Воло Фабио

Быть с тобой, думать о тебе

Фабио Воло

Быть с тобой, думать о тебе

Не падай духом, заблудившись

Fabio Volo

QUANDO TUTTO INIZIA

Жизнь знакомит не с теми людьми, кто интересен тебе, а лишь с теми, кто любит тебя, ненавидит, меняет, уничтожает и делает именно таким человеком, каким тебе суждено быть.

Аноним

Не ведая того, я представлял собой нечто большее.

Фернандо Пессоа

ОДИН

«Важное начинается именно тогда, когда кажется, будто все окончено», — отец повторял мне это так часто, что каждый раз, вспоминая эти слова, мне представляется, будто я слышу его голос.

Лежу на постели обнаженный, расслабленный, голова покоится на груди любимой женщины. Ощущаю тепло ее кожи, биение сердца, мне хорошо, как не бывало уже очень давно.

За пределами гостиничного номера существует мир со всеми его звуками, запахами и проблемами. Но я ничего этого не слышу и не чувствую. Единственное, что мне сейчас важно, — мое счастье.

Я очень обрадовался, когда Сильвия согласилась поехать со мной. Ей с трудом удалось выкроить для этого время.

День сегодня выдался великолепный, прямо-таки волшебный.

Этим утром мы отправились поездом в Верону.

В дороге я работал на своем ноутбуке, а она сидела рядом и читала, положив руку мне на колено. Этот жест выдавал в нас влюбленных.

Около одиннадцати она закрыла книгу и спросила, не хочу ли я пойти выпить кофе.

— Нет, поработаю еще, надо побыстрее закончить.

Я готовил рекламную кампанию одного очень важного клиента — крупной, известной во всем мире продуктовой фирмы. На следующий день я должен был представить свои первые рекламные проекты.

— Я принесу тебе, — сказала она, взяла сумку и поднялась.

Направляясь к двери вагона, Сильвия покачивалась в такт движению поезда, и я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду.

Я уже придумал, где мы будем обедать, — в одной старинной остерии в центре Вероны, где, как я знал, подавали отличное вино и неплохие сезонные блюда. А ужин я задумал в другом особенном месте — в ресторане с небольшим внутренним двориком, в уединенной, романтической обстановке. Я заранее заказал там один из пяти столиков и уже представлял, как мы сидим в беседке и пьем красное вино.

Я окунулся в работу и не сразу заметил, что прошло уже больше четверти часа, как Сильвия ушла. Взглянув на дверь, увидел, что она возвращается.

Иногда я всем своим существом ощущаю ее присутствие.

На ней были расклешенная бежевая юбка и белая блузка. Я почувствовал приятное возбуждение, частенько возникающее при взгляде на нее.

Она протянула мне бумажный стаканчик с кофе и села.

— Там была очередь? — спросил я.

— Ты рисковал приехать в Верону один.

Я не понял и вопросительно поднял брови.

— Я встретила человека, который предложил мне кофе и райскую жизнь, — сказала она.

— Ни минуты покоя. — Я улыбнулся, прежде чем сделать глоток.

Она принесла мне крепкий кофе без сахара, как я люблю.

Сильвия сменила тему.

— В чем суть этой рекламной кампании?

— Они хотят по-новому подать свой фирменный продукт, который присутствует на рынке уже полвека. И я решил рассказать историю этой марки. Ведь каждый год ее существования — это оборот вокруг солнца. Мне тридцать девять лет, значит, я тридцать девять раз облетел вокруг него.

— Никогда не думала об этом. Выходит, я облетела солнце уже тридцать пять раз и даже не подозреваю об этом.

— А на вид ты сделала куда меньше оборотов.

Она рассмеялась. Смех у нее удивительно заразительный и искренний, как у ребенка.

— Так что же тебе сказал тот человек в баре? — Все-таки меня это задело.

— А я думала, что сумела отвлечь тебя. Ревнуешь?

— Просто любопытно.

— Что именно?

— Как мужчины клеят женщин. Это ведь то же самое, что найти успешный рекламный ход, — с помощью пары реплик или ярких слоганов преподнести продукт так, чтобы привлечь к нему внимание.

Она хитро улыбнулась. Я всегда завидовал женщинам: они спокойно ждут, пока остальные не выложат карты. Стратегия победы.

— Чаще всего они разочаровывают, — усмехнулась она.

— Я тоже разочаровал тебя? — не смог удержаться я.

— Ты — нет. И знаешь почему?

Я молча смотрел на нее, выжидая, куда заведет разговор.

— Ты подошел ко мне без всякого намерения соблазнить. И когда мы виделись с тобой во второй раз, тоже говорил со мной вполне нормально, без какой-либо стратегии. И я невольно попала в твои сети, как та рыбка, что хватает крючок без наживки, только увидев что-то блестящее.

— А кто тебе сказал, что это не стратегия? Не-стратегия в качестве стратегии.

Она улыбнулась:

— Ты умен, но не слишком: все-таки мужчина. Так могла подумать только женщина.

Мы посмеялись, и я не удержался — поцеловал ее на глазах у всего вагона, не в силах устоять перед обаянием Сильвии.

Прежде чем она погрузилась в чтение, я снова пошел в наступление:

— А тот мужчина в баре?

— Он уже немало накрутил оборотов вокруг солнца, ему, наверное, столько же лет, сколько моему отцу.

Мне показалось, она чем-то недовольна.

— Он не понравился тебе?

— Он расстроил меня, — улыбнулась она и добавила: — Несмотря на свой возраст, надеялся на успех. Никак не думала, что выгляжу такой легкомысленной.

Сильвия — единственная из знакомых мне женщин, которой нравится иронизировать над собой.

— Но он был вежлив хотя бы?

— Вполне. Даже галантен.

— Предложил тебе носовой платок?

— До этого дело не дошло, — рассмеялась она. — Но дал мне ясно понять, что умеет за-ботиться о женщине.

— В том смысле, что у него достаточно денег?

— Денег и, самое главное, опыта. Он знает, что делать.

— А ты что ответила?

Она помолчала немного, потом проговорила:

— Что не люблю водить машину.

Я с недоумением взглянул на нее, пытаясь понять, что она хочет этим сказать.

— Мужчины в таком возрасте, как правило, обзаводятся огромной машиной, но водит ее молодая жена, — объяснила Сильвия.

Я представил себе внедорожник SUV, за рулем которого сидит красивая блондинка лет сорока с длинным конским хвостом на затылке, в теннисном костюме. Рядом с ней — помятый старик, цепляющийся за поручень над дверцей.

— У меня нет никакого желания возить его повсюду, — добавила она, и мы расхохотались.

Я взял ее руку и, поцеловав пальцы, не отпускал до самой Вероны. Ее руки притягивают меня как магнит — при первой возможности держу их в своих ладонях.

Мы пришли в отель и бросили сумки. Номер оказался очень уютным. Потом мы гуляли по городу, подобно многим влюбленным парочкам.

В ресторан мы явились в таком приподнятом настроении, что заказали дегустацию вин, а также доску с колбасной нарезкой и рис в соусе амароне.

Нам хотелось развлекаться, дурачиться. Покидая ресторан, прихватили с собой еще бутылку красного.

По дороге в отель мы без конца хохотали, да так, что раза три пришлось даже прислониться к стене, чтобы не упасть.

В номере мы открыли бутылку, и я наполнил бокалы. Сильвия пила маленькими глотками, едва смачивая губы. Ее поцелуи отдавали вином. Я раздел ее: сначала снял блузку, потом юбку и наконец бюстгальтер и трусики.

Она упала на кровать. Я целовал ее ступни, голени, колени. Она обхватила мою голову и слегка напряглась, наверное, ей стало щекотно или, может быть, слишком возбудилась.

Когда я погрузил лицо в ее лоно, вкус вина смешался с чудесным, душистым вкусом тела. Ее руки управляли моими движениями, и вскоре мои губы ощутили сильное сотрясение — ее оргазм.

Я посмотрел ей в глаза и, отпив из бокала, влил немного вина ей в рот.

Потом я разделся, и мы долго занимались любовью, после чего обессиленные лежали рядом.

С ней трудно ощущать время. Когда мы вместе, то всегда кажется, будто переносимся в какое-то другое измерение, где время перестает существовать.

Я понял, что влюблен, когда уже по уши влюбился. Это стало для меня неожиданностью, я думал, что больше не способен на такое.

Последний опыт был очень тяжелым, и я даже решил, что моя бывшая отняла у меня все — смелость, возможности, способность живо реагировать на непредвиденные обстоятельства.

С Сильвией у нас все ясно: время от времени встречаемся и стараемся доставить друг другу удовольствие. Ни она, ни я не стремились к каким-то другим отношениям. Такой подход освобождал нас от недоумений, опасений, ожиданий. Наверное, поэтому все и рухнуло.

Мы определили некие границы, обозначили периметр. И внутри этого пространства могли двигаться свободно, никто из нас и не думал выходить за его пределы. Это спокойствие притупило в нас осторожность. И в какой-то момент что-то во мне изменилось. Следа не осталось ни от каких-либо теорий, ни от сопротивления.

Сегодня я уже другой человек, я перестал бояться. Я вдруг обнаружил, что последние годы жил со страхом утратить контроль над своей жизнью, опасаясь испытать что-то настолько сильное, что способно вывести меня за рамки уже привычных схем. И я спрашиваю себя, открылось ли во мне самом что-то новое или это новое во мне сотворила Сильвия.

Положив голову ей на грудь, в спокойной тишине комнаты я был уверен, что она испытывает те же эмоции, что и я.

Тишина нам нужна для того, чтобы лучше прочувствовать, как мы счастливы, чтобы поместить счастье где-то внутри себя, найти для него новое пространство.

— Я доверяю тебе, — шепчу я, почти не отдавая себе в этом отчета и нарушая наступившую тишину. Чувствую, как ее сердце забилось быстрей. — Никому больше не доверяю, а тебе — да. — Я только что сбросил маску. — Должно быть, потому что влюблен.

Играю, что называется, с открытыми картами, вынуждая и ее поступить так же.

Сильвия не шелохнулась, но мне кажется, будто ее тело стало теплее. После всего, что было между нами за эти месяцы, я уверен: она не ожидала таких слов и смущена.

Мы ни разу не произносили слово «любовь». Не потому, что ее нет между нами, напротив, это условие нашего совместного пребывания. Мы никогда не говорим о любви.

Она кладет руку мне на голову и слегка от страняет:

— В каком смысле?

Из всех возможных ответов этот я ожидал услышать меньше всего.

Поднимаю голову и смотрю ей в лицо. Глаза у нее закрыты. Спрашиваю:

— С тобой все в порядке?

— Да, — отвечает она, все так же не глядя на меня. Садится на край кровати, натягивает трусики и запускает руки в свои волосы, будто собираясь поправить их. Затем поднимает с пола блузку. Надевает и застегивает.

Внезапно обстановка становится напряженной. Я тянусь к ней, цепляю пальцем резинку трусиков, тяну, отпускаю, и та громко щелкает.

Сильвия оборачивается и вдруг странно улыбается, такого выражения я еще никогда не видел на ее лице: оно будто окаменело.

— Что случилось? — Я растерян и встревожен.

— Ничего.

Вот оно, знаменитое женское «ничего», то самое «ничего», за которым неизбежно следует: «Если сам не понимаешь, бесполезно объяснять». От Сильвии я никак не ожидал такого.

— Иди ко мне. — Пытаюсь обнять ее и притянуть к себе, но она высвобождается, явно собираясь уйти.

— Мне пора.

— Как?! — Я думаю об ужине, который нас ждет, о нашей ночи, которую мы впервые проведем вместе.

— Я не могу, — говорит она, застегивая юбку. Берет косметичку и идет в ванную приводить себя в порядок. Она ни разу не посмотрела мне в глаза.

— Подожди минутку… — Встаю и преграждаю ей дорогу. Кладу руки ей на плечи.

Она смотрит мне в лицо, она взволнованна.

— Прости.

Я тотчас понимаю, что только я один хочу перейти установленную нами ранее границу.

— Я не могу, — повторяет она. — Прости.

— Прекрати.

— Что?

— Не повторяй это «прости»!

Я надеваю трусы и рубашку. Она молча смотрит на меня, потом подходит и говорит:

— Все стало сложно, не так, как должно было быть.

— С ним ты не можешь быть так же счастлива, как со мной.

— Но он остается моим мужем. Все не так просто.

Заканчиваю одеваться.

— Я не жду, что, вернувшись сегодня вечером домой, ты внезапно оставишь его. Я готов подождать, время терпит.

Смотрю ей прямо в глаза и добавляю:

— Если и ты этого хочешь.

Мне непонятно выражение ее лица, поэтому уточняю:

— Ты тоже этого хочешь?

Она, не отвечая, кладет косметичку в сумку.

— С кем хочешь быть — с ним или со мной? — настаиваю я.

— Дело не в том, чего хочу я.

— Для меня — в том. В этой комнате только мы с тобой, и ничто больше не имеет для меня значения.

Сегодня, спустя много месяцев, мы смогли гулять, держась за руки, нам было хорошо, мы были счастливы. Она тоже была счастлива. Я не мог ошибиться, я уверен в чувствах, которые она испытывает ко мне. Я хочу быть ее мужчиной, хочу, чтобы она была моей женщиной не только ночью.

Она поворачивается, берет пальто и произносит:

— Мне пора.

— Если хочешь уйти, никто тебя не держит, — резко бросаю я, несмотря на то что на самом деле жажду обратного.

Она останавливается у двери и роется в сумке.

— Не нахожу телефона.

Замечаю его на тумбочке, беру и подхожу к ней.

— Вот он.

Она поднимает на меня полные слез глаза.

Я никогда не видел ее плачущей и не готов смотреть на ее страдание.

Я не удерживаю ее.

Стук закрывающейся двери обрушивается на меня словно гром. Я потрясен. Всего за несколько минут я перешел от полного блаженства к полной катастрофе.

Стою, оглядываюсь. Номер похож на поле битвы: подушки разбросаны по полу, тут же валяется бутылка из-под вина, бокалы небрежно сдвинуты на тумбочке… Вокруг, как и внутри меня, один беспорядок.

Я не в силах даже понять, навсегда ли потерял ее…

ДВА

Когда я впервые увидел ее, у меня закружилась голова.

Это случилось весной, в мае, когда расцветали не только цветы, но и женщины, формы которых стали угадываться под легкими одеждами. Вот уже несколько дней я просыпался в хорошем настроении, с ощущением, будто должно произойти что-то чудесное. Это повторяется каждую весну. Думаю, так выражается радость, что преодолена еще одна зима.

Этим субботним утром женился Лука, мой коллега. Не стану утверждать, будто мы с ним друзья, но что немало времени проводим вместе, это верно. Мы познакомились в агентстве и на работе часто болтаем, много смеемся, откровенничаем, но потом нигде больше не видимся.

Наши отношения не могли выйти за пределы офиса. Мне почти сорок лет, ему на год меньше, и в нашем возрасте трудно встретить человека, с которым легко подружиться. Наше сходство должно было подтолкнуть нас к общению и вне рабочего времени. Но этого не случалось.

У Луки всегда имелась наготове какая-нибудь шутка, чаще всего неприличная, но в его устах она звучала негрубо. Произнес бы такое кто-то другой, получилось бы непристойно.

Я многое знаю о его жизни, в день свадьбы смотрел на его невесту и считал забавным, что мне известно о нем такое, чего она даже представить себе не может. К примеру, Лука терпеть не мог воскресные обеды у ее родителей, находя отца слишком кичливым и заносчивым, а стряпню матери — несъедобной.

Они собирались пожениться, и его невеста так и не узнала, что однажды он почти изменил ей.

Как-то мы ужинали с приезжими клиентами. В конце вечера к нашему столу подсели девушки, и между парой-другой рюмок Лука при всех поцеловал одну из них. На другой день в офисе он с волнением поведал мне:

— Габриэле, это был не просто поцелуй, это было что-то невообразимое! Как ты думаешь, она часто бывает там? Если вернусь туда, увижу ее?

— Хотел бы напомнить тебе, что через несколько месяцев ты женишься.

— Возможно, ошибаюсь, но, может быть, именно на этой женщине я должен жениться. Все утро думаю об этом.

— Лука, послушай меня, брось это дело, — сказал я, похлопав его по плечу.

Я уверен, он и сегодня задается вопросом, что могло случиться, если бы он вновь встретил ту девушку, как сложилась бы его жизнь с ней. У каждого из нас есть несколько таких вероятных жизней, которые всплывают в сознании в трудную минуту. Это образы, создаваемые памятью, которым не следует придавать особого значения, потому что они не имеют ничего общего с реальностью.

Лука всегда говорил, что никогда не женится, потом стал говорить, что нет никакой разницы, женат он или нет, словно боялся, что если не женится, то она может бросить его, и в конце концов, поскольку она все же этого хотела, решил жениться.

— Молодец, — похвалил его я.

— Да, мне кажется, это следует сделать, и потом, я решил не устраивать классическую церемонию, достаточно пригласить родственников, кого-то из друзей и знакомых и посидеть где-нибудь в ресторанчике на пляже.

Я подумал, что уже не раз слышал такой разговор, и с улыбкой спросил:

— Когда свадьба?

— Если бы это зависело от меня, то хоть завтра, чтобы и не думать больше об этом. Но Мариза говорит, что ей нужно несколько месяцев, дабы сбросить пару килограммов ради нарядов и фотографий. Она и мне посоветовала сделать то же самое, но черта с два я стану сидеть на диете! А ты как считаешь, разве я потолстел?

— Ты в отличной форме, Лука, так и хочется расцеловать тебя всякий раз, когда видишь.

— Да пошел ты!

Задуманный праздник в ресторанчике на пляже с родней, друзьями и знакомыми не состоялся.

Обвенчались в церкви, потому что ее родственники очень религиозные люди, особенно старенькая бабушка, и молодые не хотели огорчать ее. Родственников собралось много, в основном со стороны невесты.

На банкет пришел и священник, увидев которого я почему-то усомнился, что он действительно верит в Бога, скорее — в хорошее итальянское вино.

Столы были накрыты в саду ресторана на окраине Милана, в нескольких шагах от мотеля для свингеров. Здесь все сияло белизной — столы, скатерти, тарелки, цветы, даже стулья, укрытые белыми чехлами. Я пропустил церемонию в церкви и явился прямо к банкету.

За столом нас оказалось семь человек, все, кроме меня, парами, и мне сказали, что ждут еще одну девушку. Прежде чем сесть за стол, я подошел к Луке и возмущенно спросил:

— Но почему ты не посадил меня вместе с другими сотрудниками нашего офиса?

— Я сделал тебе подарок. За твоим столом будет девушка без пары, как и ты. Еще поблагодаришь меня.

Я всегда злюсь, когда меня пытаются с кем-то познакомить.

— Мне не нужна невеста, обхожусь без нее и прекрасно себя чувствую!

— А кто сказал, что ты непременно должен обручиться? Вон там туалеты, а этажом выше еще два, и все достаточно просторные.

— Но это же противно, — с иронией ответил я.

— Да брось! Женщины любят, когда их имеют на чужих свадьбах. И потом, она из тех, кто ничего не делает, но у нее такой аппетит, что если уж заберет твой член в свои руки, то без целой армии хороших адвокатов его не высвободишь.

Я уже тысячу раз слышал эту избитую шутку, но, прозвучав из уст Луки, она заставила меня улыбнуться.

— Выходит, в день своего бракосочетания ты обошел все туалеты, чтобы посмотреть, достаточно ли они просторны для секса?

— Конечно, вот уже несколько недель только об этом и думаю. И в какой-то момент поведу туда Маризу. Так что, прежде чем отправляться в туалет, дай мне знать, а то вдруг столкнемся там.

Я усмехнулся:

— Постараюсь.

Я сел за стол, за которым собрались все, кроме неизвестной девушки. Обмениваясь с гостями разными подходящими к случаю фразами, я посматривал на пустой стул и пытался представить, какой она может быть. Каждая женщина, приближавшаяся к столу, могла оказаться ею.

Я говорил себе: «Вот она!» — но никто из них не садился рядом со мной. И чем больше проходило времени, тем сильнее становилось мое любопытство.

— Извините за опоздание.

Я обернулся и увидел свою соседку. Она оказалась очень мила. В простом голубом платье с вышивкой у ворота и на рукавах. И на голове никакого обычного для таких случаев сооружения. На свадьбах женщины любят вытворять у себя на голове нечто немыслимое. Она, напротив, выглядела нормально: каштановые волосы распущены по плечам.

— Классическая пара, которая никогда не расстанется, не так ли? — сказала она, имея в виду новобрачных.

Я не сразу нашелся с ответом. Я знал только Луку, и этого хватало, чтобы предвидеть как раз обратное.

— Думаю, ты права. Они рождены, чтобы не расставаться.

Я вспомнил старика, с которым разговорился однажды в баре, когда ездил в Умбрию. Мы общались минут десять, и он произнес слова, которые я запомнил навсегда: «Люди всегда разводятся только по одной причине». — «По какой же?» — полюбопытствовал я. «Женщина выходит замуж, надеясь изменить мужчину, но он никогда не меняется. А мужчина женится, думая, что она никогда не изменится. Но она непременно меняется. Все».

Я улыбнулся, подумав, как же это верно. Потом старик изложил мне свою теорию непонимания между супругами:

«Основная разница между мужчиной и женщиной состоит в том, что женщина жалуется, если не чувствует себя любимой, мужчина теряет всякий интерес к женщине, если не видит, что его уважают. Ты когда-нибудь слышал, чтобы мужчина говорил своей жене: „Ты недостаточно любишь меня“?»

Я обдумал эти слова, и его теория меня убедила.

Потом старик добавил:

«Это два несовместимых мира, но я понял это, к сожалению, только после многих лет брака».

«И вы развелись?»

Он осушил бокал красного вина и ответил:

«Да где же взять столько денег на это?!»

Я продолжал разговор с сидевшей рядом девушкой, пока мы не умолкли, исчерпав все темы. Она смотрела на меня, и я чувствовал, что нравлюсь ей.

Еще не подали вторую перемену блюд, а мне казалось, что я сижу за этим столом уже целую вечность.

— Забыл кое-что в машине, сейчас вернусь. — Я поднялся и пошел на парковку.

По дороге, слушая скрип гальки под ногами, я решил: в мои годы следует разумнее тратить время и быть разборчивее.

Я сел в машину и включил радио. И тут, в уединении, на меня напали сразу несколько внутренних голосов:

«Включи двигатель и уезжай, никто не заметит. Никто не знает тебя, кроме сотрудников агентства и Луки, а у него сейчас заботы поважнее».

«Вернись, напейся и уведи девушку в туалет».

«Вернись, попрощайся со всеми, скажи, что у тебя возникла проблема, и удались».

«Если хочешь уйти, так сделай это сейчас, ты же за рулем!»

Я посмотрел в зеркало заднего вида, надеясь встретить дружеский взгляд, но не нашел его.

Включил двигатель и оставил все позади.

Я даже не знал, куда еду, мой дом находился совсем рядом, но мне не хотелось возвращаться туда. Я ехал без всякой цели, просто хотелось оказаться как можно дальше от свадьбы.

Я был счастлив, что делаю то, что хочу, но при этом огорчался, что неспособен на такой простой и вежливый жест, как присутствие на свадьбе коллеги, почти друга.

Я прибавил звук и опустил стекло.

Мало что дарило мне такое ощущение свободы, как пение в машине и ветер в лицо, к тому же в мае воздух такой чудесный!

Чем дальше я уезжал, тем меньше ощущал за собой вину, напевая звучавшую по радио песню Пола Янга, которую уже очень давно не слышал[1], и, выставив руку в окно, дирижировал.

К концу песни я почувствовал себя замена тельно, музыка стерла и все сомнения, и чувство вины.

«Вот так и следует жить!» — сказал я сам себе.

Вскоре я оказался поблизости от своего любимого кафе-мороженого.

Остановился, купил себе огромную трубочку и, выйдя на улицу, опустился на скамейку.

Рядом сидела девочка, болтая ножками. Через несколько секунд появилась ее мама и протянула ей такую же трубочку.

— Хотите присесть тут? — спросил я.

— Нет, спасибо, нам нужно идти, — улыбнулась женщина.

Девочка соскочила со скамейки и, уходя вслед за мамой, обернулась и помахала мне ручкой — чао!

Время года было такое, когда люди еще не знают толком, как одеваться. Некоторые ходят в одних футболках, другие — в легких свитерах, а кто-то — даже в куртках.

