Фокс Майкл Джей

Счастливчик

Майкл Джей Фокс

Счастливчик

Памяти папы и бабули

Посвящается Трейси, Сэму, Аквинне, Скайлер, Эсме и конечно же маме

«Накапливая имущество для себя и потомков, основывая семью или государство и даже стремясь к славе, мы остаемся смертными, но обращаясь к истине, мы становимся бессмертными и можем не страшиться перемен и случайностей».

Генри Дэвид Торо «Уолден, или жизнь в лесу».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Тревожный звонок»

Гейнсвилл, Флорида, ноябрь 1990.

Я проснулся, обнаружив послание в моей левой руке. Она дрожала. Это был не факс, телеграмма, записка или что-то подобное, приносящее тревожные вести. На самом деле в самой руке ничего не было. Посланием была дрожь.

Я был в некотором смятении. Только что закончил съемки фильма во Флориде, длившиеся неделю или около того. Огромная розовая лакированная кровать с балдахином пастельных оттенков президентского номера отеля «Юниверсити Сентер Хоутел» по-прежнему шокировала меня каждое утро. Ах да, у меня было жестокое похмелье, но менее шокирующее.

Было утро вторника. Я не мог вспомнить подробностей ночного разгула, но был практически уверен, что это как-то связано с «Мандей Найт Футбол»[1]. Проснувшись, я не знал который час, но был почти уверен, что не проспал. Если я был нужен на съемочной площадке, мне позвонила бы моя помощница Бриджет. Допустим, мне нужно было выйти из отеля в 10 утра, — она позвонила бы в 9:30, снова в 9:40 и наконец в 9:50 вошла бы в лифт на своём этаже и поднялась ко мне. Зашла в номер, отправила меня в душ и, проскользнув в кухню, заварила кофе. Ничего из этого не случилось, а значит у меня оставалось, по крайней мере, ещё несколько минут.

Несмотря на выключенный свет, закрытые жалюзи и задёрнутые портьеры, наиболее яркие лучи света всё же проникали в номер. Глаза крепко закрыты. Я положил ладонь левой руки на переносицу в слабой попытке отгородиться от света. Крылышко мотылька (мне так показалось) затрепетало рядом с моей правой щекой. Я открыл глаза, держа руку в двух-трех дюймах от лица, чтобы можно было, щёлкнув пальцами, отправить букашку в другой конец комнаты. Тогда-то я и обратил внимание на мизинец. Он дрожал и подёргивался сам по себе. Не уверен, как долго это длилось. Но теперь, когда я это заметил, то был удивлён, обнаружив, что не могу это остановить.

Странно, может быть я спал на руке. Пять или шесть раз в быстром темпе я сжал ладонь в кулак, каждый раз энергично встряхивая; переплетя пальцы рук, заложил их за голову.

Тук. Тук. Тук. Словно китайская пытка водой. Я чувствовал затылком мягкие постукивания. Если оно хотело моего внимания, то добилось. Я поднёс левую руку к лицу и зафиксировал её, растопырив пальцы, как гик в рентгеновских очках из старой рекламы комиксов. Но я не собирался разглядывать костную структуру. То, что я искал было прямо передо мной во плоти: большой палец, далее три неподвижных пальца, и среди них радикальным элементом выделялся судорожный мизинец.

До меня дошло, что это может быть как-то связано с похмельем, а точнее говоря с самим алкоголем. В своё время я выпил немало пива, но никогда не просыпался с дрожью. Может это то, что называется белой горячкой? Я был уверен, что она должна проявляться в более бурном ключе, но не в одном же пальце. Чем бы это не было, оно точно не было связано с алкоголем.

Я устроил небольшой эксперимент. Выяснил, если взять мизинец правой рукой, он переставал двигаться. Когда отпускал, он был неподвижен четыре-пять секунд, а затем, будто дешёвая заводная игрушка, снова оживал. Хммм. Моё любопытство теперь переросло в полноценное беспокойство. Дрожь длилась несколько минут без каких-либо намёков на прекращение, а моё затуманенное сознание отправилось на поиски объяснения. Последствия от удара головой? Воспоминания о событиях прошлой ночи в лучшем случае были туманными. Было много белых пятен, но и пара возможных вариантов.

Со мной в съемках фильма участвовал Вуди Харрельсон, и он тоже был в баре прошлой ночью. Может быть мы предались нашей легендарной забаве «дранкен слап файтс» — пьяные мужики хлещут друг друга ладонями по лицу. Мы с Вуди были (и остаёмся) близкими друзьями, но по каким-то причинам после обильного вливания алкоголя мы находили повод, чтобы начать пинать стулья, насмехаться друг над другом и препираться, — без намерения причинить друг другу вред. Большинство ударов можно было назвать таковыми с натяжкой. Но Вуди на фут выше меня и на пятьдесят фунтов тяжелее, что означает, когда игра выходила из-под контроля, я всегда был тем, кому доставалось больше. Так что, может быть, я словил от Вуди сильный удар по голове.

Но я не мог вспомнить ничего подобного. Хотя вспомнил момент в конце ночи, когда мой телохранитель, Деннис, поддерживал меня у дверного проёма, пытаясь вставить ключ в дверь моего номера. Когда он повернул ручку, дверь поддалась под весом моего тела. Он открыл дверь, и я ввалился внутрь угодив головой в стол, стоявший в фойе. Но я не нащупал шишки, а значит дело было в другом. Голова болела от похмелья, а не от ушиба.

НЕПРИМИРИМЫЕ РАЗНОГЛАСИЯ

В течении утра подёргивания усилились, как и мои поиски причины, растянувшиеся на месяцы. Истинный ответ оставался неуловимым на протяжении ещё целого года. Дрожь несомненно была посланием и вот о чём она говорила:

В то утро — 13 ноября 1990 года — мой мозг выступил с заявлением: он собирался развестись с моим сознанием. Усилия оспорить или примирить стороны были тщетны. Как я потом узнал, процесс завершился уже на восемьдесят процентов; без каких-либо оснований, не дожидаясь рассмотрения прошения. Кроме того, мой мозг постепенно, но настойчиво захватывал контроль над телом ещё с тех пор, как я был ребёнком. Мизинец левой руки стал тому подтверждением.

Десять лет спустя зная то, что я знаю сейчас, метафора о разводе между телом и разумом кажется мне дельной, хотя в то время суть её была далека от меня. Я не имел понятия о том, что в их отношениях есть проблемы — казалось, между мной и серым веществом всё в полном порядке. Это было заблуждением. Без моего ведома ухудшения начались за долго до того утра, когда решил взбунтоваться мизинец. Объявив о своей дисфункции столь откровенным образом, мой мозг приковал к себе внимание сознания.

Мне предстоял год вопросов и ложных ответов, успокаивающих на некоторое время, подпитывающих отстранение от проблемы и отчасти упреждающих решительное расследование, которое в итоге могло привести к ответу. Ответ этот дал врач, сказавший, что у меня прогрессирующее дегенеративное неизлечимое неврологическое расстройство, которое могло зародиться более десяти лет назад до момента проявления. Тот же врач сказал, что я смогу сниматься в кино ещё порядка «десяти добрых лет» и оказался прав. Почти день в день. Не сказал он только (никто не смог бы сказать), что эти десять лет, направленные на примирение с болезнью, окажутся лучшими годами в моей жизни не на зло ей, а благодаря.

В нескольких интервью я отмечал её как дар, за что подвергся порицанию со стороны других людей с таким же недугом. Конечно же, я говорил только исходя из своего личного опыта, и с небольшой поправкой: если это дар, то он из тех, что постоянно отбирает, а не даёт.

Не так-то просто справляться с неустанными разрушительными атаками со стороны болезни. Никто бы добровольно на это не подписался. Тем не менее, этот внезапный кризис подвиг к основополагающему жизненному выбору: принять «осадное положение», либо приступить к действию. Что бы это ни было — смелость, согласие или благоразумие — в итоге оно дало возможность пойти по второму пути (после того, как на первый ушло несколько ужасных лет), что бесспорно стало настоящим подарком. А при отсутствии этой нейрофизиологической беды я бы никогда не открыл этот путь и никогда настолько глубоко не обогатился внутренне. Вот почему я считаю себя счастливчиком.

ПОРОЧНОСТЬ СУДЬБЫ

Не так давно, осознавая сколь много иронии присутствует в моей истории, я заглянул в словарь:

«Ирония — выражение смысла путём употребления слов обычно противоположных по значению; явная порочность судьбы или обстоятельств».

Определение поразило меня, в частности вторя его часть, выделенная курсивом. Я посмотрел значение слова порочный: «отступление от того, что хорошо или правильно…», и понял, что тут присутствует ещё одна богатая ирония. Несмотря на внешние проявления, моё заболевание без сомнения направило меня к тому, что является хорошим и правильным. Я вернулся к первому определению — «выражение смысла путём употребления слов, обычно передающих противоположное значение; явная порочность судьбы или обстоятельств», — и улыбнулся. Какая ирония.

Вот вам ещё одна «явная порочность»: если бы вы сейчас ворвались ко мне в комнату и объявили, что заключили сделку с Богом, Аллахом, Буддой, Христом, Кришной, Биллом Гейтсом, да кем угодно, по которой десяток лет после установления диагноза волшебным образом исчезал и заменялся на десяток лет моей прежней жизни, я без колебаний попросил бы вас убраться прочь.

Я больше не являюсь человеком, описанным на предыдущих страницах этой главы и безгранично благодарен за это. Я бы никогда не согласился вернуться к той жизни — затворническому ограниченному существованию, подпитывающемуся страхом, превратившему уединение, изоляцию и потакание самому себе в основы жизни. Та жизнь была жизнью в пузыре, но пузыри, будучи очень непрочными объектами, легко лопаются. Достаточно ткнуть пальцем.

ПАРЕНЬ В ПУЗЫРЕ

Нью-Йорк, июль 1990.

Для того, чтобы продемонстрировать все измерения пузыря, в котором я жил и проследить события, приведшие к тому судьбоносному утру в Гейнсвилле, нужно вернуться на несколько месяцев назад, а затем ещё на столько же. Всё началось не в номере отеля Флориды, а в моем гардеробном трейлере, припаркованном в Нижнем Ист-Сайде. Любой, кто когда-нибудь сталкивался с уличными съёмками в Манхеттене, Лос-Анджелесе или любом другом американском городе, мог видеть один из этих домов на колёсах, гадая кто же из лицедеев находится внутри. Вы знаете, что он внутри. Он знает, что вы снаружи. И если говорить начистоту, то ему хочется, чтобы так было и дальше.

В тот день после полудня ко мне в трейлер зашёл посетитель, которого я никогда раньше не видел. Выглядел Майкл Кейтон-Джонс ходячим бардаком и это комплимент в его строну. Как гласила одна не лишенная мудрости фраза, нацарапанная в окружении наиболее непристойных высказываний на двери туалетной кабинки Художественного театрального клуба Ванкувера: креативный бардак лучше пустой опрятности. Верю — так оно и есть. Шаркая подошвами и истекая потом, он забрался в мой трейлер. Полные раскрасневшиеся щеки покрывала щетина. Одет он был в просторный, не соответствующий его фигуре костюм, довольно популярного покроя в то лето 1990 года, но, допускаю, он мог выбрать его без оглядки на моду.

Он пожал мне руку и быстро без церемоний развалился боком на одном из вращающихся кресел, протёртом тысячами актёрских задниц.

— У тебя есть пиво? — спросил он с сильным шотландским акцентом, бормоча себе под нос. Он сразу же мне понравился.

Доставая молсонов[2]из мини-холодильника, я подумал, что по графику на сегодня у меня запланировано ещё несколько сцен, поэтому алкоголь не вариант. Вместо пива я достал себе диетическую пепси, которая, по убеждению многих, была моим вторым любимым напитком с газами.

Это был чертовски жаркий день — из тех, что в Нью-Йорке ощущаются особенно гнетуще. Подобная жара распаляет ваш гнев и сводит с ума. Я слышал доносившиеся с улиц звуки разъярённых голосов, пробивающиеся через городской шум и гудение автомобильного потока. Мы находились в Алфабет-сити[3], работали над фильмом «Напролом». У нас был «технический» перерыв на обед: с утра съёмки были задержаны из-за наспех организованного акта гражданского неповиновения, блокировавшего доступ к съёмочной площадке. Протестовала группа рассерженных (не без причины) бездомных, потому что городские власти выгнали их из заброшенного многоквартирного дома, в котором они обитали. «Аварийное состояние лестничных пролётов», — сказали им, повернулись к ним спиной и продали «Юнивёрсал Пикчерз» разрешение на подъём наверх осветительного и съёмочного оборудования весом несколько тысяч фунтов по тем же самым лестничным пролётам.

Пока продюсеры, представители кинокомиссии, бездомные протестующие и городские чиновники толкались в производственном трейлере, пытаясь прийти к соглашению, мы с Майклом обсуждали фильмы, наслаждаясь редкими струями воздуха из кондиционера, работающего от переносного генератора. «Уорнер Бразерс» хотела взять меня на проект под названием «Доктор Голливуд» и присылала в Нью-Йорк потенциальных режиссёров с прицелом на то, что осенью проекту будет дан зелёный свет. У каждого из них было своё видение материала. Кейтон-Джонс был последним кандидатом. Мало зная о нём, только то, что он лондонский парень с нотами высокомерия в голосе и по-британски двойной фамилией, я был удивлён встрече с ним. Парень чуть за тридцать, из рабочего класса родом из Глазго. Предыдущей его работой был фильм «Красавица Мемфиса». Военная драма о последней миссии легендарного бомбардировщика — необычайно сильное, уверенное кино для столь молодого режиссёра. По его заявлению, дальше он хотел бы заняться комедией в стиле Фрэнка Капры.

Мы сели за раскладной обеденный столик друг напротив друга. Я ковырялся в жирном салате из фудтрака[4], а он потягивал своё пиво. Мы обсуждали лучшие фильмы Фрэнка Капры, великого режиссёра-популиста, чьи две классические работы «Мистер Смит едет в Вашингтон» и «Эта замечательная жизнь», облегчали сердца зрителей в эпоху Великой Депрессии. Эти два фильма были любимыми у Майкла, также, как и «Знакомьтесь, Джон Доу» с Гэри Купером и Барбарой Стэнвик в главных ролях. Один романтический вечер в ранних отношениях с Трейси начался с просмотра «Это случилось однажды ночью», так что на первое место своего списка я поместил эту ироничную чувственную комедию с Кларком Гейблом и Клодетт Кольбер.

Упоминание Кольбер привело нас к фильму «Приключения в Палм-Бич» 1942 года, снятому не Капрой, но режиссёром и сценаристом, в чём мы оба сошлись, повлиявшим на нас даже сильнее — Престоном Стёрджесом. Майк сказал, что из уважения к Стёрджесу, мастеру американской сумасбродной комедии, назвал свою производственную компанию «Эль и клуб „Перепел“», памятуя о вагоне, набитом пьяными дебоширами-богачами из фильма «Приключения в Палм-Бич». Я же признался, что фильм, над которым тогда работал, содержал маленькую отсылку к шедевру Стёрджеса «Странствия Салливана». В «Напролом» я играл молодого избалованного голливудского актёра, инкогнито отправившегося в Нью-Йорк. Он становится напарником нью-йоркского детектива, дабы подготовиться к роли, которая по его убеждению, наконец-то раскроет его, как серьёзного драматического актёра. Вы можете посмотреть, как мне удалось с этим справиться. В фильме Стёрджеса Джоэл МакКри играет кинорежиссёра, который собирается на себе испытать жизнь бездомного, полагая что это поможет ему рассказать с экрана историю с более глубоким социальным подтекстом, в отличие от его глупых, но популярных комедий, приведших к славе и богатству. В итоге персонаж МакКри осознаёт, что его прошлые фильмы имели большое значение для зрителей, избежавших голода. А я пришёл к выводу, что «Напролом» в меньшей степени опирается на «Странствия Салливана», чем на «Полицейского из Беверли-Хиллз», «Кобру» и кучу других высокобюджетных боевиков.

Прерванные стуком в дверь, мы повернулись и увидели заходящего к нам с извинениями Чарли Крогвелла. Ростом на дюйм или около того ниже меня, на десять фунтов стройнее, но на двадцать мускулистее, он был на много круче, чем выглядел, а выглядел он как Джордж Рафт[5].

— Извини, Майк… кажется сегодня нам внутрь здания не попасть, так что через пол часа они собираются бросить тебя через барное окно.

Я засмеялся. У Чарли такие выражения были в порядке вещей. По правде, не меня должны были швырнуть в какое-бы то ни было окно, а его. С какими бы трудностями он ни сталкивался в жизни из-за своего маленького роста (я легко мог их назвать), мне здорово повезло, что он с его отличными физическими показателями и мастерством, выбрал для себя путь каскадёра. Он не только выручил меня в нескольких сценах, но выполнил немаловажную задачу по приданию мне суровости на экране.

— Защитные накладки сейчас на мне, но я передам их тебе, когда начнутся съёмки.

Съёмки: я лежу примерно в том месте, куда мой дублёр делает опасное костедробильное приземление. По команде я выкатываюсь в кадр, кривляясь от шока и боли и специально поворачиваюсь лицом к объективу камеры, в то время, как Чарли своё лицо прячет.

После того, как я представил Чарли посетившему меня режиссёру, он ушёл готовиться к трюку. Майкл и я сменили направление нашей беседы, перейдя к проекту «Уорнер Бразерс», к которому в лучшем случае я был равнодушен.

Сюжет основывался на вольном изложении книги «Что? Опять мёртвый?» — истории хирурга, который застрял в маленьком южном городке, полюбил его и остался там работать. Сценарий «Доктора Голливуда» пылился на моём столе уже несколько месяцев. Он был забавным, но был ближе к «Зелёным просторам»[6], чем к Фрэнку Капре: неудачная авантюра, череда забавных анекдотичных сцен без цельной сюжетной линии. Второстепенные персонажи — стереотипные колхозники с юга, Гомеры и тетушки Би[7] были настолько знакомы, будто их только вчера крутили по телевизору. Главный герой, молодой доктор, был скупым и тщеславным, не было ни одной причины переживать за него. Но учитывая малый перерыв после съёмок «Напролом», мои сомнения в отношении материала развеялись. Он дал мне целый список отличных причин, чтобы отсидеться и немного передохнуть.

ВЕЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Прежде всего потому, что «Напролом» был для меня испытанием. С сильным уклоном в чистый экшен, невероятными трюками, с которыми мне ещё не приходилось сталкиваться. Это были физически изматывающие съёмки, несмотря на то, что Чарли делал всё, что было в его силах. Моим напарником был Джеймс Вудс, выдающийся талантливый актёр. Работа с таким энергичным человеком была изнуряющей и требовала затрат энергии, концентрации и внимания. Плюс ко всему жёсткий график, роль гиперактивного персонажа, несколько пересъёмок ключевых сцен из-за перемен в кадровом состава. Я был на взводе больше обычного. Мне требовался отдых. Продолжительных отдых.

Подписываясь на съемки, предполагая, что они начнутся в октябре, «Доктор Голливуд» стал бы моим пятым фильмом за менее, чем трёхлетний период. За это время я также успел сняться в семидесяти двух эпизодах «Семейных уз», включая эмоционально изнуряющий последний сезон и финал.

Большая часть съёмок проходила на местности или, как говорят киношники — за городом (в данном случае либо Нью-Йорк, либо Лос-Анджелес); определённо фильм, действия которого происходят на юге, хотя бы частично должен был сниматься на местности.

Съёмки на натуре не являются чем-то необычным или даже нежеланным. Для многих людей, работающих в этом бизнесе возможность путешествовать считается дополнительным бонусом. Отрывом от устоявшегося рутинного порядка, графиков, семейных обязанностей и общественных рамок. Многие считают это военными сборами, но не в плане угрозы или подготовки к сражению. Людей собирают вместе, — многие из которых не знакомы друг с другом, — и ставят перед ними общую задачу. Они должны собраться, выполнить её вовремя, уложиться в бюджет и разбежаться. Ах да, всё должно быть на высшем уровне. Но давление, отрыв от дома, ограничения жизни в «киношном лагере», как известно, способствуют легендарным затяжным попойкам. Время проводится не на съёмочной площадке, а в баре и пьяном угаре.

На продолжительных съёмках можно сойти с ума. Примером служит драма о вьетнамской войне «Военные потери» 1988 года, которую я делал вместе с Шоном Пенном и Брайаном Де Пальмой в таиландском городе Пхукет. Местность представляла собой немыслимые сочетания ландшафта, ничего подобного я раньше не видел. Удушающая тропическая жара, культурный шок и съёмки, проходившие лихорадочно на всех локациях, вкупе составляли ядерную смесь. Ожидание в данном контексте означало ждать, когда Брайан закончит подготовку к одной из сцен, которая будет снята в его фирменном стиле — непрерывным долгим планом с использованием стэдикама. В стремлении успеть закончить тот или иной эпизод до конца дня, мы становились раздраженными и начинали прикладываться к местному пиву. Ходили слухи, в него добавляют формальдегид, но мы не могли прочитать надписи на этикетках, а местные жители ничего не говорили. На самом деле они болтали без остановок, но мы их не понимали. Формальдегид, скипидар, «Крот», да что угодно, мы бы всё равно это выпили и захмелев поехали на змеиную ферму, подбивая друг друга выпить пару стопок популярного в Тайланде лекарства от всех болезней: тайское виски и кровь кобры, смешанные один к одному.

Некоторые члены съёмочной группы, в составе которой было много азиатов, снимали себе проституток на весь период пребывания в стране. Один парень нанял себе двух помощниц, которые, как бы это странно не казалось, должны были составлять ему компанию во время походов по магазинам Пхукета. Когда его наконец спросили: «Почему две?», он со спокойным видом, будто это было очевидно, ответил: «Чтобы им не было скучно, пока я читаю утреннюю газету». Видимо, он хотел приблизиться к обычной своей жизни, но с небольшой изюминкой в виде исполнения сексуальных фантазий. Непривычная обстановка вполне может свести с ума.

НЕТ МЕСТА ЛУЧШЕ ДОМА

Моей мечтой, по крайней мере это начиналось как мечта, было желание не сбежать от домашнего постоянства, а скорее наоборот его обретение: большую часть времени в Тайланде я проводил на натурных съёмках.

Трейси совершила марафонское путешествие через Тихий океан, чтобы повидаться со мной. Ти[8]не подала виду, но не могла не ужаснуться, найдя в джунглях своего измождённого жениха — её персональное «Сердце тьмы» с будущим мужем в роли полковника Куртца[9]. Я подхватил какую-то отвратительную желудочную инфекцию. Она ухаживала за мной и в награду получила ту же самую инфекцию, с которой боролась до конца пребывания в Юго-восточной Азии.

Намного больше беспокоила (чёрт, это было просто ужасно) странность, с которой она внезапно столкнулась, вернувшись в цивилизацию. Дома её дожидалась стопка графических[10]писем от одной и той же проблемной личности, угрожающей жизни Трейси, если она не откажется от свадьбы. Я помню телефонный звонок, было около трёх-четырёх часов ночи по пхукетскому времени. Я поднял трубку и услышал плач Трейси. Она сообщила детали. Я разозлился, чувствовал себя бесполезным от того, что нахожусь за тысячи миль от девушки, которая влюбившись в меня, фактически подверглась из-за этого опасности. Мы решили нанять Гэвина Де Бэкера, широко признанного эксперта в вопросах оценки угрозы и персональной защиты, чтобы он на время моего отсутствия приставил к Трейси охрану и выяснил происхождение писем. Несколько месяцев спустя Гэвин вместе с полицией Лос-Анджелеса вышли на виновника — одинокую, психически неуравновешенную девушку, причастную к более пяти тысячам угроз жизни. После месяцев, проведённых в заключении в ожидании суда (на котором мы с Трейси давали показания), её осудили по обвинению в создании «террористической угрозы» и приговорили к обязательному психиатрическому лечению.

16 июля 1988, через неделю после моего приезда из Юго-Восточной Азии, мы поженились. Церемония прошла в тихой (по крайней мере, такова была задумка) обстановке в Вермонте в небольшой загородной гостинице. По многим причинам мы хотели, чтобы празднование прошло в узком кругу; чтобы засвидетельствовать наше желание провести жизнь друг с другом пришли только друзья и родственники. Примерно так и вышло. Мой личный пузырь, который укрывал меня на протяжении последних семи лет публичной жизни, теперь должен был увеличиться в два раза.

Мы пригласили семьдесят с лишним гостей: только родственников и близких друзей. Дабы подстраховаться, мы обратились к Гэвину для организации охраны. И это оказался разумный шаг: десятки репортёров таблоидов и папарацци пытались подпортить веселье, используя вертолёты и даже подсылая шпионов, замаскированных под лам, чтобы пробраться на скотный двор при гостинице. Местные жители и обслуживающий персонал были на нашей стороне и получили подробные инструкции. Мы попали в немыслимую осаду, которая могла перерасти в драму о шпионском противостоянии. Но благодаря Гэвину, наши шпионы победили. Папарацци не смогли сделать ни одной фотографии жениха и невесты. Свадьба прошла именно так, как мы хотели, не считая назойливых вертолётов, кружащих над головой.

Медовый месяц тоже не обошёлся без незваных гостей. Мы путешествовали по Карибским островам и на каждом шагу обнаруживали слежку. Куда бы ни направлялись, выглянув в окно, мы видели стоящие на якорях лодки с фотографами, вооруженными пятисотмиллиметровыми объективами, направленными в сторону нашего номера для новобрачных. К концу поездки мы оказались на острове Мартас-Винъярд, штат Массачусетс, где семья Трейси проводила летние каникулы, когда она была ребёнком. Смирившись с фактом постоянного наличия где-то поблизости нарушителей покоя, мы осознавали, что можем столкнуться с ними и в родных краях.

Тогдашняя моя суматошная жизнь не давала нам с Трейси реальной возможности поразмыслить над непонятными поворотами и твистами на пути к алтарю или над затяжной дорожной комедией, которой был наш медовый месяц. В августе снова начинались съёмки «Семейных уз», осенью — «Назад в будущее 2» (заставляя снова разрываться на части), переходя сразу в третью часть, которая должна была сниматься до января 1990.

Моя невеста, единственная любовь моей жизни, хотела знать во что, чёрт возьми, она себя впутала. Через месяц после свадьбы беременная Трейси обнаружила себя рядом с мужем, который, когда не находился на съёмках, был похож на нарколептического помощника в партнёрских родах[11]. Однако я договорился, чтобы у меня было свободное время на момент рождения Сэма. Пункт «Трёхнедельная отсрочка» значился в контракте на первом месте. Как только три недели прошли нужно было возвращаться к работе, оставив Трейси и ребёнка одних.

Трейси столкнулась с ещё одной трудностью, которую она редко упоминала, а я был недостаточно чyток, чтобы почаще обращать на неё внимание. В течении года, красивая, талантливая актриса двадцати с небольшим лет с шедшей в гору карьерой, превратилась в «мать-одиночку». Её походы на съёмки и обратно с Сэмом на руках были не только несправедливы и утомительны, но и означали, что я был свободен для работы и сохранял творческий потенциал, в то время как Трейси находилась в лимбе: ей поступали предложения, но большинство она отклоняла. Так, пока я был в Нью-Йорке, снимаясь в «Напролом», Трейси находилась в Сан-Франциско на съёмках телевизионного фильма. Сэм, которому уже исполнился год и два месяца был с ней, и я ужасно скучал по ним. Наша квартира находилась в Манхеттене, так что я был не единственным, кто снимался на выезде. Я был рад за неё, она снова работала. Но мы опять оказались за тысячи миль друг от друга.

Наш брак, и что важнее, любовь и дружба находились под давлением; положение дел было не совсем таким, как нам того хотелось. Мы жили разрозненной жизнью, разрываясь между двух побережий, по пути делая временные остановки в Вермонте, где купили ферму, наивно рассчитывая когда-нибудь на ней поселиться. Хотели как можно скорее обосноваться на одном месте, но стали задаваться вопросом: возможна ли вообще нормальная жизнь.

Только три свободных месяца между «Напролом» и «Доктор Голливуд»? Ну уж нет. По крайней мере, сказал я себе, Кейтон-Джонс сможет повеселиться в Нью-Йорке за студийный счёт, иначе зря потратил бы своё время. Я не собирался сниматься в «Докторе Голливуде», был абсолютно в этом уверен.

…Или нет?

Невероятно обаятельный, из тех людей, что прут напролом, как паровоз, на пути которого оказался я, Кейтон-Джонс перешёл к третьей бутылке «Молсон», когда я понял, что сукин сын уже практически продал мне этот проект. Он раскрыл историю с совершенно другой стороны. От «Зелёных просторов» не осталось и следа. Проведя пол часа в трейлере на Авеню Би, Майкл убедил меня, что фильм будет представлять нечто важное для меня, на нём будет печать личной значимости. Молодой доктор, пластический хирург отправляется через страну в своём «порше родстер», выехав из Вашингтона, округ Колумбия, где проходил ординатуру в отделении скорой помощи. В Лос-Анджелесе его ждёт пластика грудей, отвисших задниц и в будущем большие деньги. Он попадает в аварию в Грэйди, Южная Каролина. Местные жители, нуждающиеся в докторе, сговариваются задержать его там. Спокойная жизнь, девушка его мечты и кольцо на пальце оказываются достаточно вескими причинами, чтобы остаться.

У меня самого было кольцо на пальце, так что я передумал.

ПУТЬ НА ЮГ

Камера снимала взрыв сахарного стекла, разлетевшегося на кучу осколков, после которого из центра окна резко вылетел Чарли, описав траекторию полудуги. Снаружи это смотрелось так, будто он выбил стекло своим телом. Чарли жёстко приложился о тротуар и исполнил идеальный перекат через плечо, подогнув голову и пытаясь скрыть лицо от объектива. Он лежал неподвижно, дожидаясь окончания съёмок. Как только режиссёр прокричал «Снято!», Чарли поднял голову — сдержанная улыбка на его лице говорила, что он остался цел, по крайней мере, до следующего раза.

После быстрой смены угла съемки состоялся мой выход. Я был осыпан осколками сахарного стекла и после команды «Мотор!» вкатился в кадр. «Готово… ещё один дубль, пожалуйста». Готовясь ко второму дублю, я заметил, что Майкл Кейтон-Джонс и Чарли Крогвелл оживлённо выясняют наиболее подходящий способ крушения «порше» Доктора Голливуда. Они оба знали, что я уже в деле.

Так куда же подевалась моя решимость взять продолжительный отпуск? Была куча причин, говорящих, что я могу с большей пользой провести время с семьёй в Бостоне. И было понимание того, что длительное пребывание вне дома негативно скажется на мне. Всё это растворилось в едкой смеси страха и непостоянства актёрской профессии.

Люди не становятся актёрами из-за своей самоуверенности. Рой Джонс, мой преподаватель драмы в старших классах, в определённый момент школьной постановки говорил актёрам: «Запомните, мы все тут, потому что мы не все там». На распаление актёрских амбиций, если подумать, тратится столько же времени, сколько нужно для того, чтобы перевоплотиться в другую личность. Некоторым из нас повезло (с переменным успехом) стать профессиональными артистами, но сомнения в том, кем мы являемся на самом деле только увеличиваются. Для многих актёров неуверенность в себе подобна червю, который пожирает их изнутри, увеличиваясь в размерах пропорционально росту успеха. Независимо от того, насколько велико признание, лесть, накопленное богатство, — где-то в глубине души терзает уверенность, что ты дешёвая некачественная подделка. Даже если ты сможешь признать хернёй дело, которым занимаешься, будь готов к вероятности, что другого у тебя никогда не будет.

Несмотря на все подтверждения обратного, именно так я ощущал себя относительно своей карьеры в 1990 году. Я неустанно работал все восьмидесятые и получил за это огромное вознаграждение. Достигнуть такого уровня признания, забраться на вершину горы, к слову, стоило больших трудов, но оставалось ещё так много высот на пути вверх. Так что это больше походило на праздник, чем на тяжкий труд. Тем не менее, удержание уже достигнутой высоты было делом нелёгким.

Большая часть моего успеха пришлась на две свалившиеся на меня франшизы — «Семейные узы» и «Назад в будущее». Они обеспечили финансовую независимость и более-менее давали надежду на исполнение ролей Алекса Китона и Марти Макфлая на постоянной основе.

Представилась возможность поэкспериментировать, выбирая малоприбыльные рискованные роли. Поэтому, когда «Дневной свет», «Яркие огни, большой город» и «Военные потери» провалились в прокате это был чуть ли не конец света. Осенью я возвращался к телесериалу, и периодически готов был забраться в «делореан». Но к лету 1990 года всё изменилось. Сериал закрыли, сиквелы «Назад в будущее» уже прошли в прокате и готовились к выходу на видео. Моя самонадеянность превратилась в осторожность. Я чувствовал себя не в своей тарелке, заканчивая одну работу, не имея на руках контракта на следующую. Без спасательных кругов «Семейных уз» и «Назад в будущее» ставки повысились как никогда раньше.

Если проект подразумевал длительное расставание с семьёй, то приходилось с этим считаться, потому что теперь у меня была семья. Бородатая фраза «привычный стиль жизни» внезапно наполнилась смыслом. Не было времени почивать на лаврах и отсиживать задницу. Пришло время брать всё, что можно взять.

Как знать, может я чувствовал, что это не будет длиться вечно и скоро всё накроется медным тазом. Возможно ли, что интуитивно я знал: часы моей карьеры начали обратный отсчёт?

Вряд ли. Принцип «пригни голову и продолжай двигаться» всегда маячил где-то на подсознании, сколько я себя помнил; это главная составляющая моей личности, мой modus operandi[12]. Даже будучи ребёнком, мне не доставало сил усидеть на месте. Может быть от того, что я был небольшого роста или может потому, что мои мечты были необъятными, но я всегда опирался на своё умение предвидеть и избежать любых препятствия на пути, в том числе в виде потенциальных задир. В этом заключается большой парадокс моей жизни: только когда стало практически невозможным удержать моё тело от движений, я смог обрести покой, безопасность и духовную силу, чтобы усидеть на месте. Я не мог быть спокоен, пока в буквальном смысле не лишился покоя.

ВОССТАНИЕ МИЗИНЦА

Гейнсвилл, Флорида, 13 ноября 1990.

После пятнадцати минут той утренней битвы за мизинец, дрожание не прекратилось. Я решил пока не обращать на него внимание. Пошёл в ванную, открыл зеркальную дверцу медицинского шкафчика, достал пузырёк с тайленолом и проглотил две таблетки не запивая. Стоя перед большим косметическим зеркалом я поднял левую руку, пытаясь изучить её отражение для лучшего понимания. Безрезультатно. Но теперь подёргивалось два мизинца. Что за… Дверца медшкафчика осталась приоткрытой, создавая отражение в отражении, порождая бесконечность отражений: было не два мизинца, а столько, что невозможно было сосчитать. Кордебалет танцующих мизинцев — чёртовы «Пинкетессы»[13]. Таблетки встали поперёк горла. Я прошёл на кухню, достал из холодильника имбирный эль и побрёл обратно в гостиную. На голове бардак, глаза полузакрыты, я стоял голый посреди президентского номера в окружении его фальшивой роскоши и, разве что, не пытался говорить с рукой как Сеньор Венчес. Чёрт, забудьте о Сеньоре Венчесе. Я был словно пятифунтовым ногтем, находящимся в шаге от терминальной стадии Говарда Хьюза.

Я шагал из комнаты в комнату в поисках ответа, будто он мог поджидать меня за следующим углом, попутно используя различные приёмы по возвращению контроля над мизинцем. Я пощипывал и подергивал его. Положив на край прикроватной тумбочки придавил гедеоновской библией. Сжимал руку в кулак, держа перед грудью. Результат всегда был один и тот же. Что бы я не предпринимал, всё проходило, но через четыре-пять секунд возвращалось обратно. Отчаявшись, я подумал об ампутации, но был убеждён, что тогда увижу, как этот маленький ублюдок будет носиться по ковру, как участник массовки из фильма Роджера Кормана.

«Ради всего святого, Майк» — обратился я к самому себе. — «Это всего лишь твой долбаный палец». Но в том-то и дело: мизинец не был моим, он принадлежал кому-то другому. Мой мизинец был одержим.

Перспектива была такова: поскольку я был полностью растерян, нужно было обратиться к кому-то за помощью. Я позвонил своей помощнице Бриджет. Бридж выполняла невероятную работу, управляясь с моими киношными делами, а в повседневной жизни ей просто не было равных. По её словам, её работа заключалась в облегчении моей работы. Для этого она отслеживала мой график, предугадывала мои опасения и запросы, вела дела с производственными компаниями и вообще со всем внешним миром. Короче говоря, её целью была защита и уход за пузырём.

Изо всех сил пытаясь подавить панику в голосе, я невзначай упомянул, что у меня непонятно на что появилась незначительная физиологическая реакция. Я описал ей, что случилось с мизинцем. Её предположение о наличии неврологических проблем чертовски меня напугало. Она предложила поговорить об этом с её братом, работавшим нейрохирургом в Бостоне. «Ничего страшного. Не думаю, что это что-то серьёзное», — ответил я, пытаясь убедить в этом и себя, и её. — «Пожалуй, позвоню Трейси».

Перед тем как положить, трубку Бридж напомнила, что я был «на уведомлении», что означало — время, когда я должен появиться на съемочной площадке еще не определено; скорее всего после полудня.

Пусть в семье Бриджет был врач, но у Трейси было что-то получше: ипохондрия. Я не имею в виду, что она обсессивно-компульсивный пессимист или невротик, не слезающий с кровати, завернувшись в три одеяла, который проводит всё свободное время в разговорах о своём кровяном давлении. Она не сумасшедшая, просто чувствительна к малейшим отклонениям в своём здоровье, а также в здоровье окружающих её людей. Сколько её знаю, у неё всегда имелось последнее издание «Энциклопедии здоровья Колумбийского Медицинского Колледжа» и она на удивление точно могла распознать симптомы опасных для жизни заболеваний. Пока я был во Флориде, Трейси оставалась в Манхэттене с Сэмом. Телефонный звонок застал её в тренажёрном зале. Трейси как раз собиралась начать тренировку, но отложила её ради меня, дав возможность в подробностях описать то, что со мной произошло. Она уверила, что описанный мной симптом не подходит ни под одно из известных ей заболеваний. Услышав это, я вздохнул с облегчением и поддался её уверенности, что всё пройдёт и сотрётся из памяти ещё до конца дня. Проявлял ли я когда-либо такую же озабоченность по отношению к ней? Я много раз отвергал её опасения: «Это просто веснушка — не злокачественная меланома», «Нет, ты не потеряешь слух, это называется „ухо пловца“». Я чувствовал вину, но и облегчение. Она была права. Ничего страшного не случилось. Само пройдёт. Я был в порядке. Мы обменялись дежурной фразой «люблю тебя и скучаю», но только я собрался положить трубку, как она быстро добавила: «Знаешь, брат Бриджет нейрохирург. Почему бы тебе не позвонить ему на всякий пожарный». Вот дерьмо.

Через десять минут после разговора с Трейси Бриджет была у меня в номере и разговаривала с братом по телефону: «Подожди секунду Филип, он идёт». Бриджет протянула мне трубку. Пришлось ещё раз всё объяснять. Брат Бриджет, доктор Филип Ру-Лок, со всей серьезностью и профессионализмом выдал множество возможных объяснений, — одно страшнее другого. Я был изумлён, узнав, что у людей моего возраста бывают инсульты и аневризмы. Словосочетание «опухоль мозга» тоже всплыло на поверхность, но мне вовсе не хотелось углубляться в подробности. Он спросил о случаях физических травм. Их было так много, что я пробежался только по наиболее серьёзным. Его внимание привлёк один особенный эпизод.

