсант, шпион и наемный убийца в средневековой Японии

59

Метательное оружие в виде металлических звездочек или стрелок

60

Униформа ниндзя

61

— Как же, ниндзя. Эти ублюдки подложили нам большую свинью. И смылись. Вот гады (фр.)

62

— А что это они тебе подсунули? Давай посмотрим (фр.)

63

— Не лезь, сам открою (фр.)

64

— А почерк вроде детский (фр.)

65

— Ты еще начальству доложи, что тебя на землю дети уложили, да еще пистолет в затылок ткнули. Сколько их было? (фр.)

66

— Тридцать! И мы ничего сделать не могли. Понятно? (фр.)

67

— Да чего уж там? Ясно (фр.)

68

— Все, едем назад. Надо доставить письмо начальству. Пусть там сами разбираются — у них головы большие (фр.)

69

— Как назад? Нам еще оружие найти надо (фр.)

70

— Этот чертов американец наши пистолеты на дорогу выкинул, когда сбежать собирался (фр.)

71

— Как это сбежать собирался? (фр.)

72

— Ну так, чтоб его разорвало! Избил нас, оружие отобрал и в дверь собирался выскочить. Пока ты в кабине спал, мы тут с ним дрались, я его не упустил! (фр.)

73

— Он же за решеткой и под замком был? (фр.)

74

— Ну да, был (фр.)

75

— И как же вы с ним дрались, если он был в наручниках и за решеткой? (фр.)

76

— Ну как? Вот так, я его и так и так, а он вот так, а я его сзади (фр.)

77

Я захожу в камеру, а он на полу валяется, делает вид, что копыта отбросил, и морда вся в крови (фр.)

78

— Какого черта ты к нему в клетку полез? Ты, старая больная обезьяна, сын гиены и дикобраза! Столько лет служишь и до сих пор не знаешь, как с конвоируемыми обращаться? (фр.)

79

— Закрой свою помойку! Вернёмся домой, в рапорте все напишешь, чтоб тебя разорвало! Да тебя за это гнать в три шеи из жандармерии надо! Без пенсии! Это значит, из-за тебя мы этого чертова американца упустили? (фр.)

80

— Да, из-за тебя! Если бы ты нес службу по уставу, то при нападении мог отпор дать! А ты вместо этого с заключённым обнимался! Да твое место не в жандармерии, а на ферме, навоз убирать за коровами! Приедем, все как было доложу! А может ты вообще с ним в заговоре был, и сбежать помог? (фр.)

81

— Да ты что, как я мог с ним быть в сговоре? Я же ему помешал убежать! (фр.)

82

Не надо! (фр.)

83

— Что ты, что ты? (фр.)

84

— не вздумай тут умереть — нам еще этого не хватало! (фр.)

85

— Не умирай (фр.)

86

— Я не собираюсь ничего говорить. Все скажем, что нападавших было около тридцати, и мы ничего не могли сделать. Мы найдем оружие и вернемся назад…

87

Девочка (исп.)

88

Один из методов добычи нефти или газа, когда в скважину под большим давлением впрыскивается вода или раствор и заставляет более легкие углеводороды подниматься наверх

89

Представление о пространстве и времени в специальной теории относительности А. Эйнштейна, где материя, пространство и время взаимосвязаны относительно друг друга

90

Святилище

91

Колдун

92

Дух, курирующий определенную сферу

93

Алтарь

Content

Гражданин
Валерий Латышев

Часть первая Операция «Хануман»

Глава 1. Золотой якорь

Глава 2. Ломе

Глава 3. Большой начальник

Глава 4. Просветление

Глава 5. Мистер Дуглас

Глава 6. Совещание

Глава 7. Планы

Глава 8. Точка Х

Глава 9. Попытка — не пытка

Глава 10. Операция «Хануман»

Глава 11. Завершение операции

Глава 12. Форт-Брэгг

Глава 13. Шарлотт

Часть вторая, она же предыдущая Охота на охотников

Глава 1. Рок-н-ролл

Глава 2. Близкое знакомство

Глава 3. Места для поцелуев

Глава 4. Здесь замешана девица

Глава 5. Опасная жертва

Глава 6. Охота на охотников

Глава 7. Лагерь смерти

Глава 8. Последний бой

Глава 9. До встречи

Часть третья, заключительная, в которой все встает на свои места

Глава 1. Где-то над Нантахала

Послесловие

Примечания