Но больше всех обращал на себя внимание я, потому что оказался единственным в нарядном, как на бал, костюме.

— Тут свободно? Можно присесть?

Я поднял глаза и увидел ЕЕ.

Ничего прекраснее не встречал за всю свою жизнь, даже голова закружилась.

Это не была идеальная, ослепительная красота, просто это оказался мой тип красоты. Темнокаштановые волосы, распущенные по плечам, светлая сияющая кожа. Джинсы и белая блузка с V-образным вырезом.

— Конечно, — ответил я.

Она села рядом со мной. В голове мелькнула мысль, заставившая улыбнуться: «Вот ее я уж точно увлек бы в туалет при ресторане».

Я смотрел на нее, и она заметила это. Мне хотелось сказать что-нибудь умное, но ничего не приходило в голову.

— Обычно, чтобы съесть мороженое, я так не одеваюсь. Стараюсь быть менее нарядным. — Произнеся эти слова, я тут же представил, что подумала она: «А мне совершенно все равно, как ты одеваешься, чтобы съесть мороженое».

Но она с улыбкой ответила:

— Я как раз удивилась этому.

— В самом деле?

— Нет.

Ее мгновенный ответ заставил меня расхохотаться.

— Так почему же ты так одет? — уточнила она.

— Я только что сбежал со свадьбы.

— Надеюсь, не со своей.

— К сожалению — да. Передумал в последний момент.

Мы переглянулись, она пыталась понять, шучу ли я.

— Наверное, невеста очень огорчилась.

— Не исключено. Я из тех мужчин, кого трудно забыть.

Она улыбнулась.

Я рассчитывал, что моя штука поможет завязать долгий разговор, однако он сразу же оборвался, и я не знал, как его продолжить.

И тут заговорила она:

— Ты, конечно, не похож на человека, который очень огорчен. Возможно, тебе просто хочется побыть одному и немного поплакать.

Я подыграл ей:

— Даже если бы захотел, не сумел бы, я не умею плакать.

— Я тоже. Плачу, только когда смотрю кино, иногда.

— Такое со многими бывает, это из-за музыки.

В фильмах всегда звучит волнующая музыка.

Она взглянула на меня с интересом и произнесла:

— Никогда не думала об этом.

— И сейчас, если бы звучала какая-нибудь музыка, все казалось бы куда ярче, не находишь?

— А что бы ты поставил?

И хотя я любитель музыки, мне ничего не приходило на ум.

— Подскажи что-нибудь, — попросил я.

Она подумала немного и сказала:

— «For What It’s Worth»[2]. Знаешь такое?

Я просиял. Встретить женщину, которая знает эту песню, редкий случай. Это все равно что получить приз в игровом автомате. Я буквально услышал, как зазвенели монеты, и с волнением ответил:

— Буффало Спрингфилд.

Она с удивлением посмотрела на меня — похоже, я произвел впечатление.

Некоторое время мы молчали. Не знаю, о чем думала она, я же расхваливал сам себя. Ничто не доставляет такого удовольствия, как возможность при случае поважничать: «Да, знаю». Ради выпендрежа я порой даже привираю, будто видел такой-то фильм или читал такую-то книгу.

Я обратил внимание на ее руки, у нее были длинные тонкие пальцы.

— Вижу, ты, однако, не успела сбежать со свадьбы, — заметил я, кивая на обручальное кольцо.

— Скорее, это он был в нерешительности, а я в то время ни в чем не сомневалась. — Она поднялась и ушла за бумажной салфеткой, дав мне возможность хорошенько рассмотреть ее — красивая походка, изящная фигура.

«Как жаль, что она замужем», — подумал я.

Когда она вернулась, мы снова принялись болтать и говорили без умолку, беспорядочно перескакивая с темы на тему.

Посмеявшись, она сказала:

— Знаешь, в каких случаях я действительно волнуюсь, глядя фильм? Когда смотрю его в самолете.

— Это из-за давления, которое прессует тебя, вот слезы и выходят.

Она рассмеялась.

Ура! У меня получалось держать удар!

Мы явно затевали какую-то игру, ища способ выразить свои эмоции, которые не могли передать словами.

— А летать боишься? — продолжил я.

— Нет, но всегда немного волнуюсь. И прежде чем подняться на борт, звоню подругам и стараюсь говорить с ними легко и весело, чтобы у них осталось хорошее воспоминание обо мне.

Теперь рассмеялся я.

Мы опять помолчали, а потом я задал новый вопрос:

— Какой фильм тебя тронул больше всего?

Мне хотелось понять, вспыхнет ли в разговоре о кино та же искорка, что возникла, когда мы говорили о музыке.

Она ответила не сразу, мне показалось, не слышала меня, и возникшее между нами волшебство погасло. Но спустя какое-то мгновение мы посмотрели друг другу в глаза так, словно видели один другого впервые.

Обнаружить, что на свете существует человек, который понимает тебя с полуслова, без всяких усилий, это маленькое чудо. Чувствуешь себя не таким одиноким.

Длилось это ощущение всего несколько секунд, но было столь сильным, что они показались мне вечностью. Потом все встало на свои места.

— Мне пора, — сказала она и поднялась.

Я хотел удержать ее, но не знал, как это сделать, и просто попрощался.

Она пошла к своему велосипеду, оставленному неподалеку, но прежде, чем нажать на педали, посмотрела на меня и произнесла:

— Позвони своей бывшей будущей жене. Если ты искренен, она поймет, — улыбнулась в последний раз и покатила прочь.

Направляясь к машине, я вдруг понял, что даже не знаю, как ее зовут.

Я обернулся, желая еще раз увидеть ее, но она уже исчезла.

Перед тем как тронуться с места, я отыскал в Интернете «На всякий случай». И хотя это протестная песня, первые ее слова точно отражали нашу встречу: «There’s something happening here, what it is ain’t exactly clear»[3].

Я ехал домой, всю дорогу без конца с улыбкой слушая эту музыку.

Меня переполняли образы прекрасной незнакомки — вот она смеется, вот жестикулирует своими тонкими руками…

Мне хотелось вернуться и найти ее там, увидеть, что она ожидает меня. Хотелось говорить с ней. Хотелось вновь увидеть ее.

ТРИ

Она все время, словно наяву, стояла у меня перед глазами, везде, где бы я ни находился. Или вернее, мне казалось, будто я вижу ее повсюду.

Желание встретить девушку было столь сильным, что мое воображение рисовало ее образ в магазине, на улице, в баре, однажды даже в подъезде.

Наяву наша встреча произошла только три недели спустя.

Утром я открыл глаза за несколько минут до звонка будильника и включил плей-лист «Пробуждение». Я всегда слушаю случайный выбор, поэтому никогда не знаю, какой песней начнется мой новый день. В тот раз это оказалась «Hazy»[4] Рози Голан и Уильяма Фицсиммонса.

Я поднялся и открыл окно, выходящее во внутренний двор. Стоял прекрасный июньский день, я кожей ощутил солнечное тепло, лучи солнца пробивались сквозь густые ветви сосны, возвышающейся напротив дома.

Я прошел в кухню. Из динамиков гремело «Норе»[5] Джека Джонсона. Быстрый завтрак, кофе, душ, бритье и чистая одежда.

День, когда надеваю чистые джинсы, особый. После стирки они немного садятся, поэтому можно обойтись без ремня, к тому же так проще.

Собираясь выйти из квартиры, я услышал, как сосед поворачивает ключ в замке. Мне не хотелось ехать вместе с ним в лифте, я посмотрел в глазок и подождал, пока он уйдет. Я не имею ничего против своего соседа, он к тому же человек нелюдимый, но по утрам у меня мадо желания общаться с людьми.

Я направлялся в офис, вокруг сновало множество женщин в коротких платьях с глубокими вырезами без рукавов, на высоких каблуках.

На работе, листая журналы в поисках вдох новения для новой рекламной кампании, я набрел на статью о животных: об их поведении, привычках, ложных мифах о них.

Я узнал удивительные вещи, о которых даже не подозревал, и подумал, что рано или поздно они пригодятся в работе с кем-нибудь из клиентов. И решил после обеденного перерыва зайти в книжный магазин, поискать там еще что-нибудь о братьях наших меньших.

Я спросил Луку, не хочет ли он составить мне компанию.

— Книжные магазины наводят на меня тоску, — ответил он.

— Как так?

— Ни к чему мне все эти книги. Даже для работы не нужны.

Лука занимался ловлей клиентов, а я, напротив, творческой работой, то есть рекламой.

— По-моему, тебе все же стоило бы пойти со мной в магазин и не помешало бы почитать кое-какие книги.

— Единственное, что я знаю, что ничего не знаю, как говорил какой-то философ, и я с ним полностью согласен.

— Ладно, пойду один.

В книжном магазине я прошел в отдел, где стояли книги о животных, выбрал три и, прежде чем отправиться к кассе, обошел несколько стеллажей. Люблю рассматривать книжные полки — вдруг какая-нибудь обложка привлечет внимание.

Взгляд остановился на дороге, уходящей за горизонт, с яркими красками и бескрайней перспективой.

Я взял книгу и, читая первые строки, почему-то поднял глаза. По ту сторону стеллажа, в баре, сидела она. Я подумал, что, возможно, опять сработало мое воображение, скорее всего, эта девушка просто похожа на нее — в легком синем платье с каким-то ярким рисунком.

Я несколько секунд рассматривал ее лицо, шею, волосы. Одной рукой она поглаживала колено.

Это была она.

Я подумал, а узнает ли она меня, ждала ли тоже нашей новой встречи.

Я прошел по залу и молча остановился возле ее столика. Она читала книгу. Я не окликнул ее, хотел посмотреть, почувствует ли мое присутствие.

Она подняла голову, мы посмотрели друг другу в глаза и не произнесли ни слова. Я думал, она не вспомнит меня и спросит, что мне нужно.

Но все мои сомнения стерла ее улыбка — та самая, что пленила меня в прошлый раз, та, что появлялась сначала в ее глазах и только потом на губах.

Я стоял и молчал, и она с бесконечной мягкостью в голосе произнесла:

— Привет, какая неожиданность. Сегодня ты не сбежал ни с какой свадьбы?

Она помнила всё.

— Сегодня нет.

— Хорошо выглядишь, даже не в такой нарядной одежде.

— Ты находишь?

— Да, джинсы идут тебе, — продолжала она шутливым тоном. — Присядешь?

— Сейчас, только кофе возьму.

— Советую и ореховое печенье. — Она произнесла это как-то по-детски радостно.

Вернувшись и поставив тарелочку с печеньем на середину стола, я сказал:

— Это мы разделим.

— Мой дантист будет недоволен. У меня сейчас встреча с ним, вон там, — кивнула она в сторону соседнего здания.

Я не знал, как продолжить разговор, и не хотел, чтобы повисло неловкое молчание. В голову не пришло ничего лучшего, чем спросить, что она читает.

— «Веселая наука».

С Буффало Спрингфилдом я, помнится, сыграл неплохо, и потому решил повторить трюк: мол, не помню даже, кто написал эту книгу, но знаю, что она не для широкого круга читателей. И постарался выкрутиться с помощью чего-нибудь более простого и надежного:

— Мы еще не представились друг другу. Меня зовут Габриэле, но можешь называть меня Габри или Габо.

— Сильвия. И выбора нет, мое уменьшительное имя звучит плохо.

— Вот и буду звать тебя Сильвией. Ну, а когда не навещаешь дантиста, чем занимаешься?

— Преподаю игру на фортепиано. — Она взяла печенье.

Я еще в прошлый раз обратил внимание на ее красивые руки с длинными, тонкими пальцами, какие и должны быть у пианистки.

— А ты что читаешь? — спросила она, взяв одну из книг, которые я положил на столик.

— Ничего особенного, — смутился я, понимая, что проигрываю в соревновании с ней. Эти мои книги о животных заставляли чувствовать себя школьником-малолеткой, и хотелось даже соврать, будто купил их не для себя.

— Отчего же смутился? — пожала она плечами. — Что зазорного в чтении книг о поведении животных? Узнал что-нибудь занятное?

Это был не лучший способ, как мне показалось, произвести впечатление, но она настаивала:

— Мне интересно.

Пришлось в конце концов уступить.

— Акулы никогда не спят, — бухнул я.

— Как это? — удивилась она.

Ни за что не подумал бы, что акула поможет мне привлечь внимание женщины.

— Похоже, у них отдыхает только какая-то одна половина мозга, потому что они постоянно должны двигаться. Если акула остановится, утонет.

— Утонет? Рыба утонет?!

— Да, именно так, — я рассмеялся, и она тоже.

Тут мне пришлось встать и пододвинуть стул, чтобы пропустить проходившую мимо женщину с детской коляской. Снова опустившись на свое место, я брякнул:

— А дети у тебя есть?

— Сын.

Я был ошарашен. Вот уж не подумал бы, что у нее может быть ребенок! Желая изобразить непринужденность, я поинтересовался:

— И сколько ему лет?

— Три с половиной года.

Мы продолжали разговор, но настроение изменилось.

— Мне пора, — сказала она. — Уже почти три часа. Дантист ждет.

Когда она поднялась, чтобы попрощаться, я решил, что на этот раз не упущу ее:

— Еще придешь сюда?

— Беспокоишься о моих зубах? — Она несколько секунд не отводила от меня взгляда, и я понял, что заинтересовал ее. — Дантист будет ждать меня и в следующий четверг тоже. В это же время. Если хочешь, я приду сюда немного раньше, и мы опять сможем полакомиться печеньем.

Я уже в восторге от этого печенья!

Вернувшись в офис, я зашел к Луке и рассказал ему о ней, не затронув, разумеется, темы о своем бегстве с его свадьбы.

Что пленило меня в ней, так это какое-то удивительное согласие облика и характера. Лицо в целом, его черты, манера жестикулировать — все выглядело необыкновенно гармонично. Рядом с ней я невольно возбуждался, приходил в волнение, можно сказать, оживал.

— Есть в ней что-то такое, что не отпускает меня. Не знаю даже, как объяснить, но что-то меня цепляет.

— Обручальное кольцо — вот что тебя цепляет.

— При чем здесь оно? Это скорее досада.

Лука рассмеялся:

— Фантазер.

Он не верил мне.

Казалось, неделя ожидания тянется бесконечно. Наконец в следующий четверг после обеда я отправился в книжный магазин, но ее там еще не было.

Я бродил между стеллажами, когда увидел, что входит Сильвия. Она из тех, кого сразу выделяешь в любой толпе.

На ней были белая футболка с каким-то французским словом, написанным курсивом, — не помню, что за слово, не до него было, — и льняные брюки. Я помахал ей, и мы сели за столик.

Поначалу возникла некоторая неловкость, возможно потому, что это было заранее назначенное свидание.

— Схожу за нашим ореховым печеньем и двумя кофе, — произнес я.

— Мне, пожалуйста, чай.

Я поднялся и прошел к стойке. Впервые заметил, что она смущена, и это понравилось мне. Так она выглядела более беззащитной и естественной.

Сев за столик, я сказал:

— Знаешь, с тобой я иногда теряюсь и не нахожу слов. А ведь по работе мне приходится иной раз выступать перед многими людьми, но с тобой… словно глючит что-то.

Сильвия нежно улыбнулась мне, взяла пакетик чая и опустила его в заварочный чайник.

Постепенно разговор принял нормальный оборот, напряжение спало, и мы стали болтать свободно и непринужденно.

Всю неделю в ожидании встречи я надеялся, что мой интерес к ней ослабеет, но теперь она нравилась мне все больше и больше. Она была так очаровательна, что порой я, любуясь ею, даже не слышал, что она говорит.

— Отлучусь на минутку в туалет, — сказала она в какой-то момент. — Сейчас вернусь.

Я остался в ожидании. Я чувствовал, что нравлюсь ей, но не знал, как себя вести. Не притворяться же, будто не знаю, что она замужем и у нее есть ребенок. Это привело бы к разным затруднениям, и еще неизвестно, чем закончилось бы.

Недолго думая, я поднялся и тоже прошел в туалет. Она стояла возле раковины и взглянула на меня в зеркало:

— Ты испугал меня.

Я подошел к ней. Ее лицо оказалось совсем рядом с моим, в глазах снова читалось смущение. Я обхватил ее бедра и вжался губами в губы. Неторопливо, нежно и крепко. Рискнув, я все же правильно поступил. Пока размышлял об этом, она отстранила меня.

Я посмотрел на нее:

— Я думал, ты тоже этого хотела.

— Ты ошибся.

— Прости. — Я отступил, чувствуя себя идиотом.

Она подхватила сумочку и вышла.

Возвращаясь в бар, я не знал, там ли она или уже ушла. За столиком ее не было. Я огляделся и увидел ее по ту сторону стеллажа с книгой в руках.

Подойдя, я остановился позади.

— Прости меня еще раз.

— Наверное, я тоже виновата, — ответила она, не поднимая глаз от книги.

Я ощущал ее запах, разглядывал волосы, изгиб шеи. За правым ухом у нее оказалось крохотное родимое пятнышко, и мне захотелось поцеловать его.

Пока я думал об этом, она повернулась, взяла мою руку и стала поглаживать ее, нежно поигрывая пальцами.

Меня бросило в жар. Только что оттолкнула, а теперь ласкает.

Сильвия подняла голову и посмотрела мне в глаза. Не особенно задумываясь, я выпалил:

— Хочу снова увидеть тебя!

Она помолчала, потом ответила:

— Я не могу дать тебе того, чего ты хочешь.

И тут я растерялся — не знал, нужно ли притворяться, быть искренним или настаивать.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что имеешь в виду ты, когда смотришь на меня так, — ответила она.

Сильвия оказалась умнее меня — она не открылась.

ЧЕТЫРЕ

Когда мы первый раз занимались с ней любовью, у меня возникло впечатление, будто наши тела созданы друг для друга. Они оказались идеально подходящими по форме, размерам, согласованности движений.

Это произошло однажды сентябрьским днем у меня дома.

Летом мы с ней не созванивались, я знал, что она уехала с сыном и мужем в отпуск.

В конце августа, когда я уже потерял всякую надежду, вдруг пришло сообщение. Это случилось в один из тех дней, когда тучи затягивают небо, намекая о конце лета, и когда снова хочется одеться потеплее.

Только что прошел дождь, и стало прохладно. Я надел флиску, из рукавов выглядывали загорелые руки со светлыми ногтями.

Я шел по улице, как вдруг телефон просигналил об эсэмэске.

«Чао, как жизнь?»

Я сразу ответил:

«Хорошо, а у тебя?»

«Я вернулась вчера вечером».

Я рад был вновь услышать ее, но в этот раз не готов был сделать первый шаг. Если поначалу ее робость привлекала меня, то теперь смущала. Я решил не отвечать на послание, во всяком случае подумал, что сделаю это не сразу.

Минут через десять она снова прислала сообщение:

«Увидимся?»

«В книжном магазине?» — сразу же ответил я.

В мобильнике появилась пометка: «Пишется ответ…», но ничего не последовало.

Потом на экране неожиданно возникло:

«Могу ли прийти к тебе? Будешь рад?»

Ей опять удалось выбить меня из равновесия.

Я остановился посреди дороги с телефоном в руках и глупой улыбкой на лице.

Я сразу же позвонил уборщице. Мне хотелось, чтобы Сильвия застала у меня в доме порядок, а Катерина отлично умела убирать квартиру. Я все время задавался вопросом, почему у меня это не получается так же хорошо, как у нее.

Она заправляет постель так, что простыни и одеяла выглядят, будто отполированные — ни единой морщинки. Вечером мне даже жаль ложиться туда. Однажды, чтобы не повредить это похожее на скульптуру сооружение, я забрался под одеяло со стороны изголовья и спал, запеленатый простынями, словно огромный равиоль.

В ожидании Сильвии, чтобы не нарушать чистоту на кухне, я спустился в бар и перекусил бутербродом.

Вернувшись домой, ощутил легкое волнение, которое неизбежно возникает перед долгожданной встречей. Но вместо звонка в домофон появилось сообщение:

«Открой».

Поджидая ее у дверей, я слышал, как она подходит. Едва увидев ее, подумал, что она стала еще обворожительнее, чем я помнил. Просто загляденье!

— Море пошло тебе на пользу.

Она улыбнулась, вошла и осмотрелась.

Странно было видеть Сильвию в моем доме. Я не раз задавался вопросом, что побудило ее решиться прийти ко мне. Для супружеской пары, как ни странно, летний отпуск может оказаться достаточно трудным периодом. Рутина и обыденные привычки уходят, а успеть обрести новую гармонию довольно сложно. Может, потому она оказалась здесь, что отпуск преподнес какие-то неприятные сюрпризы?

— Хочешь что-нибудь? Себе я сварю кофе.

— Свари и мне.

Я заправил кофеварку на кухне и, вернувшись в комнату, застал девушку у книжного шкафа.

— Выходит, читаешь не только о животных? — спросила она.

— Эти книги остались со старых времен. Теперь читаю исключительно о рептилиях, млекопитающих и насекомых.

Она опять улыбнулась.

— И как, узнал еще что-нибудь интересное об акулах?

— Нет, но сделал открытие про жирафов: у них нет голосовых связок.

— То есть они не разговаривают друг с другом?

— Они общаются, создавая вибрацию вокруг шеи;

— Этого я не знала. Слышала только, что рожают они стоя и детеныш летит почти с двухметровой высоты.

— Ого! Об этом я не читал. Выходит, рождаясь, он словно скатывается с горки, как в парке аттракционов.

Мы рассмеялись.

Дом уже наполнился ее запахом. Я взял ее за руку и привлек к себе. Выражение ее лица изменилось. Мы обменялись долгим взглядом. Я наклонился к ней, желая поцеловать. Но в этот момент на кухне зазвонил таймер, извещая, что наш кофе готов.

Когда я вернулся с наполненными чашечками, мы сели на диван. Не состоявшийся поцелуй вызвал у меня еще большее желание поцеловать ее, и мне показалось, она поняла это, но теперь тянула время. Она знала, что чашечка с кофе — единственная преграда между нами.

Я впервые видел ее взволнованной и растерянной. Она посмотрела на меня, будто решаясь на что-то, потом поставила чашечку и произнесла:

— Я не должна была приходить. Я допустила ошибку. Извини.

— Не нужно извиняться. — Я ожидал такого поворота.

— Я лучше уйду.

— Почему? Ты ведь ничего не обязана делать, если не хочешь.

Она улыбнулась и слегка успокоилась.

— Ты нравишься мне, и я тысячу раз представляла себе нашу встречу, но сейчас, когда я здесь и когда это уже не фантазия, не могу. Мне даже немного стыдно.

Она испытывала неловкость, и я проникся к ней глубокой нежностью.

— Мы можем просто поговорить. Я узнал уйму интересного про то, как причесывают пуделей.

Она засмеялась, и я, не удержавшись, обнял ее, почувствовав, как мгновенно напряглось, но потом постепенно расслабилось ее тело.

Наши глаза встретились, и я собрался шепнуть ей, что все хорошо, но она опередила, коснувшись моих губ трепетным поцелуем.

Желание во мне стремительно нарастало, и, чтобы не выглядеть излишне нетерпеливым, я слегка отстранился, но она удержала меня.

В ответ я принялся гладить ее бедра, ягодицы, спину.

Наши лица были очень близко. Когда я осторожно расстегнул ремень на ее брюках и потянул вниз молнию, Сильвия попыталась остановить мою руку, однако я чувствовал, что это всего лишь игра. Я не отрывал от нее взгляда, пока моя ладонь медленно пробиралась под резинку ее трусиков.

Ее дыхание стало прерывистым, глаза закрылись. Я прижался губами к ее губам, и мой язык скользнул внутрь ее рта. Потом, не теряя ни секунды, я окончательно стянул с нее брюки и трусики и смог наконец целовать и ласкать языком то, к чему до этого прикасался только через ткань.

Обхватив руками мою голову, она притянула меня к себе. Целовать ее груди мешала футболка, но когда я захотел избавиться от нее, Сильвия воспротивилась, и по тону ее голоса я понял, что не должен этого делать. Тем не менее она хотела меня так же страстно, как я ее! Моя одежда полетела на пол, и тут же, на диване, мы впервые занялись любовью. От ее робости не осталось и следа.

Когда мы закончили, я съехал на ковер и лежал там не двигаясь, а голова приятно кружилась от счастья.

Да! Это было прекрасно, но я и представить себе не мог, что это может быть столь восхитительно! Я не был готов к тому, что Сильвия отдастся мне, и, наверное, поэтому, обладая ею, получал еще большее удовольствие как завоеватель.