Во время съёмок «Назад в будущее 3» я по-настоящему сам себя повесил, неудачно выполнив трюк. Марти Макфлай, оказавшись в затруднительном положении в 1885, попадает в руки линчевателей. В последний момент, перед тем, как они подвешивают его, он успевает просунуть ладонь между верёвкой и шеей. Этот эпизод не предполагал появления в кадре в полный рост, так что в первые несколько дублей я стоял на маленьком деревянном ящике. Формально это был трюк, но меня снимали крупным планом, поэтому Чарли не было рядом. Как бы я ни старался изобразить повешение, выглядело это нереалистично. Так что я решил попробовать без страховочного ящика. Это отлично сработало на следующих двух дублях, а на третий я неправильно рассчитал позицию руки. Петля, прикреплённая к виселичному шесту, сдавила сонную артерию, и я ненадолго потерял сознание. Я висел бесчувственный на верёвке несколько секунд, пока Боб Земекис — кстати, мой поклонник — не осознал, что я не настолько хороший актёр.

Доктор Ру-Лок предположил наличие связи между утренним эпизодом в Гейнсвилле и непреднамеренной драмой на съёмочной площадке, произошедшей около десяти месяцев назад. Он посоветовал мне обратиться к местному неврологу.

Так уж получилось, что Университет Флориды в Гейнсвилле является домом всемирно известного неврологического отделения. После полудня продюсеры «Доктора Голливуда» договорились о встрече с врачом. Он в сопровождении нескольких ассистентов и возможно одного-двух любимых студентов встретил меня у центрального входа, будто я был каким-то важным чиновником. Разве они не знали, что я пришёл к ним в роли пациента, а не в роли знаменитости?

Ответ я получил, войдя в смотровой кабинет. Мне вручили халат и дали указание раздеться до трусов. Следующие двадцать минут или около того я проходил через нечто, напоминающее тесты на трезвость, которыми пользуется дорожная полиция: пройти по прямой линии, ставя ногу перед носком другой; отвести руки в стороны и дотронуться указательными пальцами до кончика носа; закрыть глаза и пройти вперёд, назад, влево, вправо; попрыгать на каждой ноге отдельно. Упражнения, наиболее соответствующие моей жалобе вовлекли в работу большой палец; доктор попросил меня по очереди дотронуться кончиком каждого пальца до кончика большого. Снова и снова, ускоряясь при каждом повторении. Всё это навело на мысль, почему среди приматов только люди носят штаны. Мне удалось выполнить всё, о чем меня просили, что было обнадеживающе. Но ещё больше обнадежило мнение врачей после осмотра. Они не казались обеспокоенными. После того, как я оделся и уселся в докторском кабинете, он сообщил мне, что со мной всё в порядке и что был бы рад иметь видеозапись этого обследования для студентов, как пример совершенно нормального и здорового неврологического образчика. По его мнению, источником судорог мизинца, скорее всего, послужила микротравма локтевого сустава. «Вы говорите о „смешной кости[14]“?» Доктор утверждающе кивнул, пошутив, что это не так уж забавно звучит, учитывая, чем я зарабатываю на жизнь. Мы оба над этим посмеялись.

Получается, доктора облажались? На самом деле я так не думаю. Подобные неврологические расстройства у людей моего возраста случаются настолько редко, что даже ответственный специалист сможет поставить диагноз только при наличии ярко выраженных симптомов. С тех пор я люблю пошутить: чего же ещё можно было ожидать от Университета Флориды, родины футбольных «Гейтеров», кроме того, что командный врач скажет квотербеку, что с ним всё в порядке, и он может вернуться в игру?

Так что я вернулся в игру. Я закончил работу над «Доктором Голливудом» в феврале 1991. На два последних месяца съёмки переехали из Флориды в Лос-Анджелес. И вновь, будучи непоседой, всегда в поисках очередной возможности, я с головой погрузился в другую работу. Боб Земекис продюсировал «Байки из склепа», сериал для «Эйч-Би-Оу», основанный на жутком кровавом комиксе компании «И-Си Комикс» с тем же названием. Он предложил мне снять один эпизод. В стремлении выработать режиссерские навыки в качестве страховки моей актёрской карьеры, я окунулся в проект полный энтузиазма, но с недостатком сил.

Подергивания мизинца никуда не делись, и теперь к нему периодически присоединялся средний палец с надетым на него кольцом. Я чувствовал слабость в левой руке, скованность в плече, ноющую боль в мышцах левой половины груди. Теперь я был убежден, что проблема была физиологической, а не неврологической. И что она действительно связана с инцидентом на съёмках третьей части «Назад в будущее». Я полагал, что смогу справиться с этим с помощью физиотерапии, а значит это можно отложить до окончания работы. Фактически, я решил подождать до конца моего летнего отпуска. Может быть, это решение пришло из-за смущения перед самим собой от того, что я нехарактерно для себя запаниковал в самом начале, но теперь снова вернулся к своей врождённой англо-ирландской стойкости. Закончив съёмки «Баек», я твёрдо решил не принимать никаких предложений, пока не проведу длинный отпуск с семьей, который давно задолжал Трейси и Сэму. Чёрт возьми, задолжал и себе.

Я был в Нью-Йорке во время старта «Напролом» в марте 1991 и получил один из лучших обзоров в моей карьере. Но по большому счёту, фильм был встречен зрителями холодно и безразлично. Другими словами, он стал очень дорогой и очень разрушительной бомбой. Боссы «Юнивёрсал» поговаривали о долгосрочном контракте на несколько фильмов. Сейчас же у них появились другие мысли, хотя они уверили моего агента, что это не тот случай. Но мы-то знали. Они собирались откинуться назад в своих креслах, дабы подождать не случится ли такого же провала у «Уорнер Бразерз» с «Доктором Голливудом», прежде чем дальше вкладывать деньги в мою карьеру. Всё держалось на «Докторе Голливуде». Или точнее говоря на его сборах в стартовый уикенд.

Цена актёра зависит от его способности привлечь аудиторию в первые три наиважнейших дня проката[15]. И вообще, привлечение зрителей и есть та причина, по которой студии платят все те деньги за актёра с громким именем. Далее, чтобы фильм продолжал приносить хорошую прибыль (на профессиональном языке — «отрастил ноги») в работу вступают отделы маркетинга и рекламы. Всё, что мне было нужно — это три дня стабильного бокс-офиса. Тогда я бы удержался на плаву после провала «Напролом».

ПЕРЕД ОСЕНЬЮ (НА ГРАНЕ КРАХА)[16]

Мартас-Винъярд, август 1991.

Большинство людей, кто считает себя счастливчиками, подвержены всяким суевериям. Так, я разработал ритуал вокруг открытия фильмов со своим участием. Я был в Лондоне во время премьер «Назад в будущее» и «Волчонок», которые принесли солидный доход в премьерный уикенд. С тех пор я старался, если не выезжать за границу, то хотя бы не находиться в крупных центральных городах во время проката моих фильмов. «Напролом» стал исключением и посмотрите, чем это обернулось.

А теперь я собирался сделать ту же ошибку с «Доктором Голливудом». Понятно, что в этом ритуале не было ничего рационального, но я цеплялся за все возможные соломинки. Потому что была причина для беспокойства — отслеживание аудитории. Опрос зрителей на предмет выбора ими нового фильма показал, что немногие из них собирались пойти на «Доктора Голливуда». Для нового фильма всегда существует определённый минимум по продажам билетов в первый прокатный уикенд. Он зависит от нескольких факторов — в том числе от количества экранов. Для 1991 года достаточно было собрать шесть миллионов долларов, чтобы удержаться на плаву. Выход фильма в августе никак нам не помогал, потому что конец лета считается свалкой для неперспективных проектов. Более подходящего времени убраться из города было не найти.

Мы втроём решили провести август в доме родителей Трейси на Мартас-Винъярд. Я полетел туда в четверг не дожидаясь пятничного релиза. Моя семья должна была присоединиться ко мне в субботу. Трейси и я сошлись на том, что предпремьерную ночь мне спокойнее будет провести одному.

По случайному совпадению мой агент Питер Бенедек с семьёй также отдыхал на Мартас-Винъярд. Они сняли изящный дом в викторианском стиле в Эдгартауне с видом на залив и остров Чаппаквидик, место позора Тедди Кеннеди[17]. Без задней мысли Питер великодушно пригласил меня на пятничный ужин с его семьёй и друзьями. Находясь на грани, не ожидая ничего кроме краха моей карьеры, я был этаким бедным родственником на этом ужине. Я проигнорировал закуски и от затянувшегося коктейльного часа[18]перешёл сразу к вину для ужина. Я был в стельку пьян ещё до того, как подали первое блюдо. Тем вечером было не до веселья.

Как мне говорили, под мухой я обычно становился обаятельным и милым, но смесь из страха и тревоги под действием алкоголя сделала меня агрессивным. Я пошатывался из стороны в сторону не только из-за опьянения, но и от того, что в это самое время в кинотеатрах по всей стране решалась моя судьба. Киноманы либо покупали билеты на мой фильм, либо нет и я кишками чувствовал, что это был второй вариант. Так как у меня не было возможности выплеснуть весь гнев на каждого не купившего билет, я повернулся к моему агенту.

— Завтра утром ты, бля, позвонишь Пит. И знаешь, что ты скажешь? Ты, бля, скажешь: «Бля, мужик, мне очень жаль». И знаешь, что будет дальше? Я тебе скажу, что. Я к херам уйду. Не могу больше терпеть это дерьмо.

Пит, один из самых спокойных, приятных и добрейших людей в кинобизнесе, не говоря об агентской среде, не имел никаких возражений. Он признал мою правоту, но, похоже, сомневался, что я действительно уйду на покой. Он обещал мне, что бы ни случилось, мы сумеем это разрулить и предложил довезти меня до дома. К счастью, путь домой пролегал не через Чаппаквидикский мост.

Около девяти утра зазвонил телефон. С похмелья я не спешил отвечать и дал ему немного пошуметь. Я ожидал плохих новостей, от которых, если я их услышу, меня должно было стошнить собственным кишками. После полудюжины повторений я снял трубку и молча поднёс к уху. Пит нарушил тишину.

— Майк? — произнёс он неуверенным голосом, от чего я поморщился. Продолжил он более воодушевлённо. — Мы сделали это. Блядский старт удался! Они поговаривают о восьми-девяти миллионах за уикенд. Фильм идёт на ура на второстепенных площадках в Сейнт-Луисе, Чикаго и Атланте.

Я поблагодарил его и разлился в извинениях за неподобающее поведение прошлым вечером. Я повесил трубку и улыбнулся. «Доктор Голливуд» стал хитом. Не большим хитом, не блокбастером, но несомненным коммерческим успехом. Я всё ещё оставался в шоу-бизнесе, и в запасе оставалась ещё пара попыток отбить мяч[19].

Мне кажется, суть момента во времени не всегда является отражением момента в самом себе: что случается до него и что случается после — это и придаёт ему окраску. Профессиональный кризис минул, с моих плеч свалился камень. По крайней мере на время. Я не мог знать заранее, свалится ли осенью на мои плечи что-то потяжелее камня, поэтому остаток лета стал для меня кусочком блаженства.

Винъярдский дом Полланов, маленький, но милый, перестроенный из рыбацкой хижины и стоявший в дюнах с видом на пролив Менемша-Саунд стал для Трейси, Сэма и меня обителью тепла и уюта. Мы проводили дни на пляже или катались на велосипедах вдоль Лобстервиль-Роад. Двухлетний Сэм был на пике активности. Любознательный, он точно детектив часами изучал приливные бассейны, гоняясь за меченосцами по всему берегу вокруг пруда Менемша-Понд. Однажды мы с Трейси сводили его на «Летающих лошадей», старинную карусель в Оак-Блаффс с сопутствующей музыкой и латунными кольцами[20]. Мы подпитывали его радость, обещая купить порцию мороженого из «Мартас Мэд», которое он обожал. Мы опустили несколько четвертаков в сделанный в стиле интерьеров пятидесятых автомат с мороженным: подгоняемый сахаром Сэм закружился, как волчок, в танце радости и удовольствия.

Мы смеялись весь путь до дома, смакуя этот эпизод. И даже тогда, когда Сэм измазал липким розовым мороженным всю свою кроватку.

Каждый вечер, мы с Трейси любовались закатом, потягивая вино на веранде. По утрам, когда Сэм бывал непоседлив, а я хотел, чтобы Трейси подольше насладилась такой непозволительной роскошью, как продолжительный сон, я выхватывал его из кроватки, садился на крыльце, и мы вместе наблюдали восход, встречая очередной прекрасный летний день. Помню, как на меня накатывали отцовские чувства, и тогда Сэм казался мне одним из чудес винъярдского утра. Как, например, скопа̒, кружившая над поверхностью пролива, соревнуясь с местными рыбаками, вышедшими ранним утром по всему берегу наловить полосатых лавра̒ков.

Воодушевлённый успехом фильма, который держал высокую планку до конца лета, я решил привести себя в форму: покончить с пивом и похудеть на пару фунтов. Не существовало более прекрасного места для пробежек, чем Мартас-Винъярд с его извилистыми прибрежными дорогами района Гей Хэд. Я составил маршрут таким образом, чтобы в первой половине пробежки прохладный океанский бриз дул мне в лицо, а во второй потихоньку сзади подталкивал меня к дому. К концу нашего пребывания на острове я решился на пятимильный марафон по Мошап Трейл.

Был вечер особенно замечательного дня. Мимо проехал велосипедист. Он приветствовал меня жестом, коснувшись края своего шлема. Мне показалось, это был Джеймс Тейлор — я посчитал это хорошим знаком. После резкого интенсивного старта я стал сомневаться смогу ли вообще добежать до финишной прямой. Дорога оказалась длиннее, чем я предполагал, но я не особо переживал по этому поводу, просто сказывалась усталость. Примерно в полумиле от поворота на грунтовую дорогу, спускающуюся к дому я увидел подъезжающую ко мне Трейси. Она остановилась, вышла из машины и махнула рукой, чтобы я остановился. Она выглядела слегка встревоженной.

— С тобой всё в порядке? — спросила она. Я уверил её, что со мной всё в порядке, но признал, что переоценил свои силы, ведь мне почти стукнуло тридцать. Последняя фраза задумывалась, как шутка, но выражение её лица не изменилось.

— Ты неважно выглядишь, — сказала она. — Левая половина тела еле двигается, а рука вообще не шевелится. Не думаю, что тебе и дальше стоит бегать, пока не сходишь к доктору. Ты должен записаться на приём сразу же по возвращении в город.

Я обещал, что так и сделаю. Трейси подвезла меня до дома. «Энциклопедия здоровья Колумбийского Медицинского Колледжа» весит не меньше пяти фунтов и с собой в отпуск мы её не взяли. Иначе, пока я принимал душ, Трейси лихорадочно перелистывала бы страницы.

Нью-Йорк, конец лета 1991.

По возвращении в Нью-Йорк я ответственно подошёл к делу, записавшись на приём к уважаемому спортивному доктору. Он взялся за меня основательно и до того, как назначить курс физиотерапии, направленной, как я полагал, на восстановление организма после полученных травм во время выполнения трюка, отправил меня на рентген шеи, левой руки и левой ноги с подробным изложением результатов. В качестве предосторожности мне также сделали сканирование головного мозга, дабы исключить наличие инсульта или опухоли. Так нужно, уверял я себя, лежа головой внутри аппарата МРТ, слушая на протяжении двадцати минут причудливую какофонию из стуков и гудения. Доктор назначил мне физиотерапевта, чтобы тот поработал над моей шеей и плечом, а также заострил внимание на мышцах левой половины груди. Наконец-то процесс восстановления пошёл. Пусть я решил проявить терпение на протяжении всего курса лечения, меня не покидало желание взять и бросить всю эту оздоровительную чушь ради возрождающейся актёрской карьеры и семейной жизни. Бесценные недели, проведённые на Винъярде, укрепили мою уверенность в том, насколько дороги мне Трейси и Сэм.

Однако, к концу второго курса терапии доктор отвёл меня в сторонку, протянул визитную карточку своего знакомого невролога и настоятельно рекомендовал увидеться с ним как можно скорее. Ранее я рассказывал ему о посещении невролога в Гейнсвилле, и поскольку не обнаружилось ни следов инсульта, ни опухоли, в этот раз посчитал это лишним.

— Всё-таки, вам стоит к нему сходить, — настаивал он.

Когда позже я пересказал этот разговор Трейси, она настояла на том, чтобы я записался. Оказывается, доктор позвонил ей без моего ведома, сказав коротко и ясно: «Сделайте так, чтобы он сходил».

ДВА СЛОВА

Нью-Йорк, сентябрь 1991.

Вопреки образу неунывающего весельчака, который я поддерживал, возникали вещи, тревожащие меня гораздо больше, чем это было заметно по моему внешнему виду. Однако здоровье никогда к ним не относилось. Но и в обратном случае никакие самые параноидальные ипохондрические фантазии не смогли бы подготовить меня к двум словам, которые доктор обрушил на меня в тот день: болезнь Паркинсона.

Из-за провалов в памяти я не могу точно вспомнить свою реакцию на это заявление. Учитывая обстоятельства, можно было ожидать, что я слечу с катушек, примусь громить мебель с криками «СУКА!», проклинать Бога или кидаться на того невролога немногим старше меня, говоря ему, что он дерьмовый врач. Неужели он не знает, с кем разговаривает? А мог и положиться на своё обаяние. Бог свидетель, благодаря своему умению очаровывать людей я выпутался из пары скверных передряг.

— Послушайте, — мог произнести я, подключив актёрский навык. — Это очевидно — вы облажались. Возможно, в журнале «Пипл» вы читали, что я один из самых приятных людей в шоу-бизнесе, поэтому я пропущу это мимо ушей. Не волнуйтесь, всё останется между нами.

Но ничего этого не было. Не думаю, что я вообще что-либо сказал. Кажется, у меня отключились все чувства. Доктор произнёс ещё несколько слов, типа: «Ранняя стадия, прогрессивный, дегенеративный, неизлечимый, необычайно редкий. В вашем возрасте, новейшие препараты, есть надежда…» В лёгких образовался вакуум, левая рука ниже плеча дрожала. Та часть разума, что осталась ясной вопрошала, что за хрень он мне тут рассказывает, и что я скажу Трейси? Я молча сидел со стороны стола «для плохих новостей» и безучастно кивал, словно он был моим агентом, рассказывающим, что мой последний фильм с треском провалился в прокате. Хотел бы я, чтобы так и было.

Доктор подал мне буклет: пожилая пара, пляж, закат. Было непонятно, у кого из них неизлечимая болезнь мозга: они держались за руки, оба выглядели счастливыми и сияющими. Над ними парила чайка… Она тоже выглядела здоровой. Мне захотелось швырнуть в неё камень. Ещё там было что-то о новых лекарствах. Может, это медсестра подсунула мне буклет, точно не помню. Я поднял глаза и уставился на доктора. Внешне он был само спокойствие. Готов поспорить, ему нелегко было озвучить диагноз человеку моего возраста. Но он и правда хорошо держался. Я ненавидел его за это.

Выйдя из здания в центре Манхэттена на залитые дождём улицы, я как будто попал в другой мир. В действительности мир мало изменился за тот час, что я провёл с добрым доктором. Да, из-за вечернего часа пик на дорогах увеличился траффик, особенно тут на 59-ой улице у моста, но глубокие перемены произошли не вокруг, а внутри меня. Потрясённый и растерянный я запросто мог простоять там под дождём несколько часов, пока вечер не сменится ночью и не перестанут звучать автомобильные гудки. Нужно было вернуться домой. В поздний час и в такую погоду не просто было поймать такси, а идти пешком — слишком долго. Пусть так, мне нужно было время для осмысления того, что только что произошло, и того, как пересказать это Трейси, моей матери, остальным родственникам и друзьям. Но сколько бы времени не заняла прогулка, его всё равно было бы недостаточно.

Переступив через порог, я почувствовал запах готовящегося ужина, услышал смех Сэма и Ивалани, нашей подруги и его няни. Я не мог появиться перед Сэмом в тот момент. Трейси вышла из кухни и увидела меня. Я молча указал ей на спальню. Нечасто моё лицо выражало крайнюю серьёзность, так что Трейси сразу догадалась, что новости будут плохими. Она последовала за мной в спальню: я затылком чувствовал, как внутри неё нарастает паника.

В нашей старой квартире на Вест-Сайде перед спальней располагалась маленькая прихожая в форме цифры «7». Низ семёрки выходил в спальню, где я всё и рассказал Трейси. Мы обнимали друг друга и рыдали. Вспоминая эту сцену, она кажется мне странной, грустной, противоположностью картинки на буклете, который я оставил в такси. Было бы забавно, если бы мы и правда так выглядели после того…, что с нами случилось.

Не имея чёткого представления с каким чудовищем столкнулись, смутно осознавая, что пройдёт немало лет, прежде чем почувствуем его клыки и когти, мы дали друг другу обещания. Трейси, ошеломлённая и напуганная, в то же время была исполнена любви и сочувствия… в болезни, и в здравии. Я помню её шёпот, её объятия, влажную от слёз щеку, касающуюся моей щеки. Моя первая мысль: «Свет клином не сошёлся, должен существовать какой-то выход из этого, просто не нужно опускать руки». Трейси же я сказал: «Всё будет хорошо…», подумав, а что именно будет хорошо?

Не многие призна̒ются, но иногда актёрам попадаются сценарии вроде этого: дерьмо… дерьмо… моя роль… бла, бла, бла… моя роль… дерьмо… «Мне нравится» или «это отстой» зависит от соотношения «дерьма» к «моей роли». Прошли дни, недели. Я перевёл свой выбор в режим «невероятного дерьма»: этот сценарий не для меня, отвратительный, не собираюсь в этом участвовать. Я перебрал все варианты. Искал другие объяснения, но всё сводилось к одному — у меня болезнь Паркинсона. Решив никогда больше не встречаться с неврологом, если только ураган не закинет его через окно прямо ко мне в спальню, я положился на таблетки, выписанные ранее. Я постоянно держал их при себе, теряя и ломая флакончик в кармане брюк, как хэллоуинские сладости. Терапевтическая ценность, лечение или даже утешение не были причинами, из-за которых я принимал эти таблетки. Причина была одна: скрыть симптомы. Никто из внешнего мира не должен был знать, за исключением семьи, самых близких людей и коллег. Так обстояли дела на протяжении семи лет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бегство артиста

Военная база в Чилливаке, Британская Колумбия, 1963.

Мальчик пропал… исчез. Я ускользнул, пока мама была занята этим неблагодарным делом, знакомом любой жене военного: распаковывала семейные пожитки и в очередной раз налаживала хозяйство в доме.

Моя мама Филлис и папа Уильям Фокс, сержант Королевского Канадского Военного Корпуса Связи стали экспертами по переездам. Со дня их свадьбы в 1950 году и до того полудня, мама провела тринадцать лет семейной жизни в распаковываниях, потому что отца переводили на шесть различных военных баз.

На работе отец занимался шифровкой и дешифровкой. Его навык в этом тайном ремесле был причиной, по которой армия хотела иметь его на базах по всей Канаде (нам не разрешалось приходить к нему в рабочий кабинет, который к тому же постоянно запирался). Предыдущее их пребывание в Чилливаке длилось с 1955 по 1958. Родители вернулись туда из провинции Альбе̒рта, где отец провёл несколько лет на базах в Калгари и Эдмонтоне (я родился в Эдмонтоне в июне 1961). То была армейская жизнь, и, если она причиняла неудобства или даже травмы членам семьи военнослужащего, приходилось с этим мириться. Отец знал, какой ответ получит от начальства, если начнёт жаловаться, поэтому с грустной полуулыбкой часто напоминал нам: «Если бы армия хотела, чтобы у меня была семья, то выдала бы одну».

Этот переезд стал последним. Оказалось, не так уж сложно сказать «пока» плоским безликим пейзажам и невыносимо холодной зиме канадских прерий. И мама, и папа выросли в Чилливаке, и у них по-прежнему было там много друзей. Мама проплакала всю дорогу на запад из Альберты, так как была сильно взволнована возвращением домой. Чилливакская база располагалась точно в том месте, где массивные горы переходят в фермерские угодья плодородной долины Фрейзер Ривер Вэлли, растянувшейся на многие мили. В восьми милях от Чилливака вниз по реке в районе устья располагается община Ладнер. Будучи дочерью одного из многих фермеров-арендаторов той поры — поры Великой депрессии — моя мама считала Ладнер своим домом, который всегда оставался с в её сердце. Так что, если уж семейство Фоксов в очередной раз загрузилось в «Шеви» и двинулось по шоссе Транс-Канада Хайвэй, то по крайней мере оно двигалось в правильном направлении.

Распаковка была нудным занятием, и ползающий под ногами ребёнок никак не мог его упростить. Я был сущим наказанием, весёлым непоседой, носившимся кругами, как вихрь вокруг «непонятных космических кораблей, оставленных инопланетянином». Уверен, я испытывал её терпение; бормоча забирался в коробки, сооружал себе гнёзда из уже распакованной и аккуратно разложенной в стороне одежды, которую предстояло отнести в каждую из трёх тесных спален на втором этаже.

Слово «тесный» было ходовым в армейском доме. ЖСВ — жилье для семейных военнослужащих — не отличалось просторностью, зато располагалось на охраняемой государственной территории: безопаснее места для воспитания детей было не найти. ЖСВ образовывало плотно застроенные районы с одинаковыми ограждениями, тянувшимися вдоль линий однотипных домов, где жители быстро заводили новые знакомства или восстанавливали старые. Все друг за другом приглядывали и жили в одной и той же социально-экономической обстановке. Если у какой-то семьи появлялось то, чего не было в другой, например, цветной телевизор или дорогой автомобиль, всё, что вам оставалось — сосчитать детей: скорее всего у другой семьи их было на одного или двух меньше. К 1963 году нас было уже четверо: Карен, Стивен, Жаклин и я. А в 1964 году родилась наша сестрёнка, Келли, успешно отложив покупку цветного телевизора до начала семидесятых.

Моя мама подсчитывала потери среди стопок разношёрстных тарелок, завёрнутых в страницы старой эдмонтонской газеты, поэтому не трудно представить, как я мог ускользнуть незамеченным. Если она не слышала меня, то возможно думала, я где-то свернулся калачиком и уснул. А если меня не было в поле её зрения, что ж, это ещё лучше всё объясняет. Возможно, это излишнее пояснение, но я был чересчур мал для двухлетнего ребёнка. Правда. Ростом до колена, а весил чуть больше, чем влажное пляжное полотенце. Плюс я был шустрым малым. Несколько минут спустя мама поняла, что я пропал.

Ладнер, Британская Колумбия, 1942.

У каждой семьи есть свои истории, свои основополагающие легенды. В моей все они сосредоточены вокруг фигуры моей бабули. В нашей семье все принимали за данность её дар предвидения. Неважно, обладала она им на самом деле или нет. Главное, что те, кто верил в это, особенно моя мать, строили свои жизни (и мою) в соответствии с её предсказаниями.

Двадцатью годами ранее одна женщина узнала, что её сын пропал. Ею была моя бабушка, Дженни Пайпер, а сыном был мой дядя Стюарт. Шёл 1942 год. Дженни — моя бабуля — и её муж Гэрри уже пережили подобный случай с их старшим сыном Кенни. В телеграмме, найденной у входной двери, коротко и сурово сообщалось: «Пропал без вести, предположительно погиб». Он был подбит где-то над Германией. Оба сына Пайперов служили в Королевских канадских воздушных силах на европейском фронте. Оба были объявлены пропавшими и предположительно погибшими. Когда бабуля прочитала первую телеграмму годом ранее, слова были примерно теми же, только с другим именем. Это сильно на ней сказалось. Через несколько недель у неё случился сердечный приступ. Её здоровье не улучшалось до тех пор, пока она спустя ещё несколько недель не получила известие, что Кеннет на самом деле был жив и находился в лагере для военнопленных в Германии.

МЕЧТАТЕЛИ

Когда весть об исчезновении Стюарта дошла до родственников бабули в Виннипеге (в поисках работы получше Генри и Дженни в начале Депрессии перебрались из Манитобы на восточное побережье), они опасались, что её хватит ещё один сердечный приступ, поэтому призывали вернуться обратно на восток. Но она их не послушала. «Не вернусь, пока не буду знать точно, что Стюарт жив», — сказала она. Затем в один прекрасный день, спустя несколько кошмарных недель ожидания новостей о Стюарте, бабуля спустилась вниз на кухню и заявила: «Теперь можно отправляться в Виннипег. Со Стюартом всё в порядке. Я видела его во сне».

В небе раздаётся внезапный и сильный взрыв, превращающийся в огненный шар. Она видит, как из его центра появляется небольшой белый предмет, медленно планирующий на землю, точнее, на пляж. Она подбегает к нему, понимая, что это маленький белый конверт, и успевает вырвать его из морских волн, собравшихся унести его в открытое море. На нём напечатано только одно слово: Стюарт.

Это видение, всплывшее из подсознания бабули, можно было интерпретировать как угодно. Но для неё существовал только один смысл — как и Кеннет, Стюарт спрыгнул с парашютом с горящего самолёта. Её вера в это была непоколебима. Через два дня после сна пришла телеграмма. В ней сообщалось то, что она предсказала: горящий самолёт, белый парашют. Как и Кеннет, Стюарт был помещён в лагерь для военнопленных и вполне себе жив.

Но каким же боком всё это касается меня? Одно могу сказать точно: если бы бабуля не проснулась с этим видением, я бы никогда не осознал свое собственное. Та стойкая уверенность о судьбе Стюарта позже проявилась и в отношении меня. Стюарту удалось избежать того, что все остальные члены семьи считали гибелью. А я, по мнению бабули, избежал той участи, которую мне уже предопределили все остальные члены семьи.

Военная база в Чилливаке, Британская Колумбия, 1963.

Не скажу, что помню себя в двухлетнем возрасте, но чувствую, что моя мотивация при виде задней двери не предполагала побег. Скорее я просто не распознал границы, которой была противомоскитная дверь; по идее, безнадзорный ребенок не должен был её пересекать. Желание вырваться за пределы окружающего мира сохранялось на протяжении всего взросления, что забавляло, раздражало, расстраивало и пугало всех взрослых, за исключением бабули.

Недавно я спросил маму о её реакции на моё незапланированное путешествие в тот чилливакский полдень, эпизод, который по её словам, положил начало череде подобных эпизодов. Я словно был таинственным видением, вспоминала она.

— Я распаковывала различные безделушки, раскладывая их по местам и внезапно поняла, что тебя нет. Мы находились в новом районе, и конечно же я запаниковала. Я вышла на улицу и звала тебя, звала пока не появилась та женщина и спросила не я ли миссис Фокс. Когда я ответила «да», она сказала: «Вы ищете своего малыша? Что ж, он тут рядом, такой милашка! Лепечет без умолку».

Так это и случилось: все соседи познакомились с тобой ещё до того, как мы познакомились с ними. Снова и снова меня спрашивали: «Вы мама Майкла Фокса?» После того как ты стал известным, все стали спрашивать: «Вы должно быть устали, что вас постоянно спрашивают не вы ли мама Майкла Фокса?» А я отвечаю: «Нисколько. Я слышу этот вопрос с тех пор, как он был малышом».

Я появился вскоре после встречи мамы с новой соседкой, улыбаясь, хихикая, не понимая, что стал причиной переполоха. Просто разведывал новую обстановку, с радостью открывая что-то новое, включая кондитерский магазин, находящийся на другой стороне зелёной поляны позади нашего квартала.

Папа вернулся с работы. Пока мама рассказывала ему о моём приключении, я улизнул второй раз. Через несколько минут зазвонил телефон. Это был удивлённый владелец кондитерского магазина: «Ваш сын у меня. Он хочет что-то купить».

Легко могу представить маму в тот момент: одна рука сжимает телефонную трубку, другая пучок рыжих волос, её розоватое англо-ирландское лицо багровеет, когда она смотрит по сторонам, недоумевая и не веря в то, что я снова удрал.

— Дайте ему конфету или что-нибудь ещё. Мой муж сейчас придёт за ним и расплатится.

В этот момент владелец магазина не сдержался и громко рассмеялся.

— У него есть деньги. По правде сказать, у него довольно много денег.

Воровство не стояло на первом месте в списке моих детских шалостей. Я просто увидел связь между деньгами, оставленными отцом на стойке — всё его пособие на переезд — и кондитерским магазином, местоположение которого уже отложилось в памяти. Именно в такие дни я начинал верить, что нет ничего невозможного, а мои родители понимали, что им стоит ждать неожиданностей от их младшего сына.

Это было нешуточное дело. Рождённые в неопределённости Великой депрессии и выросшие во время Второй мировой войны мои мама и папа бережно выстраивали совместную жизнь, избегая сюрпризов. Папа решил строить карьеру в армии из чисто практических соображений — индивидуальность в обмен на стабильность и безопасность — без возможности на внезапную удачу, но и без неприятных сюрпризов. Если обстоятельства заставляли пройти пол Канады, то по крайней мере он знал, что в пункте прибытия его будет ждать та же работа, примерно те же соседи и практически такой же дом.

За пределами моего тогдашнего взрослого окружения и (по словам моих братьев и сестёр) абсолютно вне пределов моего крошечного сознания сложился свой короткий, но точный набросок того, каким я был в первые пять лет своей жизни. Все говорят одно и тоже, каким дружелюбным, любознательным и словоохотливым мальчонком я был. Что я выкладывался по полной в любых формах самовыражения, в артистизме и т. д., обладая ярко выраженным рвением к новым возможностям и таким же ярко выраженным безразличием к ожиданиям окружающих. Но, естественно, я понимал, чего от меня хотят — соблюдения общественных правил (я всего лишь раз брал с собой отцовский кошелёк в магазин на углу). Мама говорит, я был больше похож на Тома Сойера, чем на Денниса-мучителя. Мне было всё равно, чего от меня ждут люди. Или, возможно, стоит сказать, — со временем я потерял к ним интерес. Вспоминаются два характерных случая, противоречащие ожиданиям окружающих, которые так или иначе помогли мне перестать обращать внимание на их мнение.

Когда в 1964 году родилась моя сестра Келли, я не ревновал её. Она была милой, а я любил детей, и чёрт возьми — вместе веселей. Но к тому времени, когда мне исполнилось пять или шесть, а ей два или три, мы были с ней одинакового роста. Я точно помню, как мы ходили по домам на Хэллоуин, выпрашивая сладости, и от дома к дому нас спрашивали не близнецы ли мы. Моё самообладание и хорошо подвешенный язык всегда немало удивляли взрослых, не ожидавших ничего подобного от такого малыша. Как только я говорил, что мой предполагаемый близнец был на три года младше, реакция людей менялась, показывая мне обратную малоприятную сторону ожиданий. Все считали, что я должен быть выше. Это было что-то новое. Я мог выкинуть любой странный и удивительный фортель, но я не мог стать выше. И это выводило меня из себя. Я хотел стащить у сестры сладости, связать её наволочкой и запереть в какой-нибудь дальней кладовке.

Другой случай, который показал, что ожидания могут привести к разочарованию, был связан с отцом. Даже будучи маленьким ребёнком, я осознавал, что отец был серьёзным практичным человеком. Хотя он восхищался бы любым рассказом, картиной или песней, созданной мной, всё-таки он был более приземлённым. В то время, как я был мечтателем, он был погружён в дела повседневной жизни. Напрямую он об этом не говорил, но у меня было стойкое ощущение: он рассчитывает, что однажды я буду больше похож на него. Помню одно утро в садике, в день, когда отец возвращался после длительной смены со станции связи НАТО, расположенной где-то за полярным кругом (для отвода глаз называемой «метеостанцией»). Он должен был забрать меня во время полдника.

Вместо обычных пальчиковых красок, цветной бумаги и мелков воспитатели разложили перед нами на партах странного размера куски дерева, маленькие молотки и гвозди в банках из-под супа «Кэмпбелл». Я бы предпочёл краски. Но видя, как другие мальчики втягиваются в работу, я загорелся идеей смастерить что-нибудь для отца. Я был уверен, что ему понравится, ведь он этого и хотел от меня.

Так, с нарастающим ощущением разочарования, я провёл всё утро, пытаясь что-нибудь смастерить, что угодно. В голове я представлял, что произведу на него впечатление, как никогда. Но это был провал: я даже не смог приладить одного куска дерева к другому. Отец приехал и нашёл меня в полном отчаянии. Он поднял меня, поддерживая мускулистой рукой, и я зарылся лицом в его форму. До сих пор помню её жесткость и стойкий запах, усилившийся от слёз. Впервые в моей детской жизни я не смог произнести ни слова. По пути домой я описался. Даже у Тома Сойера бывали плохие дни.

В тот самый день или другой, но в какой-то момент детства я перестал полагаться на ожидания окружающих людей и пошёл по своему собственному пути.

КОРОБКА С ПРИЗРАКАМИ

Чилливак, Британская Колумбия; Норт-Бэй, Онтарио; Бернаби, Британская Колумбия, 1967–1972.

Как археологи, разбивающие для удобства на квадраты места раскопок, я пытался упорядочить периоды детства для лучшего восприятия книги. Если первый квадрат включает в себя промежуток от младенчества до поступления в школу, то второй должен был содержать период с шести до одиннадцати лет с 1967 по 1972. Так случилось, что несколько событий тех лет оказалось легко восстановить.

На Рождество 1989 года моя сестра Джеки собрала вместе остатки семейных видеозаписей, сделанных папой на восьмимиллиметровую плёнку. Они не были упорядочены, но тем не менее папа наснимал достаточно материала, чтобы его можно было собрать в беззвучную, местами трясущуюся и размытую повседневную хронику семейной жизни. Джеки наняла редактора, чтобы тот всё переписал на видео кассеты, расставив разрозненные фрагменты в хронологическом порядке.

В тот год мы с Трейси и Сэмом не планировали возвращаться на новогодние праздники в Канаду, поэтому, как только получил свою кассету, тут же вставил её в видеомагнитофон. Возможно, я почувствовал бы прилив ностальгии, если бы кадры с бабулей не выбили меня из колеи. Долгое время я не мог заставить себя заново посмотреть кассету, обещая самому себе, что сделаю это в ближайшие пару недель. И до того, как это случилось, в январе 1990 умер отец. Последним делом, которое я тогда хотел сделать, был просмотр видео, где он всё ещё оставался жив. Так что я убрал кассету подальше и фактически не вспоминал о ней до тех пор, пока не начал работу над этой книгой. Спустя столько лет пришлось хорошенько порыться среди бесчисленного количества кассет с неровно наклеенными стикерами: детские дни рождения, обрезки Супербоулов, боксёрские бои, хоккей и старые эпизоды «Шоу Ларри Сандерса». Но к моему удивлению кассета нашлась с первого подхода. На покосившейся этикетке витиеватым почерком Джеки было написано: «Домашнее видео семьи Фоксов: Какими мы были, 1967–1972».

Заковыристо, да?

Я вынул кассету из коробки и нерешительно двинулся к видеомагнитофону. До первого просмотра в 1989 я не особо представлял, что увижу на записи, поэтому кадры с бабулей оказались для меня сюрпризом. Теперь я знал, что она там есть, как есть и отец; он прогуливался, разговаривал, курил сигарету и веселился. Впервые представ во плоти за более чем десяток лет.

Эти два человека, моя бабушка и отец, представляли собой два отчётливых полюса моего детства, два гравитационных поля, повлиявшие на формирование моего характера.