Вдруг я заметил, что она одевается.

— Мне пора. — Она произнесла это, не глядя на меня.

— Уже убегаешь?

— У меня встреча, опаздываю.

— Жалеешь?

Она улыбнулась:

— Нет, не жалею.

Несмотря на такой ответ, я чувствовал, что она уже не со мной.

В дверях она быстро попрощалась и ушла.

ПЯТЬ

Мне не понравилось ощущение, оставшееся после ухода Сильвии, хотелось понять, думает ли она снова увидеться со мной или эта встреча — единственная и последняя. Я написал ей:

«Мне жаль, что ты так ушла».

Она сразу же ответила:

«Это была какая-то катастрофа».

«Могу позвонить тебе?»

«Я сама позвоню. Сейчас у меня начинается урок».

Все мои сомнения развеялись — она тоже хотела меня видеть!

Когда мы наконец созвонились, она сказала, что ей тоже было жаль убегать таким образом.

— Я боялась, что ты плохо обо мне подумаешь.

— У меня и в мыслях такого не было. Я только надеялся вновь увидеть тебя, — успокоил ее я.

Через три дня мы снова оказались на моем диване.

Мы уже не были теми, кто встречался в кафе-мороженом и книжном магазине, мне подумалось, что мы оказались в каком-то другом измерении, на каком-то ином уровне близости, риска.

Мы были откровенны, она призналась, что никогда не думала, что ей может понравиться кто-то другой, кроме мужа, и испытала неловкость, когда оказалась обнаженной перед другим мужчиной, руки которого трогали ее.

Мы вновь занимались любовью, и когда я раздевал ее, она сама сняла футболку. И уже не стеснялась показать грудь, изменившуюся после рождения ребенка. Вероятно, прежде грудь была красивее, однако я все равно нашел ее привлекательной: небольшой, но изящной.

Когда мы кончили заниматься любовью, она закрыла глаза и поставила ступню мне на колено. И я стал поглаживать ее.

Время от времени она открывала глаза и улыбалась мне.

— О чем думаешь? — спросил я.

— О многом.

— Ну например?

— Не могу сказать. А ты о чем? — тихонько проговорила она с закрытыми глазами.

— Тоже не могу сказать.

Она улыбнулась:

— Пожалуй, мы думаем об одном и том же. — Вряд ли, — возразил я.

— Иногда волшебство жизни способно удивить.

— У бобров зубы растут на протяжении всей жизни, поэтому им все время приходится что-то грызть, чтобы те изнашивались и сохраняли постоянную величину.

Мы рассмеялись. Настроение изменилось, мы вышли из некоторого оцепенения после интимной близости. Нам было хорошо, и казалось, будто мы встречаемся уже давно.

Желая угостить ее, я отправился на кухню, где в холодильнике у меня всегда наготове вода, лимон и мята. Когда вернулся в комнату со стаканами, она осматривалась.

— Давно живешь в этой квартире?

— Почти три года.

— Мне нравится здесь.

Гостиная у меня была обставлена в стиле пятидесятых годов. На стене напротив дивана висела старая карта Манхэттена, а на тумбочке размещался старинный проигрывать, которым я никогда не пользовался, у меня даже не было ни одного винилового диска.

— Держи. — Я протянул ей стакан.

Она попробовала.

— Сам приготовил?

Я кивнул:

— Такой лимонад постоянно готовила моя бабушка.

В одной руке она держала стакан, другой теребила цепочку на шее. И хотя стоял сентябрь, день выдался жарким, и ее кожа слегка блестела от пота.

Мне показалось, будто Сильвия стала еще красивее, словно после занятия любовью ее лицо засветилось каким-то особым светом.

— Ты сказала кому-нибудь, что будешь здесь? — спросил я.

— Да, одной подруге.

— Ей можно доверять?

— Я откровенна с ней во всем. Думаю, она знает меня лучше, чем кто-либо другой. Как сестра, которой у меня никогда не было.

Мы оба были единственными детьми в своих семьях, возможно, это тоже сближало нас.

— И что она говорит насчет нас?

— Она вообще мало говорит, больше слушает и не осуждает меня.

— Как ее зовут?

— Даниела.

Я подумал, что мне тоже хотелось бы иметь такого друга, как Даниела, человека, который не осуждает.

— Она замужем?

— Нет, она вроде тебя — такой же тип.

Я заинтересовался:

— То есть как это? И что за тип?

— Она не из тех, кто хочет иметь семью.

— Я тоже, по-твоему, такой?

Что-то задело меня, я даже не очень понял, что именно. Она заметила это и добавила:

— Возможно, я ошибаюсь.

Это верно: я не хотел создавать семью и не искал серьезных отношений. Но, видимо, мне просто не понравилось, что меня отнесли к какой-то категории.

Всякий раз, встречаясь с женщиной, спустя некоторое время я начинал чувствовать ограничение личной свободы. Если ради нее приходилось отказываться от пиццы в кругу друзей, то потом я весь вечер только и думал, как было бы весело провести вечер с ними и сколь много я потерял.

На самом деле работа тоже нередко вынуждала меня пропускать дружеские застолья — неожиданно затянувшееся совещание, завершение рекламной кампании или исследования… Но все же такое никогда не огорчало меня, потому что я знал: это помогает моей карьере. Отказываться от пиццы ради того, чтобы преуспеть на службе, — это почти подвиг, отказываться ради кого-то — самопожертвование.

Пока я размышлял об этом, Сильвия ласково поглаживала меня, наверное, заметила, что я немного огорчился.

— Когда мы первый раз сидели с тобой в кафе-мороженом, — проговорила она, — был момент, когда я перестала слышать, что ты говоришь, потому что представила вдруг, как занимаюсь с тобой любовью. Смотрела на твои руки, и мне хотелось, чтобы они прикасались ко мне.

А я-то думал, что из нас двоих только у меня возникло такое желание. Как обычно, я ничего не понял.

— В самом деле?

— Да. Ты не представляешь, как меня это поразило. В моей жизни никогда еще не случалось ничего подобного.

Я посмотрел на нее. Мне нравилось ее тело, а ноги — так просто бесконечное приглашение прикоснуться к ним!

Я хотел бы сказать ей, что она прекрасна, но вместо этого спросил:

— Что ты сказала обо мне Даниеле?

— Что мы познакомились в кафе и что ты интересный мужчина.

— Интересный мужчина? Такое ты могла сказать своей матери, двоюродному брату, но не подруге.

— Я сказала ей и то, что две минуты назад сказала тебе.

Я молча смотрел на нее, ожидая, что она повторит ту фразу еще раз.

Она подняла на меня глаза и повторила:

— Что мне хотелось бы раздеться и тут же заняться с тобой любовью.

Ей нравилось провоцировать меня, и я снова пришел в возбуждение, но решил держаться и продолжать нашу игру.

— И как та отреагировала? — спросил я, поглаживая ее ногу.

— Сказала, что наконец-то я пробуждаюсь.

Я рассмеялся. Не стану отрицать, что в этот момент я почувствовал себя сексуальнее Стива Маккуина[6].

Она несколько секунд не отрывала от меня взгляда.

— У тебя были когда-нибудь длительные отношения с женщиной?

— Два года мы считались женихом и невестой и год жили вместе.

Я удивил ее, такого она не ожидала. Я продолжил:

— Это единственный раз, когда я жил с женщиной, и это не очень хорошо закончилось.

Я никогда не был успешен в отношениях и со временем понял, что все прекрасное уходит, а потом появляются какие-то досадные, скучные вещи и совместная жизнь постепенно превращается в некую повседневную тиранию. Людей связывает лишь привычка, а потом они живут вместе только из-за решения, принятого, когда все было совсем по-другому.

Сильвия улыбнулась, услышав про «повседневную тиранию».

Я рассказал ей, как однажды вечером, после ужина моя бывшая заявила, будто не чувствует, что я люблю ее, и, по ее мнению, мы никуда не движемся и ни к чему хорошему это не приведет. Жить со мной, сказала она, это все равно что ждать телефонного звонка.

«Вот так и живу с тобой. Еще не поняла, рано или поздно кто-нибудь возьмет наконец трубку или же, если связь оборвалась, я только время теряю».

Когда мы потом расстались, я вздохнул с облегчением, а она никак не хотела смириться с этим. Месяцами донимала меня бесконечными телефонными звонками, со слезами уговаривая вернуться. Нет ничего неприятнее человека, пришедшего в отчаяние. Но чем настойчивее я отказывал ей, тем больше она умоляла меня.

И я дал себе слово, что очень крепко поду маю, прежде чем снова вступлю с кем-то в отношения.

Эту последнюю мою мысль Сильвия не услышала, потому что я не стал произносить ее вслух.

Мы с ней ничего не обещали друг другу, и все же мне не хотелось, чтобы она думала, будто я такой, каким виделся ее подруге, — тип, который не хочет создавать семью.

— Тебе нужно идти? — спросил я.

— Да, уже скоро.

— Сегодня нет уроков?

— Нет, сегодня я играла для себя.

Я задумался: не потому ли она стала преподавать, что не хватило таланта?

— Я была талантливым ребенком. — Она будто прочитала мою мысль.

— И что же случилось?

— Лет с пяти мне приходилось заниматься по меньшей мере по четыре часа в день. Можешь себе представить, что происходило, когда я стала подростком! — Ее лица коснулась грусть. — Я теряла все: первые сигареты с подругами, концерты, праздники, здоровое подростковое безделье. Я чувствовала себя очень одинокой, всего лишенной.

Я всегда полагал, что талант освобождает человека. А оказалось, судя по ее словам, вырывает из жизни и вынуждает пребывать в одиночестве. Эта девочка вызвала у меня нежность.

Я поцеловал ее ступню.

— О чем задумался? — спросила она.

Я ответил не сразу:

— Думаю, что нам легко быть откровенными.

— Пожалуйста, пообещай мне.

— Что именно?

— Что мы никогда не станем говорить друг другу неправду.

— А почему мы должны были бы это делать? — Потому что, когда люди встречаются, через некоторое время у них появляется потребность в переменах.

Я посмотрел ей в глаза.

— Если кому-то из нас двоих не захочется больше встречаться, он просто скажет об этом и мы поставим точку.

Она улыбнулась мне и одним глотком допила лимонад. Потом закрыла глаза, наслаждаясь моими ласками.

ШЕСТЬ

Уже больше месяца мы встречались у меня дома. За это время с деревьев успели облететь почти все листья; пропали, как и загар, воспоминания о летнем отпуске.

Отношения с Сильвией отразились на мне очень благотворно. Даже в ее отсутствие меня не покидало ощущение счастья. Где бы я ни находился — на работе, с друзьями, — меня постоянно переполняли радость и пылкость. Я горел желанием жить, делать что-то новое.

С Сильвией мы виделись обычно в обеденное время. Почти сразу, едва только она входила, начинали заниматься любовью, а потом просто болтали, не вставая с постели.

В тот день она лежала, положив голову мне на грудь, я поглаживал ее плечо, перебирал волосы. Похолодало, и мы впервые укрылись одеялом. За окном покачивала ветками сосна.

В комнате было очень тихо, если не считать шума, доносившегося от мусорного бака для стеклянной тары. Всякий раз, слыша звук разбивающихся вдребезги бутылок, я думал: ну почему нельзя просто положить их на дно, а не швырять.

Я поставил классическую музыку, что делал редко, всякий раз обещая себе слушать ее чаще.

— Это Бах, — заметила Сильвия.

— Я не разбираюсь в композиторах.

— Бах — композитор, который внес в классическую музыку цвет. Раньше все было белое и черное, а потом явился он. Понимаешь?

— Нет.

Она расхохоталась.

— Это подобно кафедральному собору, идеально уравновешенная конструкция. Понятнее стало?

— Я совсем запутался. Мне нравится Моцарт.

— А кому он не нравится? Моцарт — как поп-музыка, он не изобрел ничего нового, но создал резонирующие, полные жизни произведения. Ему удается летать там, где другие самое большее могут только идти.

— Еще никогда не встречал человека, который так просто и ясно объяснил бы мне, что такое классика.

— В следующий раз принесу тебе подборку произведений, которые вошли в историю классической музыки.

— И что, их, по-твоему, можно слушать?

Она молча улыбнулась.

— После такого серьезного урока, — сказал я, — мне захотелось есть. Приготовим пасту?

Мы поднялись.

— Одолжишь рубашку? — спросила она.

Я протянул ей рубашку, она надела ее, и мы прошли в кухню. Пока я возился по хозяйству, Сильвия, усевшись на стол, изучала мой балкон.

— Отчего ты не посадишь там цветы? Мог бы любоваться ими, когда ешь.

— Тут у меня все погибает.

— Есть растения, которые не требуют особого ухода, — заметила она, закатывая рукава.

Я открыл холодильник, достал оливки, артишоки, сыр и положил все это на тарелку как закуску к аперитиву.

— У тебя сегодня урок? — спросил я, протягивая ей оливку.

— В четыре часа.

— Дома?

— Сегодня нет.

— Выпью пива. Могу предложить тебе вино, если хочешь.

— Нет, глотну чуть-чуть пива.

Я достал из холодильника бутылку, открыл и передал ей.

Мне нравилось, что она сидит у меня на кухне и я могу рассматривать ее голые ноги, едва прикрытые рубашкой.

— Хорошее, — кивнула она, отпив глоток, — обычно бывает горьким. — Вернула мне бутылку, а потом добавила: — Я никогда, даже подростком, не баловалась спиртным. А теперь по вечерам, уложив сына спать, люблю посидеть на диване с бокалом вина. Мне кажется, будто таким образом сама себе делаю подарок, иначе остается ощущение, будто весь день провела только в заботах о других.

Мне захотелось подойти к ней, обнять и поцеловать. Что я и сделал. Ее губы были холодными, и на них остался вкус пива.

Потом я достал пачку пасты и посолил воду.

— Не перестаю удивляться, — сказала она.

— Чему?

— Тому, что я здесь и что мне тут хорошо.

Я с улыбкой повернулся к ней.

— Несколько лет назад, — продолжала она, — я давала уроки одной красивой женщине лет сорока, которая была замужем и имела двоих детей. Однажды она призналась мне, что у нее есть любовник. Она рассказывала мне все — где встречаются, о чем говорят, что делают. Я никогда не осуждала ее, но при этом думала, что сама не способна на такое. Не из соображений морали, а просто не смогла бы. И вот теперь я здесь.

Я понимал, что для нее это оказалось непростым шагом. Я не раз задавался вопросом, не должен ли расстаться с ней, не допустил ли я ошибку, с головой погрузившись в наши отношения. Конечно, в этой жизни каждый отвечает сам за себя, и Сильвия — взрослый человек, но, может быть, мне следовало быть поосторожнее?

У замужних женщин нередко возникают сомнения и неуверенность, потому что мужья смотрят на них, так сказать, привычным глазом, а я осыпал ее комплиментами, покорил новизной. Уступить своему тщеславию очень легко. Наверное, я воспользовался ее слабостью.

Я честно задавал себе этот вопрос, но ответа не находил.

— О чем задумался? — прервала она мои размышления.

— О нас.

Она улыбнулась.

— Чувствуешь себя виноватой? — спросил я. Мы впервые коснулись в разговоре ее мужа.

— Конечно, — ответила она и, мне показалось, покраснела, словно устыдилась.

— Прежде всего, потому что он этого не заслуживает.

— Иногда происходящее в жизни сильнее нас.

— Это верно, но всегда есть момент в самом начале, когда можно остановиться. Чувство ответственности должно возникать до совершения действия, еще на стадии фантазий, мечтаний, желаний. Я же в первую очередь думала о том, чем мы занимаемся сейчас.

— Если так рассуждать, получается, что за все в ответе ты одна и никто больше ни в чем не виноват.

— Как ни странно, когда я здесь, то вроде бы это и не я вовсе. Я, но словно вне собственной жизни, в каком-то неопределенном, нереальном месте, — произнесла она с обезоруживающей улыбкой. — Это какая-то ужасная неразбериха.

Я подошел к ней и снова поцеловал.

— Отлучусь на минутку в ванную, — спрыгнула она со стола.

Я не мог понять, какие на самом деле у нее отношения с мужем. Она никогда не отзывалась о нем плохо, но, возможно, они как раз подошли к тому моменту, когда повседневные будни и быт уже похоронили страсть и любовь.

Я хорошо помнил, как это — быть в отношениях, находиться с человеком в ежедневном контакте, какие при этом возникают непонимания, недоразумения, натянутости, а порой даже неприязнь. Нам с моей бывшей хватило нескольких месяцев совместной жизни, чтобы мы окончательно надоели друг другу.

Она не выносила беспорядка, который я устраивал на кухне, когда готовил, сердилась на меня за то, что пачкаю слишком много ложек и сковородок.

Однажды мы поссорились после того, как я показал ей какой-то снимок в моем телефоне, и она взяла его у меня из рук, желая получше рассмотреть, а потом принялась перебирать другие снимки, Мне нечего было скрывать, но я счел ее действия нахальством.

Сейчас, спустя какое-то время, такой повод для ссоры кажется мелочью, но при совместном проживании он почему-то представлялся значительным.

Вернувшись в кухню, Сильвия спросила:

— Поменял музыку?

— Да, это «Never Play»[7] Эмили энд зе Вудс.

— Прекрасный голос.

— Как насчет пасты альденте[8]?

— Отлично.

Я слил воду, приправил пасту оливковым маслом и посыпал тертым пармезаном.

Мы так и поели: я — сидя за столом, она — на столешнице.

— Не бог весть какой обед, — заметил я.

— Обожаю пасту со сливочным маслом и луком, а кроме того, для меня поесть спокойно, не срываясь каждые десять секунд к сыну, это уже отдых.

Мы посмеялись.

Вот тут она и произнесла то, что я никак не ожидал услышать. Я доставал вторую бутылку пива и еще не закрыл холодильник, как вдруг она призналась:

— Помнишь нашу встречу в книжном магазине? Мне безумно понравилось, как ты смотрел на меня.

— А как я смотрел на тебя?

— Как никто не смотрел уже многие годы. Ты заставил меня ощутить себя другой женщиной, и эта женщина понравилась мне. Я почувствовала себя неотразимой.

Мне показалось, я понял, что она хотела сказать. В глазах людей, которых мы любим и которые говорят, что любят нас, мы иногда постепенно утрачиваем привлекательность. Когда живешь вместе с кем-то многие годы, то видишь этого человека, можно сказать, насквозь, замечаешь даже самые несимпатичные его стороны.

Когда же на тебя смотрит кто-то незнакомый, ты вполне можешь показаться себе совсем другим — таким, каким тебе хотелось бы быть. Случается, мы забываем про это, но встретив взгляд, который возвращает нам забытый образ, сразу же влюбляемся в этого человека.

Быть любимыми порой недостаточно, мы хотим чувствовать себя желанными.

— А ты какой видел свою бывшую? — спросила Сильвия, прервав мои размышления.

— Дело не столько в том, какой она виделась мне, сколько в том, что вдруг исчезла нежность. Мне больше не хотелось коснуться ее руки, приласкать, неожиданно поцеловать без всякого повода. Проявлять нежность стало труднее, чем заниматься любовью.

— Желание заниматься любовью иногда проходит, но может вернуться, а нежность очень редко возвращается, — заметила она.

Я почему-то всегда считал, что она не занимается любовью со своим мужем, но после этих слов уже не был в этом уверен.

— Как бы там ни было, я здесь не ради секса, — сочла нужным уточнить она.

— Это несколько задевает меня, — рассмеялся я.

— С тобой я снова испытала то, что уже и забыла, как бывает. Ты воспламенил во мне чувства, которые, мне казалось, я утратила навсегда.

Ее слова польстили мне и в то же время испугали. Если бы она влюбилась в меня, это погубило бы все.

Она надолго замолчала.

— В чем дело? — спросил я.

Такого выражения на ее лице я еще никогда не видел, она будто стеснялась продолжать.

— Вчера я думала об одном деле, но не знаю, нужно ли просить тебя об этом.

— Слушаю тебя.

— Через две недели я поеду в Мадрид с ночевкой. И днем буду занята там всего пару часов, а все остальное время свободна. Хочешь поехать со мной?

Я не ожидал такого. Отправиться в Мадрид вместе означало выйти за рамки наших встреч.

— А зачем тебе нужно ехать в Мадрид? — поинтересовался я, желая потянуть время, поскольку не был готов к ответу.

— Мы продали там квартиру, мне нужно подписать бумаги.

— А когда и какой это день недели?

— Среда. В четверг вечером уже будем дома.

— Нужно посмотреть мое расписание в офисе. Отвечу завтра.

— Так или иначе, это всего лишь идея, — произнесла она, заметив мою нерешительность.

— Если смогу, охотно поеду, — сразу же добавил я. Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я не хочу с ней ехать.

— Не беспокойся, сестра мужа согласилась составить мне компанию.

— Хочешь сказать, что нас будет трое? Мы с тобой и сестра твоего мужа?

Она улыбнулась:

— Я уже отказалась от ее помощи. Слишком трудно с ней…

— Такая невыносимая?

— Да нет, она необыкновенно добрая, великодушная.

— Тогда что же тут страшного?

— Доброта и великодушие тоже имеют свои пределы, и Сильвана далеко вышла за них.

Меня насмешило то, как она это сказала, но я понимал, что она имеет в виду, — слишком добрые люди нередко испытывают отчаянную потребность почувствовать себя любимыми.

— Добрых никто не любит, — с иронией произнес я.

Закончив есть, она поставила тарелку в раковину и пустила воду. Я подошел к ней и поцеловал в шею. Хотел ограничиться коротким поцелуем, но не смог оторваться, так притянул меня аромат ее кожи и волос.

— Не передумала везти меня в Мадрид? — шепотом спросил я.

Она не ответила.

Из крана лилась вода. Сильвия уронила тарелку и ухватилась за край раковины. Я вошел в нее, стоя сзади и крепко держа за бедра. Потом мне стало не хватать ее глаз. Я развернул ее лицом к себе, приподнял и понес к столу. Я видел, что она вся во власти блаженства. Она безумно возбуждала меня этим. Причем так бывало всегда — ее желание усиливало мое.

Мне следовало быть осторожнее, не рисковать, то есть не оставить никаких видимых следов — царапин или укусов. Она позволила уложить себя на стол, я расстегнул на ней рубашку, чтобы увидеть полностью обнаженной. Она закрыла глаза за мгновение до наивысшей точки наслаждения, после чего сразу же достиг оргазма и я.

Мы прильнули друг к другу. Ее глаза все еще были закрыты, словно ей не хотелось расставаться с пережитыми ощущениями.

В дверях я спросил ее:

— Когда придешь?

— Скоро.

Мы обменялись взглядами.

— Дай мне знать, что решишь по поводу Мадрида, — добавила она и стала спускаться по лестнице.

Придя в офис, я попросил у своей помощницы расписание на ближайшие недели. Намечалась всего пара важных совещаний, в остальное время я оказался свободен и мог бы съездить в Мадрид.

Но я взял телефон и отправил ей сообщение:

«Охотно поехал бы с тобой, но у меня будут важные клиенты. Очень жаль».

СЕМЬ

До знакомства с Сильвией я встречался с Джованной, девушкой без особых заморочек. Она не соперничала с другими женщинами и запросто, будто мужчина, попивала пивко, сидя на тротуаре напротив бара.

Выходить с ней было все равно что отправляться куда-нибудь с приятелем, с тем преимуществом, что она была красива и любила заниматься любовью. Я давно знал ее, никакой прочной связи у нас не было, ничего особенного, никаких там «люблю тебя», «скучаю», «прости».

Наши отношения складывались как в зале ожидания. Болтали, общались, пока не звали кого-нибудь из нас. И тогда тот вставал, прощался и отправлялся куда нужно, без всякого сожаления и обид.

Нам было хорошо вместе, хотя мы никогда не говорили этого вслух, понимая, что не созданы друг для друга.

Отношения с Сильвией тоже не были официальными, разве что с Джованной мы не только иногда спали вместе, но могли ужинать в ресторане, бывать в кино, на разных праздниках, а с Сильвией — нет.

Когда мы начали встречаться с Сильвией, я перестал видеться с Джованной. Я никогда не встречался одновременно с двумя женщинами, предпочитая иметь дело только с одной. Чем больше занимаюсь любовью с ней, тем больше удовольствия получаю.

Близкие отношения, к которым прихожу со временем, позволяют подметить мельчайшие детали, поначалу незаметные, разные нюансы, подробности…

Обожаю страстность и жадность первых встреч, но предпочитаю получать удовольствие и от любой мелочи. Люблю подходить к тому моменту, когда все внове и в то же время хорошо знакомо, когда каждое движение становится напряженным, жарким.

С Сильвией я сразу же стал надеяться, что встретились мы не на одну только ночь. Она была умна, иронична, привлекательна, подобное сочетание не часто попадается.

Как-то я обедал один в баре, находящемся в здании офиса. И хотя стояла уже середина ноября, небо было чистое, высокое, но дул сильный ветер.

Я пришел позднее обычного, когда в баре уже почти никого не было и в меню почти ничего не осталось. Я взял салат «Фарро» и куриную грудку.

В какой-то момент в бар вошла женщина с мальчиком — оба, наверное, такого же возраста, как Сильвия и ее сын. Я посмотрел на них и подумал, что никогда не видел Сильвию с ребенком. А ведь ее окружал целый мир, которого я совершенно не знал и который был очень далек от меня.

Говоря о себе как о матери, Сильвия была очень искренна. Она рассказывала, какой сильной может быть материнская любовь, но также без проблем говорила и о том, как она трудна. Сын отнимал у нее все время, ей приходилось отказываться от каких-то любимых занятий. Это иногда весьма угнетало ее.

Случалось, что, оставаясь с сыном одна в доме, она чувствовала себя очень одинокой, ей хотелось общения со взрослыми людьми, но не было времени или возможности.

Желание иметь время для себя лично превращало ее в эгоистку и вызывало угрызения совести, чего прежде она не знала. Наверное, из-за этой украденной личной жизни она и решила прийти ко мне, чтобы получить хоть что-нибудь для себя, как тот бокал вина вечером на диване.

Прежде у меня имелось совершенно иное представление о материнстве, я часто слышал восторженные возгласы матерей: «Стоит ему улыбнуться, как я — счастлива». Наверное, было и что-то другое, но о нем никто никогда не говорил.

Однажды Сильвия показалась мне какой-то странной.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Да так, глупость.

— И все-таки?

— Мне неловко говорить об этом. Когда я здесь, не хочу больше ни о чем думать.

Я настаивал, она долго молчала, глядя в окно, потом заговорила:

— Сегодня утром я накричала на сына. И весь день чувствую себя виноватой. К тому же это произошло в парке, в присутствии посторонних людей. Они посмотрели на меня как на чудовище.

Мне это не показалось таким уж серьезным проступком.

— До рождения сына я пообещала себе, что никогда не повышу на него голос, всегда стану все объяснять спокойным тоном. Но получилось наоборот — всякий раз теряю терпение. Во мне прорывается что-то такое, о существовании чего я и не подозревала и чего стыжусь перед мужем.

Я подумал, что это вполне нормально — терять терпение с детьми. Когда мне случалось заглядывать к друзьям, у которых росли дети, я всегда удивлялся, как им удается все время так жить. Через полчаса я уже не выдерживал.

«От такой жизни я давно сошел бы с ума», — говорил я себе.

После обеда мне захотелось поговорить с Сильвией. Я послал ей сообщение, и мы обменялись разными забавными глупостями. Потом позвонил ей.

— Мне нравятся наши запретные и тайные отношения.

— Никогда в жизни не поверила бы, что окажусь в такой ситуации. Думала, что после первой встречи ты не станешь больше искать меня.

У меня не хватило смелости признаться ей, что я тоже считал, что не стану больше звонить ей. И тут я задумался, а насколько важно для меня в отношениях с ней, что она замужняя женщина и принадлежит другому.

Когда я был подростком, мы с друзьями иногда воровали жевательную резинку или лакрицу в табачной лавке. Никогда не забуду того драйва, какой испытывал, выходя оттуда с полными карманами краденого, даже вкус этих лакомств казался ярче. Наверное, Лука прав, это обручальное кольцо и подцепило меня.

Сильвия — единственная замужняя женщина, с кем у меня сложились отношения, и я никогда не признавался ей в этом, потому что это казалось мне дурным вкусом, да и понимал, что она не поверит.

Поскольку разговор был телефонный, у меня хватило смелости спросить ее о том, что давно вызывало любопытство:

— Почему ты решила, что твой муж именно тот человек, за которого надо выйти замуж?

Она не ожидала такого вопроса и некоторое время размышляла, потом ответила:

— Я была девушкой беспокойной, нервной. Не хотела ни с кем связывать себя и всегда от всех уходила. Он сумел снять резкие перепады моего настроения, дал мне уверенность, которую я никогда не сумела бы обрести сама.

Я понял, что она выбрала стабильность, которую он предложил ей. В какой-то момент мы все хотим жить взрослой жизнью.

— Знаешь, что я делала в детстве, чтобы почувствовать себя в безопасности? Из простыни и стульев строила себе нору и пряталась в ней. Там я чувствовала себя защищенной. Иногда мне и сейчас хочется оказаться в той норе.

— Я тоже так делал, когда навещал бабушку. — Это воспоминание вызвало у меня очень теплое чувство.

Мы помолчали, уносясь мыслями в детство.

— Когда увидимся? — спросил я наконец.

— Скоро, надеюсь.

— Хочу заняться с тобой любовью. Как только переступишь порог, тебе тут же достанется.

Она рассмеялась.

ВОСЕМЬ

Когда мы увиделись, ей не досталось.

Она вошла, я помог ей снять пальто, взял за руку и повел в гостиную.

— Ты с ума сошел! — воскликнула она.

Мы стояли и смотрели на мое творение — нору, сооруженную из стульев и простыни. Внутри лежали подушки с кровати и дивана, одеяло. В комнате повсюду горели зажженные свечи.

— Это самое милое, что кто-либо когда-нибудь делал для меня. — Она взволнованно посмотрела на меня и поцеловала.

Мне удалось!

За окном лил дождь, а мы прятались в надежном укрытии — в норе. Мы разделись и не торопясь занялись любовью. Потом лежали, тесно прижавшись друг к другу.

— Какие твои самые скромные мечты? — спросила она.

Я не очень понял, что она имеет в виду.

— Ну, самые простые желания, какие могут осуществиться.

— Например?

— Отправиться в какое-нибудь путешествие, записаться на курсы кулинарии, научиться кататься на коньках…

Я смотрел на простыню над собой, словно на огромную чистую страницу, которая могла бы что-то подсказать мне.

— Я хотел бы взять напрокат кабриолет и помчаться по дороге, как показывают в американских фильмах, когда вокруг нет ничего, кроме асфальтовой ленты.

— Подбрось мне какую-нибудь деталь.

— Что хочешь знать?

— Всё. Например, какого цвета машина. Когда ты заговорил о ней, я представила себе красную.

— У меня она желтая.

— Путешествуешь один?

— Если отвечу да, обидишься?

— Мне хотелось бы прокатиться на твоей желтой машине, но боюсь оказаться навязчивой.

— Давай садись. Знаю даже, какую музыку стал бы слушать.

— Поставь что-нибудь.

Когда мы так играли, я чувствовал себя легко, словно возвращался в детство. Мы оставались взрослыми людьми, лишенными тягот взрослой жизни, ответственности и обязательств. Нам удавалось испытать глубокие чувства, не становясь слишком серьезными.

Протянув руку, я включил музыку на телефоне. Зазвучала мелодия «Better Things»[9] «Мэссив Эттак».

Мы долго лежали обнявшись и после того, как музыка отзвучала.

Неожиданно она нарушила тишину вопросом:

— А с другими женщинами ты встречаешься?

Я не ожидал такого вопроса, я еще мчался по дорогам Калифорнии.

— Ревнуешь?

— Я не в том положении, чтобы ревновать, ты же не мой мужчина.

— А хотела бы, чтобы я был твоим?

— Иногда мне нравится думать об этом, — ответила она почти шепотом.

— В таком случае как-нибудь приеду к твоему дому, когда у тебя будет урок, посигналю пару раз клаксоном, и мы тут же отправимся в Калифорнию.

— Лучше приезжай к моему офису.

— К какому офису? — Она опять вытолкала меня из кабриолета, я же хорошо помнил: она говорила, что дает уроки дома.

— У меня есть небольшая студия, где занимаюсь с некоторыми учениками.

Я не понял, обманывает она меня или я что-то неправильно воспринимаю. Если это и в самом деле неправда, то зачем она мне лжет? Может, опасается, что могу появиться там неожиданно и нас увидят вместе, возможно, кто-то из ее учеников.

— Ты какая-то странная, скрывала от меня, что у тебя есть студия.

— Ничего я от тебя не скрывала, просто не было случая сказать об этом.

Это была неправда, но я не стал спорить.

Мы замолчали.

Она выбралась из палатки и надела мой джемпер. Из кухни окликнула, спросив, хочу ли чаю.

Было в ней нечто такое, что ускользало от меня, иногда она избегала каких-то ситуаций, становилась скрытной.

Я прошел в кухню. Она стояла у плиты. Свет горел только в вытяжке, все остальное оставалось в полумраке, в окно стучал дождь. В одном только джемпере и в шерстяных гольфах она выглядела очень сексуальной и привлекательной. Я остановился в дверях и рассматривал ее, пока она заливала кипяток в заварочный чайник.

— Я надеваю их, только когда отправляюсь в горы. Где ты их откопала? — удивился я, указывая на гольфы.

— В ящике. Зеленый чай тебя устроит?

— Да.

Я достал из шкафа булочки с корицей, которые купил утром в кондитерской.

— А это зачем? — спросила она, когда я протянул ей вазочку. — Хочешь, чтобы я влюбилась?

Мы взглянули друг на друга, и мне показалось, в ее глазах промелькнула хитринка.

Я еще не допил чай, когда она забрала чашку из моих рук, поставила ее на стол и повела меня к постели.

Она поцеловала меня, и я ощутил на ее губах вкус корицы. А потом она принялась целовать меня всего, спускаясь сверху вниз. Мы снова занялись любовью. Потрясающая химия — запахи, тела, руки… мы не могли оторваться друг от друга!

Вдруг от сильного удара грома задрожали стекла. Под шум дождя мы теснее прижались друг к другу. Я поцеловал ее в волосы.

— Они у тебя всегда такие чистые, так приятно пахнут. Каким образом тебе это удается?

— Очень просто — мою.

— Да, но всегда кажется, будто вымыла только что. И с ногами то же: еще ни разу меня не уколол ни один твой волосок.

Она засмеялась. Я тоже улыбнулся:

— Сбриваешь их перед тем, как идешь сюда?

Она помолчала немного, прежде чем ответить.

— Если ноги видны и я знаю, что мы не будем заниматься любовью, потому что встречаемся не дома, то брею их только спереди. А когда иду сюда, брею со всех сторон.

Я с недоверием посмотрел на нее.

— В самом деле?

— Конечно, зачем же брить всю ногу, если в этом нет никакой нужды.

— Никогда не встречал женщину, которая поступала бы так же.

Она расхохоталась:

— Шучу! По-твоему, я и правда так делаю?

— Знаешь, а я ведь поверил!

— Иногда мне хочется побывать в голове у мужчины, чтобы отдохнуть немного.

Теперь рассмеялся я.

Мы лежали, обнявшись, под одеялом. И настолько расслабились, что уснули. Когда я проснулся и взглянул на часы, оказалось уже поздно.

— Тебе пора.

Она поднялась и стала одеваться, а я рассматривал ее. Это доставляло мне удовольствие. Потом я проводил ее к дверям.

— Возьми мой зонт.

Уходя, она обернулась:

— Чуть не забыла!

Она открыла сумку и что-то достала. Это оказалась ее визитка с адресом студии.

ДЕВЯТЬ

На другой день, когда я находился в офисе, пришло сообщение:

«Еду на похороны, сегодня не увидимся.

Я сказала бы, что это выдающийся день».

Я не мог не улыбнуться.

«Что за похороны?»

«Я даже не знаю покойного».

«А что же ты делаешь на похоронах человека, которого даже не знаешь?»

«Я провожаю туда сестру моего мужа».

«Великую Сильвану?»

«Я для нее не невестка, а лучшая подруга». «Рано или поздно станешь ею, верю в могущество Сильваны».

«Боюсь, что ты прав. Все, приехала. Скучаю по тебе».

Мне непреодолимо захотелось увидеть ее.

Я написал:

«Если освободишься, через пару часов можем встретиться у меня».

«Не выйдет. Могу прийти в книжный магазин выпить кофе».

«Отлично».

Некоторое время я продолжал сидеть с телефоном в руках. Я охотно повидался бы с ней в книжном магазине, но куда сильнее мне хотелось позаниматься с нею любовью. Намного сильнее, чем поболтать за чашкой кофе.

Я подумал, что мог бы сказать ей об этом, но не стал, потому что женщины иногда устраивают небольшой проверочный тест. Может, она хотела узнать, соглашусь ли я на встречу без перспективы закончить ее в постели. Я улыбнулся.

— Что заставляет тебя так глупо улыбаться? Можешь не отвечать, и так знаю: все еще встречаешься с той, замужней? — спросил Лука, входя в мой кабинет.

Когда он расспрашивал меня о Сильвии, я всегда отвечал ему очень уклончиво, не вдаваясь в подробности. Я ревностно относился к тому, что происходит между нами, и не хотел никому рассказывать об этом, тем более ему, ведь он наверняка стал бы отпускать пошлые замечания.

— Приехал шеф? — спросил я, желая сменить тему.

— Должен появиться с минуты на минуту, — Лука посмотрел по сторонам, будто собираясь сообщить мне какую-то тайну.

— Ты пропустил вчера потрясающий вечер.

Вчера в последний момент был объявлен важный ужин, а я не пошел. У меня не было желания сидеть и выслушивать шефа: тот, как всегда, переключил бы все внимание на себя, и мы должны были бы смеяться как по команде его шуткам.

— Должен сказать тебе, что вчера он оказался в ударе, и мы умирали от смеха.

— Не вижу ничего нового.

— На этот раз действительно было очень забавно, мы не притворялись, смеялись от души.

Шеф любил быть в центре внимания, вокруг него всегда собиралось несколько человек, которые принимали его приглашения на вечера, кое-кто действительно посещал их.

Лука посмотрел на меня выжидательно.

— Почему бы тебе наконец не выяснить с ним отношения?

— Потому что он меня не слышит.

— Но ты ведь никогда и не пытался поговорить с ним. Только ты относишься к нему так враждебно.

— Это не моя вина.

Лука был иного мнения, я видел это по его лицу.

— Шеф чувствует, что ты не признаешь его авторитет.

— Помнишь, когда мы только начали здесь работать, какая у него была харизма? Я готов был в огонь и воду броситься ради него. А сегодня он всего лишь разочаровавшийся в жизни, печальный человек.

Лука по-прежнему посматривал по сторонам, не слышит ли кто наш разговор.

— Видишь ли, ты ошибаешься, превращая проблему в свою личную.

Я начал сердиться, потому что проблема действительно близко касалась меня. Лука это знал, но всякий раз старался заставить меня изменить отношение к начальству.

В моем возрасте шеф уже давно был руководителем, мог поступать, как ему угодно, и оказался в этой должности потому, что стоявший над ним начальник ушел и оставил руль ему.

А я все ждал своего часа, как и многие люди моего поколения.

— Да, это мое личное дело, — сказал я. — Тебе не обидно, что в твои сорок лет кто-то еще указывает тебе, что ты должен делать? Мы стареем, так и не прикоснувшись к рулю. Они забрали все и ничего не оставили нам. У нас уже нет времени, чтобы сделать карьеру, а у него была впереди целая жизнь.

— Иногда его советы бывают полезны.

Лука говорил искренне, в этой ситуации он умел сохранять завидное спокойствие. Я же, напротив, не мог принять сложившееся положение вещей, и меня обуревал гнев.

— Твоя позиция никому не нужна, — продолжал он все так же миролюбиво, — и она не делает твою жизнь лучше. Видишь, он ведь понял, что ты на самом деле думаешь о нем. Ну что тебе стоит лишний раз улыбнуться ему, подыграть, польстить немного?

Он выглянул за дверь.

— Вот и он, lupus in favola[10].

— Ты хочешь сказать — легок на помине. Шеф шел по центральному коридору в кожаном пиджаке и флисовой куртке с капюшоном, на ногах — кеды.

Лука жестом задержал его:

— Оскар, я как раз говорил Габриэле, что он многое потерял вчера вечером.

Я не сдержался:

— Зато я первым пришел сегодня в офис. Вы еще спали.

Мне удалось таким образом вызвать у шефа недовольство.

Он ощетинился и с вызовом посмотрел мне в глаза:

— Сегодня я встал в половине седьмого без будильника. И сейчас возвращаюсь с боксерской тренировки. И так зарядился, что едва не сорвал грушу с цепи. Я сделал более ста отжиманий.

И хотя он стоял передо мной, я поднял глаза к небу. Это было сильнее меня, я не мог сдержаться. Когда же встретился с ним взглядом, стало ясно, что он понял, насколько смешным я его считаю.

— Лука, зайди позднее ко мне, пересмотрим ту стратегию, — сказал шеф, уходя, даже не взглянув на меня.

Когда мы остались одни, Лука в негодовании воскликнул:

— Ты что, идиот несчастный, не мог сдержаться?! Чего тебе стоило? — И покачал головой.

Я знал, что он прав и метит на мое место в агентстве.

— Не подумал, вырвалось, — признался я, не веря сам себе.

— Неправда, тебе нравится унижать его.

Я вскипел:

— Ты что, не видишь, как он одевается? На какой машине ездит? И думает, будто ему не все шестьдесят, а только двадцать!

— А тебе-то какого черта до этого?! Делай свою работу, выполняй задания и улыбайся ему. Мне кажется, не так уж это и трудно.

Я фыркнул, он оказался прав, что и говорить, но я не мог примириться с ситуацией.

— Как поживает твой животный мир? — спросил он, меняя разговор.

— Хорошо, я нашел пару идей.

Он тоже, как и Сильвия, подтрунивал над этой историей с животными, хотя и понимал, что из этого может получиться что-то хорошее.

— Если нужна помощь, учти: я очень даже разбираюсь во всем, что касается животных.

Знаешь ли ты, например, что клитор у слонихи длиной от двадцати до сорока сантиметров? И что оргазм у свиньи может длиться целых полчаса?

— Спасибо за информацию, непременно использую. Уже вижу слайды, которые будут показаны на презентации.

— Конечно, у меня и слоган готов: свинья, которая получает столько удовольствия, может давать только отличную колбасу.

— Молодец. Трудись на этом поприще. Ты на правильном пути.

Мы расхохотались.

Когда он выходил, я швырнул ему вслед ножницы.

— Ты что, идиот?! Ты же мог поранить меня.

— Исключено, у них закругленные концы.

ДЕСЯТЬ

Ожидая Сильвию в книжном магазине, я присел рядом с двумя молодыми девушками. Они говорили о том, как провели уик-енд.

— Я видела в «Инстаграме», что ты была в «Пластике» с Паоло.

— Да.

— Поняла, что вы неслабо повеселились.

— Я тоже смотрела твои снимки с вечеринки у Франчески. И даже лайкнула.

— Да, видела.

В том же духе они продолжали довольно долго, лишь подтверждая увиденное, но не могли и двух слов сказать о том, что делали. Я подумал, как же мне все-таки повезло, что я не такой молокосос и с головой у меня все в порядке.

Когда Сильвия вошла, я сразу заметил ее и тут же подумал, что черная одежда делает ее еще сексуальнее.

— Как все прошло?

— Можно ли сказать о похоронах, что они прошли хорошо? Не случилось ничего драматичного, и слава богу.

Я улыбнулся:

— Сильвана много слез пролила?

— Покойница — ее соседка по дому. Они успели пообщаться всего пару раз.

— Нет человека добрее Сильваны.

Я поднялся, чтобы принести кофе. У стойки обернулся, наши взгляды встретились, и она улыбнулась мне издали.

Я вспомнил о неловкости во время наших первых встреч. Теперь я знал о ней гораздо больше.

Я принес два кофе и сел за столик. У нее было грустное лицо.

— Ты в порядке?

— Эти похороны напомнили мне об отце.

Я тоже вспомнил о похоронах своих родителей, они скончались лет десять тому назад. Когда я рассказывал об этом Сильвии во время одной из наших встреч, она смотрела на меня с тем же сочувствием, какое я тысячу раз видел в глазах людей. Мне неприятны сожаления, по этому я избегал разговоров на эту тему.

Я спросил:

— Каким был твой отец?

— Человеком, в которого можно влюбиться.

— Вы были очень близки?

— Я редко видела его. Он все время куда-то уезжал.

Она долго рассказывала о нем, работа была главным в его жизни, и он уходил от конкретных житейских проблем, они становились для него досадными помехами. От него она унаследовала любовь к музыке.

— Нелегко быть родителями, — заключил я. — Ав детстве самое главное, наверное, чувствовать, что тебя любят.

Она улыбнулась.

— А твоя мать? — спросил я.

Сильвия уже говорила мне раньше, что та жила в деревне и они редко виделись. Даже рождение внука не сблизило их. Мне хотелось понять, из какой она семьи, как любили ее в детстве.

— Она была не очень ласковой, между нами с самого начала что-то пошло не так. В молодости она всегда сопровождала отца во всех его командировках. Потом родилась я, и положение изменилось, ей пришлось сидеть дома со мной. Меня никогда не покидало ощущение, будто мое присутствие досаждает ей.

— Даже так? Мне кажется, не может быть, чтобы мать испытывала подобные чувства по отношению к дочери.

Я взглянул на Сильвию. Такой откровенный разговор о глубоко личном делал ее еще привлекательнее. Мне хотелось поскорее оказаться дома, чтобы обнять ее, и потом мы долго лежали бы вместе, как бывало всегда после занятий любовью.

— Ты уверена, что мы не можем сейчас заглянуть ко мне? — Я и сам не заметил, как произнес это.

— Мне нужно забрать сына из садика.

— А кто-нибудь другой не мог бы сделать это вместо тебя?

— Сегодня я без бебиситтера. В последний момент у нее возникло какое-то неотложное дело.

— А другую нельзя найти?

Она посмотрела на меня со снисходительной улыбкой, как смотрят на человека, который не в состоянии понять самых простых вещей. Потом сказала:

— Пойду на минутку в туалет, и если последуешь за мной, на этот раз не откажу тебе.

Я моментально представил себе, как запираю дверь и мы занимаемся любовью. Мы уже делали это в ванной у меня дома, она опиралась на раковину. Это было одно из самых замечательных воспоминаний о наших встречах, когда я мог смотреть на ее спину, изгибы тела и видеть в зеркале ее лицо в момент наслаждения, когда, кусая губы, она смотрела мне прямо в глаза.

Пока я фантазировал, она выдала:

— Но не делай этого.

— Ты же сама только что сказала, что не откажешь.

— Не хочу, чтобы всякий раз наша встреча непременно завершалась близостью. — И с улыбкой добавила: — Мне нравится знать, что ты хочешь меня, но не можешь иметь.

Она была не похожа на себя, никогда раньше я не видел ее такой самоуверенной.

Когда она вернулась, я спросил:

— Когда увидимся?

— Завтра. На следующей неделе постоянно буду занята, а потом на несколько дней уеду.

— Уедешь на несколько дней?

— Скоро Рождество, если ты этого не заметил. — И она кивнула на большую нарядную елку у входа в книжный магазин.

— Еще один повод ненавидеть этот праздник. С тех пор как умерли мои родители, Рождество всегда напоминало об этом семейном празднике, проводимом вместе, — обед, приготовленный матерью, игра в лото…

В последние годы я навещал в этот день мою тетушку в Лигурии, но все время только и делал, что посматривал на часы: так хотелось поскорее сесть в машину и вернуться домой.

Теперь, если Сильвия уедет, я почувствую себя совсем одиноким. Стану представлять, как ее сын распаковывает подарки, накрытый стол, гирлянды в рождественских яслях.

Я попытался отогнать напавшую на меня хандру. Рождество минует, как и всегда, надо только не слишком задумываться о нем.

ОДИННАДЦАТЬ

В субботу накануне Рождества я ждал ее у себя дома. Она сказала, что придет рано, до десяти утра, а потом отправится за покупками.

Она вошла, сняла пальто, шарф. Нос и щеки у нее раскраснелись от мороза, а руки заледенели. День был очень холодным.

Я взял ее руки в свои и согрел их.

— Забирайся под одеяло, ты же совсем замерзла.

— Сейчас, подожди меня там.

Я уже лежал в постели, когда она появилась в дверях.

— Нравится? — спросила она. На ней были черный лифчик и такого же цвета полупрозрачные трусики. — Я купила их для тебя.