Отец, военный человек, был приверженцем соблюдения чётких установленных границ, как навязанных извне, так и установленных самим собой. Он был прагматиком и реалистом, бросившим школу после шестого класса, называвшим себя «выпускником школы жизни». В детстве и юности у него были свои мечты, и боль от их отказа сохранилась до конца его дней. Он был невероятно предан семье, которая для него стояла на первом месте. Он решительно защищал её от всех угроз, в том числе и от разочарования, которое неизбежно стало бы результатом стремления к мечтам и фантазиям. В противоположность ему матриархально настроенная бабуля, предсказательница военного времени была убеждена, что человеческой природе по силам выбраться за любые рамки действительности. Она радовалась моим успехам и причудам, всегда поощряла веру в силу моих мечт. Когда остальные члены семьи выразили сомнения по поводу выбранного мной пути, бабуля стала моим верным защитником. Она смеялась над их убеждениями, украдкой подмигивая мне, будто мы знали то, что было за гранью их понимания.

Доставая кассету, я хотел снова их увидеть, и от этой перспективы меня одновременно разбирали любопытство и волнение.

ПРОМАТЫВАЯ ГОДЫ

На первых кадрах была запечатлена чёрная овчарка с белым пятном на груди. Из-за тёмной окраски она резко выделялась на ярко-зелёном фоне. Умерев более четверти века назад, она снова была живой на экране моего телевизора, энергично вычесывая блох из шерсти. Это был Бартоломью. Он был не наш, а принадлежал Эду, парню моей старшей сестры Карен. Отец ненавидел собаку, не испытывал и особых чувств к Эду, называя его хиппи, что в 1967 было у него худшим ругательством. Не помню точно, что случилось, но примерно через год пёс исчез. Но Эд, к великому разочарованию отца, остался и со временем женился на Карен.

Далее шла моя сестра Келли в трёхлетнем возрасте. Обаятельная, светловолосая, почесывающая свой уже дважды сломанный носик и улыбающаяся. Всё её внимание было приковано к объективу. Она была одета в красную летнюю куртку и красовалась в ней перед камерой. Это было очаровательное представление, намекающее на карьеру модели.

Дальше шли кадры с интерьером дома. Камера повернулась влево и засняла отца. Он здорово выглядел. Был большим, но те таким большим, каким я его запомнил. Скорее массивным, чем тучным, от чего рубашка с коротким рукавом сидела на нём вплотную. Такой молодой, подумал я, а затем до меня дошло, что на видео он младше меня на два года. С армейской причёской, не менявшейся на протяжении всей его службы в армии, и светлыми глазами, он быстро улыбнулся на камеру.

Действие снова перенеслось наружу, где моя мама в хлопковой блузке без рукавов и брюках капри разговаривала с группой соседок. А на переднем плане вытанцовывала Келли под взорами пары женщин в кошачьих очках в роговой оправе.

Следующая сцена: две фигуры вдалеке, идущие в сторону нашего дома по освещённой солнцем аллее. У той, что поменьше, была одна отличительная примета — походка вперевалку с ноги на ногу, по которой я сразу же узнал бабушку. Подойдя ближе к камере, она предстала во всей красе. В тот день ей сделали завивку, и непослушные серые волосы превратились в напомаженные аккуратные завитушки, закреплённые заколками. Она улыбалась (как всегда), и посторонний человек вряд ли догадался бы, что левая часть её лица была поражена параличом Белла. Бабуля была в свободном домашнем платье и в чёрных шнурованных туфлях. На её запястье болталась большая сумка. Все бабушки обычно так и выглядят. Второй фигурой, повыше, был мой брат, Стив, которому поручили её сопровождать. Она была похожа на Королеву-мать[21] как никто другой, и как преданной британской подданной ей бы польстило это сравнение.

Наконец я увидел шестилетнего себя, ведущего свой велосипед. Пара быстрых шагов, затем я ускоряюсь, перекидываю ногу, забираюсь на сиденье, и вот я уже нарезаю круги по зелёной лужайке. Левой рукой я держусь за руль, а справа, извиваясь, с руля свисает садовый уж.

Мы по-прежнему жили в гарнизоне, но из ЖСВ переехали в дуплекс на Никомен-драйв. Откровенно говоря, это жильё предназначалось для военных рангом выше отца, но имея на руках пятерых детей, он имел право на новое жильё. Отец подал заявление о предоставлении ему жилья в 1963 году, когда мама была беременна Келли, но армия в некотором роде считала семьи своих военных «обслуживающим персоналом» и поэтому не спешила удовлетворять запрос. Их главным аргументом был: «Покажите нам ребёнка». Другими словами, они могли рассмотреть заявление, только когда очередной ребёнок Фоксов стал бы неоспоримым материальным фактом (и мой отец варился в этом дерьме двадцать пять лет). Почти через три года после рождения Келли заявление наконец-то было рассмотрено и одобрено. Её рождение, может быть, и стоило нам цветного телевизора, но зато благодаря настойчивости отца появилось несколько дополнительных комнат.

Но было не похоже, что я нуждался в дополнительном пространстве. На записи я выглядел лилипутом, каким и был в действительности. На паре кадров, где я с трёхлетней сестрой, мы правда казались близнецами, если не брать в расчёт размеры наших голов: моя была непропорционально большой, как тыква.

Пробираясь через свои собственные воспоминания и воспоминания моей семьи, в надежде понять кем я являюсь, я хотел взглянуть на себя глазами того, кем я стал. Те события и персональные качества, которые создали меня, со временем окрасились в памяти в светлые тона. Но на плёнке процесс становления сохранился без искажений. Возвращаясь к археологии, просмотр этого получасового видео можно сравнить со взятием пробы, содержащей меня таким, каким я был на самом деле.

Я всегда верил в то, что стану артистом, потому что жаждал любви и обожания. В моём случае эта самоуверенность стала источником самопознания, и видеозапись служила тому подтверждением. В том смысле, что в любое дело я несомненно погружался с головой будь то рисование, чтение взахлёб, размахивание большой рыболовной сетью над головой, как жезлом тамбурмажора, когда я вытянул родителей поохотиться на лягушек-быков вдоль заросшего тростником берега местного пруда, или моим любимым занятием — катанием на велосипеде со змеёй по заднему двору. При более внимательном рассмотрении становится ясно, что все эти забавы устраивались ни для кого, кроме меня самого. В первую очередь я был ребёнком, старающимся развлечь себя без всякой оглядки на объектив камеры.

Из всех этих сцен видно, что во многих отношениях я остался тем же, кем и был. Так что вопрос был не в том, каким я стал теперь, а в том, как мне удалось остаться прежним. Сказать по правде, я не уверен, что приложил для этого хоть какие-то усилия. В моей жизни случались катастрофы, я сомневался в себе, по ходу движения внося поправки и двигаясь окольными путями, но видео говорило мне, что сегодняшний взрослый я имею гораздо больше общего с тем пареньком на велике, чем с тем человеком, каким я был на промежуточном этапе. Было приятно осознать, что наконец я смог найти дорогу назад, и выявление болезни Паркинсона сыграло в этом не последнюю роль.

СЕМЕЙНЫЕ УЗЫ

В первый раз, когда я увидел «Новобрачные» и разбушевавшегося Джеки Глисона на экране нашего старого чёрно-белого телевизора, подумал: «Хэй, это же мой папа!» Помимо поразительного внешнего сходства с Глисоном, отец во многом походил и на его персонажа Ральфа Крамдена: внушительный, весёлый, страстный, способный одновременно быть смешным и угрожающим. Также в мгновение ока мог перейти от «Как это мило» к «Однажды, Элис, ты у меня отправишься прямиком на Луну!» Оба они, казалось, находились во власти неподконтрольных им сил, но в отличие от Ральфа, отец не питал никаких романтических представлений о жизни по схеме «разбогатеть, как можно быстрее». Вместо этого он полагался на упорство, нерушимую трудовую этику и свой мощный интеллект. К тому же у него было кое-что, чего Ральф Крамден был лишен — семья, наличие которой, уверен, делало отца намного более богатым, чем он мог себе представить.

На кассете было несколько ключевых эпизодов, которые настолько сильно оживляли передо мной отца, что я готов был расплакаться. Все эпизоды были сняты в разные годы, но очень похожи друг на друга, а в кадре не было ни одного человека, включая самого отца.

Вот как это выглядело: картинка медленно старательно движется слева направо, показывая светящуюся рождественскую ель, стоящую в темноте комнаты, с упором на подарки, лежащие на полу в тени ветвей.

Канун Рождества, все улеглись по своим кроватям. Рука отца держит камеру. Он сидит в своём любимом кресле. Бутылка пива, стоящая рядом с ним, по его уверениям предназначлась Санте вместо молока и печенья. Это был ежегодный и очень личный ритуал. Я знаю, потому что на многие сочельники я украдкой спускался вниз по лестнице в своей пижаме и молча наблюдал за ним. Однажды я прямо там и заснул на своём посту перед лестницей и, когда папа поднял меня, чтобы отнести обратно в кровать, я зашевелился. Я спросил его, не Санту ли он ждал. Он улыбнулся и сказал «да».

— На всякий случай: если Святому Нику[22] понадобилось бы что-нибудь подкрутить, то он мог бы одолжить у меня гаечный ключ.

Отцовские дежурства возле ёлки продолжались вплоть до моего совершеннолетия, когда однажды я, возвращаясь домой на праздники из штатов, наткнулся на старых школьных приятелей, а после них присоединился к нему для финального аккорда. Говорил он немного, не делился своими мыслями, да ему это было и незачем. Я и так знал, о чём он думал.

Во время Депрессии отец моего отца (тоже Билл) изо всех сил старался обеспечить свою семью в пригороде Ванкувера, Бернаби. Эта битва была обречена на поражение. Они потеряли даже то немногое, что у них было. С началом войны Билл-старший, нуждавшийся в работе, был направлен в армию. Там его посчитали слишком старым для боевой службы и определили охранником в военную тюрьму в Альберте. Это означало, что все заботы по воспитанию моего отца, его старшей сестры Эдит, младшего брата Дуга и младшей сестры Леонор ложились на плечи их матери Долли. Но матерью её можно было назвать с натяжкой. В отсутствие мужа Долли не смогла вынести трудностей матери-одиночки с четырьмя детьми на руках; она искала утешение в пивнушках по всей Гастингс-стрит и ночных клубах Восточного Ванкувера. Отец и Эди взяли на себя обязанности по воспитанию младшего брата и сестры. Они оба рано бросили школу, чтобы устроиться на работу. Какое-то время отец проработал в универмаге Спенсера. Особенно дружен отец был с Дуги, который был младше его на два года. Они часто бродили вместе в поисках приключений по окрестному району, где жил рабочий класс, дабы отвлечь себя от чувства голода. На расстоянии полумили от дома, к западу от Гастингс-стрит, центральной улицы Северного Бернаби, располагалась ярмарка и крупнейший в Западной Канаде выставочный парк, на территории которого круглый год проходили скачки. Они обожали наблюдать за ними, часы напролёт стоя возле решётчатых ограждений. Им нравилось смотреть, как участники занимают стартовые позиции перед началом гонки и как до этого по утрам конюхи намывают коней, и на работу дрессировщиков. Будучи парнями не робкого десятка, они быстро оказались по ту сторону ограждения и вскоре окунулись в волшебный мир скачек.

В итоге молодые братья получили низко оплачиваемую работу по выгулу лошадей. В то время отец был ростом пять футов и шесть дюймов, худым, как рельс, поэтому его определили, по выражению моей мамы, как «потенциальный жокейский материал» и всерьёз занялись его обучением. К шестнадцати годам он уже принял участие в нескольких заездах. Окрылённые таким поворотом событий в одну прекрасную ночь браться Фокс напились и отправились по тату-салонам в суровый прибрежный район Ванкувера. С тех пор на правом отцовском бицепсе красовался профиль породистого скакуна с накинутым на шею венком из роз в форме подковы.

Но война закончилась, и вместе с этим пришёл конец мечтам отца сделать карьеру в скачках. Военнослужащие возвращались домой из-за границы, захлестнув рынок труда. Вскоре папа понял, что у него не так-то много преимуществ, чтобы тягаться с ними. Он провёл достаточно времени среди ипподромных зазывал, профессиональных игроков и тотализаторов, чтобы понять: армейская жизнь — это самый безопасный путь. Вскоре после того как отец завербовался в армию, его младшего брат Дуга, его лучшего друга поразил спинной менингит, от которого он умер, не дожив до семнадцати лет. Из Альберты вернулся Билл-старший, а через год или около того от него ушла Долли. Больше никто из семьи ничего о ней не слышал.

Но всё-таки в тот период случилось и нечто позитивное — событие, способное изменить жизнь, которое стало спасением для отца. Будучи уже зачисленным в армейские ряды и проживая в казарме в Ладнере, на местной танцевальной площадке он встретил симпатичную и энергичную рыжеволосую девушку. В Филлис Пайпер он увидел того человека, рядом с которым почувствовал себя нужным. И одновременно с этим она обладала независимым и стойким характером, вызывавшим уважение. Он понял, если они вдруг поженятся, поселятся в своём доме и нарожают детей, Филлис никогда не станет тем человеком, который способен оставить свою семью и детей.

Вот так из года в год отец сидел перед ёлкой, разглядывая россыпь подарков под ней, размышляя над тем, как много всего он достиг в жизни. Несомненно, подарки говорили о материальной обеспеченности, но за этим стояла и отцовская любовь, воплощённая в нерушимых семейных узах. При всех трудностях Биллу Фоксу удалось добиться успеха. Вместе с мамой они создали семью, о которой заботились и которую оберегали. Желать большего означало накликать беду. По крайней мере, такими я представлял мысли отца, крутящиеся в его голове в те тёплые душевные вечера, что он проводил в одиночестве.

Не сводя глаз с рождественской ёлки, отец сел обратно в свое кресло, медленно потягивая пиво Санты, — своё пиво — и улыбаясь.

НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ О МАЙКЛЕ

Бернаби, Британская Колумбия (БК), 1971–1972.

В 1968 году неожиданно для отца, его снова перевели. На этот раз путь лежал через всю страну в Норт-Бей, Онтарио. Он подумывал уйти в отставку в 1971 году по истечении контракта, и этот перевод только укрепил его решимость. После трёх лет на побережье он с семьёй переехал обратно в БК. Для нас это было началом новой жизни, гражданской жизни со всей её свободой и вытекающей из неё неопределённостью.

Мы не были единственными, кто столкнулся с переменами. Почти все наши взрослые родственники мужского пола служили в армии, и в начале семидесятых прошла целая волна отставок. Со всех уголков Канады ответвления семейства Пайпер вернулись на запад к своим истокам. Поселившись в новых домах лучшего района Ванкувера, буквально в шаговой доступности друг от друга, потомство Гарри и Дженни Пайпер возбудило целую серию празднований мини-воссоединений, которые проходили друг у друга чуть ли не каждые выходные.

Из крупных встреч я помню детские дни рождения, барбекю на задних дворах, отмечание праздников и возвращений в родные края.

Ближайшие и лучшие друзья моих родителей были почти все семейные. Им не нужно было искать особый предлог, чтобы собраться вместе, расслабиться, выпить пива, пока готовится еда, наблюдая за игрой целой ватаги их общих ребятишек, шныряющих туда-сюда между домом и задним двором, которые в свою очередь тоже были невероятно дружны.

— Играйте внутри или снаружи ребята, внутри или снаружи. И ради всего святого, закройте дверь, а то соседи жалуются на нашу разгорячённость, — любил говаривать отец.

Руководить процессом любила наш семейный матриарх бабуля, которая, скорее всего, наслаждалась теплом и духом товарищества больше всех остальных.

В то время бабуля жила на два фронта, разрываясь между семьями, живущими в БК и продолжительными поездками через всю Канаду к остальным родственникам. Она всегда была желанным гостем; оказывала всяческую помощь взрослым и привозила подарки детям. Если мы собирались сбегать в кондитерскую или местный кинотеатр, она отводила нас в сторонку и невзначай засовывала по доллару в наши карманы.

Я ощущал особую связь с моей бабушкой. Уверен мои братья, сёстры, кузены и кузины тоже ощущали нечто подобное, но в моём случае эта связь установилась буквально с момента моего рождения. Когда медсёстры вошли в комнату эдмондского госпиталя, чтобы в первый раз передать меня в руки мамы, бабуля сидела рядом возле её кровати.

— Вы с Биллом уже придумали имя?

— Ну, — произнесла мама, высвобождая моё розовое сморщенное лицо из пелёнки. — Мы остановили свой выбор на Майкле.

Бабуля была не в восторге.

— Майкл — хорошее имя, но ты же знаешь, все будут называть его Майк.

— Не обязательно, — возразила мама.

— Вот увидишь, — пообещала бабуля. — Но только не я. Не вижу ничего такого в этом имени, и оно мне не по душе. Но никогда не назову его иначе, чем Майкл.

И она сдержала обещание.

После отцовской отставки и возвращения в БК мы поселились в квартире с тремя спальнями в пригороде Ванкувера Бернаби через дорогу от растянувшегося на большой площади торгового центра с огромной парковкой, которая отлично подходила для уличного хоккея. Жилой комплекс мог похвастаться большим бесхозным открытым бассейном, что было даже круче хоккея. Но лучшей особенностью района, однако, была находившаяся в полутора кварталах квадратная трёхэтажка, в которой вскоре после нашего переезда поселилась бабуля.

Я не задумываясь отказывался от удовольствия поиграть в хоккей со стеной ликёроводочного магазина или поплескаться в бассейне с друзьями, лишь бы сходить навестить бабулю в её новом жилище. Мы были необычной парой: десятилетний мальчик и женщина, подобравшаяся к середине седьмого десятка, и не было ничего лучше, чем просто побыть с ней рядом, даже если она занималась обычной рутиной по хозяйству. Мы сидели на кухне, она рассказывала истории, пока мыла кружки и тарелки. Вытерев руки о фартук, бабуля запускала руку в свою безразмерную сумку и доставала шоколадку или упаковку жвачки «Чиклетс», которую приберегала специально для меня.

— А теперь ты расскажи мне историю, — просила она.

Сцена начинается с панорамы комнаты, заполненной синими клубами сигаретного дыма. Там были все, кроме Кенни, который пережил вторую мировую, но уступил раку в середине шестидесятых в возрасте сорока двух лет. Снизу то и дело в кадре появляются взлохмаченные детские макушки, но камера фокусируется на их родителях. Куря свои сигареты и закачивая в себя пиво, там был дядя Стю, который, как и Кенни, был освобождён из лагеря военнопленных в конце войны. Там же был мой дядя Альберт, который не принимал участия в сражениях и его жена Мэрилин, болтающая с женой Стю по имени Фло. Дальше в кадре появляется мамина младшая сестра Пэт, стоящая рядом с моими родителями в компании её мужа Джейка. Картинка отдаляется, и мы видим, что все они сгруппировались вокруг мягкого дивана, на котором восседает бабуля, делающая глоток из пивной кружки, на фоне которой её маленькие руки кажутся ещё меньше. Она опускает кружку, на её верхней губе остаётся пивная пена. Она что-то произносит, возможно сама себе, но скорее всего просит отвести камеру в сторону.

Звука нет, так что я могу только догадываться о чём они болтают и над чем смеются. Но я в курсе об одной часто обсуждаемой на таких семейных посиделках теме, потому что этой темой был я.

Я всё еще оставался самым маленьким и гиперактивным среди остальных детей и считался немного странноватым. Родители зачастую делились последними происшествиями и событиями из жизни своего младшего сына: врач назначил мне гормон роста; учитель настаивал — раз уж мои оценки и так были отличными, то нужно умерить мои непомерные аппетиты с помощью эквивалента «Риталина» тех дней (отец отверг оба предложения). Поскольку все мои способности были направлены в русло искусства, то всем вокруг тяжело было представить меня на настоящей оплачиваемой работе.

— Ты никогда не собирался становиться простым рабочим, — рассказывает мама. — Не собирался становиться членом профсоюза. Для твоего склада ума просто не существовало подходящего ремесла, не говоря уже о твоей физической комплекции. Ты был мечтателем, с уклоном в искусство. И спустя годы я убедилась в этом, но не могу сказать, что в то время акцентировала на этом внимание. Так уж повелось, что эта тема была далека от нашей семьи.

Поэтому было много толков и обсуждений по поводу того, кем я собираюсь стать. В такие моменты на выручку приходила бабуля.

— Не беспокойтесь о Майкле, — произносила она нараспев успокаивающим и уверенным тоном. — Всё у него будет в порядке. Он будет делать вещи, которые вы себе не могли и представить. И, возможно, однажды станет очень известным.

Затем она улыбалась и с огоньком в глазах добавляла.

— Когда это случится, все будут знать его, как Майкл.

В большинстве случаев это можно было бы назвать потворством любящей бабушки, но вы же помните, кем прослыла бабуля в нашей семье. В итоге из-за её экстрасенсорных способностей её слова были приняты. У неё же было видение, после которого тем утром в Ладнере тридцатью годами ранее она спустилась вниз по лестнице и объявила, что Стюарт жив. Раз уж бабуля сказала об этом, значит так и есть, и никто не мог ей возразить. Я о том, если бы домочадцы встали тем утром и за окном светило солнце, а бабуля сказала бы, что будет дождь, то поверьте все хватились бы искать свои зонтики.

Как бы там не казалось окружающим, но с парнишкой Билла и Филлис Фокс по имени Майк — Майкл — так или иначе всё должно было быть в порядке.

ОДНАЖДЫ ЛЕТОМ

Бернаби, Британская Колумбия, 1972–1979.

22 августа 1972 года я был в бассейне, когда услышал завывания сирен. Родители были на работе: отец служил диспетчером в полиции Ладнера, а мама работала бухгалтером на портовой фабрике по производству льда. Так что тот летний день был для меня пустым чеком, который я мог заполнить по своему усмотрению. Я мог во второй или третий раз сходить на «Завоевание планеты обезьян», а затем прокатиться до озера на своём новом велосипеде с гладким, как банан сиденьем и высоко задранными ручными тормозами. Но денёк был знойный, так что, дабы спастись от жары, я выбрал купание в бассейне. А позже подумывал напроситься к бабуле на обед.

Звук сирен раздался около полудня; помню, как заволновался, услышав их. Я выбрался из бассейна, схватил полотенце, пролез через ворота, перевязанные цепью с замком и забрался по лестнице в нашу квартиру на втором этаже.

Я едва успел обтереться и одеться, как зазвонил телефон. Мама сказала, что уйдёт с работы пораньше. У бабули случился сердечный приступ.

Бабуля стала первым человеком, с чьей смертью я столкнулся воочию. Это не то же самое, что смерть какого-нибудь актёра или американского политика — для меня бабуля была тем, кого я любил, чей голос, прикосновения, смех были для меня родными. О дедушке у меня остались поверхностные смутные воспоминания: я иду по тротуару вместе с худощавым приятным человеком в возрасте, держащим меня за руку. Когда он умер, мне было всего лишь три года. Теперь мне было одиннадцать, и смерть Наны стала для меня первым реальным опытом утраты. На протяжении какого-то времени (дней? недель? месяцев?), когда открывалась входная дверь, мне казалось, что сейчас войдёт бабуля. Меня посещали мысли, а не дойти ли до её квартиры, чтобы повидаться. Но хуже всего было в те моменты, когда я внезапно видел её то в супермаркете «Вулворт», то в окне проезжающего мимо автобуса. И когда осознавал это, мне становилось грустно.

Со временем я принял утрату. Закончил начальную школу и готовился к средней. Родители подготавливали экономический плацдарм в реалиях гражданского мира и начали закупать вещи для нашего собственного дома. Жизнь продолжалась.

Тем не менее и в последующие годы бабуля не переставала появляться в моей жизни. Где-то в глубине души я знал, что она считала меня замечательным парнем; она любила меня и понимала лучше, чем все остальные взрослые. Но тогда я ещё не осознавал, что она была моим оберегом, моим мостиком в мир взрослых, включая отца. И даже после её ухода её вера в меня продолжала поддерживать. Её убеждённость в том, что я был не таким, как все, и что с этим нужно считаться, была её посмертным наставлением, которого родители старались придерживаться, но порой с переменным успехом.

ХЛОПАЯ ОДНОЙ РУКОЙ

Бабуля была не единственным человеком, твёрдо убежденным, что меня ожидает светлое будущее. Я тоже так считал. Будучи ребёнком, я не оценивал успех в денежном или вещевом эквиваленте, поэтому как-то раз сказал родителям, что настанет день, когда я куплю каждому из них новую машину и большой дом, в котором мы будем жить все вместе. Они улыбнулись и покачали головами. Такое пренебрежительное отношение было вовсе им не к лицу. Убираясь в моей комнате после бесконечного спора о том, что я сам должен делать уборку, мама спросила:

— Неужели ты думаешь, что кто-то другой будет у тебя убираться до конца твоей жизни?

— Вообще-то… да. В смысле, я буду за это платить.

Я просто сказал то, в чём был убежден. Поэтому откровенно смутился, когда она взяла тряпку обеими руками и посмотрела на меня так, будто собирается намотать эту тряпку вокруг моей шеи.

Каким же образом я намеревался прийти к такой жизни? Как и большинство канадских детей я играл в хоккей с истовым рвением религиозного фанатика, и хоккей представлялся нам единственной дорожкой к славе и богатству. Будучи ребёнком, я постоянно получал тумаки (более двух дюжин швов, наложенных на лицо к тому времени как я стал подростком и куча выбитых зубов). Я до сих пор играю в хоккей. Сказать по правде, вряд ли я стал бы новым Бобби Орром[23] (Уэйн Гретцки в то время был ещё сопливым малышом), но никто не запрещал мне мечтать. Возможно, уверенность в себе была следствием того, что многие вещи давались мне с относительной лёгкостью. Школа — плёвое дело, особенно сочинения, — чем все взрослые (например, бабуля) были довольны. Уже в пять или шесть лет я сочинял длинные трёхэтажные поэмы о своих приключениях, как настоящих, так и выдуманных, а позже перешёл на рассказы, эссе и обзоры книг, удостоенные похвалы.

Были у меня и другие увлечения. В то время, когда я ещё не ходил в школу, отец, возвращаясь с командировок, привозил с собой подарки для всех детей; для меня почти всегда была большая книга с картинками. Позже он с изумлением находил, что книга была прочитана от корки до корки. Я брал лист бумаги, карандаш и перерисовывал картинки с точностью до мелочей. Так началась любовь к рисованию, включая карикатуры, которыми иногда восхищались мои друзья и родственники, но чаще обижались.

Также я был одержим музыкой. Мне суждено было стать одним из нескольких восьмилеток, которые пришли в восторг от того, что Эрик Клэптон и Стив Винвуд собрались и создали супергруппу «Блайнд Фэйт». Я упрашивал родителей купить гитару, и однажды на Рождество обнаружил под ёлкой блестящий клон «фендера» вместе с усилителем. Я учился играть, слушая пластинки брата.

Возможно, именно старания в этих увлечениях были теми особенностями, которые отмечала бабуля, а может и нет. Со своей стороны, могу сказать: я никогда не думал об успехе в какой-то отдельной области. В мире существовало множество интересных занятий, и в парочке из них я был неплох.

Помню с вожделением ожидал перехода в среднюю школу по двум основным причинам: возможность общаться с сотнями других детей, собранных из других начальных школ со всего округа, и обучение на факультативе. Факультативы давали возможность ученикам выбрать самим интересующий их предмет. Невероятная ответственность. Серьезная нагрузка. Я взвесил варианты и выбрал театр и гитару. Мой классный руководитель и родители отнеслись к этому без энтузиазма, но это было именно то, что меня интересовало, и что немаловажно, там было много девчонок.

Играть на гитаре было проще простого, не сложнее «Бездомного кота» из Большой нотной книги. Именно в гитарном классе я подружился с человеком, который помог мне осознать мой музыкальный потенциал. Звали его Энди Хилл, он был на класс старше и уже прослыл королём Эдмондской начальной школы. Звезда четырёх видов спорта: хоккея, баскетбола, регби и легкой атлетики. Но его атлетическое мастерство меркло в сравнении с его навыками в музыке. Мы обменивались гитарными рифами Кита Ричардса, которые я обычно заучивал в конце наших джемов. К концу первого семестра мы собрали группу, назвали её «Хэйлекс», по названию мячей для пинг-понга и начали гастрольную деятельность, выступая в высших школах, на военно-морских базах и даже в одном-двух заведениях, куда нам заходить не полагалось по возрасту. Я рассуждал так: в перспективе рок-н-ролл способен предложить гораздо больше, чем НХЛ. Конечно же, для всего остального мира канадских работяг, мира, в который я не совсем вписывался, обе мои фантазии выглядели одинаково смехотворными.

И конечно же, театральный класс. Ещё в начальных классах я пару раз участвовал в школьных постановках и обнаружил в себе если не страсть к актёрству, то по крайней мере влечение. Я с лёгкостью заучивал свои реплики и буквально пьянел от восторженных оваций и всеобщего внимания. В средних классах с более трудным материалом я всё внимание сконцентрировал на самом процессе, глубже вливаясь в школьное театральное сообщество.

Тогда у меня было нечто вроде откровения: я обнаружил, что, практически не прилагая усилий, могу перевоплотиться в любого предложенного персонажа и полностью в нём раствориться. В то время как я всё чаще и чаще сталкивался с ограничениями, установленными школой, семьёй, социальными кликами, актёрство давало свободу, фактически императив следовать своему импульсу, быть тем, кем хочу быть, пока идёт роль. Отлично!

Я появлялся во всех новых школьных постановках, со временем присоединился к выездной школьной труппе, что подразумевало проведение большого количества времени с эдмондским преподавателем актёрского мастерства, Россом Джонсом. Он был харизматичным анти-преподавателем, притягивающим артистически одарённых учеников — длинные волосы, усы-подковка, красные глаза — мистер Джонс был настолько непринуждённым, что разрешил нам звать его просто Росс. Как и большинство известных мне преподавателей актёрства, Росс сам был несостоявшимся актёром. Он восхищался потенциалом своих учеников, который в своё время не удалось раскрыть в себе. Он заставлял меня погружаться в обучение по максимуму.

— Ты можешь построить на этом своё будущее, Майк.

Я рассмеялся.

— Ты оптимист, Росс. Актёрство — это не работа. Этим денег не заработаешь, в отличие от… рок-н-ролла.

Большую часть средней школы я витал в облаках, занимаясь актёрством, музыкой и искусством. По остальным предметам, как говорил отец, я был ни в зуб ногой. Оценки стремительно снижались. Если успехи в начальной школе были в чём-то показательны, это вовсе не значило, что я собирался «взорвать» этот мир — не материальный мир, по крайней мере. Зато я преуспел в дисциплинах, связанных с творчеством: актёрство, музыка, сочинение, рисование, черчение, эстамп и так далее. Но в других дисциплинах, основанных на чётко обозначенных правилах, — математика, химия или физика — оценки были ни к чёрту.

Помню сердитый мамин взгляд, когда она увидела карточку успеваемости и как я перед ней объяснялся.

— Это же давно известные «абсолюты». Взять математику: два плюс два равно четыре. Всё это уже есть в книгах, так? Люди давно всё рассчитали. Так причем тут я?

Вздыхая, мама ставила свою роспись на карточке, пока отец не вернулся с работы.

Когда со школы поступали «тревожные сигналы», отец, будучи связистом, понимал, что для него есть работа. Минимальный проходной балл или, скажем, звонок из школы, докладывающий о походе в кабинет директора, — всё это означало получить от него крепкую взбучку, сопровождаемую резонным вопросом о наличии у меня головы на плечах и требованием немедленно перестать валять дурака. Строго говоря, такие эпизоды случались не из-за бунтарства, подпитываемого злобой к родителям или к кому-либо ещё. На самом деле я был с ними согласен и понимал, что мог бы учиться получше. Однако оценки продолжали снижаться. Мгновенные отцовские взбучки внезапно стали более редкими, поскольку он признал их бесполезность. Вместо них он приподнимал уголок верхней губы, вскидывал руки, и направлялся в мою сторону, изображая гнев, — вот и всё. Но только, если я попадался ему на глаза.

Я предпочитал избегать конфликтов. В подростковом возрасте я как можно чаще старался не попадаться отцу на глаза. Моя жизненная философия, моя склонность не раздувать из мухи слона была абсолютно противоположна его взглядам на жизнь. Он просто не смог бы меня понять. Но я не старался намеренно выставлять на показ свою точку зрения. Провоцировать отца на гнев — последнее, чего бы я хотел. Я мог попытаться высказать ему своё мнение, как мне казалось, в мягкой форме, но получалось так, что через мгновение он начинал вскипать.

Как я уже говорил, оглядываясь назад я вижу две могущественные силы, два гравитационных поля: отцовский военный прагматизм и бабулину идеалистическую веру в судьбу. Поэтому моя реакция на её уход из жизни кажется вполне закономерной — сделать всё возможное, чтобы стать независимым от реального мира. Инстинктивно я сопротивлялся любым попыткам родителей втиснуть меня в рамки обыденности, в которых находились они сами и их собственные родители.

Так что между мной и отцом выработалось нелёгкое противостояние. Когда он стал выражать своё недовольство исключительно всплесками рук, это не значило, что я победил: в конце концов, я был четвёртым ребёнком в семье из пяти. Думаю, у отца были свои собственные соображения насчёт нашего противостояния. Для него важнее всего была безопасность его детей. Это означало выработку у них чёткого понимания того, что им стоит ожидать от этого мира, подготовку их к выполнению своей роли в обществе, что в свою очередь — а сомневаться в его жизненном опыте не было ни каких оснований — подразумевало некоторое ограничение свободы действий.

Но это совсем не значило, что отец не гордился моими успехами в творчестве. Они с мамой появлялись на всех спектаклях, и я всегда мог уловить их краешком глаза, сидящих в первом ряду. Когда же их лица, сияющие от радости, не попадали в поле моего зрения, я всегда мог слышать их громкие восторженные выкрики, перекрывающие всех остальных зрителей. Отец даже рассказывал на работе о моих музыкальных достижениях: я был удивлён, когда мы с мамой однажды заехали забрать его с работы и все полицейские хлопали меня по спине, взъерошивая длинные до плеч волосы и называя «хэйлексовым малым».

Рок-н-ролл — шумный, невразумительный и антисоциальный — считался отцом сущим проклятием. Пусть так, но он всё-таки был на парочке наших выступлений, хотя всегда держался у дальней стены как можно дальше от шума, чтобы можно было выдержать его, не выходя за дверь. Как-то раз, оставшись после концерта и наблюдая за сборами, он поинтересовался большими колонками, которые мы затаскивали в грузовик. Я сказал, что мы взяли их в аренду по 250 долларов за ночь.

— А сколько вам заплатили? — спросил он.

— Сто, — ответил я с лёгким оттенком удовлетворённости.

Он весь покраснел, губы сжались в трубочку. Видно было, что внутри него идет борьба за сохранение спокойствия.

— Правильно ли я понимаю: ты платишь за оборудование, чтобы сделать работу, которая не покрывает затрат на это оборудование?

Его руки взмыли вверх, и он впал в ступор. Для него это было чересчур.

Когда-то давно была у меня и настоящая работа. Было это летом 1976, когда мне было пятнадцать. Мама попыталась одновременно облегчить заботы отца и ненавязчиво подтолкнуть меня к более ответственному отношению к собственному будущему. То было лето открытых дверей для низкооплачиваемых офисных клерков, другими словами, мальчиков на побегушках на холодном складе, где она работала. Я провёл лето в её офисе. Заваривал кофе, выполнял случайные бумажные работы, внося данные в картотеку. В конце доков выгружалась рыба с траулеров. Их капитаны заполняли формы на хранение, с которыми я туда-сюда носился, доставляя их в офис. Я заработал 600 долларов за два месяца работы, с чем родители меня и поздравили. Их воодушевление быстро испарилось, когда я потратил эти деньги на покупку фирменной гитары «фендер телекастер» 1967 года с текстурой под дерево, которую я купил по объявлению у пожилого джазового музыканта вместо моего японского клона.

Родители, конечно, могли считать музыку (и экономику) нашей группы сомнительной, но с другой стороны в этой же группе играл Энди Хилл, примерный ученик, звезда спорта и уважаемый сын известного хирурга-ортопеда; он был именно тем, кого вы хотели бы видеть в друзьях своего сына. Блин, да вы бы хотели, чтобы он был вашим сыном.

Я не только играл в его группе, но и был принят в его круг общения, состоящий из лучших и ярчайших представителей Южного Бернаби. Большинство из них было детьми врачей, адвокатов и других специалистов, проживающих в дорогом районе Бакингем. Проехав на велосипеде от нашей квартиры в многоэтажке мимо торгового центра, мимо старой начальной школы и затем через засаженный деревьями бульвар, служащий границей между районами, я попадал в другую вселенную. Я зависал с моими новыми друзьями в их домах, походивших на дворцы, купался в их бассейнах и упражнялся на гитаре в их подвальных комнатах отдыха. В доме Энди была комната, отведённая специально для «Хэйлекс». Её стены для звукоизоляции были обшиты пробкой толщиной в четыре дюйма. Однако со временем меня начала задевать их свобода и обилие возможностей, которые они переняли от своих родителей. К шестнадцатому дню рождения я уже начал отдаляться от круга Энди, а заодно и от группы.

В школе были и другие ребята, с которыми у меня было больше общего, по крайней мере, в социально-экономическом плане. Я стал больше времени проводить с ними — как в школе, так и за её стенами. Все они были разношёрстными. В основном нормальные ребята (до сих пор многих из них считаю друзьями), но больше склонные к бунтарству — длинные волосы, громкая музыка и нежелание соответствовать нормам. Если раньше я мог пятничным вечером зависнуть допоздна у Энди, разучивая все песни с альбома «Хуз некст», то теперь предпочёл бы остаться на ночь у моего друга Билла, раскурив целую пачку сигарет и уговорив упаковку пива.

Времена меняются. Я перестал двигаться в сторону от установленных правил и сосредоточился на своём видении мира: возможно, в этом мне помог обретённый вкус к пиву. Я просто отверг все правила. К курению и выпивке добавилось ещё одно пристрастие. Чудом получив водительские права, я стал серийным дорожным разбойником, добавляя новые и новые повреждения родительским автомобилям при каждой удобной возможности. Во мне проявились все классические симптомы подросткового саморазрушения. Что же должно было случиться, чтобы это остановилось?

ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА К ПОБЕДЕ

На протяжении всей жизни я так или иначе добивался победы, даже если находился на грани поражения. Тогда, как и много раз в будущем, когда земля казалось сейчас ускользнёт из-под ног, будто я стою на осыпающемся склоне горы, каким-то образом я натыкался на твёрдую поверхность, ведущую к вершине. Почему, например, отец позволял и дальше брать его машину, если я продолжал возвращать её со вмятинами на крыльях и разбитыми фарами? Потому что для начала я приносил свои глубочайшие извинения, а потом уже обещался в кратчайшие сроки устранить ущерб за свой счёт в полном объёме. Потому что у меня снова была работа. Не в холодных складах, а другая — та, которую попробовав однажды, я посвятил ей следующие двадцать пять лет.

Как-то раз летом 1977 наша труппа занималась сбором реквизита и раскраской задников для предстоящего спектакля, который мы должны были дать во второй половине дня в одной из местных школ. Росс Джонс сидел на телефоне в своём кабинете, переделанном из кладовки в дальнем конце класса актёрского мастерства. Он подозвал меня и сунул в руки газетную вырезку. В ней говорилось о кастинге для нового телевизионного шоу на канале «Си-Би-Си» — Канадская вещательная корпорация.

— Они подыскивают способного энергичного ребёнка двенадцати лет, — сказал он. — И вот я подумал: блин, да способней тебя им не найти.

Росс всегда говорил, что когда-нибудь мой рост и вес обернутся для меня благословением.

— Я уже поговорил с ними, и они готовы взглянуть на тебя в конце недели.

Я был ошеломлён, но и заинтригован, и как бы странно это не прозвучало, но сразу почувствовал уверенность. Росс был прав. Я мог «сделать их».