Я удивился.

Она двигалась как-то очень забавно, и я заметил ее смущение. Похоже, ей потребовалось немало смелости, чтобы позволить себе такое. Я с удовольствием смотрел на это представление.

— Иди сюда.

Она подошла и опустилась на край кровати с лицом, светящимся от счастья. Мой поцелуй длился бесконечно.

Наконец оторвавшись от ее губ, я заметил, что щеки у нее пылают, словно от стыда. Я снова поцеловал ее, рукой лаская ноги, они были еще холодные.

— Иди ко мне, тут согреешься.

Она забралась под одеяло прямо в белье.

— Сними все это, хочу почувствовать тебя целиком.

Сильвия и так была очаровательна, а обнаженная просто неотразима. О некоторых женщинах судят по их одежде, о ней надо было судить по ее наготе.

Я крепко обнимал Сильвию, пока не согрел как следует. Уткнулся в шею, от нее исходил какой-то прямо-таки колдовской аромат. Я уже готов был заняться любовью, хотел было спуститься к ее ногам, чтобы зацеловать ее всю, но она оказалась проворнее.

Она осыпала поцелуями мои грудь, живот, бедра и спустя несколько секунд взяла мой набухший член в рот. Я пришел в такое сильное возбуждение, что едва не кончил сразу же.

Она села на меня, и мы занялись любовью.

Мы впервые делали это утром. Все было необычно: дневной свет из окна, какие-то шумы в доме.

Когда закончили, повернулись лицом друг к другу и долго лежали так, не двигаясь. Я не выпускал ее руку.

— Я разбудила тебя сегодня утром?

— Вчера я поздно лег, потому что провел вечер с друзьями. И получил подтверждение, что старею. Когда заказал воду, официант спросил, какой температуры — комнатной?

— А как это понимать?

— Это значит, в его глазах я выглядел стариком. Он никогда прежде не спрашивал об этом, только вчера.

Она рассмеялась:

— Кто придумал такую глупость! Ну хорошо, а у женщин каков признак старения?

— Смотрю на руки или шею. Но это не всегда бывает верно.

— Если хочешь узнать возраст женщины, нужно смотреть на ее колени.

— Почему?

— Не знаю, так сказала Даниела.

Потом с улыбкой на губах она закрыла глаза.

Я почувствовал, как ее рука, которую я держал, постепенно ослабела, и она уснула.

Мне захотелось откинуть одеяло и посмотреть на ее колени, но я не стал этого делать, решив не будить ее.

Сильвия обладала способностью бывать очень разной. Даже теперь, когда я смотрел на нее спящую, она выглядела усталым ребенком.

Мне хотелось, чтобы она провела у меня весь день. Я представлял, как мы вместе позавтракаем, посмотрим какой-нибудь рождественский фильм с множеством лабрадоров, счастливых детишек и нарядных елок.

Я подумал, что мог бы испечь шоколадный пудинг с «Амаретто», какой моя мама всегда пекла в праздники.

— Уснула… — выдохнула Сильвия, открыв через несколько минут глаза.

— Это было самое прекрасное, что происходило с нами.

— Что?

— Видеть тебя спящей. — Я ласково погладил ее по щеке. — Хочешь, посмотрим какой-нибудь фильм?

— Хотела бы, но у меня нет времени.

— Это будет короткий фильм.

Похоже, я заинтриговал ее.

Взяв ноутбук, я нашел на ютьюбе «Судьбу» Сальвадора Дали и Диснея. Этот фильм идет меньше десяти минут.

Он взволновал меня как никогда, наверное, потому, что, пока мы смотрели, голова Сильвии покоилась у меня на груди. Когда фильм окончился, глаза у нее блестели.

— Прекрасный фильм, — заключила она.

— Это верно, хотя я так никогда и не понимал, что он означает.

— Единственное, что тут можно понять, что понимать в нем нечего.

Наверное, она была права.

— А теперь мне и в самом деле пора идти. Угадай, кто меня ждет на площади у собора?

— Папа римский?

— Сильвана, — со вздохом ответила она, вставая и подбирая свои вещи.

— Но если она такая умница весь год, что же случилось на Рождество? Взорвалась?

— Нет, она все такая же. Попросила меня помочь ей выбрать подарок для моего сына, потому что боится ошибиться. Думаю, ей просто не хочется одной идти в магазин.

— Значит, умница сегодня ты!

Она засмеялась, пошла за своей косметичкой, а потом в ванную. Она делала это всегда после наших встреч. Прежде чем она вышла оттуда, я услышал, как застегнулась молния косметички. В ней таился наш секрет.

Однажды я сказал ей:

— В жизни каждого из нас имеется множество таких косметичек, которые тайно закрываются.

— В тебе явно погибает поэт, — усмехнувшись, ласково ответила она.

Вернулась ко мне уже в трусиках и лифчике, потом прошла за своей одеждой в гостиную.

— Почему бы тебе не остаться в постели? — спросила она. — Ты не представляешь, сколько я отдала бы, лишь бы побыть еще немного с тобой.

— А все Сильвана виновата.

Она присела на край кровати, чтобы надеть туфли, и я погладил ее по спине. Она повернулась ко мне, и мы молча посмотрели друг на друга.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

Она ответила не сразу:

— Понимаю, что совершаю ошибку, что я — эгоистка, но пока я не в силах отказаться от тебя.

Мы поцеловались, потом она поднялась, и я проводил ее до дверей.

— Теперь увидимся только через две недели.

— Знаю, — с грустью ответил я.

Я подождал, пока она уйдет, и пошел на кухню.

Там, на столе, лежал пакет, перевязанный золотистой ленточкой с бантиком. Разволновавшись и в то же время почувствовав себя идиотом — ведь я ничего не подарил ей, — я набрал ее номер:

— Я чудовище, я не сделал тебе никакого подарка.

— Мне достаточно улыбки на твоем лице, которую вижу каждый раз, когда ухожу от тебя. Ты не представляешь, какой это подарок.

Мы попрощались, и я стал варить себе кофе.

Ожидая, пока он закипит, я смотрел на пакет. Следовало дождаться Рождества, но я не утерпел и тут же открыл его. В пакете оказался путеводитель для путешествия на машине по Западной Америке.

Уже многие годы никто не делал мне на Рождество никакого настоящего подарка — обдуманного, выбранного специально для меня.

Я послал ей сообщение:

«Моя жизнь стала прекраснее с тех пор, как в ней появилась ты».

ДВЕНАДЦАТЬ

Любовь — странная штука. Я всегда думал, что когда любишь человека, то знаешь, как он ведет себя и в твое отсутствие. Чувство — это форма знакомства с другим человеком.

Я спрашивал себя, что бы сделал ее муж, если бы заметил мое присутствие в жизни Сильвии. Я подозревал, что он все знает, но притворяется, будто ничего не ведает, потому что не представляет, что делать в такой ситуации.

«Я бы давно уже все понял», — подумал я. Хотя я знал ее гораздо меньшее время, все же понимал намного лучше. Понимал, хорошее ли у нее настроение, поссорилась ли она с кем-то, нервничает или волнуется. Мог почувствовать, когда она устала и когда ей скучно.

Однажды вечером я нашел ее мужа в «Фейсбуке». Было интересно посмотреть на него.

Мы с ним занимались любовью с одной и той же женщиной, а я даже не знал его в лицо. Мне хотелось иметь о нем представление.

Я представил, как он явится ко мне и набросится на меня, затеяв драку, и пришлось бы защищаться. И я задавался вопросом, у кого из нас двоих окажется преимущество.

Посмотрев его снимки, я уже не сомневался, что у меня, но злость делает человека сильнее, а он мог бы оказаться очень разозленным. Выглядел он как самый нормальный человек, и не было в нем совершенно ничего особенного. Одежда, улыбка, манера позировать — все самое обычное.

Я задался вопросом, как такая необыкновенная женщина могла жить с ним, и подумал, что, должно быть, он действует на нее успокаивающе и этого ей оказалось достаточно.

На его странице я нашел и их совместные фотографии, но они выглядели странными, какими-то фальшивыми, постановочными. И все это показалось мне одним большим обманом.

Однажды мы с Сильвией сидели у меня на кухне. Вокруг царил беспорядок, на каждой дверной ручке висело по пластиковому пакету, а отдельно существовал еще один, большой мешок, набитый разными другими.

— Меня привлекает разнообразие. Я, например, перестал покупать консервированного тунца в масле, — сказал я Сильвии.

— А с чаем как решаешь задачу? Есть в бумажных квадратах, с металлической скрепкой, на хлопковой ниточке и в пакетиках.

Мы посмеялись. Тогда она взяла большой мешок с пакетами и вывалила все на стол.

— Если сложить их, займут намного меньше места. Можно? — Она кивнула на пластиковое облако.

— Если хочешь.

— Это меня успокаивает.

Готовя кофе, я спросил:

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, как реагировал бы твой муж, если бы узнал про нас?

— Да, конечно.

— Думаешь, он бросил бы тебя?

Она разгладила пакетик на столе и принялась складывать его.

— Думаю, да. Трудно простить измену. — Она произнесла это с грустью. — Особенно мужчине.

— Теперь это уже не так. Сейчас мы все эмансипированы.

— Все считают себя современными, открытыми, все понимающими, но никуда не делась двойная мораль. А кроме того, я ведь еще и мать.

— Это отягчающее обстоятельство?

— Как никакое другое. — И она показала мне первый идеально сложенный пакетик: — Неплохо получилось, как по-твоему?

— Отлично. Какой маленький, теперь тысяча таких поместится у меня под мойкой.

Когда она принялась за второй пакетик, я сказал:

— Это старая история про висячий замок и ключи.

Она посмотрела на меня, явно не понимая.

— Не знаешь эту историю? Один ключ, который открывает все висячие замки, это суперключ, а висячий замок, который позволяет открывать себя всем ключам, отнюдь не суперзамок.

Она расхохоталась:

— Никогда не слышала эту историю. Великолепный образ.

Я пошутил, но знал, что Сильвия права: существовали две разные морали, и ее подавляла одна из них.

Она молчала.

— О чем думаешь? — спросил я. — О своем муже?

— Да.

— Беспокоишься?

— Нет, думала о том, что я не бросила его, когда узнала, что он изменял мне.

Я не в силах был скрыть изумления от такого неожиданного заявления. Невозможно было представить, что мужчина, которого я видел на фотографиях, изменял жене!

— Какое-то время у него была другая женщина.

Говоря о муже, она всегда отзывалась о нем как о заботливом, спокойном, влюбленном в нее человеке, к тому же любящем сына. Мне не удавалось совместить эти два его образа.

— Как же ты узнала?

— Во время одного корпоративного ужина. Это была его коллега.

— Ты поняла это по тому, как они разговаривали?

— По тому, как они не разговаривали и избегали друг друга. Я наблюдала за ней весь вечер. Я знала, что мне достаточно одного взгляда, чтобы понять. И как только наши взгляды встретились, мое подозрение превратилось в уверенность.

— Хватило одного взгляда? Но ты ведь могла ошибиться!

— Ничего подобного! И чтобы получить окончательное подтверждение, мне оставалось посмотреть на мужа.

— Но ведь это мог быть единичный случай.

— Нет, мне известно, что это длилось несколько месяцев. Мой сын был тогда маленьким, и я не очень хорошо выглядела.

— Сколько было сыну?

— Годик.

— Как муж реагировал, когда ты сказала ему, что знаешь?

— Я никогда не говорила ему об этом.

— Ты притворилась, будто тебе ничего не известно? — Я удивился еще больше.

Она кивнула.

— Почему? — хотел я понять.

— Тебе никогда не случалось, представив себя в какой-то ситуации, считать, будто знаешь, как поведешь себя в ней? А потом, когда и в самом деле оказываешься в той ситуации, ведешь себя совершенно противоположным образом. Вот это как раз такой случай.

Мы замолчали. Каждый блуждал в своих размышлениях.

— Как тебе удалось молчать?

— Не знаю. Я даже не могла понять, от чего больше страдаю: из-за самой измены или из-за того, что он солгал мне.

Я подошел к ней и ласково коснулся ее щеки. Она закрыла глаза.

— Я поняла, что муж не знает меня, а я не знаю его. И это было самое ужасное, что пришлось признать.

Я почувствовал, что нужно подойти к ней и обнять, потом запыхтел кофе, и я выключил газ.

— Я взорвался бы, не смог бы столько молчать.

Она села в углу кухни.

— Я стала думать, а что изменилось бы в нашей жизни, если бы я сказала ему? Я, так или иначе, не оставила бы его. Я не могла уйти с маленьким ребенком на руках.

Я смотрел на нее, пока она говорила, и мне казалось немыслимым, чтобы кто-то мог так реагировать на измену.

— Понимаю, это кажется невероятным, но его связь благотворно сказалась на наших отношениях. Он стал ласковее, внимательнее, доступнее. Мы даже снова стали заниматься любовью, как если бы он заново выбрал меня.

Я замер, почувствовав досаду в глубине души. — Я думал, что между вами больше ничего нет. — Рождение сына все перевернуло вверх дном. Мы оказались в каком-то хаосе, к которому совершенно не были готовы. Вдруг оба почувствовали себя очень уставшими, сбитыми с толку. Трудно было сохранять равновесие. Поэтому его ложь раздражала меня, ведь, в сущности, я простила бы, если учесть положение, в какое мы попали. Знаешь, большинство измен совершается в первые три года после появления ребенка.

У меня было более романтическое представление о семейной жизни.

Сильвия продолжала:

— В то время я была не очень расположена к сексу, он нисколько не привлекал меня. Я чувствовала смертельную усталость, выглядела плохо, из грудей текло молоко, растолстела, живот рыхлый. Просто беда. Секс — это было последнее, о чем я могла думать. Меня заботило только одно — как организовать повседневную жизнь и заботиться о сыне. Муж до сих пор говорит мне иной раз, что я обращаюсь с ним, как с подчиненным. И он прав, дома я все хочу держать под контролем.

— А если бы все пришлось начинать заново, повторила бы?

— Что?

— Молчание.

— Конечно.

Я налил кофе и протянул ей чашечку. Я никак не мог представить себе, что можно, зная об измене мужа, продолжать спокойно жить с ним.

Когда мне было около тридцати лет, я узнал, что девушка, с которой встречался тогда, изменила мне. Я не был влюблен в нее, но все равно это очень глубоко меня ранило. И даже понять не мог, почему так возмутился этим.

О ее измене мне хотелось знать все, меня охватило какое-то болезненное любопытство. Мне требовались все подробности: кто начал знакомство, кто сделал первый шаг, сколько раз встречались, прежде чем оказались в постели, сколько раз занимались любовью. Я хотел знать, когда, где, каким образом. Мне нужны были детали, чтобы сопоставить реальность с терзавшим меня воображением, и хотелось, чтобы она, признавшись мне в измене, почувствовала бы себя ужасно виноватой.

— Ты когда-нибудь думала расстаться с ним?

— Тысячу раз. Считаю, это нормально. Об этом думают все. Мысль о расставании неразлучна с мыслью о совместной жизни. — И она отпила кофе. — До рождения Лоренцо мы столько раз уже расставались.

Наверное, Сильвия и ее муж были из числа тех пар, которые живут вместе из-за ребенка.

Она добавила:

— Пойми меня правильно, хотя скажу тебе странную вещь: мы вместе не потому, что у нас есть ребенок, а ради него.

Я не совсем понял, что она хотела сказать, но в одном не сомневался: на ее месте я бы уже давно собрал чемоданы. Сама мысль о том, что только ради сына нужно жить с человеком, с которым хотел бы расстаться, заставила бы меня каждое утро просыпаться в холодном поту. У меня было бы ощущение, что меня подставили.

Возможно, это была одна из причин, из-за которых я не собирался создавать семью. В подобной ситуации я не выжил бы и двух дней.

А Сильвия, напротив, только что с обезоруживающим душевным спокойствием призналась в этом. Пока я размышлял, она сказала:

— Когда ссоришься, имея ребенка, ты никуда не можешь деться, ты вынужден оставаться. И со временем досада и злость постепенно проходят, появляется возможность все трезво взвесить, пойти на компромисс, принять некоторые вещи. В конце концов отношения выдерживают и это испытание, становясь глубже, прочнее.

Теперь я понял, что она имела в виду, но все равно это нисколько не убедило меня.

Она поднялась и прошла к раковине сполоснуть чашечку.

— Почему ты рассказала мне об этом только сегодня? — спросил я.

Она немного помолчала, прежде чем ответила:

— Не было случая говорить об этом.

Я всегда думал, что она стала встречаться со мной, потому что, как я был уверен, в жизни мало иметь отношения только с одним человеком и каждый из нас не может в полной мере быть достаточным для другого. Непременно наступает момент, когда нужно решить, будешь довольствоваться тем, что есть, или хочешь большего. Я подумал было, что Сильвия устала довольствоваться.

И тут меня осенило: она оказалась со мной, чтобы сравнять счет.

— Иными словами, око за око, зуб за зуб. Вот почему ты здесь?

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Я здесь потому, что ты мне нравишься.

Мы замолчали. Размышляя в тишине кухни, я никак не мог понять их отношений.

Допивая кофе, я спросил:

— Ты любишь его?

Она складывала все сложенные пакетики в один большой мешок. Я замер в ожидании ответа. Она посмотрела на меня.

— Хочешь знать, люблю ли я своего мужа? — спросила она. — Я тысячу раз задавала себе этот вопрос, особенно с тех пор, как в мою жизнь вошел ты. Женщина, которая любит своего мужа, не изменяет ему, — я тоже всегда так думала. Но сейчас, когда я оказалась в таком положении, у меня нет ответа на твой вопрос.

Не знаю, вздохнул ли я с облегчением или скорее испугался.

— Не люблю его больше, хотя и люблю еще очень сильно.

Я не понимал ее, но не стал больше ничего спрашивать.

ТРИНАДЦАТЬ

В перерыв я ждал, пока Лука выйдет из туалета, чтобы пойти вместе пообедать.

— А почему ты ходишь в туалет сюда, а не в тот, что на нашем этаже? — спросил я, когда он появился. — Сюда ходят все, тут всегда очередь и не очень чисто.

— Потому что в туалете на нашем этаже рядом с раковиной есть электрическая розетка, которая похожа на смайлик.

Я посмотрел на него, не веря своим ушам:

— Что за херню ты несешь?

— Габо, ты только представь: стоишь над писсуаром, и она смотрит на тебя, а я не могу писать под напряжением.

Я расхохотался.

— После обеда пойдем туда, сам увидишь, — добавил он.

— Думаешь, отправлюсь с тобой в туалет рассматривать смайлики? В любом случае после обеда мне нужно домой.

Лука усмехнулся, он уже обо всем догадался.

— Не слишком ли далеко ты зашел с этой историей?

Я посмотрел на него, пытаясь понять, что он хочет сказать.

— Встречаться с замужними женщинами опасно, рискуешь пораниться.

— Не беспокойся, я видел, что собой представляет ее муж — не самый тяжелый вес.

— Опасность не в нем, а в ней. Замужние путают секс с чувствами. Если хорошо и долго трахаешь их, они влюбляются.

Я задумался, а может ли такое случиться с Сильвией.

— Какой же ты зануда. И потом, с ней никакой опасности нет. Она — совершенно особый случай. Нет такой категории женщин, к которой я мог бы ее отнести.

— Ну да, конечно, она не такая, как все, — с иронией ответил Лука.

— Во всяком случае, нет такого смайлика в туалете, который назывался бы парейдолия[11].

— А что это? Какая-нибудь дисфункция? Болезнь?

— Да нет, бывает со всеми. Это связано с мозгом, когда знакомые картинки накладываются на реальные.

— А когда повсюду видятся жопы, это как называется? Есть название и для этого?

Он все время подшучивал надо мной, и это забавляло.

— Да ты балда!

За обедом мы говорили о фирме, которую он собирался привлечь в агентство. Лука был одним из лучших сотрудников, и если бы ему удалось заполучить такого клиента, это стало бы большой удачей.

После обеда мы попрощались, и я отправился домой.

— Что с тобой? — спросил я Сильвию, как только она вошла.

— Немного устала. Лоренцо простудился, и я вот уже две ночи почти не сплю.

— Иди ко мне, — сказал я, взяв ее за руку и привлекая к себе. — Дай обниму тебя.

Мы молча постояли в тишине, обнявшись.

— А еще я поссорилась с мужем.

Этого я не предвидел, мне не хотелось, чтобы ее проблемы помешали нашей послеобеденной встрече.

— Садись на диван, сейчас вернусь. — Я прошел в ванную, наполнил ванну водой и зажег несколько свечей. Потом вернулся к ней и потянул за руку.

Когда мы вошли в ванную, она улыбнулась:

— Еще и свечи?

Казалось, она расслабилась, успокоилась.

Она начала раздеваться, а я пошел в кухню за бутылкой белого вина и бокалами. Когда вернулся, она уже скрылась под пеной.

Я улыбнулся:

— Горячая ванна, охлажденное вино. — И протянул ей бокал.

— Не найдется ли у тебя чего-нибудь, чем можно подвязать волосы?

— Не думаю, хотя поищу. Пожалуй, моя бывшая что-то оставила. — Я открыл нижний ящичек под раковиной и нашел черную резинку. — Вот; попробуй это.

Она взглянула на резинку и не пожелала даже притронуться к ней.

— Нет, спасибо, лучше обойдусь полотенцем.

Похоже, и резинка вызвала у нее раздражение. Я взял два полотенца и сложил их вместе, превратив в подушку. Поставил бутылку на пол и забрался в ванну. Не сразу, но мы нашли удобное положение.

Пару секунд мы молчали, она закрыла глаза.

Я подумал, что горячая вода делает свое дело, но Сильвия заговорила:

— Уже давно думаю, что жизнь несправедлива со мной, что муж несправедлив со мной и, как бы нелепо это ни звучало, сын тоже несправедлив. Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь заметил, что и у меня есть свои потребности. Никто меня не благодарит за то, что делаю, никто не замечает моих жертв, все всё воспринимают как само собой разумеющееся. Утром, едва проснувшись, я уже мысленно ссорюсь.

А теперь не хочу больше ничего говорить, хочу получить удовольствие от ванны.

Я впервые слышал, чтобы она так жаловалась и оставалась такой мрачной. Я не знал, что и сказать. Взяв телефон, включил музыку, и зазвучала «Arms of a Woman»[12] Эймоса Ли.

— Я все еще жду сборник классической музыки, который ты обещала.

Она лежала с закрытыми глазами, погрузившись в свои мысли, и даже не слышала меня.

— Иногда я думаю, что моя жизнь — сплошная ошибка, все решения и выбор сделаны против моей воли. — Сегодня она была очень строга, когда говорила о себе. — Я недовольна жизнью и даже тем, что собой представляю.

— А ты знаешь кого-то, кто мог бы сказать, что доволен? — спросил я в надежде отогнать от нее дурные мысли.

Лежа в горячей и ароматной воде, я рассказал ей, как слушал однажды передачу по радио, в которой ведущий убеждал, что каждый из нас может взять в руки свою судьбу и управлять ею. Во время передачи некоторые слушатели звонили, чтобы рассказать свои истории о том, как бросили все и, изменив свою жизнь, были счастливы.

— При одной только мысли об этом уже теряюсь, — ответила она. — Но у кого хватает сил на все это? — Потом она закрыла глаза и добавила, что прежде, чем отваживаться на что-то новое, лучше было бы жить прежней жизнью, лишь урывая для себя какие-то небольшие радости. — Мне кажется, это лучшее решение.

А я задумался, не меня ли она подразумевает под этими небольшими радостями.

— Когда говоришь, что твоя жизнь — сплошная ошибка, что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Не знаю точно, в чем именно я ошиблась. Понимаю только, что должна делать больше и меньше опасаться. Но, боюсь, все равно была бы недовольна.

Что-то явно не давало ей покоя, даже горячая ванна не помогала. Она продолжала:

— И вдобавок проблема отношений. Думаю, я недовольна вне зависимости от того, как поступаю. Это как если бы все время приходилось выбирать между двумя противоположными вариантами: продолжать ли занятия музыкой или нет, выйти замуж или не выйти, родить сына или не рожать. Я уверена, что если бы я, как ты, не имела семьи, то спрашивала бы себя, а как это — иметь ее.

И вот опять эта история про семью. Я не понимал, надо ли воспринимать ее слова как тонкую провокацию в отношении меня или она обрушивает на меня все это только из желания выплеснуть накопившуюся досаду.

Наверное, она почувствовала мое недоумение, потому что спросила уже более мягким тоном:

— А ты что поменял бы в своей жизни?

Мне не понравился ее вопрос, но я постарался ответить как можно спокойнее:

— Еще больше занялся бы своей карьерой.

— Мне кажется, ты и так немало занят ею.

— Я не говорю о работе как таковой. Карьера требует и многого другого: ума, хитрости, проницательности, стратегии. Нужно иметь связи в обществе, бывать на разных ужинах, праздниках, встречах. Все это я терпеть не могу.

Я думал, что обошел острые углы, как вдруг она сказала:

— Знаешь, я не представляю тебя в работе, которой ты занят.

— То есть как это?

— Мне кажется, это не твое.

Я возразил:

— Видишь ли, я ведь хорошо делаю свое дело.

— Не сомневаюсь, более того, видно, что преуспеваешь.

— Так в чем дело? Что ты хочешь сказать?

— По-моему, это не твое призвание, даже если ты и справляешься. — Она явно хотела вовлечь меня в водоворот своего плохого настроения и подыскивала цель для нанесения удара. — Мне кажется, твоя работа — это скорее случайный, чем осознанный выбор. Она позволила тебе жить лучше, чем живет твоя семья, и этого тебе оказалось достаточно. С тем же успехом ты мог бы заниматься чем угодно.

Она сделала превосходный анализ, но я испытал сильную досаду. Мне пришлось защищаться, и я коротко бросил:

— Мне нравится моя работа.

У меня впервые возникло впечатление, будто Сильвия осуждает меня. Меня обидели не столько ее слова, сколько тот факт, что ей хотелось ранить меня.

За прошедшие месяцы она несколько утратила свою робость, неуверенность и стыдливость, которые я видел в ней поначалу и которые были так привлекательны.

— Ао своей собственной семье ты никогда не задумываешься? — вновь заговорила она. — Ты не устал жить один?

Мне следовало остановить ее.

— А тебе не надоело, вернувшись домой, сознавать, что ни на минуту не можешь остаться одна? Не устала от того, что никогда нет времени для себя?

— Конечно, это иногда удручает. — Она снова перешла в наступление: — Что тебя не устраивает в прочных отношениях?

— Ничего, просто не нравится. Не хочу просыпаться утром и уже мысленно ссориться, готовя кому-то завтрак.

Я понимал, что это нечестно, нельзя признаваться в этом человеку, который был искренен с тобой. Я пытался понять, почему она так себя ведет. Может, прав Лука и она начинает испытывать ко мне глубокие чувства. Она подкалывала меня, но на самом деле требовала большего. Хотела, чтобы я взял на себя ответственность за нас и решился сделать шаг вперед.

Она продолжала в том же духе:

— Понятно, что для тебя отношения — лишняя морока. Но ты ошибаешься.

Я почувствовал, как меня бросило в краску.

«В конце концов, вы все одинаковы», — сказал я себе, не произнося этого вслух. У меня впервые возникло желание показать ей, что я сильнее ее, даже если причиню ей при этом боль.

Я немного помолчал, потом, глядя ей прямо в глаза, произнес:

— Это все слова, но в конечном счете правда заключается совсем в другом. Ты сейчас здесь, со мной, и ты замужем за другим человеком.

Она мгновенно изменилась в лице — я перешел границу.

— Извини, — сказал я секунду спустя. Я произнес это искренне.

Она молча посмотрела на меня, закрыла глаза и попыталась расслабиться. Я сделал то же самое, но мне не удалось. Я перестарался.

Она поставила бокал на край ванны.

— Ты прав, — сказала она равнодушным тоном. Поднялась и выбралась на пол. — Поздно, мне нужно идти. Спасибо за ванну и вино. — Она взяла мой халат и попыталась надеть его, но никак не могла попасть в рукава.

Я тоже вылез из ванны. Я чувствовал себя идиотом, мне не верилось, что я мог так ответить ей.

Она уже оделась и готова была уйти.

— Не уходи так.

— Поздно.

Я понял, единственное, что мне оставалось, это позволить ей уйти. И даже не проводил ее до дверей. Я вытерся полотенцем и оделся. Вынул пробку, и вода быстро убежала в слив. На дне остались клочья белой пены.

Волшебство окончилось.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Мы с ней никогда не ссорились. Я даже не мог понять, было ли то, что произошло между нами, ссорой или только некоторой натянутостью, но этого хватило, чтобы наши отношения прервались. Мы не созванивались целую неделю.

Когда нечто подобное случалось в отношениях с моей бывшей, я знал, что делать, как вести себя, достаточно было извиниться должным образом, и, отчитав меня как следует, она говорила:

— Ладно, забыли, я тоже ошиблась.

После этого мы занимались любовью, и все приходило в норму.

С Сильвией не было никакого протокола. Нашим отношениям суждено было рано или поздно завершиться, мы оба понимали это, и, наверное, такой момент настал.

Видимо, появилась какая-то трещина, которую невозможно было заделать. Волшебства не стало, мы возвращались в реальность.

Но я тосковал без нее, мучительно тосковал, я даже не подозревал, что способен так сильно страдать. По вечерам в постели мне чудился ее голос. Я никак не ожидал, не думал, что так увлечен ею.

Сильнее желания увидеть ее было ощущение, что она нужна мне, и это испугало меня. Я не понимал, как это могло случиться. Секунду назад думал, что все у меня под контролем, а уже секунду спустя понимал, что оказался в плену.

Мне следовало иначе смотреть на Сильвию и не придавать нашей связи такого большого значения. Я старался думать о ее недостатках, чтобы убедить себя, что нужно с ней расстаться.

Несколько месяцев назад, когда мы лежали в постели, зазвонил ее телефон. Звонил муж, он хотел рассказать что-то о своих делах на работе. Ни слова не произнеся, она ушла разговаривать на кухню.

И сейчас я убеждал себя, что мне не может нравиться женщина, которая так поступает — притворяется, обманывает, изменяет.

Но в конце концов и это не помогло. Сильвия обладала чем-то таким, что неудержимо влекло меня и что оказалось сильнее рассудка.

Спустя неделю я решил сказать ей правду; хочу видеть ее.

Я отправился к ее студии и засунул под дворник ее машины розу с запиской; «Я — идиот. Скучаю по тебе». И спрятался неподалеку — хотел посмотреть, как она отреагирует. Я волновался как мальчишка.

Когда увидел, что она идет, сердце заколотилось еще сильнее. Я не видел ее неделю, и она показалась мне намного красивее, чем помнилась.

Сильвия прочитала записку и улыбнулась.

Мне было достаточно. Я ушел довольный, переполненный радостью, и как только сел в трамвай, зазвонил телефон.

— Я тоже скучаю по тебе, — сказала она.

От эйфории сердце мое было готово выскочить из груди, я был счастлив как никогда в жизни, счастливее даже, чем когда мы бывали с ней вместе.

— Ты в офисе? — спросила она.

— В трамвае, возвращаюсь домой.

Двери вагона открылись, и я вышел, чтобы лучше слышать.

— Увидимся? — спросил я.

— Да.

— Когда? Завтра? — Я с нетерпением ждал ответа.

— Завтра смогу только вечером.

Значит, и она хотела меня видеть.

— Прекрасно.

— Ты свободен сейчас? — спросила она.

— Да, гуляю.

— Поболтаешь со мной, пока еду в машине?

Она была сама нежность, даже голос звучал иначе. Не стало ершистости, наверное, она кое-что поняла и изменилась.

Мы попрощались перед тем, как я вошел в лифт. Взглянув на себя в зеркало, я увидел влюбленного человека.

Дома я включил музыку на всю катушку, пел и пританцовывал, такое было у меня чудесное настроение, я чувствовал, что меня переполняют какие-то новые силы. В эту минуту я готов был обнять весь мир. И хотя рабочий день уже закончился, мне захотелось увидеть Луку, и я позвонил ему:

— Не выпить ли нам пивка сегодня вечером? Мариза отпустит?

— Сегодня весь вечер провожу с Оскаром, с нами сотрудник фирмы «Адзолини», ответственный за связи с общественностью. Нужно начинать рекламную кампанию будущего года. Давай присоединяйся к нам, помоги.

Адзолини — крупный производитель колбасы из Венето, который торгует своей продукцией по всему миру. Он хотел по-новому подать свой фирменный продукт — «каччаторино».

В любом другом случае я, ни минуты не колеблясь, ответил бы «нет», но в этот вечер я поступил по-другому:

— Хорошо, вы где?

Помолчав, Лука спросил:

— Ты серьезно? Что-то случилось?

— В кои-то веки следую твоему совету, — усмехнулся я.

— Ты меня осчастливил.

— Лучше скажи, ты уверен, что я тоже могу отправиться с вами?

— Не валяй дурака, Оскар знает, что, когда ты в форме, ты непобедим.

Он дал мне адрес. Ресторан вблизи пинакотеки «Брера»[13], куда шеф возил важных клиентов. Там готовили рис с потрясающим соусом.

Когда я вошел, все уже сидели за столом. Оскар уже знал, что я тоже приду. Я нервничал, пообещав себе, что буду смеяться его шуткам и не поддамся ни на какую провокацию. Счастье от сознания, что вновь увижу Сильвию, делало меня неуязвимым, подобно супергерою.

Когда я подошел к столу, Оскар поднялся.

— Вот один из наших мастеров экстра-класса. — И похлопал меня по плечу. Он не иронизировал, и я онемел, неужели он в самом деле так думает?

Представитель фирмы «Адзолини» был из Вероны, как и мой отец. Оскар уже создал на встрече неформальную обстановку, не без указаний, которые дал официанту: наполнять каждый бокал, как только увидит его пустым.

Не знаю, из-за вина ли или из-за Сильвии, я принялся рассказывать старые анекдоты, которые слышал в Венето от отца.

К концу вечера ответственный за связи с общественностью попросил меня называть его просто Альдо, я покорил его.

Я заметил, как посмотрел на меня Оскар, он явно гордился мной. И это неожиданно тоже сделало меня счастливым. И хотя мое уважение к нему со временем поубавилось, теперь его одобрение весьма порадовало. Я обнаружил, что его отношение еще много значит для меня.

Я чувствовал, что мы с ним стоим на одном берегу, играем в одной команде и объединились против других.

Иногда бывает, что находишь согласие с человеком, который годами казался тебе враждебным, и когда такое случается, испытываешь особенно сильное удовлетворение, потому что после долгого разрыва вы снова близки.

После ужина я повез Луку домой.

— Взгляни-ка, — предложил он, когда я вел машину. Во время ужина он тайком сделал снимок: Оскар похлопывает меня по плечу, и я улыбаюсь ему. — Если покажу это в офисе, решат, что это фотомонтаж.

— Почему?

— Ты никогда не замечал, что люди стараются уйти из комнаты, когда вы оба там? Все разбегаются.

Я и не знал, что наши напряженные отношения стали достоянием публики. Наверное, Лука прав, это я всегда нападал первым, ну а Оскар, естественно, тоже не отмалчивался.

— Знаешь, в чем все дело? В том, что вы совершенно одинаковы, — сказал Лука, выходя из машины.

Когда я проснулся утром, впечатление от встречи с Оскаром стерлось. Он снова стал шефом, который только мешает жить и никого не пропускает вперед.

Я не сомневался, что, когда приду в офис, все будет по-прежнему и мы продолжим бодаться.

— Габо.

Я поднял взгляд от письменного стола. Оскар заглянул в мой кабинет.

— Ты понравился сотруднику Адзолини. Поедешь со мной на презентацию в Верону. Подготовься и выдай убедительную идею. На кону у нас немалая доля будущего годового бюджета.

Я посмотрел на него и, наверное, походил в этот момент лицом на сову в лунную ночь.

— Я совершенно серьезно. И оставь в покое животных.

— Откуда ты знаешь про животных?

— Я все знаю. — И ушел.

Иногда в жизни случаются приятные ошибки.

ПЯТНАДЦАТЬ

Мы не впервые встречались по вечерам, и обычно я не готовил никакой еды. На этот раз мне захотелось чем-нибудь ее угостить, но ничего сложного: салат, овощи, запеченные со сладким картофелем, и рыба в фольге.

Пока мыл салат, задумался о своей роли в ее жизни. Ясно же, что я — любовник, даже если ей и не нравилось так меня называть. Она говорила, что я — это я.

Сильвия обладала способностью зацепить меня, увлечь за собой, настроить на все, что имело к ней отношение. Мне нравился тот человек, каким я стал, человек, какого она увидела во мне.

Когда она вошла, мы поцеловались, и в нашем объятии ощущалась какая-то сила. Я чувствовал, как колотится мое сердце.

Когда же она увидела накрытый стол, то расплылась в счастливой улыбке.

— Знала бы, принесла бы что-нибудь, хоть бутылку вина.

— Держи, — предложил я, протягивая ей наполненный бокал. — Тебе скоро надо вернуться домой?

— Нет, я ушла с Даниелой. У нас есть время.

Мы сели, и между нами возникла какая-то новая, почти формальная вежливость.

— Я рад, что ты пришла.

— Я тоже.

Я потянулся к ней бокалом, чтобы чокнуться.

— Есть и сладкое. Ореховый торт, гигантская версия нашего печенья.

Она рассмеялась. От ее смеха на душе у меня сделалось тепло.

Мы откровенно беседовали и нередко надолго умолкали, как случалось и прежде.

Она вспоминала, что в детстве ее мать целыми днями курила и, словно одержимая, начищала в доме все что только можно. Девочкой Сильвия всегда ужинала в одиночестве, отец из-за работы вечно находился в отъезде, и мать, подав ей еду, тотчас принималась за уборку. Сильвия видела, как та без конца что-то моет, вытирает, чистит, скребет, словно хочет навести порядок в своей жизни, покончить с несправедливостью, из-за которой вынуждена оставаться дома одна с дочерью. Сильвия же, сидя за столом, ожидала заботливого слова, ласкового жеста.

— Однажды я нашла ее без сознания на полу в ванной. Думала, что она умерла, — рассказала Сильвия.

— Сколько тебе было тогда лет?

— Тринадцать. Я не знала, кого звать, отец был где-то на Ближнем Востоке. Я постучала к соседям, потом приехала скорая. Помню все так, словно это было вчера.

Она выглядела беззащитной и казалась девочкой из своего детства.

— Я никогда никому не рассказывала об этом. — Помолчав, добавила: — Даже мужу.

Мы молча сидели в тишине. Я задумался, каково это — расти без родительского внимания, без материнского тепла и объятий. У меня было счастливое детство, мои родители никогда не отказывали мне в любви. Когда их не стало, мне исполнилось тридцать лет, и хотя я уже стал взрослым, не был готов к такому чудовищному удару судьбы.

Потерять внезапно обоях — это оказалось все равно что провалиться в какую-то яму, и я не представлял, как из нее выбраться. Даже не понимал, кто я, и страдал так сильно, что внутри у меня словно все заледенело.

Я взял руку Сильвии и крепко сжал в своих ладонях. Наконец она улыбнулась мне. Когда мы вернулись в гостиную, она дала мне флешку.

— Здесь записи, которые я тебе обещала.

В доме зазвучала классическая музыка.

Мы сидели на диване, разговаривая. Даже зная, что будем заниматься любовью, мы не торопились. Все происходило медленнее и деликатнее, чем обычно.

Я смотрел, как она небольшими глотками пьет вино. Отстранив бокал ото рта, она с нежностью, какой раньше я еще не видел, снова улыбнулась мне. И этим взорвала во мне что-то неожиданное. Я снова взял ее руки в свои, мечтая еще раз утонуть в такой же нежности. Она закрыла глаза и каким-то неуловимым движением потянулась ко мне губами. Потом, словно от такого соприкосновения мы оба зарядились энергией, наши эмоции вспыхнули с новой силой…

Закончив заниматься любовью, мы посмотрели друг на друга и рассмеялись, громко и легко. Где мы были?

— Мне недоставало всего этого.

— Мне тоже.

В тот вечер мне захотелось спать вместе с ней. Когда я увидел, что она одевается, почувствовал: что-то идет не так, пришло время перевести наши отношения на другой, более высокий уровень.

Мы вновь стали встречаться.

Наше расставание оказалось как бы шагом назад при натягивании тетивы, после чего стрела летит намного дальше.

В начале наших отношений я никогда не задавался вопросом, а что она делает, когда мы не вместе, вся остальная ее жизнь до сих пор не касалась меня. Но в эти дни, напротив, меня стало интересовать и это.

После наших встреч я представлял, как она едет одна в машине, смотрит на себя в зеркало заднего вида, представлял, как готовит ужин для семьи, видел ее сидящей на диване с сыном.

Эти картины заставляли меня почувствовать себя исключенным из ее повседневной жизни.

Я начал думать, что для нее время, которое мы проводим вместе, не так важно. Счастье каждого из нас в отдельности оказалось не таким большим, более уязвимым и никогда не могло бы стать нашим общим счастьем.

Как ни странно, я начал больше беспокоиться о том, чем она занята, когда не бывает со мной, чем о том времени, которое проводит со мной.

Я представлял, как она занимается любовью со своим мужем, как его руки ласкают ее спину, ноги, и те раздвигаются. Это стало невыносимо, в моей голове все смешалось, как если бы муж был ее любовником, а я — человеком, которому она изменила.

Наших отношений мне оказалось теперь недостаточно. Мне хотелось делиться с нею какой-нибудь внезапно возникшей мыслью, забавной ситуацией, хотелось, чтобы она ходила со мной к парикмахеру, чтобы мы вместе выбирали мне рубашку. Мне хотелось гулять вместе с ней, мне недоставало тех мгновений, когда каждый, ни слова не говоря, может взять другого за руку.

Мне хотелось так соединиться с ней, чтобы наши жизни слились воедино. В сущности, любовь — это не что иное, как утрата собственного периметра, крушение всех границ. Мне нужна была она вся целиком, все ее время, хотелось услышать, что она только моя, моя женщина и никто другой ей не нужен.

Так пришла мысль взять ее с собой в Верону. Я должен был отправиться в день презентации к Адзолини и подумал, что мог бы поехать туда накануне и провести там ночь вместе с Сильвией. Вдали от всех.

Я позвонил ей и предложил поехать со мной.

Когда она сказала, что да, найдет для этого возможность, я испытал такую радость, какой не припомню за всю жизнь.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Утром мы сели в поезд на Верону.

В дороге я работал на своем ноутбуке, а она сидела рядом и читала, положив руку мне на колено. Этот жест выдавал в нас влюбленных.

Я уже придумал, где мы будем обедать, — в одной старинной остерии в центре Вероны, где, как я знал, подавали отличное вино и неплохие сезонные блюда. А ужин я задумал в другом особенном месте — в ресторане с небольшим внутренним двориком, в уединенной, романтической обстановке. Я заранее заказал там один из пяти столиков.

Это должна была быть наша первая ночь вместе, и мне хотелось, чтобы все прошло великолепно.

Я представил, какие она придумала предлоги, чтобы освободиться на целый день, как решила проблему с ребенком и что чувствовала, прощаясь с мужем, прежде чем выйти из дома.

Я не хотел расспрашивать ее об этом, чтобы не испортить наше драгоценное время.

Я взял ее руку, поцеловал пальцы и не отпускал до тех пор, пока не приехали в Верону.

В ресторане мы выпили бутылку вина и взяли еще одну с собой в отель. Едва вошли в номер, я раздел Сильвию, делая это медленно, а потом долго целовал каждый сантиметр ее тела.

Мы столько ждали, когда наконец действительно будем располагать временем, а не всего лишь парой часов, выкроенных в середине дня! И вот теперь она будет принадлежать мне вся целиком до самого утра.

Глядя ей в глаза, я разделся, и мы занялись любовью.

Потом рухнули рядом на кровать.

Я был счастлив, но и сосредоточен. Необходимость сказать ей о моих чувствах не позволяла мне уснуть.

Я лежал, положив голову ей на грудь, и не сомневался, что она испытывает те же эмоции, что и я, поэтому сказал ей в тишине комнаты:

— Я доверяю тебе, — и почувствовал, что ее сердце забилось быстрее. — Никому больше не доверяю, а тебе — да. Должно быть, потому что влюблен.

Играю, что называется, с открытыми картами, вынуждая и ее поступить так же.

Сильвия не шелохнулась, но мне показалось, будто ее тело стало теплее. Она положила руку мне на голову и слегка отстранила:

— В каком смысле?

Из всех возможных ответов этот я ожидал услышать меньше всего.

Она села на край кровати и подняла руки, чтобы поправить волосы. Затем взяла с пола блузку, надела ее и застегнула.

Внезапно обстановка сделалась напряженной. Я потянулся к ней, подцепил пальцем резинку трусиков, потянул, и та щелкнула.

Сильвия обернулась и как-то странно улыбнулась. Я еще никогда не видел такого выражения на ее лице — оно внезапно окаменело.

— Что случилось?

— Ничего.

В этом «ничего» заключалось всё.

— Иди ко мне. — Я попытался обнять ее и привлечь к себе, но она высвободилась.

— Мне пора.

— Как?! — В нашем распоряжении были весь вечер и ночь, наша первая ночь, которую мы могли провести вместе.

Я поднялся и встал перед ней.

— Подожди минутку. — Я положил руки ей на плечи.

Она посмотрела мне прямо в лицо.

— Прости.

И тут я мгновенно понял, что только я один готов перейти границу, которую мы установили.

— Я не могу. Прости, — повторила она.

— Прекрати.

— Что?

— Не повторяй это «прости»!

Я надел трусы и рубашку. Она молча смотрела на меня.

— Все стало сложно, не так, как должно было быть.

Я уронил брюки, которые надевал в этот момент.

— С ним ты не можешь быть так же счастлива, как со мной.

— Это не так просто.

Я посмотрел ей прямо в глаза и задал вопрос, который мне давно уже не терпелось задать;

— Скажи, с кем хочешь быть — с ним или со мной?

— Дело не в том, чего хочу я.

— Для меня — в том. В этой комнате только мы с тобой, и ничто больше не имеет для меня значения.

Сегодня, спустя многие месяцы, мы смогли прогуливаться по улице, держась за руки, мы были счастливы. Она тоже была счастлива.

Я желал быть ее мужчиной и хотел, чтобы она стала моей женщиной не только в постели.

Она повернулась и взяла пальто.

— Мне пора.

— Если хочешь уйти, никто тебя не держит, — резко произнес я, несмотря на то что на самом деле жаждал обратного.

Она остановилась у двери и, прежде чем уйти, обернулась. В глазах у нее стояли слезы.

Я никогда не видел Сильвию плачущей и не готов был смотреть на ее страдание.

Потом она повернулась и ушла.

Стук закрывшейся двери обрушился на меня словно гром.

Я стоял, оглядываясь. Номер походил на поле битвы: развороченная постель, подушки разбросаны по полу, тут же валяется бутылка вина… Во мне и вокруг меня сплошной беспорядок.

Я не мог даже понять, навсегда ли потерял ее.

СЕМНАДЦАТЬ

— Но разве мы не были тут вместе? — спросил я себя, опустившись на край постели.

Мне мучительно захотелось немедленно позвонить ей, я даже подумал, что если возьму такси, то догоню ее на вокзале, где она ждет поезда, и мы сможем поговорить. Но что-то остановило меня. Я подумал: пусть лучше пройдет ночь.

Я поднялся, очень долго стоял под душем, потом оделся и решил пройтись по Вероне. И оказался в тех самых местах, где мы гуляли с ней всего несколько часов назад.

Я представил, как мы выглядели со стороны. Никто и не подумал бы, что вскоре расстанемся, такими мы казались в тот момент счастливыми, влюбленными, полными желания. Все говорило об этом — наши реплики, взгляды, смех, сплетенные пальцы рук.

Куда все это могло деться? Как такие прекрасные отношения могли внезапно обернуться такой болью?

Я не находил ответа на этот вопрос.

Я видел свое отражение в витрине магазина, рядом не было никого, главное — не было ее.

Когда я вернулся в отель, мне показалось, будто бродил по городу целую вечность, даже забыл поужинать.

Комната приведена в порядок, постель убрана. От нас с Сильвией, от того, что произошло, не осталось и следа. Время не остановилось в ожидании.

Все казалось таким далеким, что могло быть только фантазией.

Я подумал, что никогда больше не смогу уснуть, однако неожиданно провалился в глубокий сон.

Когда открыл глаза, мне показалось, будто спал всего несколько минут. Я забыл задернуть темные шторы, как делаю всегда, когда сплю в отеле, и меня разбудили первые лучи утреннего солнца.