— И, Майк, — произнёс он в вдогонку. — Можешь не переживать из-за моих десяти процентов.

Я улыбнулся. Понятия не имел, о чём это он.

На широком открытом прослушивании, как говорят в шоу-бизнесе — «рынке скота» искали ребёнка на вторую роль для нового ситкома «Си-Би-Си» «Лео и я». Шанс — один на тысячу. Я очень хотел этого, даже если нужно было сыграть двенадцатилетнего. Росс был прав: пришла пора расплаты за годы шуток о моём росте. Когда подошёл день проб, во мне ещё больше прибавилось уверенности. Мама отвезла меня в центр Ванкувера на студию «Си-Би-Си». Появился секретарь и выдал мне сценарий. Осмотрев комнату, заполненную молодыми дарованиями и их матерями с безоговорочной верой в своих чад, я отыскал пару свободных мест, сел и начать изучать свои реплики. Я читал текст и на лету схватывал моменты с шутками, а потом мысленно прогонял их в голове.

Мама вспоминает: «Там было полно маленьких детей, мамы возились с их причёсками, но к своей причёске ты меня не подпустил. Все ребята разбирались с текстом вместе со своими мамами, поэтому я спросила не хочешь ли ты порепетировать вместе со мной. Ты отказался. Тебе всё это давалось с лёгкостью».

«Лео и я», объяснял режиссёр, будет комедийным сериалом с получасовыми сериями об азартном игроке чуть за тридцать, который живёт на захудалой яхте, выигранной в покер. Развязному образу жизни Лео резко приходит конец, когда он неожиданно становится опекуном двенадцатилетнего мальчика Джейми — тем самым «я», что значился в названии. У меня не было ни малейших представлений, каким образом рассказать режиссёру, продюсерам и остальным сопричастным, что по факту мне было шестнадцать, а не двенадцать. Стало бы это помехой для них? Небольшая беседа после пробы, которая им понравилась, дала понять, что голоса разделились. Мне вспомнилось, как я психанул, когда провалил экзамен на права во второй раз.

— Это дискриминация, — распалялся я. — Вы сбили мне весь настрой, когда положили на водительское сиденье телефонный справочник.

Они продолжали задавать дополнительные вопросы и чем больше неприятных деталей я раскрывал, тем веселее они находили мой рассказ. Какая разница сколько лет парню, должно быть думали они, — он настоящая бомба.

— Когда тебе перезвонили и дали роль — это казалось просто нереальным, — удивлялась мама. — Я не могла поверить.

Она не могла, зато я мог.

В добавок к сериалу, сьёмки которого должны были начаться в конце лета, мне предложили одну из ведущих ролей в другом проекте — телевизионном фильме, производство которого должно было начаться вскоре после окончания школы. Вот так просто. После 600 долларов за целое лето мне полагалось столько же за каждую неделю. В то лето я поднял почти шесть тысяч.

Я упомянул о деньгах потому что, когда люди спрашивают, почему так сложилось, что именно актёрству я решил отдать все силы, учитывая все остальные мои интересы, я улыбаюсь и без тени лукавства отвечаю: «Это была первая работа, за которую я получил серьёзные деньги». В 1977 году для шестнадцатилетнего подростка из рабочего класса, сына военного, — это была хренова прорва денег. Но это только одна часть ответа.

Я наслаждался обстановкой, творческим процессом и больше всего рабочей атмосферой на съёмочной площадке. Впервые ко мне относились, как ко взрослому, как к равному люди с намного большим опытом, которые разглядели во мне качества, о которых я не подозревал, и помогли мне развить их. Я говорю не только о других актёрах, продюсерах и режиссёрах, но о бесконечном потоке технического персонала: осветителях, звукорежиссёрах, операторах, стилистах, гримёрах и всех остальных причастных к производству ТВ-шоу.

Когда камеры не снимали, казалось все вокруг только и делают, что смеются, и шутки зачастую были чернее некуда. Намного заковыристей и скабрезней всех тех, что знал я. Все эти профессионалы и мастера своего дела пребывали в своём отдельном мире, далёком от остальных серьёзных и трезвых рабочих обстановок, где работало большинство знакомых мне взрослых. Это были люди, от которых меня предостерегал отец. Но я словно оказался дома.

Осенью 1977 я перешёл в старшую школу с новым приливом уверенности — не из-за готовности встретить новые академические задачи, а из-за убеждения в том, что школа абсолютно не имеет для меня значения. Весь год я продолжал заниматься актёрством, снимаясь в рекламах, работая на радио и эпизодически появляясь на других телепроектах «Си-Би-Си». Становилось всё сложнее сочетать мою развивающуюся кинокарьеру с, намой взгляд, всё более бессмысленными школьными требованиями. Мне с трудом удалось удержаться на плаву, но к концу года у меня всё же было несколько незачётов, которые формально не давали закончить одиннадцатый класс. Если я хотел получить аттестат о среднем образовании и закончить школу вместе со своим классом, то нужно было заново пересдать предметы следующей осенью. Одиннадцатый класс оказался нелёгким, но двенадцатый обещал быть ещё трудней.

Но сперва я собирался потратить часть телевизионных денег от «Лео и я» на своё первое путешествие — в Калифорнию, и провести там остаток лета. За прошедший учебный год у меня появился новый друг — выпускник, Крис Коади. Такой же яркий, как Энди Хилл, но более безбашенный, с извращённым чувством юмора, что делало его идеальным попутчиком. В конце августа в Калифорнии должны были выступать «Роллинг Стоунз» в рамках тура «Сам Гёрлз», и мы собирались поймать их на стадионе «Анахайм». У Криса было не так уж много денег, поэтому большую часть расходов я взял на себя — билеты на самолёт и комната в мотеле рядом с «Диснейлэндом». Мы оторвались по полной. Остановившись в отеле «Калифорния», валялись возле бассейна, пили водянистое американское пиво и болтали с девчонками, которые, как и мы приехали с разных уголков мира увидеть «Стоунз». Ко дню концерта мы потратили большую часть денег, а остатки достались перекупщикам билетов. В последние два дня мы оказались полностью на мели. Нашими источниками питания был горячий шоколад из местной забегаловки «У Дэнни» и бесплатные купоны, которые мы стащили из регистратуры отеля. Тогда я не мог и предположить, что к концу следующего лета переберусь жить в Калифорнию. Те пару дней псевдо бедности были предвестниками двух-трёх лет очень реальных экономических трудностей, с которыми мне вскоре предстояло столкнуться.

Большую часть осени — по крайней мере, так выглядело со стороны — днём я ходил в школу, а вечером был занят в успешной долгоиграющей постановке в Ванкуверском клубе искусств — самой престижной театральной площадке города. Приходилось работать далеко за полночь, и так каждый день. Утром я поднимался с кровати обессиленным, кое-как пробирался через учебную рутину, запрыгивал в свой новый пикап и ехал в ближайший парк. Останавливался в прохладной тени клёна, доставал из кабины «пенку», расстилал её в кузове пикапа и досыпал.

Первым на повестке дня было драматическое искусство. Оставив группу поддержки в лице Росса Джонса в средней школе, я оказался в странном положении, когда получал крепкие отзывы о своей профессиональной деятельности, и в то же время заваливал актёрское мастерство в школе. Я сказал об этом моему нынешнему преподавателю драмы, ссылаясь на то, что мне необходимо получить как можно больше практического опыта. Она пропустила мои слова мимо ушей. К ноябрю стало совершенно ясно, что я завалил практически все предметы. Вся старшая школа превратилась в бред. В разговоре с родителями я сказал, что очень хочу закончить её, но не ценой многообещающей карьеры, которая только началась. Мама убедила меня держаться за работу и заставила пообещать, если они с папой смогут найти какой-то компромисс со школой — сочетание работы с внешкольными курсами и репетиром, — я буду придерживаться этой схемы и сделаю всё, что в моих силах. Удивительно, но папа склонялся на мою сторону даже больше мамы: мне было на что жить. И он первый признал, что я стал зарабатывать в год больше, чем он. Так мои родители договорились бороться за меня и обещали, если компромисс не будет найден, они поддержат мое решение покинуть школу и работать полный рабочий день.

Школьная администрация отказалась пойти на уступки и, к моему удивлению, родители выполнили свою часть уговора. Они поддержали моё решение бросить школу, несмотря на то, что всегда мечтали увидеть кого-нибудь из своих детей поступившим в колледж.

Почему они пошли на это? Отчасти из-за бабули.

— У нас не было причин сомневаться, что эти возможности — театр и работа в «Си-Би-Си» были тем, как говорила бабуля, что должно было случиться, — говорит мама сейчас. — Бабуля так сильно в это верила, что не поддержи мы тебя, я бы чувствовала, что подвела и её и тебя. Так что мы с папой сказали: «Действуй!»

С родительского благословения я сообщил, что весной не вернусь на занятия. Пару раз съездил в школу забрать вещи, попрощаться с друзьями и теми преподавателями, с которыми всё ещё был в хороших отношениях. Их сомнения в правильности моего решения были практически единодушны. Помню такой разговор с учителем социологии:

— Ты совершаешь большую ошибку, Фокс, — предупреждал он. — Ты не сможешь быть красавчиком бесконечно.

На мгновение я задумался об этом, и перед тем, как выйти из класса — а заодно из школы и вскоре из моей канадской жизни — я коротко улыбнулся ему в ответ и размеренно произнёс:

— Может, буду столько, сколько нужно, сэр. Столько, сколько нужно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Школа» Голливуда

США, федеральная трасса № 5, апрель 1979.

Вот вам маловероятный сюжет для бадди-муви конца семидесятых, подобие межпоколенного дорожного фильма в стиле Фарли-Спэйда[24]: мы с отцом едем по ночной Калифорнии на пути в Голливуд и моей известности. В зеркале заднего вида виднеется растянутое отражение моего напарника: все его 250 фунтов, распластанные на заднем сиденье нашего «доджа аспена» 1977 года. Он пытался немного вздремнуть, пока я вёл машину по предательски петляющей трассе № 5, проложенной через орегонский отрезок Каскадных гор. Рассвет мы встретили, когда солнце поднялось над более гостеприимными холмами Северной Калифорнии. Теперь, когда он крепко спал, я мог переключиться с его круглосуточного новостного канала на самую бодрую музыку, какую смог найти — «Дуби Бразерс». «Во что верит глупец, что он видит, — пел Майк Макдональд. — Ни один разумный человек не имеет права рассуждать».

В ту ночь я размышлял: как так случилось, что мы с отцом так сблизились за последние пару недель. То, что он решил составить мне компанию после всех лет скептического отношения к моим амбициям, было событием, которого я никак не мог ожидать. С другой стороны, его решение позволить мне «забить» на школу было палкой о двух концах: несомненно, проявлением поддержки, но, как я знал, и вызовом для него — неким «сделай, как лучше или заткнись». Так или иначе, он внёс в мою клишированную мечту о побеге — бросить школу и отправиться в Америку за славой и богатствами — интересный твист: если я собирался стать беглецом, то беглецом с личным водителем.

Самой тяжёлой частью стало решение двинуться в путь сразу же в апреле. Это значило отказаться от работы, которая уже была запланирована на весну и лето в Ванкувере: съёмки «Гекльберри Финна» для немецкого телевидения. Но Тони Ховард, директор по кастингу, базирующийся в Эл-Эй, с которым я повстречался в самом начале карьеры, убедила меня, что сейчас самое подходящее время «нанести удар». Она считала, у меня есть отличное преимущество: американские продюсеры хотели нанять вполне опытного актёра, выглядящего достаточно молодо, чтобы сыграть ребёнка, поскольку по трудовому законодательству использование труда детей, не достигших восемнадцати лет, очень дорого стоило. Весна также была временем, когда открывались кастинги для ТВ-пилотов. Так что убедить меня оказалось не трудно, ведь я верил — мне судьбой уготована карьера в Голливуде. Но до июня, когда мне должно было исполниться восемнадцать, требовалось согласие родителей, что казалось просто немыслимым.

Мама: Ты уверен, что именно этим хочешь заниматься?

Я: Абсолютно.

Папа: Ты осознаёшь от чего отказываешься? Ты настолько сильно убеждён?

Я: Абсолютно.

А затем папа просто ошарашил меня.

— Что ж, если бы ты захотел стать лесорубом, то отправился бы в чёртов лес с таким же упорством.

Он не только согласился довезти меня до Эл-Эй, но и подкрепил путешествие своей картой «Виза».

— Мой вклад в пенсионный фонд, — пошутил он.

В свою очередь я ответил со всей серьёзностью, на какую был способен:

— Договорились.

И мы отправились в чёртов лес.

Лос-Анджелес, апрель 1979.

Как только мы заселились в комнату в «Вествуд Холидей Инн» на бульваре Уилшир, я схватил телефон и отзвонился Тони, которая подтвердила согласие агентов и сказала, что они ждали моего звонка. Папа сказал, что отвезёт меня на собеседования, и уже после выслушает отчёты о каждом — так он намекал, что это моё шоу, а не его.

Мое самообладание прошло испытание во время одного памятного собеседования. Агент, сидящий в кресле напротив меня, явно не рвался представлять мои интересы. Неловкость ситуации словно зависла над нами облаком метана. По какой-то причине она избегала смотреть мне в глаза, и её взгляд постоянно опускался мне в ноги. И вот она набралась смелости высказать то, что было у неё на уме, прервав мой местами остроумный монолог.

— Послушай, Майкл, ты отлично выглядишь, и ты очень весёлый и обаятельный. Тони тебя нахваливала, говорила ты наделён талантом. Вот только я не понимаю, почему она не упомянула… то есть я не была к этому готова… в смысле я не ожидала, что ты инвалид. — Её глаза снова опустились вниз.

— Я не инвалид. По крайней мере, я так не думаю.

— Тогда почему на тебе ортопедические кроссовки?

Теперь мы оба уставились на мои ноги. Кроссовки вовсе не были ортопедическими. По сути это вообще были не кроссовки, а ботинки — чёрные, как смоль глэм-роковые ботинки на платформе с четырёхдюймовыми каблуками и двухдюймовой подошвой — по-моему мнению, настоящий шик для семидесятых. Я смутился, но заставил себя улыбнуться, сказав, что единственный мой недостаток — маловатый рост, и тут же осознал, что на несколько лет отстал от калифорнийской моды. Во всяком случае, облако над нами быстро растворилось и остаток встречи прошёл без напряжения.

Папа ждал в холле, мы спустились вниз, зашли в кофейню и устроились на диване.

— Ну что тебе сказать — она тоже хочет со мной работать, — доложил я. — Кстати, не одолжишь мне ещё 50 баксов? Нужно купить новую обувь.

На четвёртый день пребывания в Лос-Анджелесе мы собрались в обратный путь домой. Не потому, что что-то пошло не так — наоборот всё прошло абсолютно так, как и было нужно. Каждый агент, с которым я встретился, сделал мне предложение. Большинство отправило на прослушивание, чтобы получить отчёт обо мне от директоров по кастингу; позвонили все, а трое продюсеров гарантировали работу. Вся эта голливудская круговерть становилась весьма легкодоступной.

Выбрать роль оказалось просто: только один фильм запускался в производство сразу же после моего 18-го дня рождения — диснеевское «Полуночное безумие». О сценарии лучше не вспоминать, но это была моя первая настоящая работа в Америке, и я был очень взволнован и рад этому.

Всё, что оставалось сделать — нанять персонального агента. Так что мы с папой устроили обед с Бобом Гершем из «Агентства Герша», который и нашёл мне работу в «Диснее». Всё, что было нужно Бобу — добиться папиного разрешения, поэтому он спросил, есть ли у него какие-нибудь вопросы. Папа улыбнулся, положил свою большущую руку мне на плечо и сказал:

— Предпочитаю, чтобы он сам вёл все переговоры.

Вы и представить себе не сможете, насколько необычно прозвучали эти слова из его уст.

— Ты знал, что его отец Фил Герш был агентом Богарта? — спросил я после того, как мы покинули ресторан в Беверли-Хиллз. — Папа помотал головой. Чересчур энергично. Мы вернулись обратно в «Холидей Инн», выписались из номера и погрузили вещи в кузов пикапа. Сделав одну остановку, чтобы занести Тони Ховард букет цветов, мы снова были на Ай-5, направляясь на север.

Парк королевы Елизаветы, Нью-Вестминстер, БК, 9 июня 1979.

День моего восемнадцатилетия, который я отмечал в Ванкувере. На руках билеты на самолёт — я должен был вылететь в Лос-Анджелес следующим утром и приступить к работе над диснеевским фильмом. Я получил кучу поздравлений и похлопываний по спине. От мамы, папы, братьев и сестёр — короче всех, кто был на той видеокассете, за исключением бабули. Поздравлял и Крис Коди, а также Диана, девушка, с которой я встречался в последние шесть месяцев.

Палитра цветов в парке была просто сногсшибательная. Кобальтовое небо протянулось над садами увядающих гвоздик и порфир. Повсюду десятки оттенков зелёного — от полос лишайников на около водоёмных камнях до пихт Дугласа. Вдалеке — горный хребет с белыми вершинами и торчащими из снега верхушками деревьев. Вот почему на автомобильных номерах написано — Прекрасная Британская Колумбия. Как же сильно мне будет тебя не хватать. Но, напомнил я себе, вся эта природная красота возможна лишь благодаря дождю, и за каждым таким днем стояли недели и недели пасмурной, влажной серости. Но по этой серости я не собирался скучать.

Если бы мои друзья и семья могли подслушать мои мысли в тот день, то, возможно, посчитали бы их глупыми и мрачными. Это всего лишь один фильм — разовая работа, шесть недель. Я же не переезжал в Калифорнию, говорили они. Я вернусь назад. Но я знал, что будет по-другому, тоже чувствовали мама и папа, особенно папа. На обратном пути в Канаду он сказал, что я отлично держался и что он гордится мной.

— Весь мир открыт перед тобой, — заявил он. — Не спеши, попридержи коней.

Так я понял, что эта поездка в Лос-Анджелес, которую мы вместе совершили, стала для меня неким обрядом перехода во взрослую жизнь, какие встречаются во многих культурах по всему миру. Но в отличие от них, подразумевающих запреты или даже скарификацию — физическое подтверждение прохождения обряда, — мой обряд не включал в себя ничего подобного. Наоборот, отец нашёл в себе силы признать свою неправоту и обратил мой обряд в обряд исцеления.

Означает ли это, что я в одночасье стал взрослым? События следующих пятнадцати с небольшим лет заставляют говорить совсем об обратном. Но в тот день, 9 июня в парке с моими друзьями, семьёй и остальными доброжелателями, собравшимися вокруг меня, я почувствовал будто достиг нового уровня зрелости. У меня не было никаких сомнений, что теперь я действительно стал мужчиной, когда наклонился к торту с изображением Мики Мауса и задул свечи.

НАЧАЛЬНЫЕ ТИТРЫ

Трущобы Беверли-Хиллз, 1979-81.

Примерный перечень моих пожитков на 1980 год: вещмешок, забитый одеждой (в том числе грязной), электроплитка, разрозненная кухонная утварь, туалетные принадлежности, одеяло, простыни и заводной будильник. Ах да, ещё мебель: матрац и складной режиссёрский стул.

Моя комната была размером семнадцать на двенадцать футов с микроскопическим санузлом — туалет, душ, ванной нет, но есть раковина — настолько маленькая, что в неё не помещались тарелки, поэтому приходилось их брать с собой в душ. Голову мыл «Палмоливом», а тарелки «Хэд-энд-Шолдерс». Кладовка играла роль кухни. Пусть я жил в маленькой розовой отштукатуренной пристройке на Ширли-плейс, но редко видел эту мирную, усаженную деревьями улицу: приходил и уходил по переулку за домом. Подо мной находилось несколько смежных гаражей, где жильцы оставляли свои машины, а сверху кроме моей квартиры было ещё две. Переднее окно, шириной в шесть футов, находилось напротив розовой стены основного здания. Чтобы посмотреть через узенькое окошко в ванной, нужно было встать на унитаз: кроме мусорных бачков, припаркованных машин и заляпанного маслом асфальта смотреть было не на что. Но за 225 долларов в месяц и сроком на полгода — это был настоящий рай.

Через переулок за домом проходила граница между Беверли-Хиллз и Сенчури-Сити, небольшого района, плотно застроенного офисными зданиями из стекла и стали, где когда-то давным-давно находились старые постройки студии «Твентиз Сенчури Фокс». Ширли-Плейс назвали в честь Ширли Темпл, крупнейшей звезды «Фокс» в то время, когда всё выглядело совсем по-другому. Иногда, называемая «трущобами» Беверли-Хиллз, она кольцом из многоквартирных домов окружала более богатые жилые районы с по-настоящему роскошными и привлекательными домами — по крайней мере, на мой вкус. Люди могли купить себе большие по размеру дома за меньшие деньги по всему городу, но они жаждали именно те, у которых значился почтовый индекс 90210, ставший известным во всем мире благодаря мыльной опере Аарона Спеллинга. От школы, в которую упирался переулок, веяло духом привилегированности и исключительности. Как я выяснил в тот день, когда купил режиссёрский стул, просто пройтись мимо неё было уже само по себе приключением. Этот стул — моё первое крупное приобретение — я раздобыл в аптеке «Трифти Драгс». Возвращаясь домой в квартиру со стулом, закинутым на плечо, я, должно быть, выглядел, как настоящий деревенщина или полный тупица. Только я собрался повернуть на свой переулок, как мимо меня проехал старшеклассник на «порше» с откидным верхом. Он притормозил, посмотрел на меня пару секунд и затем перебивая рёв двигателя с турбонаддувом, выкрикнул:

— Возвращайся к себе в долину!

Не имел ни малейшего понятия, о чём он толкует. В долину? Он говорил о Сан-Фернандо[25], но для всех кого я знал, это была долина реки Фрейзер, Камп-Чилливак.

Однако меня не смутила жизнь в Беверли-Хиллз, похожая на рыбу, выдернутую из воды. Так или иначе я всегда был аутсайдером, а Эл-эй — преисподняя Америки — вообще казался их родиной. Чем больше дней я там проводил, тем больше встречал чудаков, рисковых парней и вольнодумцев. Не менее поражающим было и расово-этническое разнообразие населения. Всё что я видел в Калифорнии никогда не смогло бы существовать в Канаде с её учтивой провинциальностью и тяготению к порядку. Так что, будучи здесь в своей тарелке, я словно оказался дома. Принцип этой мекки инакомыслия был таков: несоответствие всему и вся — моё истинное «я».

Оставшись один в новой стране, новом городе, с новой работой, в новой квартире и с новым стулом, я также выбрал себе новое имя. Гильдия киноактёров США запрещала повторные сценические имена в своих рядах, а судя по списку, у них уже был один Майкл Фокс. Моё среднее имя — Эндрю. Но «Эндрю Фокс» или «Энди Фокс» мне не подходили. «Майкл Эй. Фокс» звучало ещё хуже. Слово «фокс» с недавних пор стало синонимом привлекательности (не слишком ли самонадеянно?). А ещё это звучало слишком по-канадски — Майкл Эй. Фокс — но может быть я был чересчур щепетилен. Затем я вспомнил об одном из моих любимых актёров, Майкле Джей Полларде, сыгравшем простодушного сообщника в «Бонни и Клайд». Так я остановил свой выбора на «Дж», и временами отвечаю интересующимся людям — они могут выбрать любой из этих вариантов: «Jenuine» или «Jenius» любой из этих вариантов: «Jenuine»[26].Таким образом каждую ночь того лета, а скорее каждое утро я отмечался в графике съёмок как Майкл Джей Фокс. Верный своему названию фильм «Полуночное безумие» снимался практически исключительно по ночам на протяжении всего шестинедельного периода. Коктейль из поздних ночей и молодых актёров придавал обстановке непринуждённость вечеринки. По крайней мере, у нас было несколько смешных моментов — как нам казалось, на несколько больше, чем их было в фильме. Но лично я был счастлив находиться там. Ну и что с того, что приходилось работать по ночам на заведомо проигрышном проекте? Зато он оставлял мне свободные дни для прослушиваний на более удачные.

Переполненный решимостью остаться в Эл-Эй, я принялся стаптывать ботинки в поисках нового заработка. К началу осени я оседлал уже третий после «Безумия» проект. Беда была в том, что все они не были художественными фильмами. К нескольким фильмам я подобрался довольно близко, особенно к «Обычным людям», ожидая звонка для встречи с режиссёром. Но, наверное, Роберт Редфорд не был мной впечатлён: на протяжении всего прослушивания он вычищал зубы зубной нитью. Следующей роли на большом экране пришлось ждать до 1981 года в фильме с казавшимся тогда футуристическим названием «Класс 1984». После него «Полуночное безумие» выглядело как «Касабланка». А до того времени я успел появится в эпизодах «Семьи» и «Лу Гранта», а в сентябре на постоянной основе устроиться в «Палмерстаун, США» — межсезонный проект «Си-Би-Эс» из восьми часовых серий. Уолтонеска по тону, драма, хроника жизни и дружбы двух семей — белой и чёрной, живущих в сельской местности Теннеси 30-х годов. Приступив с неохотой, в дальнейшем я вложил в шоу достаточно сил, благодаря стараниям его создателя Алекса Хейли и продюсера Нормана Лира. В качестве бонуса южный гнусавый говор, который мне надо было изобразить, играя недалёкого, но благонамеренного сына городского бакалейщика, помог сгладить выделяющиеся гласные моего канадского акцента.

Было ещё несколько совсем эпизодических появлений на ТВ-экранах («Охотник Джон», «А вот и Бумер»), в странных узко ориентированных роликах и рекламе («Макдональдс», средство для чистки плитки и сантехники «Тайлекс») и, конечно же, в упомянутом выше, ставшим классикой «Классе 1984». Мои первый лос-анджелесский забег длинною в два с половиной года оказался достаточно успешным. Да, ничего впечатляющего, ни одной выбитой мишени, но мне удалось найти другой путь к призовым наградам.

В таком случае почему я оказался на грани голода, если 1981 год прошёл гладко, а 1982 — вообще прошёлся по мишеням пулемётной очередью?

Наивность могла бы стать отличным объяснением моего осложнившегося финансового положения, но больше здесь уместно слово «глупость». Отсюда вытекает предостерегающий урок. Когда я впервые приехал, словно заблудшая овечка, вокруг появилось множество опытных лесных обитателей, которые рады были предложить свои наставления в обмен на часть моего заработка. Я не считаю их плохими, но и не думаю, что они просыпались каждое утро с одной мыслью: «Чем же мне сегодня помочь Майклу?» Единственным злобным существом был монстр, которого я создал сам, привёз его с собой из Канады и оказался заперт вместе с ним на кухне.

НИКАКИХ АБСОЛЮТОВ

Первое время, проведённое в Эл-Эй, было бурным, но мне было восемнадцать, и я был далеко от дома. Я всегда был благодарен друзьям и родственникам, навещавшим меня в Калифорнии. Коди пробыл у меня неделю, и среди прочего мы пробрались через поросшие кустарником холмы перевала Кауэнга-Пасс к слову «Голливуд». Там мы залезли на гигантскую последнюю букву и сделали серию фотографий друг друга. Отдельно от всех приезжала моя девушка Диана, и, перед тем как вернуться обратно, уже строила планы о новой поездке: так было каждый раз, пока мы не стали жить вместе. Все мои гости выражали одно и то же беспокойство: в то время, как я заботился о своей карьере, похоже, не очень-то заботился о самом себе.

Это правда, я безответственно относился к питанию и жилью. Мне опостылела возня с электроплиткой, мытьё кастрюль и сковородок мылом на верёвке. Я назначил Рональда Макдональда своим личным диетологом. Чего не было в меню золотых арок — заменяли пиво и сигареты, которые, я полагал, обязательно должны были входить в одну из основных четырёх групп продуктов.

Мой подход к домашнему хозяйству превратил единственную комнату в карцер, в котором с трудом можно было развернуться. Изначально маленькое пространство просто не могло противостоять горам накапливающегося мусора, сопутствующим холостяцкой жизни — коробки от «Биг-Маков», журналы, давно устаревшие сценарии, грязное бельё, грязные тарелки и даже грязная грязь. В какой-то момент я завёл кота для компании. Назвал его Томом, но вскоре он покинул меня в поисках лучших перспектив, предварительно пропитав всю комнату ароматом, соответствующим её «интерьеру».

Как-то раз Боб Герш взял меня с собой на обед. Он заглянул в мою квартиру и понял, что его последний клиент, зарабатывающий неплохие деньги, совсем не был «звездой» своего самоуправления. По его словам, пришло время вызвать подкрепление.

Он познакомил меня с парой, мужем и женой, из группы менеджеров, которых я буду называть Б. и С. Менеджеры, объяснили они, делают то, чего не могу агенты. Доступные в любое время дня и ночи, они разрабатывают идеальную стратегию карьеры, помогая мне установить и достичь цели, а также многое другое. Благодаря своей обширной сети контактов, они приводят к быстрому достижению успеха. И в заключении: становятся новыми лучшими друзьями в Голливуде.

В свою очередь Боб получал стандартные десять процентов от моей зарплаты, а напутствующие меня менеджеры — свои двадцать (кто сказал, что дружбу нельзя купить?). Если мне нужна была помощь, которую Б. и С. не могли оказать самолично, они направляли меня к соответствующему голливудскому профессионалу: фотографу, журналисту или юристу. В моём возрасте, с канадской невежественностью этот принцип отправлять меня в нужные места и к нужным людям породил так называемый постоянно расширяющийся «круг союзников». Только намного позже я осознал, что более подходящее словосочетание для этого — «круг нахлебников».

К середине первого сезона «Палмерстауна» закончился срок аренды. Тогда Диана уже жила со мной, и нуждаясь в дополнительном пространстве, мы нашли чуть большую по размеру, но такую же несуразную односпальную квартиру в соседнем Брентвуде. Плата почти удвоилась, составив 445 долларов, но за неё мы получили ванну и отдельную кухонную раковину.

Над ней располагался посудный шкаф — как раз подходящего размера, чтобы там мог спрятаться монстр.

Это было примерно в то время, когда те математические «абсолюты», против которых я протестовал перед мамой, вернулись чтобы укусить меня за задницу. Понимаете, я терпеть не мог цифры и поэтому не вёл учёт доходов и расходов.

Актёрская гильдия назначила мне минимальную ставку, которая, как я выяснил покрывала только основные расходы: квартплату, одежду, прокат машины, еду. Плюс деловые расходы (те самые проценты нахлебников). Затем нарисовался Дядя Сэм. В первый год жизни в Эл-Эй, я кое-что упускал из виду в зарплатных чеках: мои работодатели не вычитали из зарплаты никаких местных или федеральных налогов. Я об этом и знать не знал, да и мои дорогостоящие наставники тоже, поэтому образовался долг, который нужно было покрыть и, соответственно, новая статься расходов.

Вскоре я выработал привычку сохранять все свои счета, неоплаченные налоговые уведомления и письма с предупреждениями от кредиторов, которые без всякого порядка закидывал в кучу в шкафу над раковиной — растущий бумажный монстр. Мне не хотелось иметь с ними дел хотя бы на секунду дольше, чем приходилось. В общем, я видел их только в те разы, когда открывал шкаф, чтобы скормить монстру очередную порцию красных конвертов. Затем — быстро захлопывал дверцу. С глаз долой, из сердца вон. Как у Фиббера Макджи, только мой шкаф был забит не барахлом, а ненавистными «абсолютами».

Когда я получил первый счет из налоговой, то в панике позвонил Б. и С., они посоветовали бухгалтера. Этот парень предложил способ упорядочивания моих нынешних и будущих доходов для достижения платёжеспособности, включая уплату налогов. За это он хотел свои пять процентов. Таким образом общая оплата услуг достигла тридцати процентов от дохода.

— Также нужно, чтобы ваш работодатель перестал арендовать для вас машину, вычитая плату за неё из вашей зарплаты, — советовал мой бухгалтер. — Он делает это по завышенной стоимости.

Так что он великодушно сдал мне напрокат свой «порше».

Мой план расходов и доходов никогда не выходил из-под пера, требуя новых поправок. В 1980, оставшись без работы на длительный период из-за забастовки гильдии актёров, я чуть не стал банкротом во время второго и последнего сезона «Палмерстауна». После его отмены подвернулась парочка других возможностей, но денег хватало только на то, чтобы прожить, не говоря уже о выплате долгов. В то время как остальные безработные актёры могли подзаработать упаковщиками или официантами, мой же статус «пришельца» делал это невозможным. А единственным для меня легальным способом заработка в США были — съёмки. Я был связан по рукам и ногам.

Руководствуясь проверенным веками голливудским принципом: имидж — это всё, я придался удовольствию вождения «порше». Так я хотя бы не выглядел безработным.

В итоге бухгалтер признал меня самого большей неприятностью, чем те, что у меня были: я не только задолжал ему за машину, но и за его услуги. Теперь он был ещё одним именем в удлинившемся списке кредиторов.

ПОЧЕМУ НИКТО РАНЬШЕ НЕ ГОВОРИЛ МНЕ?

Немного об отказе. Большинство пробивающихся актёров скажут вам: прослушивание — это полное дерьмо. Ты получаешь пару страниц сценария, зачитываешь их снова и снова в надежде подобрать нужный ключик к персонажу, ожидаешь некоего откровения, которое даст преимущество при переводе напечатанных слов в действие. Подбираешь дыхание, втягиваешься, стараешься максимально приблизиться к человеческому поведению. И если ты сможешь сделать это лучше своих соперников и в соответствии с ролью, то у тебя будет, что покушать; если нет — то голодай. Ты обманываешь себя, если думаешь, что всё так просто. На самом деле — нет.

Нужно считаться и с тем, чтобы ты не был слишком худым, полным, низким, слишком светлым, рыжим или тёмным, громким, тихим, молодым или пожилым, и в тебе ничего не должно напоминать режиссёру о его девушке, парне, отце, матери, священнике, терапевте или ненавистном пасынке. Тебе нужно неплохо ознакомиться с материалом, изредка поглядывая на страницы, но ради бога не нужно заучивать его наизусть, — будешь выглядеть высокомерно, будто уже имеешь другую работу. Но самое главное, независимо от того, как сильно ты нуждаешься в работе, насколько ты голоден, насколько сильно устал изображать из себя попрошайку с протянутой рукой, — никогда и ни за что не выдавай своего отчаяния. Но соблюдать это первое правило прослушиваний мне становилось всё тяжелее и тяжелее.

Когда я был новичком в городе, я не был обременён грузом ожиданий. Режиссёр ли, продюсер, директор по кастингу — никто из них не знал, чего от меня ждать, они были освобождены от предвзятости. Так что я мог отлично справиться с материалом, поразить их своим подвешенным языком и быть уверенным, что стану их новым свежим выбором.

Но с того времени, я уже три годы был на виду. Был известен каждому кастинговому агентству в городе и мне больше не было нужды ездить им по ушам. Я стал больше стремиться к доброжелательному безразличию Роберта Редфорда, чистящего зубы нитью. Но это было словно искупаться в овациях по сравнению со случаями, что я пережил позже. Некоторые из них были настолько оскорбительными, что даже забавными. Например, директор по рекламе, который орал на меня во время прослушивания. Кажется, я сложил пластинку «Вриглиз» не так, как было изображено на плакате в комнате для ожиданий: просто небрежно затолкал её за правую щёку. А ещё называл себя актёром. Следующий!

Отказ может быть настолько заурядным, настолько обезличенным, что это ошеломляет. Я всё ещё помню эту боль, но она была в меньшей степени связана с тем, что эти незнакомые люди думали обо мне, чем с тем, что я думал о себе сам. До сих пор мои действия были инстинктивны, в соответствии с самоуверенным пренебрежением окружающим миром. Без этой веры я бы действительно пропал. Но пока что у меня ещё был шанс. Конечно же, мне отчаянно нужен был кто-то, кто оказал бы помощь и разделил мою веру в себя.

К счастью, такой человек нашёлся. Но, как он потом много раз скажет — это не была вера с первого взгляда.

«Парамаунт Студиос», Голливуд, 1982.

— Перестань приставать ко мне со своим парнем, — обращался сценарист и продюсер Гэри Дэвид Голдберг к Джудит Винер, директору по кастингу его нового ситкома. — Он нам просто не подходит.

Гэри был убеждён: с тех пор, как Мэтью Бродерик, его первый кандидат, месяц назад отказался от роли сына-подростка, никто из сотен прослушанных молодых актёров не мог его заменить. Джудит настаивала, что Гэри совершает большую ошибку, отказываясь взглянуть ещё раз на самого первого актёра, приведённого ею на замену.

— Гэри, ты просто забыл, насколько он хорош. Что плохого в том, чтобы позвать его ещё раз?

Голдберг весь ощетинился, когда его чутьё подвергли сомнению. Почему бы нет? Он был её начальником. Парень из Бруклина, баскетбольная звезда высшей школы и всего города. Его вышибли из Беркли и Гэри со своей будущей женой Дианой провели конец 60-х и начало 70-х будучи бродягами контркультуры. Со своим чёрным лабрадором Убу они путешествовали по миру, одно время живя в пещере в Греции, пока родившаяся дочка не заставила их повзрослеть и начать оседлый образ жизни. Как-то раз в своей квартире в Сан-Диего, смотря повтор «Шоу Боба Ньюхарта» пока Диана металась в поисках работы, Гэри вдруг осенило, что он способен написать сценарий для этого шоу. И написал. Отослал его продюсерам и в мгновение ока из бородатого беркливского бунтаря превратился в одного из постоянных сценаристов «Эм-Ти-Эм»[27].

Теперь — спустя всего два года с тех пор, когда ему приходилось кормить семью по продуктовым талонам, он собирался продюсировать свое собственное шоу. У Гранта Тинкера, его начальника по «Эм-Ти-Эм», а ныне главы «Эн-Би-Си», было предчувствие, что опыт Гэри и Дианы, бывших хиппи, создавших семью, может послужить основой для сериала. Молодой сценарист вложил всю душу в сценарий пилотной серии и вовсе не хотел облажаться с выбором актёров. И хотя Джутит почти довела его до белого каления, он всё же согласился ещё раз взглянуть на её кандидата, но не без финального протеста.

— Это пустая трата времени, Джудит. Я не собираюсь менять своё решение. Я взрослый человек и знаю, что мне нужно, а что нет. И я говорю тебе: не хочу, чтобы Майкл Фокс играл Алекса Китона.

Трущобы Брентвуда, 1982.

Если моё первое путешествие в «лес» весной 1979 было как в сказке братьев Гримм, то к весне 1982, когда я проходил пробы у Гэри Голдберга, это было просто погружение во мрак. Ни малейших признаков позитива на горизонте.

Тогда (как и сейчас) я периодически получал очередной чек за старую рекламу или ТВ-эпизод. Обычно небольшую сумму, прошедшую перед этим через руки моего агента и менеджеров. Но в первую очередь из неё вычитался налог, поэтому на руки я получал фактически мизер. Диана, номинально остававшаяся моей девушкой, вернулась в Ванкувер — теперь уже, чтобы остаться там и найти полноценную работу. Ей нравилась Калифорния, но зачем жить жизнью голодающего артиста, если она этого не хотела? Был ли я вообще артистом — вопрос спорный. Потому что у меня не осталось возможности развить своё мастерство — предложения не поступали. Зато я приспособился к голоду. Мой рацион сузился до банок и коробок примерно с такими надписями: «ТУНЕЦ» и «МАКАРОНЫ».

Я стал избавляться от тех немногих вещей, что у меня были. За несколько месяцев продал по частям секционный диван. Покупателем был другой молодой актёр, проживающий в том же здании. При каждой сделке к нужде добавлялась обида от того, что наши карьеры движутся в противоположных направлениях.

Родители и даже Коди (да благословит его Бог) присылали мне лишние пару долларов. Однако в последнее время семья и друзья призывали меня всё бросить и вернуться назад. Вместе с последним чеком отец послал весьма красноречивое письмо. Оно не сохранилось, но там было сказано примерно следующее: все эти три года, прошедшие с нашей первой поездки в Лос-Анджелес он гордился моими успехами, и что я должен испытывать то же чувство. Но учитывая мою нынешнюю ситуацию, предлагал он, было бы разумно «опустить занавес», — хотя бы на время. Не будет ничего постыдного в том, чтобы вернуться в Канаду и обдумать все варианты.

Варианты? Вот какие у меня были варианты: мой брат без сомнения взял бы меня чернорабочим на одну из своих строек, которыми он руководил. Учитывая мои габариты и опыт в строительстве — я бы ходил собирал гвозди в ожидании, когда освободится место писаря в конторе. Коди мог устроить меня на железную дорогу, возможно на ночную смену: ходить с фонариком вдоль путей на предмет их неисправности и отгонять бомжей от товарных вагонов. Или я мог с триумфом вернуться на склад, где работала мама. Но тогда Налоговое Управление США вцепилось бы в мой долг. Если бы я покинул страну, то покинул бы навсегда.

Только в одном сходились все мои близкие: неважно будь то бесславное возвращение домой с опущенной головой, или непредсказуемый поворот судьбы, — что-то одно из этого вскоре должно было случиться. И счёт шёл на дни.

«Парамаунт Студиос», Голливуд, 1982.

Джудит Винет встретила меня возле приёмной. Там было пусто, дверь в офис была закрыта. Я не ожидал от них обратного звонка: с первых проб в «Семейные узы» прошло около месяца. Я пытался создать атмосферу уверенности, хотя от меня за километр разило отчаянием.

— Ты встретишься с теми же людьми: тремя сценаристами и Гэри Голдбергом, создателем и продюсером. Все думают, что твоё первое прослушивание было просто великолепным.

Не совсем так. Как я выяснил, на моей стороне были все, кроме Гэри.

— Один совет: сделай всё возможное, чтобы твой персонаж стал более привлекательным.

Привлекательным? Парень был всезнайкой, носил галстук и обожал Никсона, для него деньги были превыше всего. Казалось они под завязку напичкали сценарий такими вот «привлекательными» штуками.

— Как скажете, — пообещал я. Мне нужна была эта работа. Следующие десять минут должны были показать, в какую сторону повернёт судьба.

Джудит провела меня внутрь. Гэри прочитал длинный бессвязный монолог о том, что сделало Алекса привлекательным. Я кивнул, начал читать и сразу понял, что попал в точку. Авторы смеялись не только над своими шутками, но и над тем, как я их преподносил.

Гэри внёс несколько поправок, и я зашёл на второй круг. Теперь же, если я и не ощущал уверенность, то хотя бы получал от этого удовольствие. Я добавил немного импровизации, местами на грани провала, закидывая в копилку лишний балл с каждой следующей строчкой. Когда закончил, смех продолжился, но уже с каким-то интересным оттенком. Позже я узнал, что это было. Гэри Дэвид Голдберг, темноволосый, бородатый, похожий на медведя, откинулся на спинку своего кожаного кресла, тщетно пытаясь скрыть восторг за маской гнева.

— Джудит, — прогремел он. — Почему никто раньше не говорил мне об этом парне?

СМЕНА РОЛЕЙ

«Эн-Би-Си Студиос», Бербанк, Калифорния, март 1982.

Кастинг для «Семейных уз», как и для любого другого ТВ-пилота, не мог считаться утверждённым, пока названные члены актёрского состава (те, на ком остановились продюсеры) не «попадут в сеть» (т. е. выйдут в эфир). Семья Китонов, выбранная Гэри Голдбергом состояла из Майкла Гросса и Мередит Бакстер-Бирни в роли родителей-хиппи; меня, Джасти́н Бейтман и Тины Йозерс в роли их детей, поколения яппи. Формально эти кандидатуры не могли быть исключены, однако требовалось официальное одобрение начальства «Эн-Би-Си», а конкретно Брэндона Тартикоффа, нового программного директора-вундеркинда. Учитывая желание Гэри дать мне роль — теперь оно было необратимым, — я наивно рассматривал этот последний раунд прослушиваний, как формальность. Был не только уверен в том, что роль моя, но сквозь пальцы смотрел на тот факт, что это был всего лишь пилот и сам сериал ещё не снят. Это был мой билет выбраться из жалкого забвения, тот самый выступ, который всегда удавалось найти на пути к вершине.

А вот актёрская гильдия требовала, чтобы контракт был составлен и вступал в силу сразу же после утверждения в роли до того, как исполнитель «уйдёт в сеть». Я понимал это так: сделка сроком на шесть лет — была у меня в кармане.

Боб Герш, Б. и С. и я тем же утром по телефону обговорили все детали. Забавным было то, где я находился во время разговора. «Пасифик белл» уже давно отрубила мне связь, и свои требования по контракту — скромные по сегодняшним стандартам, но невероятно выгодные на тот момент, учитывая моё финансового положения, — я изложил, находясь в телефонной кабинке возле «Пайонир Чикен». Пока мой агент говорил о семизначной сумме, если сериал просуществует шесть лет, я таращился на ресторанное меню за витриной, мечтая о том, чтобы в кармане завалялась лишняя пара долларов на покупку порции пюре с мясом.

На прослушивании перед одетыми в «Армани» руководителями «Эн-Би-Си» в Бербанке тоже было много смеха, но я не мог не заметить, что Гэри смеялся громче всех и был намного восторженнее Брэндона Тартикоффа. Брэндон попросил просветить его насчёт моего телевизионного опыта: я подумал он хочет знать, в каких ещё программах «Эн-Би-Си» я принимал участие. Плохая мысль. В то время рейтинги «Эн-Би-Си» устойчиво снижались, и моё мимолётное участие в провалах канала не произвело на него впечатления — только заставило поморщиться. К счастью, на помощь подоспел Гэри, вызвав смех своим выкриком из конца комнаты:

— Переходи к хитам, Фокс, переходи к хитам!

Покинув офис «Эн-Би-Си», я почувствовал надвигающуюся бурю, и только позже передо мной открылась полная картина происходящего. Я упёрся в тот же тупик, в котором был на протяжении последних нескольких месяцев, только теперь роль президента фан-клуба Майкла Джей Фокса вместо Джудит взял на себя Гэри. Брэндон же был непреступен: он категорически отказывался видеть меня в роли Алекса Китона.

«Мы не сомневались в его комедийных способностях, — позже напишет он в своей книге „Последнее великое путешествие“, — но вот его рост…. Как мог кто-то с таким малым ростом быть сыном Майкла Гросса и Мередит Бакстер-Бирни?»

Своими соображениями он поделился с Гэри.

«Будучи ребёнком меня всегда раздражало, что Бад Андерсон в „Отец знает лучше“ был намного ниже своих родителей. Как по мне, это сильно подрывало привлекательность шоу. Так что не будем совершать ту же ошибку».

Этот неизвестный мне аргумент был ключевым вплоть до начала репетиций пилота. Гэри Голдберг стоял на своём.

«Голдберг не тот человек, который легко меняет свою точку зрения, — пишет Брэндон. — Поэтому я смягчился: „Если ты настаиваешь — будь по-твоему“».

На протяжении восьми дней репетиций я испытал головокружительный букет эмоций: с каждым новым днём всё больше сживался с персонажем и материалом, открывая и укрепляя неизвестные раньше комедийные способности. В то же время, ухватив журавля за хвост, боялся, что не смогу его удержать. Даже, если не брать в расчёт перетягивание каната между Гэри и Брэндоном, я понимал, что вплоть до того момента, когда начнутся съёмки, меня могут легко уволить и заменить. Так на четвёртый день случилось с приглашённой актрисой. Мы ушли на обед, а когда вернулись, уже кто-то другой читал её реплики. Несмотря на это, я испытывал радость и утешение от того, что мне дали шанс. И когда каждое утро ехал в студию на автобусе вниз по бульвару Сансет — чувствовал себя счастливейшим человеком на планете.

Алекс Китон никогда не рассматривался на роль ведущего персонажа «Семейных уз». Изначальная задумка ситкома предполагала, что всё будет вращаться вокруг родителей, а в особенности вокруг единственной звёздной актрисы — Мередит Бакстер-Бирни. Так уж случилось, что события, рассказанные в пилотном эпизоде, сосредоточились вокруг Алекса и его желания пригласить на свидание девушку из богатой республиканской семьи, состоявшей в загородном клубе. Явно было, что сценаристы получали удовольствие от создания персонажа, я же — от воплощения его на экране. С того момента, как в одной из сцен я сымпровизировал «П», представившись по телефону Алексом П. Китоном, мы со сценаристами стали негласными партнёрами по созданию нашего обаятельного любимчика.

Ночь, когда мы сняли пилот, стала несомненной победой. Оценки зрителей зашкаливали, и было очевидно и особенно приятно, учитывая мои недавние трудности, что все выделяли — меня. Когда вызвали на бис, я рысью засеменил к линии липкой ленты на полу, служащей границей авансцены, — вы представить себе не можете, как много для меня значили те зрительские овации[28]. Мне казалось, они полностью знали мою историю — годы, месяцы, дни отчаяния, приведшие к этому моменту. Они словно бы говорили: «Так держать, Майк, настырный ты сукин сын. Ты сделал это!»

Пилот понравился «Эн-Би-Си», они заказали тринадцать эпизодов для показа осенью. Они тоже отметили меня, но не для утверждения на роль. Брэндон ещё раз надавил на Гэри, чтобы уволить меня. Но Гэри — сейчас больше, чем когда-либо — был непреклонен.

— Брэндон, говорю тебе — этот парень восхитителен.

— Может быть, — сопротивлялся Брэндон. — Но я говорю тебе — у него не тот тип лица, которое ты хотел бы видеть на коробке для завтраков.

Гэри был ошеломлён таким критерием выбора актёра.

— Слушай, вот, что я знаю: я отправил парня с двумя шутками, а смех он вызвал пять раз.

Таким образом были исчерпаны все доводы Брэндона в его антикампании «Дурацкий Фокс». Битва закончилась, Гэри Дэвид Голдберг одержал победу.

Я узнал об этом противостоянии не от Гэри, как вы могли подумать, а от самого Брэндона. Надо отдать должное его самокритичности и чувству юмора за то, что, публично рассказывая об этом три года спустя в свете успеха «Назад в будущее», он намекнул, каким был глупцом. К тому времени мы стали хорошими друзьями, регулярно вместе обедали, обсуждая положении комедии на телевидении. Как раз на одной из таких встреч я подарил ему коробку для завтраков со своим улыбающимся и теперь уже очень известным лицом. Ещё там была надпись: «Брэндону. Это чтобы ты мог засунуть туда свою „ворону“[29]. С любовью, Майкл Джей Фокс».

В 1997 Брэндон проиграл борьбу с раком мозга, которую он тайно вёл более десяти лет. За свою короткую, но блестящую карьеру он придал телевидению тон человеколюбия и предложил инновационные идеи для программирования эфира, которые до сих пор находят применение. Несмотря на то, каким упёртым он был поначалу, я горд тем, что он позволил мне пройти с ним этот долгий путь. И мне льстит тот факт, что до последнего дня жизни он хранил эту коробку для завтраков на полке позади своего рабочего стола.

В ту судьбоносную ночь в студии была Диана. Хотя формально мы ещё оставались парой, она уже начала свою новую/старую жизнь в Ванкувере. Она приехала в Лос-Анджелес во время недели репетиций. Была со мной на вечеринке после шоу и поддерживала, как и все остальные, начиная от семей других актёров и сценаристов до продюсеров и членов техгруппы. Все поздравляли меня и рассыпались в комплиментах. Я не знал куда деваться от зашкаливающего уровня адреналина. Диана предложила одну идею, мы быстренько распрощались со всеми и вернулись в квартиру.

Мы лежали на полу в шаге от кровати, завернувшись в простыни и распивали бутылку шампанского, стоящую между нами, которую я прихватил с вечеринки. Было четыре часа утра, я ощущал одновременно и радость, и грусть.

Мы начали встречаться за несколько месяцев до моего переезда в Лос-Анджелес, хотя знали друг друга с первых недель средней школы. Знакомая Энди Хилла, она была самой красивой, умной и спортивной девушкой из всех, кого я хотел бы видеть рядом с собой. Я смотрел в её карие глаза и видел, что она осознаёт всю важность событий минувшей ночи, а также их влияние на мою судьбу. Той ночью она произнесла добрые душещипательные слова.

— Это то, чего ты всегда хотел, и я рада за тебя, — начала она. — Твоей жизни суждено круто измениться, но я не стану её частью. Просто хочу, чтобы ты знал: так и должно было случиться. Такая жизнь не по мне. Но обещай, что ты будешь осторожен. Я очень расстроюсь, если с тобой что-нибудь случится.

Конечно же она была права. Начиная с этого вечера моя жизнь никогда не станет прежней. Утром Диана вернулась в Ванкувер, и, пусть мы не перестали видеться, со временем наши пути разошлись. Несколько лет спустя я снова услышал о Диане. Она вышла замуж за пилота гражданской авиации, обосновалась в пригороде Ванкувера и посвятила себя семье.

Издание альбома «Роллинг Стоунз» «Изгнание на Мэйн-стрит» содержало почтовые карточки. Через несколько дней после съёмок я достал одну, приклеил марку и написал сообщение Коди:

«Только что сделал пилот ситкома „Семейные узы“. Было чертовски весело».

Смел я ли добавить ещё кое-что? Да, — и добавил.

«Думаю, теперь я готов для чего-то большего».

ЛОНДОН ЗОВЁТ

«Чёрчил Хоутел», Лондон, июнь 1985, 03:30.

По лондонскому времени.

Дззззззз… Дззззззз…

— Аaaaaaa!

Телефон не с плоской на манер 21-го века трубкой, а по-британски старомодной в виде подковы, надрывался на прикроватной тумбочке, как Биг-Бен. Он разбудил меня с изяществом мясницкого ножа, пронзающего мой пропитанный пивом и вином мозг. Боже правый, моя голова… Какого хрена, где я?

Всё ещё в Лондоне, был ответ, медленно всплывший в голове. Снимаем никогда-не-станет-классикой телефильм «Семейные узы едут в Лондон». Это был наш третий сезон — после постоянного роста и свалившегося на руководство нового благословения в виде «Шоу Косби», «Семейные узы» оказались на втором месте в рейтинге Нильсена. Мы были хитом.

Актёрам нравилось проводить вместе время, все были в приподнятом настроении по прибытии в Гатвик, многие прилетели с семьями. Планы предаться исследованию города, его достопримечательностей, пробежаться по магазинам — вскоре рухнули по прозаической причине: съёмки проходили по сжатому графику и в чужой стране. Плохо обстояли дела с материалом: надуманный сюжет и халтурный сценарий были далеки от стандартов шоу.

В оправдание сценаристы говорили, что выложили все силы на второй сезон, дабы удержать его в нужном русле, — вынуждены были оправдывать внезапно вдвое увеличившиеся ожидания зрителей, выдавая один шедевральный эпизод за другим. Плюс им приходилось считаться с беременностью Мередит Бакстер-Бирни: в ожидании двойни, ей прописали постельный режим. Гэри и компания вынуждены были написать под неё несколько эпизодов, а затем ещё несколько, чтобы вывести её персонажа из сюжета. Верхом трудностей стала месячная остановка съёмок прямо посреди сезона.

Но главной трудностью сезона был конечно я. Потому-то меня сейчас и домогался телефон в столь неподходящий час.

— Алло, — прохрипел я в трубку. Дожидаясь, пока из-за океана до меня дойдут слова звонившего, я прищуренным взглядом всматривался в «зону бедствия» отельного номера. Оценить обстановку оказалось не так уж трудно, потому что все лампы были включены. Это говорило о том, что я не столько заснул, сколько вырубился. Повсюду были разбросаны недоеденные остатки закусок, на полу было что-то разлито. На тумбочке рядом с телефоном стоял ботинок. Если бы он стоял возле неё на полу, я мог бы притвориться Максвеллом Смартом[30].

— Майкл, это Пит… Пит Бенедек…, — пауза. — Твой адвокат. (В следующем году Пит станет моим агентом. Я же буду его первым клиентом.)

— Пит? Ты в Лондоне? — моя голова горела огнём. Боль была настолько сильной, что меня подташнивало.

— Нет, это ты в Лондоне. А я в Лос-Анджелесе.

— Точно… Только что проснулся, — пробормотал я. — Мне кажется, тут уже ночь.

Вечер начался с тихого ужина в «Тони Ромас» вместе с папой и мамой, которые уже неделю находились в Лондоне. Сопровождая меня каждый день на работу, они даже засветились в одной сцене. Они приходили на съёмочную площадку «Парамаунт студиос» с первого дня съёмок. Находясь в пустом зрительском зале, они часами наблюдали за моими репетициями, будто не веря своим глазам.

Гэри говорил, что хотя бы раз за визит папа спрашивал его:

— Как у него дела, Гэри? Всё в порядке? Нужно ли мне о чем-нибудь с ним поговорить?

— У него всё хорошо, Билл, — улыбался Гэри. — Всё отлично, поверь мне. Он молодец, никаких жалоб.

— Что ж, отлично… но, если что — дай мне знать.

За ужином мы уговорили пару бутылок вина: в отель отправились будучи немного навеселе. Я проводил их до номера и пожелал доброй ночи. Хорошо, если бы я прошёл дальше по коридору к своему номеру и забрался в постель. Но вместо этого я завис вместе со своим другом, музыкантом Кокни, с которым познакомился в Лос-Анджелесе, и мы вместе отправились в длительный загул по пабам (мы же были в Лондоне в конце концов). Что случилось дальше я не совсем помню. Я частенько предавался гулянкам в те дни, посвящая их моей огромной удаче. Сейчас, оглядываясь назад я вижу, что не жалел на них сих, будто всё могло оборваться в одно мгновение.

Откровенно говоря, невозможно представить, чтобы последние 3 годя жизни были ещё слаще. Первые 2 года «Семейных уз» вообще были чистым блаженством, — наполненные любимой работой, дающей возможность для совершенствования мастерства. Затем, со взлётом рейтингов, наметилась финансовая независимость. К концу второго сезона, как раз перед поездкой в Англию, я полностью рассчитался за свой первый дом: трёхспальное бунгало с бассейном, запрятанное среди холмов Лорел Кэньон. С его покупкой было не так уж много волокиты. Чтобы иметь бо̒льшие рычаги давления, мой новый бухгалтер посоветовал мне не проявлять излишнюю нетерпеливость при поиске жилья. Но я не особо-то его послушал, когда, войдя в гостиную в ту же секунду швырнул ключи от своего нового «Ниссан 300 Зет-Икс» на середину пола и прокричал: «То, что нужно! Это гнёздышко моё!» Было улётно.

Монстр из посудного шкафа давно был побеждён благодаря той же установке, что дала ему жизнь: отрицание материальной действительности за пределами моей собственной реальности.

В течении первого года в Калифорнии бумажный тигр, рычащий в шкафу над кухонной раковиной был подтверждением для родителей, учителей и всех остальных с их предупреждениями, что я не смогу от него избавиться, что однажды придёт день расплаты.

Что ж, я разобрался с ним и никакого дня расплаты не было. Я обратил всех неверующих в веру. Так и вижу замечательную однобокую улыбку бабули. А пока что…

— Майк, мы только что посмотрели фильм. Он невероятный… обалденный. Ему суждено стать хитом.

— Отлично, Пит, — пробормотал я. — Круто… А что за фильм?

— Твой фильм. «Назад в будущее».

— «Назад в будущее», точно.

Вот почему звонил Пит. Он только что был на предпросмотре, а сам релиз был запланирован на следующей неделе. Я вернулся мыслями в прошлое.

Выпав из работы на большую часть осени 1984 из-за беременности Мередит, я решил не сидеть без дела и принял предложение исполнить главную роль в низкобюджетном независимом фильме «Волчонок». Не представляю, о чём я тогда думал (это прокатило с Майклом Лэндоном[31]?). Как-то раз на выезде во время обеденного перерыва мне удалось развлечь местных зевак, будучи в полном гриме оборотня. Несколько слоёв резиновых накладок, покрытых шерстью яка и приклеенных к лицу авиационным клеем, не позволяли нормально питаться, так что я потягивал молочный коктейль через трубочку. Я молил друзей заверить меня, что эта роль не станет убийцей карьеры. С честными лицами и добротой в сердцах они отвечали: «Не переживай, всё будет в порядке».

В тот день съёмки проходили в старой Пасадене, на улице, по обеим сторонам утыканной симпатичными двухуровневыми домами в стиле «Искусство и ремесло» и засаженной дубами с настолько разросшимися корневыми системами, что те местами выворотили тротуарное покрытие. Атмосфера экзотичности одновременно с обыденностью сделала это место привлекательным для киноделов. Поэтому не удивительно, что пока мы эксплуатировали этот район для своего скромного эпика, в это же самое время другая производственная компания рыскала в этой же местности.

— Снимают новый фильм Спилберга «Назад в будущее» или как-то так, — сказал мне позже помощник режиссёра. — Собираются выпустить его в конце октября.

— Кто в ролях? — поинтересовался я.

— Никого из них не знаю, — ответил он. — Кроме Криспина Гловера.

Ой! Я тоже знал Криспина — энергичного, эксцентричного и великолепного молодого актёра, с которым мне уже довелось поработать. Но пока что мне не доводилось сталкиваться с конкуренцией среди своих ровесников. Я почувствовал себя уязвлённым, узнав, что в то время, как чокнутый Криспин готовился к съёмкам в фильме Спилберга, я должен был играть с резиной на лице во второсортной комедии про подростка-оборотня. По крайней мере, подумал я под влиянием зависти, у него не главная роль. Она досталась столь же яркому, блестящему, но чуть менее эксцентричному Эрику Стольцу.

Пусть даже «Волчонок» разрушит мою едва начавшуюся карьеру в большом кино, у меня останутся «Семейные узы». Мы вернулись к работе над сериалом в ноябре. Мередит родила двойню, затем взяла перерыв на время праздников и вернулась в строй в первую неделю января 1985. Нам предстоял финальный забег на девять последних серий из всего двадцати двух в сезоне. Обычная производственная рутина. По крайней мере, так должно было быть.

Через день-два после новогоднего перерыва Гэри вызвал меня в свой офис — хотел обсудить что-то очень важное. Мы поднялись на второй ярус его офиса, примыкающего к студии звукозаписи «Эн-Би-Си», где он работал над пилотом нового сериала. Ряд панорамных окон, выходивших на съёмочную площадку — был отличным средством обзора его разрастающейся империи. Гэри обошёл вокруг своего стола, выдвинул ящик, достал из него большой конверт, из которого извлёк сценарий. Он был толстым, слишком толстым для сценария «Семейных уз» или любого другого ситкома.

— Должен признаться, — начал Гэри. — Как раз перед началом сезона Стивен прислал мне эту копию своего сценария. — Стивен Спилберг и Гэри были хорошими друзьями, поэтому у меня не возникло сомнений, о каком Стивене идет речь.

— Он занимается его продюсированием, а парень, что снял «Роман с камнем» — его режиссёр. Стивен и Боб очень хотели тебя на главную роль. Они пришли и спросили, есть ли возможность вывести тебя из шоу. Я не рассказал тебе об этом, потому что это было просто невозможно сделать. Мне не хотелось расстраивать тебя. Надеюсь ты понимаешь.

Вообще-то — я понимал. «Семейные узы» находились на пороге грандиозного успеха и было бы сумасшествием для Гэри поставить под угрозу шоу из-за ухода фактически центрального его персонажа. Всё сказанное Гэри звучало до боли знакомо, и внезапно я понял почему.

— Это что-то связанное с будущим, так? — спросил я. — Этим занимается Эрик Стольц. Я думал они начали съёмки пару месяцев назад.

— Начали, — подтвердил Гэри. — Но они не в восторге от того, что получилось. Эрик великолепен, но они не думают, что он соответствует роли. Чем больше они об этом размышляли, тем больше склонялись к своему первому варианту, которым был — ты. Им это влетит в копеечку, но они готовы переснять все его сцены.

У меня голова пошла кругом.

— Ты приступаешь к работе на этой неделе. Но предупреждаю: ни при каких обстоятельствах не должен сорваться график съёмок «Семейных уз», особенно учитывая сбой, вызванный Мередит. Мы не готовы подстраивать сюжет под тебя или вообще выводить тебя из дела хотя бы на один эпизод. Тебе придется отрабатывать свой обычный рабочий день на шоу, затем ты будешь доставлен на съёмки фильма, где тебе скорее всего придется задерживаться до двух-трёх ночи.

На самом деле до пяти-шести утра.

— И так будет до конца сезона. Я много размышлял над этим и не хочу лишать тебя такой возможности во второй раз. Если считаешь, что справишься — то я буду спокоен.

— Да… да… думаю… уверен, что справлюсь, — произнёс я запинаясь.

— Что ж, первым делом самолёты, — подытожил Гэри. — А фильм называется «Назад в будущее». Да будет так.

С этими словами он перекинул сценарий на мою сторону стола, где я подхватил его трясущимися руками.

— Прочитай его. Если понравится — тогда узнаем, что из всего этого выйдет.

Я положил сценарий на ладонь, оценив его увесистость. Ещё раз взглянул на Гэри, изобразил улыбку и выдавил три слова:

— Он мне нравится.

* * *

Я почти не сомневался, что этот фильм станет тем, о котором я мечтал и ждал с первого дня, тем не менее, поспешил вернуться домой, чтобы прочитать сценарий. Превосходный сюжет, хотя поначалу немножко трудновато было уследить за повествованием. Марти Макфлай — охотник до девушек, скейтбордист и рок-н-рольщик из старшей школы — был тем персонажем, которого я мог сыграть даже во сне. Собственно, почти так и получилось.

Сделка свершилась. Костюмы подогнаны. Встреча со Стивеном, режиссёром Бобом Земекисом и его соавтором и партнёром Бобом Гейлом — состоялась. Гэри был прав: на этой же неделе после полного рабочего дня на «Семейных узах» меня отвезли в Помону, где примерно в два часа ночи я впервые предстал перед камерами. Я был втиснут в джинсы «Гесс», сверху жилет, похожий на спасательный, а в руках видеокамера. Нужно было, стоя на одной из двух огненных дорожек от колес на сырой парковке торгового центра, вопрошать: «Ты построил машину времени из „делориана?“»

Я позвонил в Канаду поделиться новостями. Мама удивилась, узнав, что Спилберг был в жюри премии Сесиля. Б. Де Милля[32].

— Здо̒рово, дорой, — сказала она. — Не дай им выжать из тебя все соки.

В следующие три с половиной месяца я был полностью поглощён круговоротом из «Назад в будущее» и «Семейных уз».

Штатный водитель забирал меня в 09:30 из дома и вёз на «Парамаунт», где я примерно до пяти вечера проводил репетиции нового эпизода. Затем в шесть другой штатный водитель доставлял меня в «Юнивёрсал Студиос» или в какое-нибудь отдалённое место, где должны были проходить съёмки. Там я оставался до восхода, забирался в кузов служебного фургона с подушкой и одеялом, и третий по счёту водитель отвозил меня домой — иногда даже занося на руках прямо в кровать. Мне доставалось два-три часа сна до появления водителя № 1, который открывал дверь доверенным ему ключом, включал душ и заваривал кофе. И весь процесс повторялся заново.

В пятницу «Семейные узы» перед живой аудиторией мы снимали вечером, и к «Назад в будущее» я приступил с опозданием. Но поскольку следующий день был свободен от шоу, мы решили компенсировать задержку, захватив ещё и утро субботы. Обе производственные группы функционировали абсолютно независимо друг от друга: ответственность за координацию между ними свалилась на мои плечи. Но не в моих силах было хоть как-то уменьшить свою нагрузку: у обеих резко были сжаты временные рамки из-за внезапно свалившихся обстоятельств — отсутствия Мередит в «Семейных узах» и замены актёра ведущей роли с последующими пересъёмками всех его сцен в «Назад в будущее». «Юнивёрсал Студиос» с неохотой согласилась подписать бумаги на замену актёра при одном условии — это ни в коем случае не должно было задержать выход фильма, который был намечен на лето. Монтажеры Боба Земекиса работали круглые сутки, чтобы соединить сцены со мной с уже отснятым материалом, дабы уложиться в срок. Поэтому нужно признать: не только я находился под дулом пистолета, но только я один чувствовал затылком его холодную сталь.

Земекис и Голдбер, кажется, были довольны моей работой, но сам я начал терзаться сомнениями. Через несколько недель, втянувшись в процесс, я начал периодически приставать к Бобу З. насчёт сцен, снятых предыдущим днём — сцен, которых иногда даже не мог вспомнить. Как-то раз на съёмках «Семейных уз» я запаниковал, стоя за кулисами, — мне нужно было войти в кухню, но я никак не мог найти подставку для камеры Марти Макфлая. Почти перестал понимать, где сейчас нахожусь. Как такое дерьмо могло обратиться во что-то хорошее?

И вот теперь, в Лондоне, я сидел на краю кровати, сжимал левой рукой телефонную трубку, ладонью правой протирая глаза, пытаясь отогнать убийственную головную боль похмелья я только одно мог сказать по поводу просмотра Питером Бенедеком «Назад в будущее»:

— Прости Пит, знаю, что облажался. Постараюсь получше в следующий раз.

— Ты псих, — рассмеялся он. — Ты проделал великолепную работу. Говорю тебе — этот фильм станет настоящим гигантом. «Юнивёрсал» хочет, чтобы ты немного пообщался с прессой в поддержку фильма. А поскольку ты в Англии, где и состоится мировая премьера — они приставят к тебе несколько репортёров на пару дней. Ах да, они отправят тебе копию фильма, чтобы ты мог посмотреть его перед тем, как давать интервью. Договорились?

Конечно я согласился дать интервью — меньше всего хотелось, чтобы меня заподозрили в некомандной игре. Но пропустил пункт о просмотре копии фильма. Не хотел его видеть. По крайней мере, не сейчас.

— Первый раз бывает только единожды, — объяснил я Питу. — Хочу впервые посмотреть его в Штатах вместе со зрителями, заплатившими за билеты.

По правде говоря, причина была больше по части страха. Телефонный звонок был, как удар молнии. Внезапно он всё расставил по местам. Теперь я мог связать воедино свободно плавающее в голове ощущение обречённости, сопровождавшее меня в течении последних недель, с реальным приближающимся событием. То самое чувство, которое в последующие годы будет возникать во время выхода многих других фильмов. Я приближался к моменту истины — к финальному испытанию. И я никак не мог повлиять на его исход. Не то что бы из-за посредственно проделанной работы, как я сказал Питу, а скорее из-за того, что практически ничего из этой самой работы не сохранилось в памяти. И это ощущение отрыва разошлось по двум направлениям: во-первых, оно стало источником беспокойства (справился ли я?), а во-вторых, из-за приближающейся критики мой защитный панцирь перестал быть защитным.

До этой точки весь мой успех был нежданным, я никак не мог его просчитать. Ставка была только на «повезёт-не повезёт». Может всё-таки повезёт? Даже сама постановка этого вопроса казалась бессмысленной.

В Чилливаке, когда мне было четыре года, мама брала подработку, оставляя меня на попечение няни — одной из нескольких других матерей по соседству. Меня вполне устраивало, что я мог пойти, куда захочу, но мне не нравилось, когда взрослые делали то же самое. Тогда мой четырёхлетний мозг открыл силу реверсивной психологии. Где-то в районе четырёх часов дня я представал перед няней со слезами на глазах, повторяя как мантру: «Моя мама не вернётся, моя мама не вернётся». Но она всегда возвращалась: чудо, к которому я себя готовил во время её отсутствия.

Возможно, вот этим я и занимался в те дни перед премьерой «Назад в будущее». Удача была на исходе, твердил я себе, стоя одной ногой на краю пропасти. И когда она кончится, я хочу быть к этому готов.

Я попрощался с Питом и повесил трубку. Прошаркал к минибару, откупорил бутылку пива. Если это было началом поездки в один конец, то стоит признать, она будет чертовски жаркой.

И поездка эта только начиналась.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Затерянный в «Доме веселья»

Газетный киоск, Сирка, 1986.

«ДжиКью»: «Блеск и сияние Майкла Джей Фокса»

«ЮЭс»: «Майкл Джей Фокс — назад в моё будущее»

«Пипл»: «Секрет его успеха»

«Роллинг Стоунз»: «Горячая тема — Майкл Джей Фокс»

«Плэйгёрл»: «В поисках Майкла Джей Фокса»

«Боп»: «Кто милее? Кирк Камерон или Майкл Джей — решать вам!»

Это был киоск в районе Студио-Сити, на юго-восточном углу Ван-Найс и бульвара Вентура. После выхода «Назад в будущее» на протяжении всех 80-х я время от времени заглядывал в этот киоск. Нацепив солнцезащитные очки и натянув до самых бровей бейсболку сканировал стойки с печатью. Нет, я не искал «Хастлер» или «Джаггс» или какой-то другой журнал с девушками. Я высматривал издания со своим лицом на обложке: «Пипл», «Ю-Эс», «Джи-Кью», «Ти-Ви Гид», «МЭД», «Кракд», «ад-Вик», «Варьети», «МакКолз», «Фэмили Сёркл», «Нэшнл Энквайрер», «Стар», «Глоуб», «Севентин», «16», «Тайгер Бит», «Боп» и так далее.

Куда бы я ни посмотрел — везде видел себя. Но вот в чём дело: ни одно из этих лиц не представляло истинного меня. Больше было похоже на зал, увешанный зеркалами. Не столько даже отражения, сколько разные варианты лиц моего публичного «я», искаженные различными изданиями в соответствии с их личным представлением обо мне с целью привлечения той возрастной группы читателей, на которую они были рассчитаны. Так на обложке «Пипл» я был мечтой для девушек, «Джи-Кью» — выхоленным яппи, «Плэйгёрл» — секс-символом. Некоторых я узнавал, но остальные были пришельцами с моим телом, — эта фраза вполне могла стать заголовком одного из таблоидов.

Этот зал с зеркалами на Ван-Найс являлся отличной метафорой к моей жизни, когда я оказался в лабиринтах «Дома веселья», любимейшего аттракциона Америки — места, в котором, как я выяснил, потеряться проще простого.

Пробежимся коротко по моей истории, только факты. В 1979, чувствуя сжимающиеся рамки соответствия общественным нормам, в которых меня воспитывали и мечтами стать актёром, я перебрался из Канады в Лос-Анджелес. Следующих три года я наслаждался скромным анонимным успехом, но к весне третьего года разразилась борьба. В 1982 поворотной точкой стала свалившаяся роль Алекса Китона в «Семейных узах». Окружённый талантливыми продюсерами, актёрами и сценаристами я сыграл персонажа, неожиданно нашедшего отклик в сердцах зрителей. Я приобрёл определённую известность — второй гость у Джонни Карсона, двухстраничная статья в «Ти-Ви Гиде» (сразу после кроссворда). Затем, в дополнении к телепроектам, впервые в жизни я стал получать предложения из мира большого кино. Летом 1985 «Семейные узы» находились на втором месте среди программ прайм-тайма, «Назад в будущее» взял первую строчку бокс-офиса, а «Волчонок» необъяснимо — удерживал вторую. И вот так случилось: за короткий шестилетний период я стал знаменитостью. Вы удивитесь, но таков и был мой план с самого начала.

Ну как — разве не был? Не я ли подался в Голливуд в восемнадцать лет в поисках славы и богатств, а три года спустя, после съёмок пилота «Семейных уз», сообщил Коди, что наконец-то готов для чего-то большего? Разве не было моей целью, а то и вовсе одержимостью — стать однажды богатым и знаменитым?

Но не всё так просто. Богатый и знаменитый — для меня это было такое же несбыточное клише, как и для дальнобойщика из Пеории. А поскольку богатства и слава подразумевают свободу, то это клише дало о себе знать. Но если из него вытекают такие понятия, как «миллионы» и «обожание», тогда нет, не думаю, что вместе или по отдельности они послужили основой для мотивации.

«Богатый», если исходить из моего происхождения, означает самостоятельно покупать себе еду, одежду и платить за жильё. В то время как «слава» значила для меня что-то такое же основополагающее, как возможность быть самим собой без всяких оправданий, обладать репутацией и плюс иметь свой уголок, где можно отдаваться своим интересам. Я не хотел, чтобы кто-то целовал меня в задницу, — просто хотел забраться туда, где меня хотя бы не будут по ней пинать.

Вот я и загорелся мечтой — стать актёром. Был сосредоточен на работе, а не на наживе. Как мы зачастую видим, карьера актёра не обязательно приводит к деньгам. А что касается славы, то добиться её были способы и полегче, хотя не такие лёгкие, как сейчас. Сегодня мне всего-то нужно завалиться с кучкой беспринципных нарциссов на Бора-Бора или в австралийский аутбэк, питаться там крысами, личинками бабочек и страдать хернёй, пока всякие ток-шоу и журналы не раструбят об этом на весь мир.

Чего я действительно хотел — и долгое время даже это желание считал слишком завышенным — так это просто играть ради игры. Я хотел, чтобы одна роль приводила к другой и так далее, снова и снова. И если начистоту: случись что — мне было бы тяжело в это поверить.

Но так случилось.

Я собираюсь провести вас по короткому маршруту — через взлёты и падения «каково-это-быть-знаменитым-в-американском доме-веселья», через постоянно меняющийся мир, где ясно только одно: подготовиться к путешествию — невозможно.

Под рукой нет карт, нет путеводителей, а есть только заметки и намёки на кратчайший путь, оставленные внутри лабиринта теми, кто уже через него прошёл. Я оказался предоставлен самому себе. Должен был полагаться на морально-этический компас, доставшийся от семьи (здесь мне везло) или руководствоваться своим чутьём (здесь везло меньше).

А кроме того, вопреки распространённому мнению, перед входом в «Дом веселья» вам не откажут в возможности расписаться под заглавием — «ФАУСТОВСКАЯ СДЕЛКА[33]»:

Вы хотите стать актёром? Отлично, но выбирая такое недостойное и даже эгоистичное призвание (признайте, вы просто хотите быть богатым и знаменитым), вы тем самым отказываетесь от права жаловаться, оспаривать или выдвигать свои условия независимо от того, что с вами может случиться. Просто поставьте свою подпись поверх этой пунктирной линии: _ _ _ _ _ _ _ _ _ _.

Я не жалуюсь, но будь я проклят, если вспомню, что подписывал нечто подобное.

Не должно быть сюрпризом, что слава, по крайней мере в шоу-бизнесе, — дорога постоянных заблуждений. В конце концов, сама индустрия построена на всеобщем обмане: лицедеи притворяются теми, кем они не являются, а зрители охотно в это верят. Это игра доверия, в которой обе стороны рискуют быть обманутыми. Актёр подвергает себя всеобщему порицанию зрителей, доверясь им, чтобы они вознаградили его своим вниманием, дабы он и дальше мог оттачивать свою «ложь». В свою очередь мнение зрителей зависит от умения актёра заставить поверить, но чтобы при этом они не почувствовали себя обманутыми. Исключительно при таком раскладе — все будут в выигрыше. Награда — один час коллективного (и безвредного) магического мышления[34].

Симбиоз между артистом и зрителями происходит примерно так: зрители видят свои глубочайшие страхи и тёмные фантазии, которые воспроизводятся в безопасной среде — получают эмпирический опыт без риска эмоциональной окраски. Представление служит зеркалом в котором мы можем видеть наши самые потаённые стороны, не рискуя тем, что кто-то может распознать наше отражение. Актёр вознаграждается аплодисментами и признанием, а значит — славой и богатствами.