Как только я вспомнил, что произошло, меня охватила тревога, и я схватился за телефон — нет ли сообщений, но ничего не было.

Вновь дала знать о себе вся боль, испытанная накануне.

Я с трудом переживал неведение. Мне необходимо было понять, что же будет с нами дальше. Позвонить ей я мог только после презентации. Утром никогда не посылал ей сообщений, зная, что в это время она не одна.

Чтобы отвлечься, я стал думать о совещании, на котором вскоре предстояло выступить.

У меня была условлена встреча с Оскаром в баре на площади делле Эрбе, мы хотели обменяться последними соображениями и затем вместе отправиться к Адзолини.

Оскар ждал меня за столиком в отдельном, внутреннем зале. Читал газету. Он был уверен, что никто на него не смотрит, и теперь в очках, сползающих на кончик носа, выглядел на свой возраст. Впервые за много лет у меня сложилось впечатление, будто он стал самим собой, а не тем персонажем, которого изображал, и я невольно проникся к нему симпатией.

— В такой солнечный день разве не лучше посидеть снаружи? — спросил я, подойдя к столику.

— Там слишком много народу, много толкотни. Рано утром я предпочитаю спокойствие.

Я улыбнулся: он и в самом деле постарел. Я заказал кофе и открыл ноутбук, чтобы показать ему последние поправки, которые сделал в поезде.

— Ты уже показывал мне их позавчера.

— А вчера в поезде я еще кое-что переделал…

— Я уже сказал, что все хорошо, и я доверяю тебе. Ты ведь многие годы занимаешься этим делом, и нет нужды контролировать каждый твой шаг.

Я посмотрел на него как на инопланетянина. Давно ожидая от него чего-то подобного, теперь я не верил своим ушам.

— Не смотри на меня так, рано или поздно ты должен был это услышать. — Он допил свой свежевыжатый сок. — Сегодня утром я едва не опоздал на поезд, — сказал он, сделав последний глоток.

Я решил, что какая-то неведомая сущность завладела им, ведь настоящий Оскар всегда гордился тем, что никогда в жизни, ни разу за всю свою долгую карьеру никуда не опоздал. Впервые я увидел в нем нормального человека.

— Я не спал до шести утра.

— Тебе нездоровилось?

— Нет, ждал, когда сын вернется домой.

— Он, конечно, проводил время с девушкой. — И я подумал, как же часто не спали из-за меня мои родители.

— Он сделал это нарочно. Вчера вечером у нас состоялся с ним довольно крупный разговор.

— Твой сын мне всегда казался разумным мальчиком. — Я попытался успокоить его. Оскар выглядел очень озабоченным.

— Да, так и есть. Мы поссорились из-за того, что он не хочет поступать в университет.

— А что же он хочет делать?

— Рисовать комиксы.

— Он хорошо рисует?

— Очень хорошо. У него настоящий талант.

— Так в чем же дело?

— Как в чем?! Тут ведь нет никакой карьерной перспективы. И ничего не поделаешь! Когда спросил его об этом, знаешь, что он ответил?

Я молча посмотрел на него в ожидании.

— «Папа, ну скажи мне, какого черта я должен похоронить себя заживо в каком-то офисе, как это сделал ты. Ради чего, скажи мне! Ради виллы у моря, куда всегда ездили только мы с мамой, без тебя?» — Оскар говорил со мной откровенно. — И знаешь, о чем я думал до шести утра? — Он посмотрел на меня, словно ожидая вопроса, но я по-прежнему молчал, и тогда он закончил: — Наверное, этот засранец прав.

Поначалу мне показалось, будто я ослышался, он ставил под сомнение свои жизненные устои, резоны, по которым каждое утро вставал с постели и занимался боксом. В эту минуту мне захотелось рассказать ему о Сильвии, может быть, он понял бы меня сейчас и мог бы дать хороший совет — совет мудрого отца.

Но тут подошел официант с кофе и разрушил возникшую было между нами атмосферу доверия. Я упустил момент и ничего не сказал.

— Пока ты пьешь кофе, пойду заплачу. Время выдвигаться.

Он поднялся и оставил меня за столиком одного. Это опять был тот Оскар, каким его знали все, человек, который ни за что не подождет двух лишних минут.

Мысли о Сильвии снова захватили меня, легли камнем на сердце.

В зале для совещаний я подключил ноутбук к Сети и проверил, все ли работает.

Когда Адзолини и Альдо, ответственный за связи с общественностью, заняли свои места, я попросил задвинуть шторы и включил видео.

На экране появилось изображение космоса. Трехмерная анимация показывала, что годовой цикл равен одному обороту Земли вокруг Солнца.

«Каччаторино» Адзолини сделал более пятидесяти оборотов, его круги вокруг Солнца — это синонимы качества.

Видео закончилось, кто-то раздвинул шторы, и я увидел лицо Адзолини.

— Это принцип рекламной кампании, — заключил я.

Никто ничего не говорил, никто не улыбался.

Моя идея никого не восхитила.

Адзолини отпил воды, поерзал на стуле и проговорил:

— Видите ли, наши клиенты — семейные люди, и я полагал, что вам сообщили об этом. — Тут он бросил взгляд на Альдо, и тот немедленно уточнил:

— Это первое, что мы сделали в Милане.

Я посмотрел на Оскара в надежде, что он придет мне на помощь, но тот молчал, явно выжидая, как я стану выкручиваться.

— Я знаю это. Я подумал, что реклама обычно полна нереальных семей, которые притворно улыбаются, изображая столь же нереальное счастье. И вместо того, чтобы ради поддержания традиции ставить рядом дедушку и внука, я подумал, что получилось бы интереснее, если отправить «каччаторино» в космос.

Адзолини, не глядя на меня, произнес:

— Это ваша задача — придумывать рекламные семьи. Я же хочу видеть накрытые столы, мамаш в фартуках и тепло семейного очага, а не холодные астероиды, похожие на огромные камни в почках.

Сраженный и убитый, я не знал, что сказать.

Адзолини посмотрел на меня:

— И это все? Вы не подумали о какой-нибудь альтернативе?

У меня не было никакой альтернативы я сделал ставку на космический «каччато-рино».

Я чувствовал себя так, словно по мне проехал танк. Одна половина меня не могла не думать о Сильвии и поглядывать на телефон, вдруг на дисплее появится ее имя, другая отчаянно пыталась найти какую-нибудь идею, которая вызволила бы меня из этой чертовой ситуации.

Альдо, Оскар и Адзолини молча уставились на меня. Вот уже второй раз за сутки я поставил на кон свою жизнь.

Единственное, что мне пришло в голову, это шутка Луки: «Свинья, которая получает столько удовольствия, может давать только отличную колбасу».

Я закрыл глаза. Все выглядело настолько абсурдно, что я невольно рассмеялся. Когда же открыл их, увидел, что все смотрят на меня.

Адзолини, потеряв терпение, поднялся:

— Вернемся к этому разговору, когда у вас найдется что-нибудь получше. Всего доброго.

Альдо поспешил за ним, словно верный пес. В зале остались только мы с Оскаром.

Он помолчал немного, прежде чем окончательно добить меня:

— Я все могу понять. Идея не понравилась, и в этом не только твоя вина. Бывает, это этап игры. Но смеяться в ответ на вопрос заказчика, нет ли у тебя альтернативного варианта, мне кажется, глупо. Я считал тебя умнее, Габриэле.

Я летел в свободном падении и не знал, за что ухватиться.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Я остался один в зале для совещаний, чтобы собрать свои вещи и все обдумать. Как могло случиться, что я рассмеялся в лицо Адзолини?

Черт бы побрал этого Луку с его шутками! Окажись он сейчас рядом, мог бы облегчить мое беспокойство из-за того, что я не знал, где Сильвия, что она думает и действительно ли между нами все кончено.

Оскар даже не стал ждать меня, с первым же поездом уехал в Милан.

На вокзал я отправился пешком, спешить было некуда, и мне захотелось пройтись. По дороге присел на скамью в небольшом сквере и позвонил ей.

Телефон звонил и звонил, пока не включился автоответчик. Я был вынужден отключиться.

Я почувствовал спазм в желудке, не только неприятное ощущение, а физическую боль.

Я попытался истолковать реакцию Сильвии. Может быть, она была вызвана слишком сильным и неожиданным волнением, может, Сильвия не испытывала тех же чувств, какие обуревали меня, или я что-то не так понял.

Но нет, не мог ведь я придумать все это, очевидно, что мы не просто любовники, мы делились друг с другом сокровенным, интимными вещами. Она никому не говорила о таком, даже мужу. Ясно, что дело тут не только в сексе.

Это верно, она никогда не говорила о своем муже с горечью, сожалением или со злостью. Иногда жаловалась, но без особой обиды. Может, влюблена в нас обоих, это поставило ее перед выбором, и она пришла в замешательство.

Я не сомневался, однако, что со мной она была бы счастливее.

Когда я сидел на скамье, страдая от не отпускавшей меня боли, зазвонил телефон.

— Извини, я не могла ответить тебе.

Небольшая пауза, словно никто из нас не знал, что сказать.

— Сильвия?

— Да, это я.

Опять небольшая пауза.

— Что с нами произошло вчера? — спросил я. — Не знаю.

— Сейчас сяду в поезд, после обеда буду в Милане, поговорим?

Опять молчание.

— Сегодня не могу.

— А завтра?

Снова молчание, я ожидал ответа, не торопя ее.

— Я в растерянности, просто не знаю, что делать.

— Давай увидимся.

Я молча ждал, пока она не сказала:

— Мы ведь знали, что придем к этому. Это была дорога в никуда, но мы все равно захотели отправиться по ней. Теперь уже ничего не поделаешь, хоть это и тяжело. Мы слишком далеко зашли.

Ее слова причиняли мне боль.

— Давай увидимся и поговорим обо всем.

Она не ответила сразу, и я перепугался. Мне стало страшно, что она уже захлопнула дверь, выставив меня вон.

— Хорошо, увидимся завтра.

Это было все равно что глотнуть воздуха после того, как, задыхаясь, всплыл на поверхность.

Уточняя, где и когда встретимся, мы походили на незнакомых людей, которые договариваются о деловой встрече. Я никогда еще не слышал в ее словах столько отчуждения и холодности. И никакого участия.

Мне хотелось задать ей тысячу вопросов или, может быть, только один, но я ни о чем не спросил.

Впервые с тех пор, как познакомились, я побоялся сказать хоть что-то. Произнеся всего лишь одно неверное слово, я рисковал больше никогда ее не увидеть.

— До завтра.

Я решил закончить разговор, чтобы не сорвать ненароком завтрашнюю встречу.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Я предложил встретиться у меня, и когда она отказалась, понял, что ей нужна нейтральная территория.

— В книжном магазине, — предложила она.

Я так боялся ошибиться и упустить возможность увидеть ее, что тотчас согласился:

— Хорошо.

Прошло какое-то время, и я передумал, в публичном месте мог бы не получиться важный разговор, я взял телефон и написал сообщение:

«Ты уверена, что мы не можем встретиться у меня?»

И уже хотел было отправить его, но тут же подумал, что она, возможно, решит, будто я хочу заняться с ней любовью.

Меня убивала неуверенность, я удалил это сообщение и отправил другое:

«Можем встретиться в машине?»

Мне казалось, это неплохой выход из положения.

Она ответила сразу же:

«Почему не в книжном магазине?»

«Чтобы не рисковать, что кто-то увидит или услышит нас».

«Хорошо».

Она казалась спокойной, может быть, дело обстояло не так плохо, как мне представлялось.

Я приехал заранее, нашел парковку рядом с мусорными баками, в отнюдь не романтическом месте.

Машина тоже оказалась не лучшим выбором, если бы нам захотелось обняться, мы не могли бы этого сделать.

Я испытывал сразу массу разных ощущений: возбуждение от встречи с нею, смущение из-за того, что произошло, и страх ошибиться, потерять ее навсегда. Меня так захватили все эти мысли, что, когда она села в машину, я почти испугался.

— Давно ждешь?

— Я приехал пораньше.

Она положила сумку на пол возле ног и спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

Она прекрасно знала, как я себя чувствую, и, помолчав немного, я произнес:

— Я растерян.

Она горько усмехнулась:

— Я тоже.

Казалось, передо мной она, Сильвия, но что-то в ней появилось другое, даже в чертах лица. Она выглядела более напряженной, подбородок, нос, скулы заострились.

Я вдруг понял, что у нее лицо человека, который уже давно находится где-то в другом месте.

Снова кольнуло в желудке.

— Я хотел бы знать, можем ли мы вернуть все, как было, и быть такими, как прежде, — сказал я. — Я был тогда немного пьян, притворись, будто я ничего не говорил тебе. Просто в тот момент на меня что-то нашло.

— Выходит, на самом деле ты не думаешь так, как сказал?

Она смотрела мне прямо в глаза. Я не знал, что ответить. Я не хотел говорить правду, хотел сказать что-то правильное, что помогло бы вернуть ее. И тут у меня вырвалось самое глупое, что только можно было придумать:

— А что ты хочешь услышать от меня?

Она посмотрела на меня, не отвечая. На какое-то мгновение я почувствовал себя загнанным в угол.

Потом, после долгого молчания, я сдался:

— Ты прекрасно знаешь, что я чувствую, наверное, знала прежде, чем я сказал тебе об этом. Возможно, только надеялась, что стану молчать.

Она посмотрела на меня с нежностью, и это придало мне смелости продолжить:

— Я влюблен в тебя, ничего не могу с этим поделать, и впервые в жизни это не пугает меня.

Она усмехнулась:

— Не учла это обстоятельство.

— Я тоже, но это случилось.

— Твои слова вчера вернули меня к действительности, только в ту минуту я поняла, что мы с тобой делаем. Как будто до этого момента мы находились в каком-то вакууме.

— Теперь, когда ты поняла, что собой представляет действительность, как относишься ко мне?

Она посмотрела прямо перед собой и опустила глаза.

— Не знаю. — Посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях. — Не хочу задавать себе этот вопрос.

Я молчал.

— Боюсь того, что могу обнаружить.

Я поторопил ее:

— Как это понимать?

Она посмотрела на меня, желая убедиться, что я хорошо понял каждое слово.

— Боюсь обнаружить что-то такое, чего не хотела бы знать. Я не одна, у меня есть муж, есть ребенок, и каждое мое решение сказывается и на них. Я не могу думать только о себе.

Мне казалось, что теперь поздно говорить об этом, мы встречались уже несколько месяцев, и то, что она решила увидеться со мной, означало, что она думала о себе. Тогда зачем снова заговорила об этом?

Она опередила меня:

— Я знаю, что быть с тобой и значит думать о себе. Я была безрассудна, и меня это устраивало. Но то, что ты просишь у меня сейчас, не сделаю. Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу и не хочу.

— А как же ты можешь не хотеть знать, какие чувства испытываешь ко мне?

Она не ответила, продолжая рассматривать свои руки.

Я рассердился:

— Ты не можешь убежать вот так, не можешь все бросить. Не верю.

Она не отвечала, потом тихо, не глядя на меня, произнесла:

— Ты нереальный. Мы с тобой вместе нереальные. Женщины, которую, как уверяешь, ты любишь, не существует. В реальной жизни я не такая, как в те часы, что мы проводили вместе. Ты не знаешь меня. Женщина, которая приходила к тебе домой, была не я.

Я приготовил речь, но сказанное ею звучало настолько нелепо, что я не мог ничего вспомнить, все развеялось.

— Себя настоящую я оставляла снаружи, на лестничной площадке, — продолжала она.

— Жаль, что не впустила, я мог бы полюбить и ее.

— Ты не понял, я оставила ее снаружи не ради тебя, но ради себя самой. Это я не хотела видеть ее в те часы.

Я еще больше растерялся и думал попросить ее объясниться яснее, когда она сказала:

— Я пыталась дать тебе понять это, помнишь, я сказала, что мы с тобой — только пауза, передышка в нашей жизни?

Конечно, я помнил это, и пошел в наступление:

— Эта все чушь, будто мы — пауза в нашей жизни, пустые слова, идиотская метафора, и ты не можешь действительно так думать! Однажды ты сказала, что со мной ты другой человек, поэтому тебе казалось, будто не изменяешь мужу, а на самом деле всегда остаешься сама собой. Невозможно выйти из жизни, нельзя сделать паузу или устроить себе отпуск. Жизнь только одна, она вот такая, и никакая иная!

— Не повышай голоса, ни к чему. Мы можем разговаривать как взрослые люди, без криков.

Я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, она посмотрела на меня и решительно произнесла:

— Все эти месяцы ты не упускал случая напомнить мне, что не хочешь иметь никаких отношений, что отношения не для тебя, потому что они ведут к повседневной тирании. Понимаешь, какие ты употребил слова? Повседневная тирания. И что теперь происходит? Тебе понадобилась эта самая повседневная тирания?

Я не находил слов, чтобы ответить, как ни искал их, а она тем временем продолжала:

— Помнишь, как я пригласила тебя поехать в Мадрид? Ты бы видел свое лицо, можно было подумать, будто я попросила тебя жениться на мне. Я не сомневалась, что у тебя найдется предлог отказать мне. Я ушла от тебя, называя себя круглой дурой и не понимая, что это мне взбрело в голову.

Она была права, я оказался в затруднении. Она сделала последний выпад:

— Я никогда не собиралась разрушать свой брак. Если в какой-то момент ты решил, будто можешь быть альтернативой моему мужу, то меня в этом обвинить никак нельзя.

Ее слова сразили меня наповал.

— Я не думал, что могу быть альтернативой чему-то. Просто так случилось, — сказал я. От нашего взаимного доверия не осталось ни малейшего следа. Я почувствовал себя отработанным материалом. — Ты просто хотела отомстить мужу?

Это было подло, и я прочитал это в ее глазах. Я разочаровал ее.

Мы надолго замолчали.

Какая-то машина пыталась припарковаться рядом, у водителя не получалось. Я вышел и помог ему поставить машину на место и заодно передохнул.

Я хотел знать, что будет дальше, но меня переполнял ужас. Я опасался узнать, что впереди у нас ничего больше нет, что все кончено.

Мне пришлось собрать остатки своего мужества, чтобы спросить:

— Что происходит между нами?

Она не ответила, прикрыла глаза рукой. Ожидая приговора, я рассматривал ее: волосы, губы, нос, шею, грудь. Рассматривал, как в последний раз изучают пейзаж, зная, что больше не увидят его.

Никогда больше не сплету свои пальцы с ее, не поцелую ее тело, губы, шею. Мысль о том, что не смогу больше дышать ею, касаться ее, вызывала страдание. Это неописуемо больно, когда понимаешь, что не обладаешь больше тем, что составляло твое счастье.

Я уже знал, что она сделает. Она использует все свои доводы, чтобы уничтожить то, что было. Она разложит меня на кусочки, чтобы убедиться, что все оказалось сплошной ошибкой, что я — ошибка. И пойдет до самого конца, пока я наконец не стану казаться лишь далеким воспоминанием, возможно, даже никогда и не существовавшим.

Она продолжала молчать, и во мне росло отчаяние. Известно ведь, что нет ничего более жалкого, чем отчаявшийся мужчина, умоляющий не бросать его.

Я нисколько не готов был к тому, чтобы меня забыли, и не мог примириться с тем, что мы стали чужими людьми. Я не хотел отказываться от нашей совместной жизни, какой она представлялась мне.

Мы продолжали молчать, как вдруг меня бросило в жар, я едва не разрыдался, но все же сумел взять себя в руки. Бесконечное страдание заполнило меня всего целиком, я почувствовал себя совсем беспомощным и еле дышал.

Сильвия окинула меня взглядом, и мне показалось, будто я услышал какой-то резкий звук, описать который не смог бы. Что-то во мне сломалось.

— Я не должен больше видеться с тобой? — спросил я.

Она опустила глаза и сухо произнесла:

— Ты не должен больше искать меня.

Взяла сумку и ушла.

Я был уничтожен.

ДВАДЦАТЬ

Во время завтрака мне показалось, будто в кухне тише обычного, даже холодильник вроде бы перестал работать.

До встречи с Сильвией мне хорошо удавалось поддерживать отношения с женщинами на должной дистанции, и я научился определять расстояние, чтобы сводить риски на нет.

Все строилось на одном простом, элементарном правиле: ее жизнь не должна слишком переплетаться с моей, и наоборот. Я ни перед кем не отчитываюсь, ни от кого не завишу, и никто не зависит от меня.

В течение многих лет я верил в существование второй половинки — родственной души, человека, который по одной только этой причине легко вписывается в твою жизнь. Всякий раз, когда у меня не складывалось с женщиной, я говорил себе: «Просто это не та самая, забудь».

Подобная теория служила отличным оправданием, чтобы сохранять дистанцию и не позволять слишком уж вовлечь себя в чужую жизнь.

В следующие после нашего расставания дни я боролся с ощущением, будто мне совершенно нечем себя занять.

При том что прежде мы виделись с Сильвией не так уж часто, все остальное время было заполнено мыслями о нас с ней, а теперь, когда нас с ней не стало, меня одолевали мысли, которых я старался избегать.

Время шло, но рана не только не затягивалась, а становилась болезненнее. Мне было так плохо, что чужое веселье сильно досаждало.

По ночам я не мог уснуть, вертелся в постели. Пропал аппетит, но я все равно что-то ел, хотя бы потому, что обыденные действия создавали впечатление, будто все нормально.

Я сидел в тишине с вилкой в руках, что-то жевал, не чувствуя вкуса, на что-то смотрел, ничего не видя.

Иногда меня переполняла ненависть, ведь она не заслуживала всего того, что я хотел дать ей, не заслуживала и моего страдания. В такие минуты я сожалел, что не нашел слов, которые ранили бы ее.

Мне хотелось, чтобы и она испытала такую же боль, как я. Несправедливо, что плохо только мне, несправедливо, что она не нуждается во мне, чтобы продолжать жить и быть счастливой.

Я понял в эти дни, что значит быть вне себя, именно так я себя и чувствовал. Я уже не знал, кто я, и не знал, что сделать, чтобы вернуться в себя.

После Вероны Оскар не забрал у меня рекламную кампанию фирмы Адзолини.

— Теперь разберись с этой чушью, которую придумал. Ты сотворил ее, ты и распутывай. Жду от тебя идею настолько великолепную, что она заставит Адзолини забыть о том, как ты рассмеялся ему в лицо. И кончай с этими «каччаторини» в космосе.

Еще пару месяцев назад в подобном случае я работал бы день и ночь, чтобы показать Оскару, на что способен, а теперь не мог сконцентрировать внимание даже на смете.

Меня ничто не интересовало, кроме Сильвии, и все мысли были заняты только одним — как вернуть ее.

Я был убежден, что стоит только поговорить с ней, и я смогу убедить ее изменить наши отношения, что женщина, с которой я занимался любовью, болтал обо всем на свете, проводил чудесные часы, никуда не делась, возможно, просто спряталась за собственными страхами.

Я отправил ей сообщение:

«Мне необходимо поговорить с тобой».

Ожидая ответа, не выпускал телефон из рук в течение двух часов. В конце концов позвонил ей. Она не ответила. Я не заслуживал такого с собой обращения.

В конце концов, мне следовало просто плюнуть на это, но ее молчание как никогда разозлило меня, и я стал беспрерывно звонить ей.

После десяти вызовов она все-таки ответила. Я не ожидал услышать ее голос и промолчал. Даже злость, казалось, улетучилась, она холодно произнесла:

— Не осложняй дело.

— Мне нужно видеть тебя, нужно поговорить с тобой.

— То, что мы должны были сказать друг другу, сказали. Остается только принять эту ситуацию и двигаться дальше. Мне это тоже нелегко.

Я немного обрадовался, услышав, что ей тоже тяжело.

— Но мы должны поговорить.

— Нет смысла настаивать, только осложним все.

Ее слова перечеркнули надежду, какую я возлагал на этот звонок. Продолжать разговор по телефону было бессмысленно.

Мы попрощались, и она отключилась. Я замер и еще долго сидел на диване, не в силах двинуться с места.

Приходилось примириться с неизбежным.

Все следующие дни меня мучили воспоминания о том, как мы встречались, какие пережили чудесные, полные любви минуты.

Потом я представлял, как она занимается любовью со своим мужем. Кровь бросалась мне в голову, лицо пылало, и я мучительно подавлял гнев.

Однажды, находясь на работе, я все бросил, поднялся из-за письменного стола и отправился к ней в студию. Позвонил по домофону.

Никакого ответа. Снова позвонил. Наверное, ее там не было.

Я утратил контроль над собой, сел в машину и поехал к ее дому. И стал ожидать.