Как только вы выходите за пределы физических и временных границ игрового пространства, сделка становится более расплывчатой. Взять, к примеру, телевидение и кино: напрочь искажено ощущение масштаба, поэтому теряется сама идея и ценность зеркала. Если показать актёра на экране высотой двадцать футов — он покажется божеством. А некоторые зрители из дальних затемнённых уголков мультиплекса таковым его и посчитают. И наоборот, в телевизоре показана его миниатюрная копия — новый вездесущий член семьи зрителя. Из этой иллюзии вытекает всё-таки некая богоподобная возможность актёра присутствовать одновременно в миллионах зрительских домов, проникая в их сердца и души.

Это восприятие усиливается всеми остальными формами средств массовой информации: газетами, журналами, радио, книгами и интернетом. В наше время уже нет границ подлинного актёрского тщеславия, театральное искусство стало целым миром. В этом мультимедийном мире кажется у шоу нет ни начала ни конца, нет кулис и сцен. Теперь всё стало частью представления, включая личную жизнь артиста.

Огромный поток магического мышления никем не запрещён и не поддаётся контролю. Слава — это не то, что создаёте Вы. Ощущение славы возникает и живёт не в голове артиста, а в коллективном сознании общественности. Со временем, его вознаграждение и ожидания зрителей начинают бесконтрольно расти, и обе стороны — каждая по своим личным мотивам — рады забыть, что все их переживания основаны на иллюзиях. Волшебство действа, ограниченное театром или кино, превратилось в общемировую эпидемию магического мышления.

Как бы странно это не звучало: тот же путь, что привёл меня к славе — привел и к болезни Паркинсона. Не хочу сказать, что известность — это заболевание, но она может повергнуть вас в аномальное психологическое состояние, не похожее на манию или амнезию. Я был настолько сильно отравлен нектаром из денег и амброзии безграничных возможностей, что оказался полностью под его влиянием, забыв на время, что это — не есть реальность.

К счастью, в моей жизни появился тот человек, который напомнил — всё это лишь фокус-покус. Может и нет ничего дурного попасть на эту удочку, но никогда не стоит забывать, в чём подвох. Как и многие другие в моём положении, я должен был сделать выбор: либо жить в мире иллюзий и принять его преимущества, как право, либо отвергнуть магическое мышление и сделать всё от меня зависящее, чтобы крепко стоять на ногах в мире реальном. Не скажу, что выбор был лёгок, но в итоге я пошёл по второму пути. И не зря: если бы я решил жить по правилам «Дома веселья» после диагностирования Паркинсона, уверен, это уничтожило бы меня.

ХОРОШО БЫТЬ КОРОЛЁМ

Не поймите меня неправильно: у меня был по-настоящему, по-настоящему великолепный период в жизни.

Во время взросления я был помешан на девчонках. Помню всех, на кого «западал» в каждом классе; могу даже имена назвать. Но в то время я был подростком, робеющим в присутствии противоположного пола. Возможно из-за своего роста. Я также смирился, что в школе девчонки крутятся вокруг весельчаков, а не театральных гиков. Но поскольку в душе был повесой, то изредка назначал свидания, и к моменту ухода из школы встречался с Дианой, — мои первые длительные отношения.

К середине восьмидесятых правила полностью поменялись. Знаете, есть такое старое присловие, начинающееся с «девушки, которые не смотрят в твою сторону…»? Я бы закончил его так: «теперь они стали приглашать меня к себе домой, чтобы я „пролистал их, как книгу“ рядом с прикроватным будильником». Тут же возникает вопрос: «Беспокоит ли тебя то, что она хочет переспать с тобой только потому, что ты знаменитость?» Мой ответ был: «Ну… нет». Мел Брукс в роли Луи XVI в «Истории мира: часть первая» сказал, как нельзя лучше, обнимая за талии пару фрейлин в корсетах по обе стороны от себя: «Хорошо быть королём».

* * *

Может быть, я и ощущал себя королём, но чувствовал не в своей тарелке в окружении настоящих принцесс. Осенью 1985 я вернулся в Лондон для королевской премьеры «Назад в будущее». Среди присутствующих была принцесса Диана. По прибытии в кинотеатр Боб Земекис, Стивен Спилберг, актёрский состав и другие приглашённые гости были проведены в приёмную. Человек, следящий за соблюдением протокола, подготовил нас для представления Диане. Я трясся от страха в накрахмаленном смокинге, взятом на прокат: возможно на то у меня была причина посерьёзней, чем у всех остальных из нашей компании. Я был канадцем, а значит королевским подданным. Теперь я должен был познакомиться со своей Королевой. Вдруг подумалось, что за всем этим может наблюдать бабуля.

Дожидаясь встречи в баре, я совершил одну непоправимую ошибку — чтобы успокоить нервы, выпил пару кружек пива. Я не был пьян, но это не единственное побочное явление употребления пива.

Принцесса была радушной, выглядела даже красивей — сексуальней — чем я ожидал. Она была одета в синее шёлковое платье с вырезом на спине, высокую элегантную шею украшала нить жемчуга, ниспадавшая вниз по спине. Я собирался отметить, как необыкновенно хороша она была в этом наряде, но возможности не представилось. Протокольный парень был непреклонен в своих «можно» и «нельзя», и я беспрекословно следовал его указаниям. Ко всеобщему удивлению (может, даже бабули) я прошёл представление без особых ляпов.

Вскоре я должен был совершить ещё одну ошибку.

Сразу после того, как королевская свита была усажена на свои места, швейцары вернулись к нам. Меня сопроводили на моё место и там меня почти хватил сердечный приступ — оно было рядом с Дианой. Я собирался провести ночь за просмотром фильма вместе с принцессой Дианой. Боже правый, если не брать в расчёт её замужество и то, что она была принцессой Уэльской, это было практически свидание. Ну, я мог хотя бы притвориться. До тех пор, пока удерживал себя от желания наигранно улыбнуться и положить руку ей на плечо. А вдруг запутаюсь во всех этих жемчугах? Я сидел и потел, как в сауне.

За минуту перед запуском фильма у нас состоялся небольшой волнительный разговор, начатый принцессой. Это тоже была часть наставлений мистера Протокола, наряду со всеми почтительными обращениями в её адрес. С ней нельзя было заговорить, пока она сама к тебе не обратится. Сидя в кресле, нельзя было подыматься раньше неё. И никогда ни при каких обстоятельствах нельзя было поворачиваться к ней спиной. Не видел ни каких проблем с исполнением всех этих наставлений до тех пор, пока на экране не появились начальные титры.

Затем меня словно ударили: я резко почувствовал дискомфорт, который ни с чем нельзя спутать — нужно было сходить отлить. Срочно. Чёртово пиво — и что теперь делать? Я стал заложником этикета. Она слишком учтива, чтобы начать говорить во время моего фильма, но даже, если найдется повод обратиться ко мне, — не лучшим ответом будет: «Извините Ваше Величество, мне нужно сходить отлить». Я просто не мог встать и уйти раньше неё. А если бы мог, пришлось бы пробираться через других зрителей в нашем ряду, пару раз навернувшись по пути. Так или иначе существовал один способ выкрутиться из ситуации, но он был просто немыслим.

Так что моё выдуманное свидание с принцессой обернулось двумя самыми мучительными часами в жизни: напоминанием природы, что не стоит слишком увлекаться выпивкой. Неважно, сколько людей хотело думать по-другому — я был всего лишь человеком. Вскоре таких напоминаний станет больше. Я нуждался в них.

Пусть я не был королём или даже принцем, моё состояние быстро увеличивалось и позволяло жить необыкновенно хорошо. К концу 1986 на подъездной дорожке моего дома в Лорел Кэньон красовалась роскошная коллекция автомобилей: «Рэндж Ровер», «Мерседес 560 Эс-Эль» c откидной крышей, «Джип Чероки» и «Ниссан 300 Зет-Икс». Даже не представляю, каким образом я выбирал, на какой сегодня поехать машине: то ли в зависимости от погоды, а может выбирал ту, где было больше бензина или, что вероятнее всего, выбор зависел от надетой рубашки — под цвет салона.

Теперь дом. За лето 1986 мне провели небольшую реконструкцию, пока я был занят шедшими друг за другом съёмками двух фильмов: «Дневного света» — в Чикаго и «Секрета моего успеха» — в Нью-Йорке. В бунгало уже было три спальни, поэтому я не стал добавлять лишних комнат; почти половина миллиона долларов ушла на солидное дополнение к основной спальне: подвижный стеклянный потолок, секцию с сауной и джакузи и камин. Плюс ко всему два телевизора и забитый то отказа бар. Для 25-летнего победителя лотереи деньги не были проблемой, но и приличным вкусом он похвастаться не мог.

Вспоминается выпуск «Сатедей Найт Лайв» начала восьмидесятых, в котором Эдди Мерфи гримировался под белого и открывал для себя «другую» Америку. Первая остановка после кресла гримёра — книжный магазин. Он берёт утреннюю газету, ждёт пока чёрный покупатель сделает покупку, затем кладёт газету на прилавок вместе с четвертаком. Сначала продавец выглядит озадаченно, и только убедившись, что чёрный покупатель ушёл, улыбается и возвращает четвертак Мерфи.

— Шутишь что ли, приятель? Тебе не нужно за это платить. Бери газету… Всё в порядке, просто бери её.

Позже в кредитном офисе, когда работник афроамериканец спрашивает Мерфи о кредитной истории, на помощь ему поспевает белый банкир. Как только они остаются одни, банкир извиняется и с подмигиванием достает пачку за пачкой стодолларовых купюр.

— И не переживайте об их возврате… Ещё?

Мерфи выясняет, что каждый раз, когда афроамериканцев нет поблизости, белые раздают друг другу вещи бесплатно. Но это вовсе не так. По дороге домой в вагоне метро, когда из него выходит последний не белый пассажир, разгорается спонтанная коктейльная вечеринка с шампанским, закусками и джазовым квартетом.

Что же общего у этой сатирической афроамериканской зарисовки с моей историей? В политическом смысле — ничего. Но, как и поражённый обыватель Мерфи, я испытал потрясение и смутный противоестественный трепет от неожиданного перехода в другую вселенную, о существовании которой даже не помышлял.

Как и белые люди в скетче, знаменитости слишком много всего получают бесплатно. Когда я наконец смог позволить себе купить любую обувь, какую захочу, меня пригласили в примерочную комнату «Найк» в Санта-Монике. Вручили здоровенный холщовый вещмешок и разрешили набить его доверху всем, на чём изображена закруглённая галочка. Мотивы «Найк» были очевидны: даже одна единственная опубликованная фотография знаменитости в бесплатных кроссовках дала бы хорошую рекламу, за которую не нужно платить. Однажды Джей Лено спросил меня на своём шоу, как мне живётся в Штатах.

— Отлично. За исключением пива. Американское пиво маленько водянистое. Так что я пью «Мусхед Эль», завозимый из Канады.

Неделю спустя, сидя за кухонным столом, я услышал гудение большой подъезжающей машины. Отодвинув занавеску, выглянул в окно и увидел зелёный пивной грузовик с гигантским логотипом «Мусхед» на борту.

— Там, откуда оно, есть намного больше, — сказал курьер, подавая визитную карту. — Просто позвоните нам, когда ваши запасы иссякнут.

Я столкнулся с одной из менее известных истин американского общества: у кого есть — тот получает. Не удивительно, что я мог позволить себе сауну, отделанную чёрным гранитом: платил за кое-что другое. Бесплатные блюда, путешествия первым классом, люксовые номера в отелях. Со времён лондонских пабов и до того дня, когда я совсем бросил пить, редкий счёт ложился передо мной на стол, — не важно, пил я «Мусхед» или нет.

Но настоящим призом «Крэкер Джек[35]» будет даже не «у кого есть — тот получает», а — подмигивание. Вы не можете купить подмигивание — негласное признание встреченными людьми (владельцы магазинов, охранники, ресторанные распорядители, продавцы авиабилетов и даже невежественные госслужащие Департамента транспорта) вашего нового набора привилегий; обыденные правила не для вас. Вы перестаёте быть обычным человеком.

Поразительным было количество обычных людей, готовых участвовать в игре, правила которой прогибались под меня до абсурда. И если бы я захотел гнуть их дальше до излома или вообще игнорировать — весь мир, казалось, готов был в этом помочь. Любой путь, по которому я решил бы направить свои стопы, превращался в путь с наименьшим сопротивлением. Возможно, это и есть суть фразы «всё или ничего».

Учитывая это, я не перестал быть хорошим человеком. Мне не пришлось жертвовать канадской вежливостью, чтобы убрать кого-то с пути. Хотя должен признаться, в тайне ощущал некое негодование от того, что люди не вступали со мной в конфронтацию. Но ко всему можно привыкнуть.

* * *

Я любил свои автомобили, но не лёгкой задачей было вывести один из них, выбранный с утра для поездки, в сторону от остальных. Чувствовал себя парковщиком на двойной ставке. Решение проблемы (вот так проблемка!) было таким: я регулярно ездил домой в Канаду — почти на все праздники, длинные уикенды[36]и в перерывах между съёмками — и просто решил взять «300 Зет-Икс» и оставить его там, чтобы пользоваться во время будущих приездов.

Я решил проделать тот же путь в 1200 миль, что семью годами ранее с отцом, только теперь вместо него «штурманом» был мой старший брат Стив. Он приехал вечером пятницы в конце августа 1986 для того, чтобы снова отправиться в дорогу той же ночью после съёмок «Семейных уз». План был такой: безостановочно ехать из Эл-Эй в Ванкувер, уложившись в двадцать четыре часа.

Я заступил в первую смену, выбираясь из города на высокой скорости. Верно следуя своему образу жизни — всё или ничего, — я быстро расстроился, когда еле ползущие машины не давали проехать. Один из этих тихонь был особенно упёртым. Не важно, сколько бы я не моргал фарами, насколько бы близко не подбирался к его бамперу, этот мистер «Еду на похороны» отказывался уступить дорогу.

— Какого хрена вообще этот парень делает на скоростной трассе?

Стив, чьим остроумием и расчётливостью я наделил Алекса Китона наклонился к спидометру, потом взглянул на впереди идущую машину.

— Так ведь почти девяносто, — ответил он.

Перед выездом в Канаду, я установил под приборную панель «300 Зет-Икс» радар-детектор. Не могу ручаться за его работоспособность — он не издал ни звука за всю поездку. Но сам факт его использования означал: я в курсе дорожных правил, пусть и пытался их игнорировать. Но, как показал будущий опыт, возможно мне вообще не стоило о них беспокоиться.

Как-то раз до этого я выехал на бульвар Вентура в своей «Феррари»: опаздывал на прослушивание в одну из студий Вэлли[37]. Самому мне не придётся проходить их в течении многих лет — теперь меня утверждали без проб. Претенденты приходили на прослушивание, чтобы выступить в одиночку и в паре со мной в надежде попасть в мой новый фильм. Тем не менее я хорошо помнил, каково это быть в их положении и каким тяжёлым испытанием было ожидание своей очереди. Так что хотел добраться туда как можно скорее, — потому-то и выбрал чертовски быстрое чудо итальянского автопрома ценой в 100 тысяч долларов.

То было дикое утро. После прилёта из Нью-Йорка, где проходил пресс-тур, я всё ещё мысленно был в другом часовом поясе, когда находясь в лимузине по дороге домой из «Эл-Эй-Экс»[38], мне поступил тревожный звонок от помощника. Бернаби, до того момента мой ласковый и дружелюбный питбуль, решил в то утро пожевать шею соседской собаки, и, как говориться, преуспел в этом деле. В сюрреалистичном одностороннем разговоре я снова и снова выкрикивал в трубку «Фу!», пока на другом конце мой помощник держал телефон у собачьего уха. Когда я приехал, Бернаби уже находился в доме, а соседская собака, несмотря на лишнее дыхательное отверстие, осталась жива. Её хозяева были на взводе, но особой злости не проявляли. Как бы то ни было, их сибирский хаски пересёк границу моего двора, что, скорее всего, Бернаби воспринял, как вторжение.

На сколько бы не были дружелюбны соседи, я всё-таки был фигурой достаточно публичной, чтобы разглядеть в них потенциальных заявителей в деле «собака покусала собаку». Так что, когда я запрыгнул в «феррари» и взревев двигателем помчался вниз по подъездной дорожке в студию, с бортового телефона набрал номер адвоката и пересказал ему суть происшествия. Мы всё ещё разговаривали, когда, несясь по бульвару, я превысил лимит в восемьдесят миль в час и в зеркало заднего вида увидел красно-синие огни патрульной машины.

— Вот дерьмо. Ты не поверишь…, — сказал я адвокату. — Подожди-ка… кажется ты мне сейчас понадобишься.

Я остановился, посмотрел в зеркало: полицейский медленно шёл вперёд, левая рука на рукоятке револьвера, правая — двигалась вдоль кузова чёрного «феррари». Может, он хотел убедиться, что она точно остановилась: даже неподвижная она выглядела так, будто делала полтинник. Его первые слова дали понять, что я в заднице.

— У вас есть при себе документы?

И вот сижу я в машине, так низко и близко к дорожному полотну, что должно быть выглядел перед этим копом школьником-старшеклассником, взявшим погонять папину тачку. Дрожащими пальцами — из-за нервов, а не Паркинсона — я передал ему удостоверение. Когда он его изучил, наши взгляды пересеклись. Его каменное лицо сразу разошлось в улыбке.

— Ма-а-йк, — протянул он, снимая солнцезащитные очки. — Не стоит тебе так гонять, дружище. У тебя большая тяжёлая машина, и нам бы очень не хотелось, чтобы ты пострадал.

— Простите, — произнёс я заикаясь, хотя его благоприятный тон вовсе этого не требовал.

— Вот и хорошо, — сказал он, возвращая права и пожимая мне руку. — Приятного дня и будь осторожен. Нам с женой хотелось бы и дальше смотреть «Семейные узы». Мы обожаем это шоу.

Меня тормозили много раз — всегда заслуженно, — но и таких ситуаций тоже было не мало, хотя и не столь вопиющих. Я почувствовал огромное облегчение и резкий прилив радости от того, что всё обернулось не так, как могло бы. А затем — это чуток меня взбесило. Конечно же я был рад, что легко отделался. Вовсе не собирался звать того копа и настаивать, чтобы он выписал мне штраф, и, чёрт возьми, как можно скорее. Но находясь на торговом бульваре, где каждую секунду на машинах загораются стоп-сигналы, в час пик, в рабочий день, делая больше восьмидесяти миль в час, я всё-таки нарушил закон, который должны соблюдать все жители Лос-Анджелеса. Учитывая моё состояние — смену поясов, спешку и сумбурное утро, — я заслуживал не только штрафа, а как минимум удаления с дороги. Но как только этот полицейский узнал в нарушителе за рулём «феррари» того забавного парнишку из ящика в своей гостиной, опасность тут же перешла в «Ма-а-йк». Встраиваясь в общий поток, я подумал, что ничего не могу с этим поделать, но было интересно, каким же на хрен образом всё к этому пришло?

ВСЕГДА ГОВОРИ «ДА»

Не знаю, как было у других детей, но моим первым усвоенным словом стало «нет». Я слышал его на протяжении всего детства, возможно, как и вы. От направляющего (Нет, нельзя есть на ужин одно только печенье.) до защитного (Нет, Джонни, не писай на розетку[39].) — «нет» помогает осознать и установить границы. Но это не значит, что «нет» — это только ограничения. Предоставляя ребёнку возможность для определения самого себя и своей уникальности, произнесение слова «нет» — это первый шаг на пути к самостоятельности.

Даже на середине трерьего десятка, я всё равно оставался ребёнком: уже не так часто слышал «нет», если вообще слышал — был слишком доволен жизнью, чтобы вообще обращать на него внимание. Все «да» и так отлично на меня работали.

— Понимаете, мистер Фокс, на сегодняшний вечер все места забронированы, но, да, мы можем устроить вас и девятерых ваших друзей.

Или:

— Да-да, добавить к вашей спальне туалетную комнату размером в 1200 квадратных футов — великоле-е-епная идея.

И:

— Да, вот мой номер. Звоните в любое время.

Будучи совсем маленьким, я постоянно грезил и без умолку тараторил о мире безграничных возможностей. И оказалось — такой мир существует. Это волшебное царство «да», которое, как меня уверяли, существует только в сказках. Тем не менее, бывают случаи, когда любой здравомыслящий человек независимо от того, насколько впечатляющий у него бокс-офис или рейтинг Нильсена, хочет услышать «нет». Например: «Нет, вы не можете нестись по улицам города, двукратно превышая скоростной предел».

То были моменты, когда я впервые начал познавать жизнь без чётких границ. Но тут же потихоньку до меня начало доходить: отсутствие стен — не означает свободу. Тут же начинаешь чувствовать себя незащищённым. Прошло некоторое время и в итоге я задал себе два будоражащих вопроса, и сам на них ответил: Заслужил ли я всего этого? И если нет (тогда кто?), что будет, когда все вокруг это осознают? Поэтому разработал для себя стратегию тройной защиты, для того чтобы в конце пути под названием «Да» меня не поджидало ничего мерзкого, унизительного и тянущего назад.

Во-первых, чтобы унять любое наползающее смущение от отсутствия «нет» в разговорах со мной, я и сам почти изгнал это слово из своего словарного запаса. Кто бы что ни спросил или попросил — беспроигрышным вариантов было ответить «да»: будь хорошим парнем, двигайся вперёд и будь со всеми в ладу. Но помни, если ты слышишь только «да» и отвечаешь только «да», со временем окажешься обезоруженным в центре непонятно чего без фиксированной границы между тобой и внешним миром.

Люди, которым я в основном говорил «да» с бо̒льшей охотой, были моими поклонниками. Ведь это же благодаря им (коллективному «да») я добился успеха. Некоторые знали меня уже несколько лет со старта «Семейных уз», другие — начиная с «Назад в будущее». Было очень легко отличить их друг от друга. Фаны «Уз» были живчиками, дружелюбными и раскованными, складывалось ощущение, что я знаю их ещё со школы. Фанаты фильма реагировали так, будто только что увидели снежного человека. Были и те, кто придерживался обоих лагерей: то ли похлопать меня по плечу, то ли оторвать кусок рубашки.

Я был не против. Часто ли к водопроводчику подходят незнакомцы и хвалят его за предыдущий ремонт труб? С благодарностью, с улыбками, желанием сфотографироваться или взять автограф. Простым «да» я мог зарядить кого-нибудь хорошим настроением на целый день, и это было для меня наградой. Конечно, бывают и неудобства. Например, фотоаппараты, кажется, никогда не срабатывают с первого раза. Их наспех вытаскивают из сумочек, вертят в руках, передают от одной хохочущей подружки в группе к другой, пока те выстраиваются рядом со мной, и неизбежно, то не сработает вспышка, то закончится плёнка. Маленький совет: плёнку в этих достойных свалки мыльницах нужно проматывать после каждого кадра.

Раздача автографов порой бывает очень комичной. Можно долго смеяться вместе с людьми, пока они ищут карандаши, ручки, подводку для глаз — всё, что попадётся под руку. А что же они предлагают на подпись? Визитки, спичечные коробки, детские фотографии из кошельков «Сирс», бирку бейсбольной кепки, открытую часть тела, а особо подготовленные — книгу автографов. Некоторые актёры, даже самые снисходительные, как мой друг Алан Алда, никогда не дают автографы. Они убеждены, что этот ритуал создаёт барьер, мешающий действительному общению с людьми. Помню, как один вечер в китайском ресторане Нью-Йорка закончился истерикой, когда Алан жестами и на упрощённом английском пытался объяснить непонимающим кантонским поварам, почему лучше всего будет просто пожать руки. Тогда я сам взялся каждому раздать автографы, подшучивая над ним.

— Уважаю твои принципы, Алан, но у тебя клёцки остывают. Подпиши уже!

Я понимал его, но что же такого в этом действии? Подписание контракта, где сказано, что некий человек из телевизора подтверждает существование какого-нибудь Фила из Огайо? На мой взгляд, просто ещё один пример магического мышления. Но для меня — это простейший способ сказать «да» и выразить благодарность.

Были и другие просьбы — отрезвляющие. Например, фонды «Старлайт» и «Мэйк-э-Уиш», основанные с целью облегчения страданий неизлечимо больных детей, регулярно обращались ко мне провести время с детьми и их семьями. Когда я приехал в педиатрическую больницу на такую встречу, то увидел больных лейкемией и другими видами рака; детей с кистозным фиброзом, боровшихся за каждый вздох; больных диабетом, подключённых к аппарату диализа, надеющихся, что донорская почка будет найдена до того, как их время выйдет. За исключением редких случаев, они противостояли своим недугам с таким проявлением стойкости и достоинства, на которые не способны даже взрослые, оказавшиеся в подобной ситуации. В основном они беспокоились не о себе, а о родителях и родственниках. Эти дети знали всё о «нет» и осознавали неизбежность ограничений. В то же время их попытки противостоять болезни были тщетны. Но только в последнее время, когда я уже сам боролся с болезнью Паркинсона, их упорство придало мне сил. Я благодарен каждому из этих маленьких наставников. Если моё «да» было для них подарком, то значит произнести это слово — было подарком для меня.

В то время я произносил «да» без всяких возражений. Включая длинный список дел, которые нужно было сделать элементарно для того, чтобы двигатель успеха был хорошо смазан и работал без сбоев. Интервью и выступления в ток-шоу — да. Предложения от студий, предложения от телевидения — да. Когда намечались конфликты: «Да, не переживайте, я со всем разберусь». К примеру, королевская премьера в Лондоне состоялась в субботу вечером перед началом репетиционной недели. Это значило, я должен был покинуть «Хитроу» на конкорде в восемь утра (по британскому времени) в воскресенье. Прибыть в Нью-Йорк в десять утра по восточному времени, запрыгнуть в другой самолёт, и быть на площадке «Семейных уз» сразу же после обеда в два часа дня по тихоокеанскому времени. Порой (всегда изнуряющая) способность быстро реагировать на обстоятельства играла решающую роль в моей стратегии тройной защиты.

Что ведёт ко второй её ступени: работе. Я принял на себя особые обязательства в отношении «Семейных уз»: быть преданным и сговорчивым. Гэри подверг себя сильным нападкам со стороны коллег по цеху, предоставив мне возможность сняться в «Назад в будущее». Как только фильм стал хитом, они стали упрекать его в глупости.

— Ну вот, теперь парень не вернётся, — говорили они. — Ему настолько станет пофиг, что он не появится даже в повторах.

Но всякий раз, когда люди спрашивали меня собираюсь ли я остаться в шоу, я без сомнения отвечал — да. Это был мой дом, мои друзья. Гэри предоставил мне судьбоносную возможность, а кроме того — я любил Алекса Китона.

Большую часть времени я посвящал сторонним проектам, но без ущерба для «Семейных уз». Иногда под светом луны, как в случае с «Назад в будущее», а иногда в межсезонье, делая сразу по два фильма, сначала испытывая свои драматические способности, а затем комедийные, как было с «Дневным светом» и «Секретом моего успеха». Дело было не только в том, что я помнил о горечи безработицы. Просто выяснил, что постоянная работа помогала оставаться самим собой.

В те периоды, когда не нужно было иметь дело с людьми, поддерживая тот или иной проект, занимаясь политической или другой деятельностью, я применял третий компонент выживания в Голливуде: веселье на всю катушку.

Почему бы и не отпраздновать, если всё шло хорошо, и я был счастлив? Чаша переполнилась, и я пытался выпить столько, сколько было в моих силах. Вспоминая ту часть своей жизни — то, что могу вспомнить, — вижу один кутёж, идущий за другим. Выпивка была бесплатной, а я обычно был почётным гостем. Для некоторых людей чрезмерное употребление алкоголя — это средство ухода от реальности, но на том этапе жизни мне это было не нужно. Я уже жил в фантастическом мире и никуда не хотел из него сбегать. Алкоголь ведь является консервантом, а что может быть лучше для сохранения этой счастливой иллюзии? Поэтому я очень много времени провёл «замаринованным».

Не пил, когда работал или занимался другими делами. Но сознательность была не единственным мотивом соблюдения дисциплины. Находясь на съёмочной площадке или выполняя другие около-актёрские обязанности, сама обстановка рождала фантазию, а работа её поддерживала.

Во благо или нет — гаечный ключ оставался в работе. Моё кредо в тот период: много работай, много пей, говори (и слышь) только «да». Я постоянно был чем-то занят, поэтому каждую свободную минутку старался использовать для размышлений. Возможно, из-за того, что успех пришёл ко мне внезапно и нестандартно, — было ощущение, что я что-то упускаю. Иногда чудилось — я опять подросток, который пытается добыть ключи от машины, не разбудив отца, задремавшего на диване в гостиной. Ключи лежат на кофейном столике в паре дюймов от него, и мне нужно изловчиться так, чтобы он не проснулся и не рассердился. Тактика была проста: продолжать двигаться, прошмыгнуть туда и обратно как можно быстрее.

На ум приходит фраза: «как ни в чём ни бывало». Нужно вести себя, как ни в чём не бывало. Но, конечно же, это не просто. По крайней мере — для меня. Я не мог отделаться от чувства некой недостоверности происходящего — не в окружающей обстановке, а своего положения в ней. Пожалуй, существовала своя плата за всё это — богатство, внимание, снисхождение — но как узнать её размер? Потихоньку я стал чувствовать себя самозванцем на этом балу. Это то же самое, если бы в любой момент кто-то ворвался в мою дверь и сказал, что вся эта шарада зашла слишком далеко. Песенка спета. Пришло время вернуться в Канаду, даже не помышляя о том, чтобы всю эту ерунду прихватить с собой. Не знаю, кто именно захотел бы прийти ко мне наводить шум по поводу этого заявления, но к его приходу я, вполне возможно, был бы уже пьян.

Помню как-то раз подошёл к тому самому газетному киоску на Ван-Найс. Среди всех этих подростковых журналов, бульварных газетёнок и остальной периодики, пестрящей передо мной своими обложками, был один, который буквально парализовал меня, нагнал жути. Чего ещё ради было помещать мою фотографию на обложку «Сайколоджи Тудей»? Я схватил журнал и принялся лихорадочно листать страницы, пока не добрался до титульной истории.

Оказалось, она не имеет никакого ко мне отношения — просто обычный очерк о вездесущности знаменитостей в американской культуре. Не сомневался, что моё имя там даже не упомянуто. Они просто использовали моё лицо, чтобы продать побольше копий (если не можешь победить — эксплуатируй). Стоя там, на секунду я почувствовал себя абсолютно морально уничтоженным.

Я — ЗНАМЕНИТ, ТЫ — ЗНАМЕНИТ

Моя жена Трейси, всю жизнь прожившая в Нью-Йорке, порой сводит с ума своими меткими замечаниями о Лос-Анджелесе. Особенно о том, как город прогибается под своих знаменитостей.

— Удивлена, что они до сих пор не понастроили специальных парковок для знаменитостей, — рассуждала она. — Ну, наподобие парковок для инвалидов, только более удобных.

Говорила, что места на таких парковках можно украсить не простым изображением звезды, но даже более подходящим: силуэтом бейсболки, парящей над солнцезащитными очками.

Будучи всё чаще вхожим в общества известных людей, я подметил как много из них казались друзьями. И что ещё меня поразило (ну хорошо, и польстило тоже) — как много было в курсе, кто я такой. Какая-то кинозвезда, чьи фильмы я смотрел многие годы, просто присаживался рядом со мной и начинал разговор, будто мы оба состояли в Малой лиге[40]. Я догадывался, что определённый процент этих отношений был подлинным, но большая часть — просто иллюзией, как и много чего в киноиндустрии. Говоря это, я не имею в виду, что это общество двуличных персонажей; лишь то, что во многих случаях эти люди знали друг друга по той же причине, по которой вы можете знать любого из них — то есть по факту их известности. Штука в том — все они знают, что являются знаменитостями, и учитывая это — они не просто друг другу известны, но у них есть нечто общее: все они знают, каково это — быть знаменитостью. Отсюда между ними существует связь, своеобразное поверхностное товарищество. Трейси называет это явление клубом «Я — знаменит, ты — знаменит».

Я никогда не проявлял особого ажиотажа вокруг звёзд, но порой сам любил быть в центре внимания. В марте 1986 я ездил в Лас-Вегас вместе с Шугаром Реем Леонардом. Мы никогда раньше не встречались, но оба были соинвесторами в сделке по недвижимости с богатым предпринимателем. На его-то частном реактивном самолёте мы полетели в Вегас посмотреть бой Марвина Хаглера с Джоном Мугаби. Взволнованный возможностью увидеть бой из первого ряда, я волновался ещё больше от того, что сделаю это в компании одного из своих любимых боксёров.

После боя нас доставили в казино. Внутри периметра, огороженного бархатными канатами вокруг столов с рулеткой, все зрители, от которых чуть ли не буквально исходило сияние, были членами клуба «Я — знаменит, ты знамени» на выезде. Среди них были давние друзья, а многие встретились впервые. Меня поражала простата, с которой я мог вращаться в их кругу, их принятие в свой клуб новичка. Веселье продолжилось до восхода солнца, а поскольку все барьеры были преодолены — были сделаны обещания «встретимся ещё» и «как-нибудь пообедаем» по возвращении в Эл-Эй.

Не трудно догадаться: не всем по душе было увеличение числа участников клуба. Некоторые считали, внутри канатного ограждения должно быть ещё одно канатное ограждение, и эти люди быстренько начинали подавать соответствующие знаки. В тот год на «Оскаре» я зачитывал список номинантов. После этого за кулисами я прошёл мимо Шер, ожидающей лифта.

— Привет, — сказал я, протягивая руку. — Я Майк Фокс.

Может быть это из-за моего роста, такого же, как у Сонни[41], или того факта, что она снялась в «Маске» вместе с Эриком Стольцем, которого я заменил в «Назад в будущее», она не особенно была рада встрече со мной.

— Я знаю, кто ты, — произнесла она из-за воображаемого канатного ограждения. Не обращая внимания на мою руку, вошла в лифт.

Я — знаменита, ты… не особо.

Трейси не зря дала такое название этой обособленной островной общине, отталкиваясь от «Я — О’кей, ты — О’кей»[42]. «Я — знаменит, ты — знаменит» в некотором роде является группой поддержки. От взаимодействия с другими людьми, которые во многих смыслах занимаются по жизни тем же, чем ты, обладают теми же привилегиями, усиливается представление о том, что этот эфемерный статус звезды является обыкновенной частью жизни.

Может, я не достаточно напрягался, поэтому мои жизненные мудрости не долетали до людских ушей. Потому что по прошествии времени я понял, что статус звезды перестал быть комфортным, и я знал — приближается момент, когда нужно будет сделать выбор: остаться в реальном мире или обзавестись постоянным хозяйством по ту сторону голубого экрана.

У той жизни были свои соблазны. Магическое мышление заразно. Были моменты, когда я сдавался, но в основном проявлял стойкость. В Канаде в период взросления в 60-х и 70-х годах, моим кумиром был Бобби Орр, легендарный защитник «Бостон Брюинз». Любой фанат «Бостона» вам скажет: в тот день, когда он перешёл в «Чикаго Блэкхокс», начался долгий период скорби[43]. Так что, когда в середине 80-х, через несколько лет после ухода Орра на покой из-за больных коленей, его сделали капитаном команды ветеранов «Брюинз» против команды знаменитостей в благотворительном матче на «Бостон-гарден», билеты разлетелись в один миг. Получив приглашение сыграть в команде знаменитостей — моему восторгу не было предела, а когда Бобби Орр подошёл ко мне перекинуться парой слов перед игрой, я просто потерял дар речи.

Джордж Уэнд из сериала «Чирс», наш почётный тренер и поклонник Орра, похлопал меня по плечу, когда я зашнуровывал коньки, взволнованно указал на приближающегося к нам хоккейного бога во плоти. Орр оказался добродушным и свойским человеком. Но когда он начал говорить, я был слишком возбуждён, чтобы вообще понимать слова.

После его ухода Джордж сел передо мной и спросил:

— О чём вы парни разговаривали?

— Понятия не имею, — ответил я. — Но это было очень круто!

К концу первого периода брюинские ветераны начали форсировать игру, когда я завладел шайбой. Надвигаясь на Орра, защищающего синюю линию, я сделал обманный манёвр: завёл шайбу между его ног, объехал вокруг, забрал её с другой стороны и забил гол. На секунду лезвие конька пересекло линию, но я справился с равновесием до того, как кто-то успел близко ко мне подобраться, и пустил шайбу в ворота мимо вражеского вратаря.

Это был один из самых захватывающих моментов моей жизни. Добравшись до скамьи, я еле стоял на ногах из-за переизбытка кислорода. Глотнув воды, подумал: «Ни хрена себе, я только что пробил защиту самого Бобби Орра!» И внезапно в голове всплыли и молнией ударили его слова, произнесённые перед матчем:

— Ближе к концу первого периода я позволю тебе провести шайбу между моих ног, вырваться вперёд и забить гол.

Понимаю, это был всего лишь благотворительный матч и подыгрывание является обычной составляющей таких матчей. Но факт остаётся фактом: я поверил в то, что не было действительностью. Вот почему так притягательно магическое мышление. Можно легко принять действительность за фантазию, но порой это болезненно.

ЧЕТЫРЕ ФУТА

Мы со Стивом рассчитывали без происшествий прибыть в Ванкувер уже в субботу, даже несмотря на мою склонность к быстрой езде. Но благодаря ей мы добрались до границы через восемнадцать часов.

Мне не только нравились эти поездки домой в Канаду, я впал в зависимость от них. По иронии, абсолютная обыденность жизни в Британской Канаде, та же обыденность, что ограничивала меня в детстве, была теперь тем, чего я жаждал, хотя бы малыми дозами. Время в отлучке и экстремальная природа полученного в ней опыта дали свежий взгляд на будущее. Я был рад, если не удивлён, тем что моя семья не пыталась кичиться моим успехом, не пыталась использовать его в своих целях или приписать себе.

Родители разрешили сделать им пару подарков: помочь выплатить ипотеку за старый дом и переехать в новый, починить отцовский причудливый автомобиль. Также я поговорил с ним насчёт досрочного ухода на пенсию, о которой он шутливо упомянул в 1979 году перед поездкой в Лос-Анджелес. Они с мамой всю жизнь работали в поте лица, настаивал я. Они согласились, но отчётливо дали понять, что никогда ни на что не претендовали. На самом деле все мои предыдущие попытки помочь материально были вежливо, но решительно отвергнуты. Например, в первый суматошный год «Семейных уз» я вернулся домой на Рождество, осыпав всю семью дорогими подарками: такими бытовыми приборами, как телевизор с большим экраном, посудомоечная машина и сушилка. После ужина все уселись вокруг ёлки, неуклюже избегая темы моих неуместных подарков, которые вытеснили все остальные подарки. Мы пили коктейль «Б-52», чередуя его с пивом: своего рода стародавнее отцовское рождественское бдение, только в новой форме — со мной в качестве главы семейства. К концу я мог бы вырубиться или даже наблевать на ковёр, тогда они просто уложили бы меня в кровать. Моя семья всегда культивировала во мне чувство, что нет более безопасного места, чем дом, чтобы быть самим собой.

К тому времени, как мы со Стивом въехали в город, находясь на финишной прямой нашего спринта по западному побережью, моя популярность стала слишком большой, чтобы просто оставить её на границе: от вездесущих напоминаний о ней было не укрыться. Хотя по этому поводу у меня были двойственные чувства. Ну а из-за чего бы ещё я решился на путешествие на бросающейся в глаза спортивной машине?

В том году в Ванкувере проходила Всемирная выставка, «Экспо 1986»: оказалось почти невозможным пройтись с моей семьёй на людях. Я привлекал столько внимания, что в итоге вмешалась служба безопасности и организовала для нас отдельную экскурсию, используя запасные выходы и другие закулисные подходы к экспонатам в обход публичных.