Я понимал, что лишь создаю проблемы и ухудшаю ситуацию, но мне уже было на все наплевать. Меня закрутил вихрь безрассудных эмоций, над которыми я оказался не властен. Если мне суждено пасть, так пусть все падут вместе со мной.

Я увидел, как она появилась из-за угла, как шла по тротуару, ведя за руку сына. За ней следовала молодая девушка.

Я выскочил из машины и пошел ей навстречу Увидев меня, Сильвия остановилась.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, стараясь скрыть испуг.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Сейчас не могу. — Потом попыталась снять напряжение и смущение: — Это Габриэле, мамин друг, это мой сын Лоренцо и Вероника — бебиситтер.

Я посмотрел на ее сына, я видел его впервые, он оказался очень похож на нее. Я глупо улыбнулся ему и помахал рукой.

— Вероника, возьми Лоренцо, и идите домой, сейчас догоню вас, — и она передала сына няне. Ребенок заплакал, завизжал и стал цепляться за мамину юбку, не желая отпускать ее.

— Сейчас вернусь, дорогой, подожди меня дома. Вероника даст тебе печенье.

Когда они уходили, Сильвия помахала им рукой, но сын, похоже, остался очень недоволен и не ответил ей.

Она повернулась ко мне и велела идти за ней.

Как только мы повернули за угол, она посмотрела на меня:

— Какого черта ты явился сюда?

Я никогда не слышал от нее ни одного грубого слова. Я почувствовал себя ничтожеством, и сам не мог поверить в то, что только что сделал.

— Ты что, с ума сошел? — лицо ее пылало гневом. — Что ты задумал? А если бы вместо няни тут оказался мой муж? А теперь будь добр, немедленно уходи и больше не возвращайся сюда. Ясно?

Я не находил слов, чтобы ответить, мне нечем было оправдать свой поступок.

Она была в такой ярости, что, думаю, могла бы и ударить меня.

— Ты права, я не должен был приходить. Не знаю, что со мною случилось. — Это единственная осмысленная фраза, которая пришла мне в голову. Я был жалок.

Она несколько секунд молча смотрела мне в глаза.

— Идем! — И быстро пошла вперед, я последовал за ней.

Мы вошли в бар, находившийся примерно в двух кварталах от ее дома, что-то заказали, но пить, разумеется, не стали, и она проговорила:

— Прежде всего пообещай мне, что никогда больше не сделаешь ничего подобного.

— Обещаю.

Она посмотрела на меня, видимо, ожидая, что я скажу что-то еще, но я не мог произнести ни слова. Глаза у меня блестели, и чем больше проходило времени, тем отчетливее я понимал, что сделал нечто чудовищное и непростительное.

Она поняла мое состояние и слегка смягчилась.

— Мне жаль, Габриэле, я не этого хотела. У меня прекрасные воспоминания о нас с тобой, и я не хочу, чтобы ты все испортил.

Мы помолчали, ее лицо становилось менее напряженным.

— Понимаю, что тебе нелегко согласиться, но я хочу оставаться там, где я есть, с моим сыном и моим мужем.

Тут у меня перехватило дыхание. Я не мог поверить, что таким образом она отказывается от всего, что было между нами. Я не знал, куда деть глаза, трогал пальцем капельки влаги на своей кружке с пивом. Наконец поднял взгляд на Сильвию.

— Ты в самом деле этого хочешь? — спокойно спросил я.

Мне хотелось понять, что она чувствует, помимо того, что больше не хочет меня.

Не поворачивая головы, устремив взгляд куда-то в одну точку за окном, в каком-то оцепенении, она ответила:

— Ты всегда спрашиваешь меня, чего я хочу.

Я смотрел на нее, не понимая. Потом она перевела глаза на меня:

— Помнишь тот день, когда я сказала тебе, что не могу прийти, моя бебиситтер в последний момент оказалась занята каким-то другим делом? Помнишь, что ты ответил?

Я отрицательно мотнул головой.

— Ты спросил, неужели я не могу найти другого бебиситтера, словно речь шла о человеке, которому нужно отдать на хранение чемодан. Я улыбнулась про себя и в тот момент поняла, насколько моя жизнь отличается от твоей. Она помолчала, а потом заговорила медленно, подчеркивая интонацией каждое слово.

Она призналась, как трудно ей было выкраивать время, чтобы прийти ко мне, как приходилось выкручиваться, устраивать свои дела, чтобы встречаться со мной. Призналась, как тяжело было испытывать чувство вины, когда просила Веронику забрать ребенка из детсада.

Она не предпочитала мужа мне и не отрицала своего чувства ко мне и волшебство наших отношений.

Она посмотрела на меня, и мне показалось, будто глаза ее заблестели. Она боролась не ради себя, ее партия разыгрывалась в другом месте, а не тут, со мной.

— Проснувшись утром, спрашиваю себя не о том, что мне нужно для счастья, а о том, что нам всем вместе нужно для счастья. Мне, моему сыну и моему мужу. Я не могу быть счастливой, если не делю счастье с кем-то, если оно только мое. Я поняла это лишь в последние дни.

— Мы тоже были счастливы вместе, — тихо, почти шепотом произнес я.

— Да, были, но потом я возвращалась домой. И ты прав, в жизни нет пауз, жизнь неделима. — Потом с легким вздохом добавила: — Я действительно любила тебя, без пауз.

Некоторое время мы молчали — мы устали. Я получил то, что хотел, узнал, что она испытывала глубокое чувство и что я не придумал все это.

Она призналась в этом наконец, но говорила как о минувшем. Я потерял ее.

Я не испытал еще большего страдания, меня вдруг охватило полнейшее спокойствие, узел, который душил меня изнутри, распустился.

Я понял, что мне остается только унести свое страдание подальше. С ней никаких проблем больше не было, остались только мои.

Я посмотрел ей в глаза и улыбнулся:

— Ты самое прекрасное, что было в моей жизни.

Не знаю, откуда у меня нашлись силы сказать ей это. Не говоря больше ни слова, я поднялся и погладил ее по щеке. Она позволила мне сделать это.

Потом я коснулся губами ее губ и несколько секунд стоял, не шелохнувшись. Легкий, долгий, тихий поцелуй. Когда он завершился, лицо у меня оказалось мокрым от слез, но не моих.

Я повернулся и ушел.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Когда хочешь порвать отношения, надо действовать постепенно. Хорошо было бы прожить это время будто в замедленном темпе.

Бывает, нужно выйти из машины, а из динамика звучит твоя любимая песня, и ты ждешь, пока она закончится. А не можешь ждать, выключаешь звук, но не резко, а лишь постепенно убавляя громкость.

Сильвия ничего не стала замедлять, она даже не проводила меня к выходу. Все произошло быстро и грубо.

Последнее воспоминание, которое у меня осталось о нас, тот день в Вероне. Я пребывал тогда на седьмом небе от счастья, кричал, представлял себя голым на крыше мира, а потом, секунду спустя, вдруг оказался на земле с переломанными костями. Реальность — твердый пол.

Время шло. В какой-то момент я уже не понимал, с кем боролся: с Сильвией, с собой, с любовью, с жизнью.

В моей голове постоянно роились вопросы, которые некому было задать. Я дошел до точки и, похоже, совсем потерялся. Я никак не мог понять, как человек, с которым встречался несколько месяцев, способен ранить так глубоко?

Я любил ее безоглядно и ничего не мог с этим поделать, я понял, что иначе и не бывает. Понадобились время и расстояние, чтобы осознать, что же произошло со мной.

Поначалу казалось, я совершенно не способен мириться с ее отсутствием. Оставалась крохотная надежда, что вдруг она передумает, вернется и позвонит в мою дверь.

Долгие месяцы каждый сигнал о сообщении или звонок с незнакомого номера заставляли думать о ней.

Иногда я фантазировал о нас с ней, представлял, как мы вместе ужинаем, вместе спим и вместе просыпаемся, вместе смотрим фильм, дела-ем покупки. В одном из моих самых любимых сюжетов мы находились дома в пять часов зимнего утра и собирались в горы кататься на лыжах. Мне даже казалось, будто я слышу шуршание наших курток, когда мы собираемся в дорогу.

Однажды я даже представил ее беременной и подумал, что мы вполне смогли бы жить все вместе — мы трое и ее сын, которого она родила раньше.

Погружаясь в эти фантазии, я чувствовал себя легче, это было мое обезболивающее. Но с каждым возвращением в реальность мне становилось все хуже.

Я обещал, что не буду больше искать встречи, и сдержал слово, но это оказалось крайне трудно. Я всеми силами старался забыть ее образ, пытался ненавидеть ее, но ничего не получалось. Трудно ненавидеть того, кого на самом деле хочешь видеть рядом.

По вечерам я бесцельно бродил по городу, шел в центр, смотрел на витрины закрытых магазинов. Иногда садился в машину и часами накручивал километры.

Когда чувствовал, что от боли перехватывает дыхание, позволял себе небольшие послабления. Отправлялся в наш книжный магазин и покупал там в баре ореховое печенье. Надевал рубашки, которые нравились ей. Слушал записи, которые она подарила мне. Даже купил «Веселую науку». Думал о том, что и она читала эту книгу страницу за страницей.

— Все еще с этой книгой? — спросил Лука, увидев ее у меня на письменном столе.

— Знаю, я смешон.

— Ладно, давай поднимайся. — И он сдернул со спинки стула мой пиджак.

— Куда пойдем?

— Прогуляемся.

Мы прошли до ближайшего к офису парка. — Знаешь что, кончай! — воскликнул он, закатывая рукава рубашки.

— Намерен поколотить меня?

— Стоило бы, но не стану добивать умирающего.

Я рассмеялся, впервые за долгие недели.

— Видишь, немного-то и надо. Не могу больше смотреть, как ты вползаешь в офис, еле волоча ноги, словно старик.

— Ничего не могу поделать.

— Не мели глупостей. — Лука посерьезнел. — Она не мужа предпочла тебе, она сделала другой выбор.

— И что же она выбрала? Оставаться несчастливой с другим мужчиной только потому, что у нее есть сын?

— Видишь, насколько ты ничего не понимаешь. Ты всегда жил как дикий пес и даже представить себе не можешь, насколько велико могущество этого «мы».

Он не внушал доверия в качестве гуру.

— Хотелось бы напомнить тебе, что ты не хотел жениться и сделал это только по обязанности.

Лука повернулся ко мне и посмотрел в глаза.

— Я женился на Маризе, потому что, когда любишь человека, шаг назад означает также и шаг вперед, сделанный вместе с ним. И обнаруживаешь в жизни то, чего один никогда не увидел бы.

Он говорил волнуясь, словно открывая мне что-то очень важное, делясь драгоценным секретом. И хотя я не все понял, его слова запали в душу и по какой-то странной логике заставили меня почувствовать себя лучше.

Однажды после работы я сел в машину и поехал за покупками. Потом, возвращаясь домой, свернул куда-то не туда, слегка заблудился и оказался на самой окраине города, у пустыря. Я остановился, выключил двигатель, вышел из машины. Прислонившись к капоту, огляделся. Час был закатный, небо из голубого становилось синим с полосками розовых облаков, воздух приятно охлаждал.

Я смотрел на дома, на освещенные окна, балконы с велосипедами, на пустые веревки для белья, металлические шкафчики и цветочные вазы, почти все пустые.

Представил людей, живущих там, тепло домашнего очага, запахи готовящейся еды, легкую суматоху, которая возникает, когда все усаживаются за стол.

Вспомнил, как в детстве играл в ванне, пока мама готовила ужин, и ждал, когда повернется ключ в замке, потому что через несколько минут войдет папа, вытрет меня полотенцем и наденет на меня пижаму. А потом мы будем ужинать все вместе.

Впервые спустя очень много времени я перестал ощущать боль.

Вечером я достал покупки. Я купил миндальное молоко и яйца. В супермаркетах они обычно лежат на полках, но я машинально отправил их, как всегда, в холодильник, а потом задумался, зачем кладу туда, если в магазине яйца держат при комнатной температуре. Глупый вопрос, но он заставил меня улыбнуться.

Из проигрывателя зазвучала «Honey Jars»[14]Брайана Джона Эпплби. Однажды я слушал эту музыку вместе с ней, в тот день, когда подумал про себя: «Ты женщина, в которую прекрасно было бы влюбиться».

Это добило меня. Я прошел в гостиную, где музыка звучала громче, опустился на диван и понял, что плачу. Я не пытался остановить слезы и позволил им течь, выпуская накопившееся внутри меня страдание.

Внезапно что-то словно толкнуло меня: я должен принять себя таким, каков я есть. Я принимал все, прекрасное и не очень, минуты силы и слабости. При этом что-то глубоко менялось во мне. Я понял, как перестать бороться и защищаться от всего. Я больше не чувствовал себя потерянным, я просто проживал другую версию себя.

Однажды утром я проснулся и не почувствовал боли — она ушла.

ДВАДЦАТЬ ДВА

Встречаясь с Сильвией, я был тем человеком, каким мне нравилось быть, мы оба изображали из себя не тех, кем были, а кого-то другого, идеального.

Сложилась отличная ситуация, мы видели друг в друге только лучшее. Никогда еще мне не было так хорошо ни с одной женщиной, и она признавалась, что ей тоже не бывало так хорошо ни с одним мужчиной.

Я понимал, что волшебство этого момента временное, что ему суждено завершиться. Такое напряжение долго не выдержать.

Тогда почему я все разрушил? Почему вместо того, чтобы наслаждаться этим подарком судьбы до конца, понадобился другой? Почему захотелось того, чего обычно всеми силами стремился избежать?

Если наши отношения оказались своего рода каникулами жизни, то в обмен на что пожелал я их окончания? Заменять дома лампочки? Засыпать вместе с ней? Обсуждать цвет обивки дивана?

Я был совершенно свободен, мог делать что хотел, когда хотел, с кем хотел. Я не должен был ни перед кем отчитываться, только перед самим собой.

Я размышлял обо всем этом, сидя на скамейке в парке.

Какой-то мужчина скомкал бумажный лист и кинул его, издали прицелившись в урну, как в баскетбольную корзину. Он огляделся и, заметив меня, посмотрел внимательнее, пытаясь понять, видел ли я его дурачество. В знак одобрения я поднял вверх большой палец. Он широко улыбнулся и вскинул пальцы в знак победы, затем приветствовал меня жестом и ушел.

Я снова подумал о «мы», том самом, о котором говорил Лука, о могуществе разделенного счастья.

Некому было видеть, как я целюсь в баскетбольную корзину.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

В крупном строительном магазине с широкими проходами между стеллажами мне понадобилось купить лампочку. Я ходил и соображал, какую лучше выбрать: на сорок или шестьдесят ватт, как вдруг увидел Сильвию. И хотя она стояла спиной ко мне, сразу узнал. На ней было легкое цветастое платье. Все та же светлая, словно светящаяся, кожа, которую я так хорошо помнил. Волосы собраны в высокий хвост. Она читала надпись на коробке, которую держала в руках.

Я подошел и, остановившись сзади, вдохнул ее аромат. Почти шепотом окликнул ее. Она обернулась и удивилась:

— Габриэле!

Возникла пауза.

Чтобы прервать молчание, я спросил:

— Что ты тут делаешь? Разве такие магазины не для мужчин?

— Я сокрушитель всех правил. — Она, как всегда, быстро нашлась с ответом.

Она казалась подростком, ее окутывала аура свежести и какой-то легкости.

Я не видел ее по меньшей мере лет шесть.

— Хорошо выглядишь, — сказал я. — Ни сколько не изменилась.

— Спасибо за ложь. — Потом улыбнулась.

И в самом деле, она нисколько не изменилась.

— А ты все-таки побывал в Калифорнии?

Она еще помнила о моей мечте. Я тоже помнил о ней беспрестанно.

— Пока нет, но скоро поеду туда.

В доли секунды все проведенное вместе время окружило нас.

Мы снова помолчали, потом Сильвия отважилась произнести:

— Мне жаль, что все так закончилось.

Я посмотрел на нее, она говорила искренне.

— Мне тоже. Ведь все было так прекрасно.

Она улыбнулась с какой-то новой нежностью. Было чудесно, что мы могли говорить совершенно спокойно.

Я стоял перед женщиной, которая перевернула мою жизнь.

— Что покупаешь? Помочь? — спросил я.

— Лампочку в кухню, мы недавно переехали — нам понадобилась еще одна комната. Теперь муж работает дома.

— А ты? По-прежнему преподаешь?

— Да. В последнее время еще и выступаю. Мы с друзьями составили квартет и теперь развлекаемся.

— А как твой сын? Уже играет на рояле?

— Его больше привлекают ударные, хотя пока что он устраивает только ужасный шум.

— А Сильвана?

Сильвия рассмеялась:

— Она все такая же добрая, окончила кулинарные курсы и теперь увлечена изготовлением тортов. Сейчас видимся реже.

Мы посмотрели друг на друга так, словно пытались разглядеть тех двоих, какими были когда-то. Потом улыбнулись друг другу.

— Сколько времени длились наши отношения? — спросил я.

— Вместе мы сделали полный оборот вокруг солнца.

Она помнила и это.

Голос из соседнего ряда окликнул меня. Из-за угла появилась Сусанна.

— Просят убрать машину, мне нужны ключи.

Я опустил руку в карман брюк.

— Держи.

Передавая ей ключи, я ласково коснулся ее руки, и она ответила мне улыбкой.

Сильвия и Сусанна посмотрели друг на друга.

— Это подруга, которую я не видел много лет, — объяснил я Сусанне, потом обратился к Сильвии: — Это Сусанна, моя жена.

Они улыбнулись друг другу и пожали руки.

— Жду тебя в машине, — сказала Сусанна и поцеловала меня в щеку.

— Сейчас иду, — успел я шепнуть ей на ухо, прежде чем она отошла.

Я думал рассказать Сильвии о моей работе. Презентация «каччаторино» стала провалом, однако потом я все исправил и показал шефу, на что способен. Он по-прежнему все держал в своих руках и все больше походил на пародию на самого себя, превратился в имитацию того, кем был когда-то.

Уйти из агентства оказалось непросто, но я доволен новым местом работы, тем более что сумел увести с собой Луку.

Однако я промолчал. Мы больше не были людьми, которые встречаются тайком от всего мира. Что-то между нами пропало. Мы не смогли больше сказать друг другу ничего, кроме дежурных слов о погоде, какими обмениваются соседи по дому, встретившись на лестничной площадке.

На этот раз последний ход остался за мной:

— Чао, рад был повидать тебя.

— Я тоже.

Взгляд, улыбка… Я повернулся и ушел.

В тот вечер дома я думал о том, как невероятна жизнь.

Есть люди, с которым мы общаемся совсем недолго, но которые коренным образом что-то меняют в нас. Мы встречаем их, тут же теряем, и все же они делают нас лучше или хуже. Приходят, уходят и способны передавать нас в руки нашей судьбы.

И это не просто сам человек, это волшебство мгновения, когда судьбы соприкасаются, подобно тому, как два лифта, движущиеся в разных направлениях, на какое-то мгновение оказываются на одной высоте.

Без того, что пережил с Сильвией, я не смог бы полюбить Сусанну, как люблю ее сейчас. Не смог бы желать сына, радоваться семье.

Влечение, которое я испытал к Сильвии, заставило меня выбраться из своей скорлупы. До нее целью каждого моего поступка, каждого выбора было лишь мое личное благополучие. Не оставалось места ни для кого другого, да я и не хотел, чтобы этот кто-то появился. Я думал, что каждый борется за себя, и даже представить не мог, что можно жить иначе.

Это было какое-то непрерывное самолюбование, которое длилось с той минуты, как я просыпался, и до той, когда засыпал. Все остальное, что оказывалось в кадре этого сел-фи помимо меня, было размыто и мало интересно, мало касалось меня.

То, что я испытывал к Сильвии, заставило меня изменить фокус, расширить картину.

Открытие красоты мира, который служил фоном для моего селфи, оказалось подобно взрыву. Когда же я немного отступил, чтобы оставить в кадре свободное пространство, появилась Сусанна.

Любить — это для меня всегда немного страшно, но чувствую, что с Сусанной это будет прекрасным путешествием, от которого просто невозможно отказаться.

Мне нравится спрашивать ее, почему она любит меня, и нравится неизменный ответ: «Когда спрашиваешь кого-то, почему он любит тебя, на самом деле просишь его сказать тебе, каков ты».

Перед ужином я налил себе бокал вина и бродил с ним по дому. Посмотрел в открытое окно. Снова возвращалась весна.

В доме напротив за столиками бара люди пили, разговаривали, какая-то девушка смеялась, мужчина закуривал сигарету.

Появился желтый трамвай и удалился, унося шум своих колес.

Я подошел к книжному шкафу и достал «Веселую науку». Начал листать и остановился на главе под названием «Мое счастье».

«Как ни устал я искать его, все же научился находить».

Вошла Сусанна. И хотя уже почти год, как мы женаты, порой ее красота предстает передо мной по-новому, словно я что-то еще не успел разглядеть в ней.

Она подошла ко мне. Глотнула из моего бокала.

— Как дела?

— Хорошо, — ответил я и закрыл книгу.

Она посмотрела на меня. Когда я знакомил ее с Сильвией, Сусанна сразу все поняла. В этом женщины обладают сверхспособностями, и тут никакой мужчина никогда не сравняется с ними.

— Ревнуешь?

— А должна? — смеясь, спросила она.

Я был так счастлив, что она вошла в мою жизнь, но мне казалось, что я совсем не заслуживаю этого.

Я обнял ее, убрал волосы с лица и поцеловал.

А потом она спросила:

— Что приготовить тебе на ужин?

ЗАПИСИ КЛАССИЧЕСКОЙ МУЗЫКИ НА ФЛЕШКЕ ДЛЯ ГАБРИЭЛЕ

1. Фредерик Шопен. Прелюдия ми минор. № 4, опус 28.

2. Сергей Рахманинов. Вокализ.

3. Эрик Сати. Вижу тебя.

4. Клод Дебюсси. Лунный свет.

5. Людвиг ван Бетховен. Соната № 14 до диез минор.

6. Клод Дебюсси. Грезы, фа мажор.

7. Эрик Сати. Гимнопедис. 1. Медленно и скорбно.

8. Альфредо Каталани. Уйду далеко. Ария Валли из одноименной оперы.

Примечания

1

Пол Энтони Янг (род. 1956) — британский певец и музыкант, победитель Brit Awards 1985 года в категории «Лучший британский исполнитель». Во второй половине 1980-х стал известен во всей Европе благодаря композициям «Every Time You Go Away» («Каждый раз, как ты уходишь»), «Come Back and Stay» («Вернись и останься»). В 2011 году впервые выступил в России, на фестивале «Авторадио» «Дискотека 80-х». — Примеч. переводчика.

2

Как бы там ни было {англ.}. — Текст и музыка S. Stills © 1967 by Ten East Music I Springalo Toones/ Bmg Music Publishing International / Cotillion Music Inc. Sub-editore per l’ltalia: Warner Chappell Music Italiana Sri — P.za della Repubblica, 14/16 -20124 Milano. — Примеч. автора.

3

Что-то здесь происходит, но неясно, что (англ.). — Здесь и далее примеч. переводчика.

4

В тумане (англ.).

5

Надежда (англ.).

6

Терренс Стивен (Стив) Маккуин (1930–1980) — американский киноактер, авто- и мотогонщик.

7

Не играй {англ}.

8

На зубок (шиал.).

9

Нечто лучшее (англ.).

10

lupus in favola (лат.) — буквально: волк в басне. Употребляется в значении легок на помине. Поговорка восходит к поверью, что о волке лучше не говорить, иначе он может неожиданно появиться.

11

Парейдолия — религиозные видения, а также зрительные иллюзии фантастического содержания, появляющиеся на основе рисунка на плоскости.

12

Руки женщины {англ.).

13

«Брера» — одна из крупнейших картинных галерей Милана, занимает барочное палаццо конца XVI — начала XVII века, в нем размещается и миланская Академия художеств. В коллекции галереи представлены работы Лоренцетти, Браманте, Рафаэля, Мантеньи, Пьеро дел-ла Франчески, Фабриано, Карпаччо, Тинторетто, Лотто и других.

14

Банки меда (англ.).

Content

Воло Фабио Быть с тобой, думать о тебе

Фабио Воло Быть с тобой, думать о тебе

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ЗАПИСИ КЛАССИЧЕСКОЙ МУЗЫКИ НА ФЛЕШКЕ ДЛЯ ГАБРИЭЛЕ

Примечания