До того как ситуация стала выходить из-под контроля, я заметил фотокабинку, из тех, где люди могут сфотографироваться вместе с картонными изображениями известных людей и политиков. Там между Рэмбо и Рейганом был я, то есть Марти Макфлай, как он изображён на постере к фильму в своей смотрящей позе. Моя семья нашла это забавным и заставила меня позировать вместе с самим собой. Пригибая голову, чтобы фотограф до последней секунды не сообразил (если вообще сообразил бы), кто перед ним, я дал ему пять баксов и встал перед камерой. Помню, как папа засмеялся, первым заметив: картонный я был на добрых шесть дюймов выше. Ну и что, подумал я, глядя на эту плоскую фигуру, зато у меня есть задница.

Пару недель спустя я был в конференц-центре «Сивик Аудиториум» в Лос-Анджелесе, а точнее в Пасадине. Меня номинировали на премию «Эмми» за лучшую комедийную роль. Год назад я был номинирован на лучшую роль второго плана: не ожидал, что выиграю — этого и не случилось. В этом году я добрался до более конкурентоспособной категории и с меньшими шансами на победу, но у меня шла настолько причудливая полоса удач, что всего можно было ожидать. Я не готовил победной речи — явного сглаза — но со дня объявления номинантов в голове крутилась одна короткая шутка. Поначалу она казалась самоиронией, играющей на факте, что так много внимания уделяется моему росту, а точнее его недостатку. Подобные шутки, по моему мнению, служат двум целям: показывают, что ты способен посмеяться над собой, и играют упреждающую роль — лишают кого-либо другого возможности пошутить над тобой первым.

Так что, когда другой канадец, Хоуи Мэндел, вскрыл конверт и произнес: «„Эмми“ за лучшую мужскую роль в комедийном сериале достаётся… Майклу Джей Фоксу», — я запрыгнул на сцену, схватил статуэтку, потеребил волосы на голове, выдал пару нечленораздельных звуков и выпалил: «Не могу в это поверить». Затем взяв себя в руки окинул взглядом весь зрительный зал и сказал: «Чувствую себя четырёхфутовым».

С годами стало ясно, что эта шутка была про нечто большее, чем мой рост. Так я выражал свое потрясение от успеха, негласно признавая, что не чувствую себя достойным всего происходящего со мной.

Во время следующего отпуска я привёз трофей в Ванкувер: чтобы разделить эту честь с родителями и, откровенно говоря, похвастаться. Мама отдала под «Эмми» почётное место на столе в прихожей — прямо напротив входной двери. В тот вечер мы все собрались в их доме, было много веселья и празднования.

Однако, опыт показывал: среди этого рукоплескания Стив или кто-то ещё находил повод щёлкнуть меня по носу, заставить спуститься с небес. В этот раз пронесло, я изрядно перебрал с пивом, спустился в подвал в гостевую спальню и завалился спать.

На утро, поднявшись наверх в прихожую, где «Эмми» провела ночь — не смог сдержать смеха. Позолоченную статуэтку, как бы подчиняя себе её дурную ауру, окружали награды брата по боксу, полученные пятнадцать лет назад, мамины награды в бридже, папины в кёрлинге, сестринские в боулинге и плавании плюс несколько наград за их индивидуальные победы. Отлично.

Картина была настолько комичной, что даже приободряла. Если бы моя головокружительная поездка подошла к концу, если бы упал второй ботинок[44]и во мне разглядели самозванца, у меня всё ещё оставалось место, куда можно было вернуться. Всё ещё был дом в реальном мире.

Хотя я усомнился в этом уже через пару недель. Родители приехали в Эл-Эй навестить меня и привезли «Эмми» с собой. Как только они подъехали к дому, я увидел, что отец выглядел не совсем вменяемым, будто случилось что-то ужасное. Мы обнялись, стоя на подъездной дорожке, отец, извинившись, отправился с багажом в дом. Мама взяла меня за руку, дав понять, чтобы я задержался с ней на пару минут — ей нужно было что-то мне сказать.

— По дороге сюда случилась авария, — сказал она. — Твоя «Эмми» — она сломана. И не думаю, что её можно починить.

Как она объяснила, дорожная сумка со статуэткой лежала в верхнем отделении, багаж другого пассажира сдвинулся во время полёта и придавил её.

«Поэтому отец так расстроился? Охренеть!»

Я вошёл в дом, он сидел за обеденным столом. Нечасто приходилось видеть его таким потрясённым. Что-то знакомое было в этой ситуации, только теперь произошла смена сторон. Я смотрел на него и вспоминал, как каждый раз, когда добавлял новые вмятины на крыльях, бампере и дверях его машины, ожидал его появления в моей комнате и неизбежной ругани.

— Пап, — улыбнулся я, наклоняясь обнять его. — Забудь об этом. Это просто кусок метала. К тому же, я слышал они выдают новую взамен сломанной. Так что не переживай, хорошо? — Ему вмиг очень полегчало.

Инцидент хорошо запомнился, потому что он отчётливо дал понять, что само определение «знаменитость» может держать в своей власти даже самых рассудительных, каким и был мой отец — некогда посланник от принципов реальности, рассматривающий этот кусок позолоченного олова, как священную реликвию. Будто он воплощал успех, силу или меня самого. Если бы он поддался этому в каком-то роде магическому мышлению, то вслед за ним поддались бы все остальные из моего окружения. Кто бы мог подумать, что в моей семье я был единственным скептиком.

В то же время я повстречал ещё одного человека, обладающего здоровым скептицизмом и ясным пониманием того, под каким неестественным давлением я находился. К моменту, когда я с родителями сгрудился над раненной «Эмми», этот союзник на пути в реальность существовал уже на протяжении целого года. Но тогда я ещё этого не знал.

ТРЭЙСИ

В конце лета 1985, когда полным ходом шёл третий сезон «Семейных уз», случилось нечто невероятное: у Алекса Китона появилась девушка. Многообещающий роман с Эллен, студенткой факультета искусств, с которой он познакомился в колледже, сразу же захватил умы зрителей. Рейтинги после паузы в конце предыдущего сезона снова поползли в гору.

На мне это тоже сказалось лучшим образом. Внезапно у меня появился партнёр. Будучи актрисой, эта молодая девушка была практичной, добросовестной и талантливой, что требовало от меня выводить своё мастерство на новый, более высокий уровень, — элементарно, чтобы органично смотреться с ней в одном кадре. Она, как и все остальные, была причастна к получению мной «Эмми». Позже, в качестве друга, она помогала найти ответы на многие вопросы, которыми я теперь задавался. Но того самого вопроса, который задам ей через пару лет — я предвидеть не мог. Она ответит «да», и, став моей женой, будет любить меня и выдерживать все трудности, для которых не было легкого решения. Так в мою жизнь вошла Трейси Поллан.

До того, как она стала Эллен, я помогал ей пройти пробы. Как только мы начали читать свои реплики — тут же настроились на общий рабочий ритм. Не потому, что мы одинаково видели материал, а наоборот, потому что обладали разными к нему подходами. Имея за плечами нью-йоркский театральный опыт, Трейси привнесла в работу баланс и дисциплину, резко контрастирующие с моим естественным, интуитивным иди-и-смеши стилем. Мягко говоря, она не была типичной ситкомовской актрисой. Её красота — длинные до плеч светлые волосы, обрамляющие нежное лицо с высокими скулами и широко посаженными глазами — была необычна для телевизионной работы. Но её нельзя было принять и за одну из тех милашек с выровненными зубами, что щебечут «Добро пожаловать в Макдональдс» в рекламном ролике.

Плюс она была милая, весёлая и умная.

Во время съёмок «Семейных уз» Трейси состояла в отношениях, да и сам я постоянно с кем-то встречался, но легко могу вспомнить тот момент, когда влюбился в неё. Это долгое время не проявлялось, но внутри не угасая горел огонёк (и горит до сих пор).

За неимением лучшего названия, назовём эту вспышку «Инцидент скампи»[45]. Немного об обстановке: в начале четвёртого сезона «Уз» «Назад в будущее» всё ещё был бесспорным лидером проката. На съёмочной площадке летом-осенью меня встречали, как пресловутого блудного сына. У меня всегда были хорошие отношения с другими актёрами и техперсоналом, нас объединял ироничный, но крепкий дух товарищества. Все и до этого шли мне на уступки, теперь же — больше, чем когда-либо. Как-никак я был «звездой» — территория, на которую я никого и никогда не захотел бы пустить. По факту я вообще мог плюнуть на сериал и уйти из него со скандалом. Несмотря на все усилия постановщика, темпы репетиций в значительной степени определял — я: когда стоит поднапрячься и ускорить темп, а когда можно отвлечься на длительные телефонные разговоры или полностью погрузиться в полу-апокалиптические продуктовые битвы[46]. Однажды к нам с площадки «Чирс» заглянул Вуди Харрельсон и на целую сцену заменил Тину Йозерс, играя роль Дженнифер, включая посиделки на коленях Майкла Гросса.

Как-то раз, где-то на пятой неделе сезона, мы с Трейси репетировали сцену совместного ланча. К тому времени мы уже сдружились и проводили много времени на площадке за беседами, всё лучше узнавая друг друга, но во время обеденного перерыва каждый занимался своими делами. В тот день Трейси обедала в итальянском ресторане. После обеда мы вернулись к тому месту, на котором остановились: Алекс слышит стук в дверь дома Китонов, открывает и видит Трейси (то есть Эллен). Как только она произнесла свою реплику, я почуял запах чеснока, и решил, что самое время пошутить.

— Ого. На обед были маленькие скампи, детка?

Вначале она ничего не сказала. Выражение лица даже не изменилось. Но потом стало ясно, что моя шутка удивила её и обидела. Я был актёром, которому она начинала доверять, и который, может быть, начинал ей нравиться, а тут взял, да и бестактно загнал в ловушку. Глядя мне прямо в глаза, она медленно произнесла едва уловимым голосом, чтобы не услышал никто, кроме меня.

— Это было зло и грубо. А ты — невероятно гадкий засранец.

Это сразило меня наповал. Никто так со мной не разговаривал, по крайней мере, в последнее время. Эта женщина совсем потеряла страх, ей всё равно было, кем я себя считал, кем меня считали все вокруг. Свинья есть свинья, не важно во скольких фильмах я снялся. Кровь прилила к лицу. Но это была не злость, а что-то другое, чего я раньше не испытывал. Я не был взбешён, а скорее поражён.

Я извинился. Она приняла извинения. Мы продолжили работу, и никогда больше не вспоминали «Инцидент скампи».

Алекс был сильно влюблён в Эллен, но узнал, что она помолвлена и собирается бросить учёбу ради брака. Опустошённый, он следует за ней на железнодорожную станцию, где она собирается сесть на поезд и навсегда уйти из его жизни. Эта сцена, написанная Майклом Вейторном, была трогательной и эмоциональной. В лице другой актрисы, не такой способной, как Трейси, её персонаж выглядел бы безжизненным. Во время записи я в мгновение ока потерял ощущение происходящего — просто любовался ею, как и все остальные зрители. Но некогда было витать в облаках, работа с Трейси требовала сосредоточенности, чтобы Алекс выглядел достоверно, как в предыдущих трёх сезонах, и не возникало ощущения, будто я выдавливаю его из себя. Эта сцена, как и все последующие с Трейси, побудила меня стать лучше, чем я когда-либо был.

Ей предложили контракт на следующий сезон, но она не хотела бросать Нью-Йорк, семью, театр из-за опаски быть привязанной к телевиденью на долгосрочный период. В это тяжело поверить — она появилась только в семи эпизодах «Уз», но кардинально повлияла не только на шоу, но и на меня. Отныне я стал задумываться о своём ремесле.

Она дала мне нечто большее, чем только размышления об актёрстве. Когда мы не репетировали, не записывались и не занимались обсуждением сценария, дабы максимально красочно передать отношения Алекса и Эллен, — мы подолгу зависали на съёмочной площадке. Болтали за кулисами или в зрительном зале во время перерывов, развивая нашу дружбу. Мне нравилось её чувство юмора, ум и полное отсутствие цинизма.

Семь эпизодов с Трейси были разбросаны по всему сезону, что дало ей возможность из первого ряда увидеть мою закружившуюся вихрем жизнь после выхода «Назад в будущее». В то время как большинство видело только одну сторону этого грандиозного успеха, считая, что у меня нет и не может быть поводов для печали (большую часть времени я был счастлив и доволен), только Трейси понимала, чем я жертвую ради этого успеха. Проведя детство в манхэттенском Верхнем Ист-Сайде, а точнее говоря, на Парк-авеню, посещая частную школу вместе с детьми хорошо известных людей, она не очень-то была ослеплена сопутствующими успеху атрибутами. Она была довольно проницательной, чтобы за ширмой громкого имени разглядеть истинного человека, при этом не изводя его назойливостью или напористостью. Она как бы невзначай намекала, что я мог бы обратить внимание и на другие мои одержимости.

Особенно её беспокоило количество выпиваемого мной алкоголя, она одна из первых заговорила на эту тему: не пора ли задуматься о том, что алкоголизм может стать серьезной проблемой. Ещё мы говорили о том, какому давлению я подвергаюсь, стараясь никого не подвести, доказать, что стою всех тех возможностей, представившихся на моём пути, что приходится выбирать один за другим гарантированно прибыльные проекты в ущерб росту актёрского мастерства. Перед тем как отправиться на восток Трейси сделала мне подарок в знак дружбы и надежды на то, что я успешно преодолею минное поле Голливуда. Несмотря на то, что она отлично провела с нами время, она собиралась расстаться с шоу и насовсем вернуться в Нью-Йорк. Мы договорились оставаться на связи, но понимая, что на самом деле, это был конец нашего общения. Она попросила послушать одну песню.

Случилось это так: я собирался вывести свой «300 Зет-Икс» c парковки «Парамаунт», когда Трейси проходила мимо к своему кабриолету «фольксваген». Это был один из наших последних совместных рабочих дней. Она наклонилась ко мне и вручила кассету с той самой песней. Я позвал её в машину, и предложил послушать её прямо там же на парковке. Она вставила кассету и из динамиков и гигантского сабвуфера, встроенного в заднее сиденье загрохотала музыка. Смутившись, я быстро убавил громкость и совсем отключил те динамики, из-за которых вибрировали сиденья. По салону разлетелся голос Джеймса Тейлора, как раз той громкости, которая наилучшим образом подходит к его стилю.

Я больше предпочитал «Клэш» или Элвиса Костелло (когда было грустно). Поэтому совсем не представлял, чем конкретно меня могла бы зацепить «Свит Бэйби Джеймс», чтобы стать лично значимой. Но когда услышал первые строки, посвящённые Джону Белуши[47], сразу же уловил посыл, который она хотела донести до меня. Как и многие другие комедийные актёры моего поколения, я восхищался им: в моей гардеробной комнате висела его литография работы Рона Вуда[48]. Трейси говорила, что, работая официанткой на Мартас-Винъярд в начале 80-х, несколько раз видела Белуши. Она не хотела, чтобы алкоголь сделал со мной то же, что наркотики с ним. Включая эту песню, она хотела сказать, что для меня было фатально потерять себя посреди вечеринки, в которую теперь превратилась моя жизнь. Будучи постоянно кем-то для других, я мог бы оказаться ничем для себя.

Джона нет, он мёртв.

Умер в расцвете сил. Как позже скажут:

Найден в своей собственной кровати — после смеха

Его захлестнула волна страха, накрывающая всех нас,

Словно тонна свинца.

Кажется, пытаясь не «сгореть» он слишком круто завернул.

Иди, если идешь,

Даже если придётся карабкаться вверх.

Помни, твоя работа — не преступление.

Просто старайся не позволять им отнимать у тебя время впустую.

Вот для чего я здесь…[49]

Я думал об этой песне и Трейси на протяжении всего следующего безумного года. Весной 1987 Трейси, свободная к тому времени, приехала на пробы фильма «Яркие огни, большой город», который должен был сниматься в Манхэттене. Ей дали небольшую роль, а к концу съёмок у нас завязался роман. Настоящие отношения, а не притворные, которые мы изображали в семи эпизодах, показанных на телеэкранах Америки. Поиски дома в Вермонте в октябре, помолвка на Рождество и последующая летняя свадьба.

Вот такая история…

ДЕЛО ВЫБОРА

Арлингтон, Вермонт, июль 1988.

Мы с Трейси поженились 16 июля 1988 — отзывы о свадьбе были ужасны. «Глоуб» на первой странице написала, что свадьба была полным фиаско. «Нэшнл Энквайрер» разместила отчёт своего «инсайдера»: «Люди задыхались и чуть ли не падали в обморок после церемонии». Людям не понравились наши свадебные наряды, их удивляло, что газеты об этом ничего не написали. «Тайная свадьба превратилась в цирк», — было сказано на первой полосе «Стар», где заголовок начинался со слов «Малыш актёр Майкл Джей Фокс…» Когда газеты или журналы начинали прохаживаться по мне, я всегда от этого заводился. В этот раз я был бессилен противостоять им.

Вообще-то странно, что наша свадьба подверглась «рецензированию», мы с Трейси никогда не связывали её с нашим творчеством. Более того, ни один из «рецензентов» не был свидетелем тех событий, что описывал и высмеивал. Как ни глянь, это были скромные интимные посиделки: не было ни дядюшек, ни тётушек, ни даже двоюродных братьев и сестер. Так на мне сказалось влияние Трейси. С самого начала совместной жизни нам важно было, чтобы у нас было побольше личного пространства за пределами суматошной работы.

Но пытаясь провести небольшую свадьбу в Вермонте, настолько далеко от Голливуда, насколько удалось забраться, мы невольно бросили прессе кость. Таблоиды по всем фронтам начали массированное наступление с целью узнать время и место проведения свадьбы. А затем сделать фотографии, не важно, чего им это будет стоить. Мы с Трейси решили неотступно придерживаться начального плана. Эта взаимная игра в кошки-мышки показала, насколько тяжело провести границу между публичной и личной жизнью.

После того, как навязчивые таблоиды — иногда комично, иногда опасно — пытались помешать нам и у них ничего не вышло, они разразились издевательскими комментариями, что стало для меня последней каплей. С тех пор многое изменилось. В первую очередь я стал меньше злиться, если вообще не перестал. Большинство попыток прессы вмешаться в свадьбу не имело долгоиграющих последствий, просто повеселило публику. В будущем общественное недовольство после трагической гибели принцессы Дианы из-за посмертных фотографий папарацци заставило прессу угомониться или вообще отказаться от их партизанских тактик 80-х и 90-х.

Последнее и самое важное: после свадьбы я нашёл в себе силы убраться ко всем чертям из «Дома веселья». Это решение не было связано с моим будущим или будущим Трейси. Дело было не в самом выборе — я собирался вести борьбу, чтобы установить и защитить границы между личной жизнью и публичной. Это означало стать трезвомыслящим и достаточно решительным, чтобы сказать «нет» некоторым людям, которые привыкли слышать от меня только «да». Мы собирались разъяснить себе, своим семьям, да и всем, кому на нас было плевать: неважно, чем мы зарабатывали на жизнь — наша новая совместная жизнь будет протекать не в выдуманном мире.

За месяц до свадьбы «Энквайрер» написал, что мы с Трейси собираемся пожениться в Вермонте 16 или 17 июля. Неизвестно где они взяли эту информацию, но она была верна. Чтобы сильнее убедить нас в их непременном появлении — по приглашению или без, — они опубликовали аэрофотоснимок нашего вермонтского дома. Вскоре моему агенту позвонили из «Энквайрер»: они знали все подробности предстоящей свадьбы и предлагали сделку. Если мы согласимся предоставить им эксклюзивные права на фотосъёмку, они заплатят нам $50.000 и обеспечат охрану от других репортёров и фотографов, которым вздумается пролезть на мероприятие. Разумеется, снимок нашего дома был задуманным ультиматумом: или вы приглашаете нас или мы всё вам испоганим.

Потом начали поступать звонки из других таблоидов и журналов. Один из глянцевых еженедельников пошёл по другому «более моральному» пути. Вместо денег они предложили нам то же, что Берту и Лори[50]: защиту (как и «Энквайрер», первым делом они заботились о своих эксклюзивах), свадебную фотографию на обложке и хвалебную статью.

Делая свои предложения, «Нэшнл Энквайрер» и остальные напирали на «мои обязательства перед фанатами». Говорили, что люди, наиболее ответственные за мой успех и счастье, должны иметь возможность поучаствовать в этом одном из важнейших дней. Звучит благородно, пока не осознаешь, сколько денег они подымут на этом. Предложение «поделиться» с публикой — просто вежливый способ поучаствовать в упаковке и продаже собственной свадьбы, дабы реализовать как можно больший тираж газет.

Может быть, мы странно себя вели, но нам не хотелось думать о свадьбе, как о событии «Эн-Эс-Эй-Эй»[51], на которое можно продать права. Если сделать это, то почему бы тогда не договориться о корпоративном спонсорстве (назовём это — церемония «Найк») и провести церемонию в Мэдисон Сквер Гарден с Реджисом Филбином в роли тамады и Бобом Костасом, берущим интервью после этого «группового секса»?

Как вы уже поняли — мы отвергли все предложения.

Ставки были сделаны: если мы не продадим им, чего они хотят, они это просто украдут. Вообще-то мы могли бы изменить свои планы — так мы вкратце рассмотрели вариант с Вегасом. Но резкая смена направления при планировании свадьбы казалась нам не лучшей идеей. Мы решили придерживаться изначального плана — всегда оставался шанс, что пресса хитро играет и знает меньше, чем говорит. В случае, если они действительно появятся, мы будем готовы. Для обеспечения охраны мы наняли фирму Гэвина де Бекера (и рады были оплатить её услуги из собственного кармана).

Церемония состоялась 16 июля в Вермонте под навесом, примыкающим к гостинице «Вест Маунтин Инн» в Арлингтоне. Сама гостиница представляла собой уютный постоялый двор, располагающийся на двадцати акрах сельской местности. Единственным подъездом была дорога через мост над Баттенкилл Ривер, петляющая по пастбищам с пасущимися на них ламами.

Всю неделю до «большого дня» события набирали обороты. Репортёры буквально разбили лагерь рядом с квартирой Трейси, выпытывая у жителей не знают ли они её, а если да, не упоминала ли она о каких-нибудь предстоящих событиях в своей жизни. «Энквайрер» организовал полевой штаб в отеле «Эквинокс» в Манчестере (по случайному совпадению мы с Трейси остановились там же). Также они застолбили все остальные отели, мотели и гостиницы в округе, пообещав служащим заплатить денег за информацию о прибытии наших друзей и родственников. Мужчина, назвавшийся Биллом Фоксом, то есть моим отцом, щедро снабжал всех подряд информацией о свадебных планах (когда таблоиды не получают ответов, они сами создают вымышленные сценарии). Десятки репортёров шатались по обоим городам, предлагая денег всем, кто мог предоставить дополнительную информацию. В какой-то момент репортер какой-то газетёнки решил пойти так далеко, что хотел похитить 82-летнюю бабушку Трейси: собирался заманить её в машину и возить кругами до тех пор, пока не вытянет из неё всю информацию. По всему склону холма, окружающего «Вест Маунтин Инн» расположились фотографы в камуфляже. Позже мы слышали, они даже взяли на прокат костюм ламы, чтобы подобраться поближе.

В день свадьбы я проснулся под звуки вертолётов над головой. Всего их было шесть, арендованных таблоидами, журналами и развлекательными ТВ-программами на местном аэродроме. Некоторые, несомненно, привлекли к сотрудничеству конкурентов, чтобы те взяли часть расходов, но всё равно это, должно быть, стоило целую кучу денег. Для себя «Энквайрер» арендовал два вертолёта, один из которых в субботу был постоянно в небе. Но эти вертолёты абсолютно никак не были связаны с добычей фотографий — репортёры знали, что церемония будет проходить под навесом, к тому же кому придёт в голову жениться в девять утра. Нет, вертолёты были психологическим оружием. Они хотели давить на меня, пока я не сдамся и не позволю сделать фотографии. Думаю, если бы я вышел из-под навеса и погрозил им кулаком а-ля Шон Пенн, они бы и этому были рады. Но они мне не мешали, хотя были тревожные моменты, ведь эти летающие штуковины с огромными лезвиями летали в очень ограниченном пространстве прямо над головами людей, которых я любил и лелеял больше всего.

Так почему же в один момент мы с Трейси просто не сдались? не вышли из-под навеса помахать им? не спустились вниз по подъездной дорожке, где толпились репортёры (и несколько поклонников, настоящих поклонников)? Почему нельзя было дать им всего одну свадебную фотографию и сделать всех счастливыми? Во-первых, после всего того, что провернули газетёнки, мы не собирались ещё и награждать их за это. А во-вторых, они бы не остановились на одном снимке. Сначала захотели бы запечатлеть разрезание торта, потом «эксклюзивные» снимки первой брачной ночи, ну а после — фотографии в купальниках с медового месяца.

Мы с Трейси понимали — уступить сейчас означает не просто дать им возможность делать снимки. Это была бы поддержка магического мышления — места, где ты живешь и умираешь в промежутках между газетными статьями, рейтингами и бокс-офисами. Прогулка по подъездной дорожке означала бы навсегда остаться в «Доме веселья», отправив реальности воздушный поцелуй на прощанье.

С началом церемонии вертолёты активизировались с удвоенной силой. Под навесом конечно было жарко, но никто не задыхался и не падал в обморок; с одной стороны, которую от вертолётов загораживала растительность, задувал прохладный ветерок. Как бы то ни было, всё это внешнее сумасшествие только подсластило всеобщее настроение и сделало всех ещё ближе друг к другу. К великому удивлению собравшихся снаружи незваных гостей свадьба удалась на славу. Несмотря на их подкупы, вертолёты, уловки и совместные усилия, им не удалось сделать ни единой фотографии. Наша приватность обернулась гадкими статьями, в которых газеты прохаживались по нам в виду своей неудачи. Это была та цена, которую не жалко было заплатить, потому что она позволила не только посвятить себя ритуалу бракосочетания, но и позволила установить границу нашего личного пространства, не ощутимую раньше. Пространства, где мы могли переждать любую надвигающуюся бурю.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Реальность кусается

Студио Сити, Калифорния, 6 января 1990.

Пока лимузин преодолевал путь в четверть мили от нашего дома вниз к пересечению Лорел Кэньон и бульвара Вентура, наступила ночь, загорелись уличные фонари и заморосил лёгкий дождик. На светофоре замигал жёлтый свет, когда мы подъехали к бульвару. Водитель благоразумно решил остановиться, чтобы не проехать на красный. В машине были маленькие дети и он знал, что мы опаздываем в аэропорт, а также знал цель полёта. Зачем рисковать и добавлять ещё одну трагедию к другой.

Нам пятерым нужно было попасть на рейс до Ванкувера, где отец в срочном порядке был доставлен в госпиталь. Последний месяц он не очень хорошо себя чувствовал. Но не скажу этого и о всей остальной его взрослой жизни. Он был заядлым курильщиком, а с тех пор, когда был стройным жокеем, добрался до отметки в триста фунтов. В первую субботу нового десятилетия 61-летнее тело не смогло дольше выдерживать непрерывную атаку. Сначала выдохлось сердце, потом стали отказывать бочки. Последние известия были: жив, но на грани.

Мы с Трейси сидели по обе стороны от моей сестры Джеки, которая тихонечко плакала. Трейси держала её за руку. Напротив нас в детском кресле спал наш семимесячный сын Сэм. Рядом с ним девятилетний сын Джеки, Мэтью, от страха и огорчения вытирал слёзы рукавом рубашки. Достаточно взрослый понять, что его дедушка болен, но оставаясь ребёнком, для него большей неприятностью было преждевременное прерывание калифорнийских каникул, включая отмену поездки в «Диснейлэнд».

Пока мы ждали зелёного света, рядом с нами остановился белый седан, а точнее «Крайслер Фифс Авеню» 1987. Год я определил мгновенно: кроме задней части крыши, покрытой искусственной кожей «Наугахайд», белыми ободами на покрышках и бардовой окантовки — это была та же модель, что я подарил отцу на пятьдесят девятый день рождения.

Я повернулся налево, увидел, что сестра смотрит мимо меня на машину. По щекам текли слёзы, но она сделала некое подобие улыбки.

— Хороший знак, — прошептала она.

— Да, — сказал я, взглянув на Трейси. Она тоже плакала, но без улыбки. Она не считала эту машину знаком, по крайней мере хорошим знаком.

В «Эл-Эй-Экс» пока семья садилась на самолёт, я вернулся в комнату ожидания сделать звонок — пришло сообщение от близкого друга семьи. Как только дозвонился, первыми его словами были: «Мне жаль». Я сразу понял, что отца не стало. Он умер, пока мы ехали в аэропорт. Я ничего не мог сделать, кроме как мыслями вернуться к тому белому автомобилю.

Я вернулся в самолёт. Бортпроводник разносил напитки, я попросил «Джек Дэниелс» и «Бакарди». Получив, залпом выпил виски, а ром понёс с собой по проходу. Поставил на столик перед Джеки, сел рядом с ней и рассказал новость о том, что наш отец умер.

* * *

Следующие четыре года после смерти отца отличались от четырёх предыдущих, когда он был жив, всем, чем только могли. Но в то же время они были словно зеркальным отражением. Его смерь в некотором роде была центральной линией в тесте Роршаха или, если выражаться более доступно, центральной опорой между двумя балансирующими на ней мирами. Я не ценил эту опору, пока не стало слишком поздно. Четыре года, что я провёл борясь с трудностями успеха, славы, магического мышления на пути через «Дом веселья», были детской игрой по сравнению со следующими четырьмя: годами борьбы с ощущением смертности, достижением пика формы и болезнью Паркинсона — ответами реальной жизни на магическое мышление. В тот день я не мог всего этого знать, но порог — переступил.

Бернаби, Британская Колумбия, 10 января 1990.

На утро после поминальной службы мы со Стивом отправились в похоронное бюро забрать прах отца. По дороге домой (теперь только мамин дом) я был за рулём папиного (маминого) «крайслера», а Стив сидел рядом. Когда мы начали улыбаться, поняв, что это был единственный способ поместиться на передних сиденьях одновременно с отцом, тут же этому ужаснулись. Точно так же мы поразились себе, начав улыбаться через пару часов, когда мама попросила собрать некоторые отцовские вещи, и мы наткнулись на запас таблеток для сердца.

— И что, по-твоему, мы должны с ними сделать? — спросил я.

— Выбросить, наверно, — ответил Стив и чуть погодя добавил. — В смысле, не очень-то они помогли.

Любой, кто пережил утрату, поймёт такие моменты. Мы любили отца и уважали, но были потрясены его внезапным уходом. То была наша естественная реакция и этого хотел бы сам отец: как бы плохо нам не было, мы должны найти хоть какой-то повод для смеха. Это обычное дело, как и то, когда семьи объединяются в трауре, они обязательно найдут как причину для распри, так и возможность излить горе и облегчить страдания.

Было поздно, почти полночь. Мама пошла спать, Трейси и Сэм спали внизу в гостевой комнате. Мы с братом и сёстрами сидели за кухонным столом, кто-то просто сидел, кто-то, как я, разглядывал холодильник или водил глазами по линолеуму. Кроме прочего мы обсуждали, как наилучшим образом выполнить последнюю волю отца.

Он не хотел, чтобы мы были привязаны к ритуалам посещения могилы или памятника. У него самого было похоронено несколько дорогих людей на близлежащих кладбищах, и ему было не по себе от того, что он уделяет им недостаточно внимания, навещая не так часто, как хотелось бы. Поэтому попросил кремировать его после смерти, и развеяли прах над теми могилами. Это должно было произойти утром и должны были участвовать только мы и мама.

Пока мы разрабатывали план действий, Келли и моя старшая сестра Карен вырезали копии папиного некролога из стопки газет. Карен спросила, не нужна ли мне копия. Вообще-то, я уже вырезал себе одну и положи в чемодан. Я был уставшим и без задней мысли с некоторой резкостью в голосе ответил:

— Не переживай, уверен моя служба газетных вырезок приберегла для меня копию.

— Майкл, сиди и не вякай, — грубо приказала Джеки.

С «Инцидента скампи» прошло четыре года, и я почти отвык от подобных выговоров. Это меня взбесило, я решил, пора идти спать, но перед этим сделал ответный выпад.

— Эй, Джек, — сказал я повернувшись в направлении подвальной двери, собираясь присоединиться к Сэму и Трейси. — Иди в жопу.

Признаю, фраза была не дипломатическая, да и смешного в ней было мало, но я никак не мог ожидать того, что последует: за спиной раздался внезапный грохот. Я обернулся, Стив вскочил на ноги, почти перевернув стол, и стремительно направился в мою сторону.

На размышления была только секунда: как только он приблизился, я оттолкнул его чтобы выгадать время добраться до двери. Я любил брата и вовсе не хотел с ним драться — ни тогда, ни вообще. Это было последнее, что хотел бы видеть отец. К тому же, нужно признать, он был на три дюйма выше и на шестьдесят фунтов тяжелее. Как только я сделал вторую попытку дойти до двери, он схватил меня за футболку (я одолжил её у Трейси). Я дернулся назад, и она разорвалась спереди от ворота до живота. Так он шёл за мной до коридора, а сёстры следовали позади него.

Мы сошлись в нелёгком противостоянии, они вчетвером окружили меня — живописная картина, напомнившая мне другую, бывшую тут же в двух шагах от нас, но несколькими годами ранее. Я думал о столе в родительской прихожей с коллекцией трофеев брата и сестёр, окруживших мою новенькую «Эмми» и превосходивших её численностью. Получилась драма в драме: как неуклюже мой «Дом веселья» пытался противостоять реальному миру. Когда вспоминаю события тех дней и начинаю смотреть на них глазами брата, то вздрагиваю — могу легко понять, как до этого дошло.

* * *

Стив был рядом, когда отцу резко стало плохо. Он вызвал скорую. Держал испуганного отца за руку, когда работники скорой ставили капельницу и клали его на каталку перед тем, как рвануть в отделение. В больнице он общался с врачами, передавая маме мрачные прогнозы и пытаясь успокоить. Затем он всех обзвонил, объяснив, что отец не просто болен, а борется за жизнь.

К тому времени как Стив дозвонился до меня, его душевные и физические силы были на исходе. Моя реакция, учитывая его понимание тяжести ситуации, должно быть была абсурдной. Но ведь я опирался на то, что, как мне казалось, могло помочь: влияние и деньги — две единственные доступные мне вещи.

— Стив, у него должны быть лучшие врачи. Если его нужно перевезти, бери вертолёт и лети хоть в сам Сиэтл, если в том есть необходимость. Мы с Джеки будем там. Сделаю пару звонков, может удастся достать частный самолёт.

На другом конце Стив, должно быть, мотал головой. Нужно отдать ему должное, несмотря на напряжённость, он не воспользовался возможностью осадить меня — в данном случае деньги его знаменитого младшего брата были бессильны.

— Вы с Джеки должны просто вернуться домой, — сказал он. — Как можно скорее.

Пока я безуспешно пытался дозвониться до друзей и студийных шишек, имеющих доступ к частным самолётам, Трейси позвонила в «Американ Эйрлайнс» и забронировала билеты на наш обычный рейс до Ванкувера.

Полная прострация мамы, выражение на лицах моих сестёр, будто от внезапной пощёчины во время приятной беседы и боль Стива, рассказывающего о мучениях отца в последние моменты жизни, — вот, что встретило меня на пороге дома в Бернаби и сразу же погрузило в обстановку утраты, обстановку, где больше не было отца. Реальность, с которой я всегда боролся, нанесла сильнейший удар. Я ничего не мог с этим поделать. Деньги, имущество, престиж — не могли меня защитить.

Какой бы трагичной не была ситуация, самые опустившиеся из таблоидов пытались сделать её ещё хуже. Для них это была не личная трагедия, а очередная публичная байка. Их звонки сильно расстроили маму, а некоторые из них появились на пороге дома, прикрываясь соболезнованиями. Фирма Гэвина прислала охрану из Калифорнии — отличный ход, как оказалось. В последующие дни они поймали фотографов, пытающихся заснять поминки отца, — продолжение театра абсурда после мужиков в костюмах лам, вертолётной борьбы и похищения бабушек. Поразительно: для них не было никакой разницы между свадьбой и поминками. По их дебильной логике всё, в чём я участвовал, было обо мне.

Разве моя семья могла это понять, да и хотела ли?

На поминках близкие друзья семьи подходили ко мне и разговаривали так, будто я один был наследником семейной мантии ответственности. Мало того, что я ни коим образом не мог её примерить, эти доброжелатели, как бы ни были благи их намерения, крайне несправедливо относились к Стиву, умело принявшему на себя всю нагрузку и, в конце концов, бывшему на восемь лет старше. Это должно быть обидно.

Всё это и подвело нас со Стивом к пропасти той ночью в доме родителей. Я приехал домой просто, как скорбящий сын и брат. Но, видимо, прихватил много лишнего багажа, по крайней мере с точки зрения окружающих, включая семью. В результате образовалась расширяющаяся пропасть между мной и братом с сёстрами. Её-то нам только и не хватало для полного счастья.

В конфликт вмешалась Трейси. Она проснулась от шума, и Сэм тоже. Держа его на руках, она поднялась по лестнице и появилась за спиной брата. Увидев её, я отпустил футболку Стива. Он проследил направление моего взгляда, отпустил меня и отступил в сторону, уступая Трейси дорогу. Она знала лучший путь, чем самой ввязываться в семейную ссору: взяла меня за руку и молча увлекла за собой вниз. Я принялся рассказывать свою часть истории. Она закрыла дверь, уложила Сэма в кроватку и на цыпочках вернулась в постель.

— Расскажешь завтра утром. Тебе нужно поспать, — сказала она и выключила свет. Пришлось пробираться к кровати в темноте. Когда я лёг, она перекинула руку через мою грудь.

— Знаешь, это была моя любимая футболка.

Я знал, что со временем мы снова будем ладить (в этом я был прав), неважно, что утром на кладбище общались друг с другом исключительно через маму. Мысленно я был сосредоточен на отце. Теперь на моём жизненном пути не будет его точки зрения: наши отношения навсегда остановились на отметке 6 января 1990 года. Последующие события не могли иметь значения (в этом я ошибся). Одно согревало: папа прожил достаточно, чтобы узнать Трейси и понянчить нашего сына Сэма. Они были лучшим достижением в моей жизни и, возможно, по его мнению, таким же маловероятным, как слава и богатства. Уверен, он не ожидал, что я выберу себе такую стойкую спутницу, как Трейси, и что с большой охотой возьмусь за исполнение отцовских обязанностей.

Он был впечатлён моей карьерой — рад, что ему довелось достаточно ей насладиться. Сам он по природе был человеком осторожным и принятые мной риски (хотя и при его обильной, но вынужденной поддержке) были возмутительны, но окупились сполна. Будучи гордым за меня и щедро хваля, он изменил тон общения, хотя, справедливости ради, стоит сказать — сучилось это как раз благодаря моей успешности. Просто теперь я был неприкасаемым, и он знал это. Но взять его с собой на отдых или покататься вместе на машине — одни из самых приятных моментов в жизни. Он будто был причастен к волшебству, и подтверждением тому был инцидент с «Эмми».

Итак, какие выводы он сделал бы из будущих событий? И как бы его точка зрения отразилась на мне? Боюсь, для него мой диагноз стал бы подтверждением его самых мрачных взглядов на мир. Подтверждением того, что счастье и успех не заслуживают доверия. Он считал, что жизнь построена на строгой системе компенсаций, где каждое приобретение должно быть покрыто равнозначной потерей. Не могу утверждать, но почти уверен — он посчитал бы мою болезнь абсолютной платой за весь мой успех. Вряд ли это ободрило бы меня. Временами я и сам так думал, но вера — ни что иное, как обычное предубеждение — придавала сил.

Много всего хорошего случилось в моей жизни после мрачных дней того периода, и я хотел бы, чтобы отец дожил до них и увидел воочию. Он умер как раз перед тем, как дерьмо разлетелось в разные стороны, и я очень рад, что ему не пришлось переживать из-за этого, но и удовлетворения тоже не испытываю. Хотя бы он прожил достаточно, чтобы увидеть магию и насладиться ей, принять участие в успехе своего сына. Потом было ещё больше магии, и мне бы очень хотелось разделить её с ним.

ДИАГНОЗ: ОТРИЦАНИЕ

Нью-Йорк, октябрь 1990.

В одно утро, чуть меньше двух лет спустя, я шатался по коридорам нью-йоркской больницы «Маунт Синай Хоспитал». Сверив имя врача и номер его кабинета, написанные на указателе в огромном холле больничного атриума, с тем, что было указано на клочке бумаги, принесённом с собой, я засунул его в левый карман. И вот после десяти минут блужданий я забыл номер кабинета. Что ж такого? — залезь в карман да посмотри.

Не так-то просто теперь было это сделать: иногда, особенно к полудню, симптомы почти пропадали, и я мог пользоваться левой рукой точно так же, как в предыдущие тридцать лет жизни, например, достать клочок бумаги из левого кармана джинсов. Потом без каких-либо видимых причин она опять начинала бесконтрольно трястись, — как сейчас. И достать бумажку я мог только по счастливой случайности. Приходилось нащупывать её правой: в лучшем случае это было неудобно, а в худшем — доходило до матов.

Всюду сновали медсёстры и врачи в белых халатах. Они непременно узнали бы имя врача, которого я искал и подсказали, где его найти, но тут была небольшая проблемка — они узнали бы и меня. Не хотелось, чтобы потом по закромам разносились слухи: Майкл Джей Фокс замечен в одной из лучших неврологических клиник Северной Америки, специализирующейся на лечении болезни Паркинсона.

Прошло пару недель с установления диагноза, вне семьи о нём знали всего несколько человек. Я не хотел, чтобы о болезни знал кто-то ещё, кроме тех, кого она непосредственно касалась. А искал я врача по прозвищу «Биг Макети Мак» — уже третьего, и надеялся последнего специалиста, который должен был высказать своё мнение по моему вопросу. После ещё нескольких минут блужданий по коридорам, я наконец-то нашёл неврологическое отделение, а там уже и сам кабинет врача. Я удивился: в его приёмной никого не было. Я стоял всего в нескольких шагах от его рабочего места, где начинает действовать врачебная тайна.

Сестра-помощник, сидящая за столом, провела меня в осмотровую. Сказала, доктор подойдёт через пару минут. Когда я снял кепку и пиджак, она заметила дрожь в моей левой руке.

— Всё в порядке, не стоит так нервничать.

На секунду я задумался, потом до меня дошло, что она говорит о треморе.

— Ах, это, — ответил я. — Поэтому я сюда и пришёл. В смысле, к неврологу.

После обоюдного смущения она ушла и закрыла за собой дверь. Через минуту дверь снова открылась и вошёл врач собственной персоной. Выглядел он так, как мне его описали — поджарый, грозный, с места в карьер.

— Говорят у вас диагностировали болезнь Паркинсона, — пробурчал он с некоторым недовольством. — Сколько вам лет?

Тридцать, ответил я. Он покачал головой, будто был раздражён тем, что ему приходится тратить на меня время.

— Что я могу сказать… Сомневаюсь, что у вас БП. Возможно эссенциальный тремор[52]или что-то ещё. Вряд ли человек вашего возраста может иметь болезнь Паркинсона. Но раз уж вы здесь — давайте я взгляну.

В благодарность я обнял бы его, если бы он тут же не приказал снять брюки и вскочить на кушетку. Он собирался провести целую батарею тестов, которые я уже знал так хорошо, что сам мог бы их провести. Я был полон надежд. Наконец мы разберёмся в этом. Этот человек знает, о чём говорит. Весь этот трёп о Паркинсоне — несусветная чушью.

В эмоциональном плане — это был неожиданный диагноз. Было невыносимо мучительно рассказывать о нём Трейси, маме, семье; рассказы эти сопровождались слезами и объятиями. И после этого, как я сам должен был реагировать на него? Если это правда, и что если я в неё поверю? (два больших «если»). Пока что я решил притвориться больным и завалиться в кровать, будто найденное название этим физическим нарушениям, которые я испытывал уже больше года, внезапно сделало их в десять раз хуже и теперь к ним требовался совершенно новый подход. Но это было неправильно. По правде говоря — даже глупо.

Как гонец, которого собирались пристрелить после дурной вести, я сопротивлялся походам к неврологу после того случая, когда, не подумав, как следует, психанул от того, что у врача хватило смелости предположить, будто у меня БП. Иначе сходил бы проверился ещё раз, и если бы этот фарс не прекратился — то и третий.

А пока что решил провести собственное исследование. Но не для того, чтобы собрать информацию о болезни Паркинсона, которая у меня могла быть: больше, чтобы найти причины, по которым у меня её — быть не может. Первым подручным средством была, конечно же, «Энциклопедия здоровья Колумбийского Медицинского Колледжа». БП была втиснута между инсультом и эпилепсией. Вот первый абзац:

«Болезнь Паркинсона, иногда называемая дрожательным параличом, обычно возникает в возрасте от 50-ти до 65-ти лет. Основные симптомы: мышечная ригидность, гипокинезия и тремор. На ранней стадии могут проявляться и другие симптомы: редкое мигание, снижение активности лицевых мышц, фиксированная осанка, затруднения в смене позы (если нужно встать или сесть), склонность оставаться в одной позиции необычно долгое время. Но обычно пациенты обращаются к врачу только после появления тремора рук».

Из всего перечисленного я возлагал надежды только на: «обычно возникает в возрасте от 50-ти до 65-ти лет». Мои симптомы, если они всё-таки относились к БП, проявились в конце третьего десятка. Каким образом у меня могло быть старческое заболевание?

За дни, недели после первого диагноза, мне казалось я повстречал десятки людей с симптомами Паркинсона и все они были пожилыми. Удивительно, что я не замечал этого раньше. Уверен, мою невнимательность можно отнести к тому, что я называю «эффект ребёнка». До женитьбы дети для меня, можно сказать, были невидимыми. Потом Трейси забеременела и внезапно я стал везде видеть беременных, кормящих мамочек, толкающих коляски, сажающих малышей в ходунки. Сейчас случилось то же самое, только бесконечно удручающее. Те пожилые люди, одетые в кардиганы, которых я видел еле волочащими ноги в Сентрал Парк Вест в сопровождении медсестёр, — волочили ноги именно из-за болезни Паркинсона. Будучи учтивым, я всегда пропускал пожилых людей первыми в лифт, но никогда не предполагал, что те долгие минуты, которые уходят у некоторых из них чтобы зайти внутрь, найти и нажать нужную кнопку, — это последствия изнурительного воздействия БП.

Полагаю, это можно списать на высокомерие молодости. Можно обратить внимание, если это случилось с вашими дедушками и бабушками, но остальные — не моё дело. Я молод, я здоров, у меня и без вас хватает забот.

Как объяснил невролог, у молодых (до сорока лет) Паркинсон случается довольно редко — меньше десяти процентов от общего числа больных. Как я узнал позже, в таком затруднительном положении, находилось чуть больше ста тысяч североамериканцев. Но легче мне от этого не стало.

Я пытался вспомнить, видел ли кого-то из заболевших моложе семидесяти лет, и вспомнил только одного. Журналистку, возрастом около сорока пяти, которая брала у меня интервью в кофейне «Гринвич Вилладж». Беседа была довольно приятной, но помню, меня немного донимала рассеянность её движений: долгое шуршание пакетиком с сахаром в попытке открыть и высыпать содержимое в чашку, неравномерное помешивание лязгающей ложкой. Она не прилагала никаких усилий — просто держала чашку, а трясущиеся руки сами перемешивали в ней сахар и сливки. Как и помощница невролога, я подумал, что она просто нервничает. Помню, мне польстило, что я способен производить такой эффект. Потом я сообразил, что не в нервах было дело. Ничто не говорило о её взволнованности, наоборот — она была абсолютно в себе уверена и действовала профессионально. Вероятно, это было моё первое столкновение с болезнью Паркинсона с ранним началом.

Ладно, допустим, теоретически всё это вписывается в рамки возможного, но всё ещё остаётся «обычно» и «от 50-ти до 65-ти». Для этого должно быть объяснение. С каждым новым абзацем энциклопедия всё точнее и точнее описывала моё состояние: «Симптомы, включая мышечную ригидность, заторможенность, снижение двигательной активности и тремор». Все они определённо присутствовали, но преимущественно в левой половине тела. Снижение двигательной активности особенно напугало Трейси во время моей пробежки на Мартас-Винъярд — она заметила, что левая рука движется асинхронно с остальным телом. Также присутствовала ригидность мышц бедра, из-за которой я передвигал левую ногу при ходьбе с едва заметной задержкой. Иногда по утрам я просыпался с жёсткостью в шее, плече, запястье, а также в колене и лодыжке.

«На ранней стадии могут проявляться и другие симптомы…». Я покопался в памяти и, к сожалению, вспомнил пару таких симптомов. Например, соответствовавших этому: «редкие мигания, снижение активности лицевых мышц». В этом легко можно убедиться, если просмотреть все мои работы в хронологическом порядке. Сам я этого не делал — только мама в состоянии за раз выдержать такое количество меня, — но поверьте, так оно и будет. Я-то всегда думал, что редкие мигания и снижение активности лицевых мышц — это следствие растущей раскрепощённости перед камерой; меньше переигрывания и кривляния перед зрителями, как показатель личного роста актёра. «Нет», — говорила мне книга своей кучей слов: «лучше не будет — только хуже».

Что же касается: «фиксированная осанка, затруднения в смене позы (если нужно встать или сесть)» — подсказку дал прошлый опыт работы. Моя любимая сцена в первой части «Назад в будущее» — исполнение «Джонни Би Гуд» на танцевальном вечере «Волшебство на глубине морской». Как несостоявшийся музыкант, я ухватился за возможность, заучивая аккорды и гитарное соло. Работал с хореографом, чтобы лучше показать фирменные сценарные движения своих рок-н-рольных кумиров. Съёмка этой сцены заняла два дня, была потной и изнуряющей, но я был молод и в отличной форме (так казалось), поэтому не особо уставал.

Четыре года спустя для второй части «Назад в будущее» мне пришлось заново сыграть эту сцену с точностью до мелочей. Повторить движения оказалось не только физически намного труднее, но и в разы изнурительней. Через несколько недель я почувствовал себя больным. Да, я стал на четыре года старше, но этого явно было недостаточно, чтобы объяснить всю тяжесть повторения сцены.

Последняя часть предложения: «склонность оставаться в одной позиции необычно долгое время» — тоже имела место быть. Она заставила задуматься о Трейси, точнее о причинах её постоянных подшучиваний надо мной. Наряду с гиперактивностью, на меня порой наваливалась люмпеновская лень. В таких случаях Трейси говорила:

— Тебя можно ставить в словаре перед определением слова «инерция»: стоит тебе остановиться — почти невозможно снова завестись.

Как ни печально — это практически точное описание картины жизни с Паркинсоном.

Сейчас я очень хорошо понимаю только одно: причина, по которой симптомы проявлялись столь постепенным, и как бы я назвал, вероломным образом, — влияние болезни на работу центральной нервной системы. Область мозга, известная как чёрная субстанция, содержит группу клеток, вырабатывающих вещество дофамин, которое работает передатчиком сигналов мозгу. Когда по какой-либо причине клетки начинают умирать, выработка дофамина сокращается. К некоторым нервным клеткам мозга и нейронам, играющим большую роль в моторной функции, сигналы перестают поступать должным образом, либо вообще не поступают. В результате, владелец мозга (в данном случае — я) перестаёт контролировать своё тело. Как двигатель автомобиля без моторного масла, мозг без дофамина будет медленно, но верно разрушаться. Физические симптомы, которые я не смог распознать, горели красными огнями на приборной панели, но кто же знал, что нужно взглянуть на неё? Если подумать, я всегда игнорировал эти маленькие красные огоньки — к великому огорчению отца.

Вполне возможно Паркинсон у меня был уже за пять или даже за десять лет до того утра во Флориде, когда начал подёргиваться мизинец. Учёные считают, что к тому моменту, когда у людей появляется даже едва заметный тремор — красный огонёк, если угодно — мертво уже около восьмидесяти процентов клеток чёрной субстанции, они абсолютно утеряны без какой-либо возможности на восстановление. Что подводит меня к последнему предложению абзаца: «Но обычно пациенты обращаются к врачу только после появления тремора рук». Хреново, если у меня действительно это прогрессирующее дегенеративное заболевание мозга. Но неужели, чёрт возьми, из-за этого мне теперь нужно посвятить ему жизнь, пусть оно и занимает солидную её часть? Одной из вещей, которые я в том числе терял, — была свобода, но не в физическом плане, как следствие гибели тысячи крошечных клеток. Если диагноз был верен, если у меня была эта болезнь, тогда я навсегда становился заложником прогнозов, и значит терял самореализацию в творчестве. Меня бы отслеживали и изучали, сравнивая с такими же, как я. Результаты были бы тщательно исследованы, чтобы узнать отклонился ли я (и насколько) от нормы и насколько течение болезни отличается от прогнозов. Всё, на что я мог рассчитывать, — пошаговое прохождение процесса от «А» до «Я»: пять ступеней принятия смерти Элизабет Кюблер-Росс (отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие); мой самый тяжёлый личный опыт сводился к общему «списку дел» какой-то швейцарской женщины, которую я и в глаза-то не видел.

Не высказать словами, чем эта перспектива быть неизменно предсказуемым являлась для моего ощущения индивидуальности. Если мой диагноз выплывет наружу, он будет не просто информацией для моих работодателей, а скорее всего, поводом изменить ко мне отношение. Или миссис Джонс, соседка по двору, начнёт сплетничать с другими родителями в карпулинге[53]. А если весь мир будет знать? После свадьбы и поминальной службы по отцу, я хорошо понимал, как таблоиды поработали бы с этой новостью: обладать ей — значит обладать намного большей частью меня, чем я хотел бы поделиться. Я не просто терял свой мозг, я терял право голоса.

Возвращаясь к началу: «Болезнь Паркинсона, иногда называемая дрожательным параличом, обычно возникает в возрасте от 50-ти до 65-ти лет». Я хватался за это предложение, как за спасательный плот, за единственную возможность на спасение. Как сказал тот врач — маловероятно, чтобы у кого-то моего возраста был Паркинсон.

В «Маунт Синай Хоспитал» заканчивая дотрагиваться каждым пальцем до кончика носа перед великим светилом в области изучения болезни Паркинсона, я понял, что с треском провалил все тесты. Поэтому для меня не стало сюрпризом его предложение присесть в кресло напротив его стола после того, как я оделся и вошёл в его кабинет.

— Мне очень жаль, — сказал он сочувственно. — Для меня совершенно ясно, вне всяких сомнений — у вас болезнь Паркинсона с ранним началом.

И что теперь?

ПОБЕГ АРТИСТА: ВОЗРОЖДЕНИЕ

Как только Макети Мак озвучил свой вердикт, у меня не осталось выбора, кроме как согласиться, что у меня ранняя стадия болезни Паркинсона с ранним началом. Придется пройди долгий путь к принятию, как сказала бы миссис Кюблен-Росс. В моём случае это означало пройти невероятно долгий путь. Головой я понимал, что все медицинские факты подтверждают наличие болезни. По крайней мере, придётся вести себя, будто она у меня есть: найти нужный способ лечения, строго соблюдать все предписания и так далее. Но пока что отрицание никуда не делось.

Я упрямо хватался за фантазии, продолжал надеяться, что мой диагноз окажется ошибочным. Или ещё лучше: не просто надеялся на ошибку, а воображал, что болезнь сама по себе исчезнет, как по волшебству. Допустим, выпала бы пара дней без симптомов, Трейси намекнула бы, что поменяла зубную пасту — заметил ли я разницу? Я хлопнул бы себя по лбу и сказал: «Боже правый, дорогая, — паста! Вот в чём дело! Ты излечила меня!» Знаю, звучит бредово, но, блин, вы же прочитали первую половину книги.

Поначалу раздражение, разочарование, страх были моими постоянными спутниками, но я никогда не прибегал к обвинениям. Кого было винить? Бога? Моё представление о духовности было иным, чем сейчас, но даже если бы я был фундаментален в своей вере, я бы предположил, что у Бога есть дела поважнее, чем просто так поражать меня дрожательным параличом. Не в этом заключается Его Работа.

Вина предполагает наличие причинности, а в этом плане Паркинсон остаётся тёмным пятном. Учёные пока что не определили конкретную причину возникновения БП. Большинство полагает, что это сочетание генетических и экологических факторов, но точку пока ставить рано. В моей семье не было случаев болезни Паркинсона, но это не значит, что генетическая предрасположенность не могла подвергнуться воздействию таких загрязнителей окружающей среды, как, например, пестициды.

Мне стало известно, что спустя много лет, минимум у трёх человек, работавших со мной в ванкуверских студиях «Си-Би-Си», где в середине 70-х мы снимали «Лео и я», был диагностирован Паркинсон с ранним началом. Неизвестно, было ли это совпадением или свидетельством экологической причины — синдромом больного здания[54]или химическим воздействием. Последнее, что я слышал, — исследования в этом направлении идут полным ходом, и, в силу очевидной причины, я рассчитываю на их результат. Не потому, что хочу кого-то обвинить — плохого парня, чтобы выпустить пар, закидав его исками на абсолютно законном основании. Настоящая причина моего интереса: если их исследования дадут ещё один ключик к загадке происхождения, то зная причину можно найти верный путь к лечению.

Доктора спрашивали меня, не имел ли я дело или не подвергался ли воздействию химикатов на базе тяжёлых металлов, не употребляли ли таких опиумсодержащих наркотиков, как героин и лауданум или соединений морфина: у некоторых героиновых наркоманов развивается особая форма Паркинсона вследствие употребления его синтетических аналогов, содержащих МФТП[55]. Ответом на все эти вопросы было «нет». Также существовала возможность последствий травмы головы: у меня было несколько сотрясений при игре в хоккей. Само-собой я не мог не думать о Мухаммеде Али, чей Паркинсон, как я полагал (возможно ошибочно), мог возникнуть от многочисленных сильных ударов, полученных на ринге. Но врачи в один голос отвергли травму головы, как причину возникновения болезни.

Если и были ситуации, когда я неосознанно подвергал себя риску, то сам был в этом виноват.

Вообще моя вина, как я её видел, заключалась в неспособности предвидеть надвигающуюся беду. Из-за всех трудностей, что я испытывал в отношении окончательного «нет» — этой надвигающейся катастрофы, которая могла стоить всех безмятежных лет, проведённых в «Доме веселья», — я никогда не готовил себя ни к чему настолько беспросветному, настолько абсолютно дерьмовому. Почему я? Почему не я? Искать объяснения — это часть человеческой природы. Я очень сильно хотел, чтобы моя болезнь оказалась метафорой (стремление, которое блестяще разобрано в книге Сьюзан Зонтаг «Болезнь как метафора»). Мой Паркинсон представлял собой падание второго ботинка. Это была расплата. Счёт, брошенный на грязный стол после шикарного банкета, сулящего расстройство желудка. После такого поворота у меня не было другого выбора, как принять честную игру.

Со злобой или без, моим единственным немедленным выходом было ужиться с болезнью, пока не нашёл бы способа от неё избавиться. В последующие несколько лет я редко ходил к неврологу, но самый первый врач, что поставил диагноз, дал мне рецепты на два разных препарата от БП: «Синемет» — коммерческая версия леводопы или L-дофы, и «Элдеприл» (в основном известный, как селегелин гидрохлорид). Каждое из них по-своему воздействовало на мозг, чтобы свести к минимуму проявление симптомов. Оба они были мизерной частью постоянно растущего числа общепринятых препаратов для лечения БП, таких как: «Комтан» (энтакапон), «Парлодел» (бромокриптин), «Рекоп» (ропинирол), «Пермакс» (перголид), «Мирапекс» (прамипексол дигидрохлорид), «Артейн» (тригексифенидрил), «Когентин» (бензотропин) и «Симметрел» (амантадин). Некоторые помогают лучше других, некоторые не помогают вообще — в зависимости от организма пациента, а также от особенностей и тяжести заболевания. С течением лет, в разное время и в разных сочетаниях я познакомился почти со всеми этими препаратами. Ни один из них не излечил меня. По крайней мере, на момент написания этих строк.

Врач хотел, чтобы я начал с «Элдеприла», который облегчает симптомы, продлевая процесс выработки дофамина клетками мозга. Я принимал его около недели — на усиливающийся тремор в левой руке он практически никак не влиял. Опять же, важно отметить, что у каждого больного симптомы проявляются в индивидуальном порядке, но не отклоняясь от общей картины паркинсонизма. Поэтому организм каждого больного по-разному реагирует на лечение. Важно чтобы он или она тесно сотрудничали с неврологом, дабы найти наиболее эффективный способ борьбы с болезнью. Также они должны найти оптимальный баланс между преимуществами и побочными эффектами различных препаратов. Если бы я последовал этому совету, мой опыт с «Элдеприлом» был бы более успешен, но я хотел немедленного результата. По сути, я хотел просто избавиться от симптомов, чтобы забыть об этом недоразумении на как можно долгий период, и, что более важно — отвести от себя любопытные взгляды.

Первым официально одобренным (в 1970 году) препаратом для лечения Паркинсона и до сих пор самым назначаемым является «Синемет» (леводопа). «Синемет» усваивается мозгом и превращается в дофамин — нейротрансмиттер, который у больных Паркинсоном перестаёт вырабатываться в достаточном количестве. У большинства больных «Синемет» улучшает подвижность, позволяя практически нормально функционировать. Однако, с развитием болезни, его эффективность зачастую начинает снижаться, вынуждая больного принимать бо̒льшие дозы, что в свою очередь повышает риск побочных эффектов, как, например, дискинезия[56]— непроизвольные движения и тики. Из-за этого некоторые врачи стараются как можно дольше отложить использование «Синемета». Общеизвестно: если «Синемет» облегчает симптомы — значит у вас стопроцентно болезнь Паркинсона. В первый день приёма у меня были смешанные чувства — через тридцать минут тремор исчез и не появлялся в течении пяти часов. Плохая новость была очевидна: я получил ещё одно подтверждение БП. Хорошая новость — теперь я мог её скрывать.

Учитывая то, чем я зарабатываю на жизнь, на первый взгляд, само понятие скрытности кажется нелепым — выражение «спрятаться на самом видном месте» доведено до крайности. Но я никогда не думал рассказать о диагнозе кому-то ещё, кроме близкого круга родственников, друзей и доверенных партнёров. Для этого не было абсолютно никаких причин. Не рассказывал и не считаю, что тем самым кого-то обманул. Это была моя проблема, и я сам должен был с ней разбираться. Если работодатели не замечали никакой разницы в работе — чего поначалу и не было — то у меня и не возникало угрызений совести, что я продаю им бракованный товар.

Поскольку я ещё не обзавёлся постоянным лечащим неврологом (в Нью-Йорке, где я жил большую часть времени, у меня не было даже постоянного терапевта), то всякий раз, когда кончались запасы «Синемета», за рецептами я обращался к врачу из Калифорнии. Я всегда таскал с собой таблетки, теряя пузырьки и ломая в карманах рубашек, джинсов, пальто, потихоньку расходуя до тех пор, пока они не приносили должного результата. Я был молод, с только что созданной семьёй, у меня была работа, поэтому я должен был делать вид, будто со мной ничего не происходит. Хотя теперь, зная, что у меня БП, вести прежнюю жизнь стало намного труднее.

После нежданного заявления о том, что у меня болезнь Паркинсона, тот первый невролог оптимистично продолжил:

— С надлежащим лечением, — пообещал он, — вы можете заниматься своей работой ещё добрых десять лет.

Десять лет? Мне только что исполнилось тридцать.

В том, чтобы уйти на пенсию в сорок была своя печальная ирония. Всем своим друзьям я в шутку заявлял, что в сорок лет собираюсь завязать с работой, переехать с семьёй на нашу ферму в Вермонте и заняться другими делами, не связанными с актёрством, — потом мы дружно начинали смеяться. Конечно же, это был пустой трёп, фантазия на тему подчинения себе капризов шоу-бизнеса, дескать, я могу всё бросить и начать жить по своим собственным правилам. Но теперь, столкнувшись с намного более серьёзным обстоятельством, чем переменчивая публика или мизерные кассовые сборы, возможный запасной план внезапно стал моей судьбой. Придется забыть о плане «Б», потому что всё перевернулось с ног на голову, и в панике я решил сорвать наволочки, забить их барахлом и сбежать, захватив с собой столько, сколько смогу унести.

Подходящего времени чтобы узнать, что ты болен просто не существует, но больнее всего мне было за ускользающую карьеру. После «Семейных уз» моё будущее в бизнесе базировалось на занятости в художественных фильмах, но вот-вот этот фундамент должен был дать трещину. В то время как «Доктор Голливуд» был небольшим, но хитом для «Уорнер Бразерз», «Напролом» для «Юнивёрсал» стал жутким провалом. При идеальных обстоятельствах я мог решить эту запинку в карьере двумя способами: отойти в сторону от предыдущих успехов, не дублируя их, и заново обретать себя, используя интересные возможности, выбирая низкобюджетные проекты, заточенные на артистизм, а не на прибыль. Или я мог просто повторить себя, надеясь, что молния ударит второй раз в то же место: начать гоняться по кругу за собственным хвостом, без рисков снимаясь в шаблонных романтических комедиях с прицелом на блокбастеры.

С творческой точки зрения предпочтительней был первый вариант, но мог ли я позволить себе тратить на него драгоценное время? Десять лет, сказал врач, на работу осталось десять лет. Десять лет для того, чтобы обеспечить финансовую независимость для жены, сына и будущих детей. Мог ли я позволить себе быть артистом?

Так что, когда «Юнивёрсал» обратилась ко мне после «Доктора Голливуда» с предложением сделать три фильма за пять лет и восьмизначной суммой гонорара, инстинкты взяли надо мной верх. Однако Трейси была категорически против.

— Ты окажешься в ловушке, — предупредила она.

Я сказал, что это вовсе не так, поскольку контракт предусматривает участие в сторонних проектах. Она справедливо заметила, что большинство сценаристов, продюсеров и режиссёров, с которыми я хотел поработать, было связано обязательствами с другими студиями. Они не могли работать на «Юнивёрсал» и не могли ждать, когда я освобожусь для их фильмов. И мы оба понимали, что на уме у «Юнивёрсал» — штамповать «Секрет моего успеха» снова и снова, пока это приносит деньги.

— Ты не понимаешь, — эти слова показались мне странными ещё до того, как слетели с языка. Говорил ли я их когда-нибудь Трейси? — Я просто хочу воспользоваться шансом. Эта сделка даёт возможность зайти ни с чем с одной стороны туннеля и выйти с другой, сжимая что-нибудь в руках. Так что я в деле.

СКВОЗЬ МУТНОЕ СТЕКЛО

Лос-Анджелес — Нью-Йорк, весна-лето 1992.

В дни подготовки к «Ради любви или денег»[57], первому моему фильму для «Юнивёрсал» (подобию «Секрета моего успеха») я занялся другими делами, по личной части и по рабочей. Мы с Трейси и Сэмом полетели в Калифорнию (у нас до сих про есть там дом, на всякий случай), чтобы я мог заняться режиссурой эпизода «Бруклинского моста» для моего старого друга и наставника по «Семейным узам», Гэри Голдберга. С тех пор, как я снял эпизод «Баек из склепа», прошёл год, так что я мигом ухватился за предложение Гэри: режиссура переставала быть интересной подработкой, давая возможность для дальнейшей карьеры. В добавок к этой работе, в попытке отвлечься от проблем со здоровьем и небольшой потери в весе, я с маниакальной одержимостью занялся фитнесом.

Мало того, что мой инструктор-сержант каждый день в четыре утра стучался в дверь, чтобы вывести меня на пробежку вокруг кампуса Калифорнийского университета Лос-Анджелеса или вверх-вниз по ступенькам трибуны «Дрейк Стэйдиум» перед тем, как загнать мою задницу в гараж на изматывающую получасовую тренировку с железом — таков был его режим, так мне ещё приходилось питаться порциями, способными заморить и хомяка. Но это только пол беды: сокращение потребления алкоголя до одного раза в неделю — вот что было настоящей пыткой.

До того, не представляя, чем я вообще на хрен занимался, теперь я осознал, что начал входить в третью стадию модели Элизабет Кюблер-Росс по борьбе с утратой — после «отрицания» и «гнева» на горизонте замаячил «торг». Хотя я ещё не до конца осознавал, что Паркинсон захватил моё тело, сама жизнь и интуиция приказали жёстко начать устанавливать контроль во всех областях, в каких это ещё возможно. Если БП собиралась лишить меня возможности работать перед камерой в качестве актёра, значит надо застолбить для себя местечко позади неё в качестве режиссёра. И если нужно было взять гарантированный чек от «Юнивёрсал», чтобы покрыть возможные финансовые потери, то я готов был пойти на это даже ценой творческой свободы.

Что касается фитнеса, то я считал, что эта добровольно взятая на себя нагрузка укрепит мои позиции по двум фронтам. Я убедил себя, что закалка, выносливость и повышенная физическая стойкость должны каким-то образом послужить оплотом на пути неврологической эрозии. А ещё это нужно было для отвода глаз. Даже при дальнейшем развитии болезни, те, кто не знал о моём истинном положении, принимали бы мой улучшенный внешний вид, как доказательство того, что я был здоровее, чем есть на самом деле.

Для некоторых употребление алкоголя всего раз в неделю — не такое уж тяжёлое испытание, они, возможно, даже не задумываются об этом. У меня же возникли трудности с выполнением этой дисциплины. Как-то раз, попивая холодное пиво с моим агентом Питом Бенедеком, наблюдая как «Редскинс» громят «Биллс» на Супербоуле, я изложил ему суть этой проблемы, поймав себя на том, что говорю, как пьяница:

— Хорошо, что у меня нет проблем с алкоголем, — признался я. — А то сомневаюсь, что смог бы когда-нибудь бросить пить.

Вообще-то, чтобы преуспеть на алкогольной стезе, мне пришлось положить на это немало сил и упорства. По факту, пьянство никогда не было моей сильной стороной. Я был некрупным и очень быстро пьянел. Просто для поднятия бокалов всегда находилась причина. В конце 70-х это был юношеский бунт. Выпивка была противодействием самосознанию, поглощающему во мне эксцентричного подростка, пытающегося найти своё место в этом мире. Затем в 80-х, поскольку масштабы моих достижений превысили все самые дикие фантазии, алкоголь (весь бесплатный «Мусхед») стал неотъемлемой частью якобы победной вечеринки длинною в десять лет.

Я написал «якобы», потому что вполне возможно глубинной целью этих празднований было желание прогнать чувство страха и ощущение того, что я всего этого не достоин. Но внешне я этого не показывал, иначе чем бы обернулись для меня 80-е, если бы во главе всего стоял отказ? Я сидел, крепко вцепившись в сук на вершине высокого дуба с бутылкой шампанского и распевая «Мы чемпионы» вместе с сотней верных товарищей. И кроме редких дней, когда по утру в голове копошилась армия огненных муравьёв, — не было никаких других последствий. Все знали, кто я и как много я работаю — таков уж Майк, ему тоже нужно выпускать пар. Фраза «я был пьян» — стала дежурной на все случаи жизни.

Когда 80-е уступили место 90-м, моя брак с Трейси, относящейся к типу людей «бокал шардоне за ужином» (не помню, чтобы когда-нибудь видел её пьяной), привёл к добровольному отказу от спиртного. Я был готов принять более спокойную жизнь. Мои дни, регулярно проводимые за кулисами рок-концертов и в ВИП-ложах нью-йоркских ночных клубов, подошли к концу. Я рад был поменять попойки с корешами на время с женой, а позже — и с нашим малышом. Пусть мой новый образ жизни определённо стал менее социальным, но в нём всё-таки осталось место для выпивки.

Будучи и так опьянённым Трейси, я редко когда просто так выпивал бокал вина или пару бокалов за ужином. Будто подписываясь под её убеждением, что главная цель выпивки — сам процесс, а не опьянение. И всё равно по случаю позволял себе выпить, например, во время путешествий, и даже пойти в загул, если съёмки фильма проходили на выезде. Но в целом я был в завязке и не плохо себя при этом чувствовал… по крайней мере до тех пор, пока дверь бара оставалась чуть приоткрытой.

В 1991 с вынесением диагноза, произошёл очередной сдвиг в моих отношениях с алкоголем. С 80-х его количество всё ещё потихоньку уменьшалось, но его предназначение претерпело жуткие изменения. Где-то в глубине души я всегда знал, что вся роль алкоголя — заполнение пустот, маскируя необходимость быть чем-то большим, чем я уже был. Сейчас же без притворного празднования, без товарищества, служивших ширмой для злоупотребления, я жаждал алкоголя, как прямого средства побега от своего положения. Пил без удовольствия, в одиночестве, только, чтобы дистанцироваться как можно дальше. Теперь алкоголь стал лекарством для души и помогал уединиться.

* * *

Мы вернулись в Нью-Йорк в начале весны 1992. Трейси была занята в новом спектакле Нила Саймона «Женщины Джейка». Перед постановкой на Бродвее, несколько недель репетиции проходили на выезде в Северной Каролине. Примерно в то же время, в начале мая, должны были стартовать съёмки «Ради любви или денег».

Как только съёмки начались, я почувствовал себя несчастным. В разгар всего этого внутреннего смятения и психологического преодоления неудивительно было, что я согласился играть этого персонажа — хитрого, шустрого консьержа в одном из роскошных отелей Нью-Йорка. Консьерж, каким он изображён в фильме — был махинатором, готовым на всё для своих постояльцев, лишь бы выманить у них побольше чаевых. Он мечтает когда-нибудь стать владельцем собственного отеля, но из-за своей безудержности и боязни потерпеть крах в достижении своей цели не придумывает ничего лучше, чем плыть по течению — просто крутиться, как белка в колесе, надеясь, что кто-нибудь подкинет орешков. Для меня это было топтанием на месте.

В плане актёрства я чувствовал, что повторяюсь, но не смел жаловаться об этом Трейси. Боялся, что она скажет что-то вроде «я же тебе говорила». Может это было и неправильно было с моей стороны, но я ещё глубже уходил в изоляцию. В конце рабочего дня я мог выпить пару банок пива в своём трейлере, и ещё пару в машине по дороге домой. За ужином спросить Трейси, не хочет ли она вина. Если она соглашалась, я выбирал бутылку, наливал нам по бокалу и возвращался с бутылкой обратно на кухню якобы с намерением положить её в холодильник. Во второй руке я украдкой сжимал другой бокал. Оказавшись на кухне быстро приканчивал остатки вина, бутылку выбрасывал в мусорное ведро через кухонный лифт. Брал из винного шкафа такую же, открывал и отпивал до уровня предыдущей бутылки. Возвращаясь с кухни, делал вид, что все эти пять минут проверял жаркое. Потом допивал вино из бокала Трейси, если она больше не хотела, и в конце наливал ещё порцию в свой.

При всех стараниях, я понимал, что у меня не очень хорошо получается скрыть алкогольную зависимость. К концу ужина, голос становился неуместно громким, а слова превращались в кашу. Бывали ночи, когда я дожидался, пока Трейси заснёт и втихаря продолжал пить. В тех случаях, когда она застукивала меня, я начинал защищаться и огрызаться. Моё поведение отдаляло меня от моей семьи и это пугало, но страх затмевался другим более жутким — падением второго ботинка. Я оказался припёртым к стене и не знал, в какую сторону отпрыгнуть.

Что я мог сказать Трейси? Как объяснить ей? Для этого не было никакого объяснения. Ничто не имело смысла. Фраза «Ты не понимаешь» превратилась в мантру. Она не понимала. Никто не понимал. Даже я сам не понимал, что сделает со мной Паркинсон, как изменит жизнь. Но когда я был пьян — было немного легче всё это игнорировать.

Если бы этот полёт вниз по спирали продолжился чуть дольше, уверен кто-нибудь бы вмешался. Но в июне 1992, как раз перед окончанием съёмок «Ради любви или денег», меня поджидал последний виток, последнее утро, когда я проснулся в замешательстве, в страхе и жалости, не говоря уж об убийственном похмелье. И затем, в момент просветления, на меня снизошло нечто, что теперь я могу обозначить, как благоволение: я решил поставить финальную точку.

В то лето большую часть вечеров Трейси проводила на сцене Бродвея, а я находился на съёмочной площадке днём, так что мы виделись меньше, чем обычно. Ко второй неделе июля съёмки «Ради любви или денег» должны были закончиться, и как это обычно бывает в конце, график перешёл на ночные смены. Так уж случилось, что в пятницу 26 июня мы с Трейси должны были поехать на работу в одно и то же время: она — в театр, я — на съёмочную площадку. Я сказал, что ориентировочно буду занят до пяти утра. План был такой: в субботу я должен был отвезти Сэма в Коннектикут, а Трейси должна была присоединиться к нам в воскресенье — воскресенье и понедельник обычно бывают выходными в большинстве театров Нью-Йорка. Добравшись до работы, я узнал, что в расписании была допущена ошибка. Оказалось, мне не нужно было оставаться на ночь, я заканчивал примерно в 21:30–22:00 и был бы дома раньше Трейси.

При обычных обстоятельствах, в менее трудное время, меня приободрила бы перспектива вернуться домой пораньше, провести лишнее время вместе. Но дома меня ждала новая реальность — моя БП. Первая мысль была: я сказал, что не вернусь до утра, а теперь у меня появилось пять-шесть свободных часов — время генеральной пьянки.

Мне так сильно этого хотелось, будто я знал, что это будет мой последний раз. И тут же, когда я ещё стоял перед камерой — оставалось снять небольшую ночную сцену на углу Трайбека-стрит, — несколько моих приятелей из техкоманды начали доставать квартовую бутылку текилы, сумку лаймов и реквизитный блендер. Когда помощник режиссёра прокричал «конец», мы уже приступили к третьему раунду с «Маргаритами».

К десяти часам мы были в небольшом баре-ресторане в пригороде — его название и большинство подробностей того вечера осталось в тумане. Должно быть, местечко было русское — помню, как накатывал шоты с ледяной водкой. Переход от текилы к водке был смягчён небольшой пивной паузой. Не знаю, шли мы по назначенному курсу или импровизировали, а владелец просто не обращал на нас внимания, но после того, как мы одновременно закинули по шоту, стопки полетели в камин, где разлетелись на мелкие кусочки. Вакханалия отлично продолжилась и после закрытия бара, когда мы вернулись на Трайбека, чтобы ещё сверху шлифануть всё пивом из мини-холодильника.

До дома я добрался только после восхода и не помню, чтобы меня кто-то подвозил. Нет ничего шумней крадущегося пьяницы. Так что Трейси быстро выглянула из-за двери спальни.

— Майк, это ты?

— Да… только что вернулся с работы, — соврал я.

— Ладно. Ложись в кровать, — сказала она и закрыла дверь. Я знал, что уже через пару секунд она снова заснёт, стоит только залезть под одеяло.

Я направился прямиком к холодильнику и взял пиво. Поход из кухни до дивана в гостиной должно быть был ухабистый, потому что когда я потянул за ушко, пиво полезло наружу. Я втянул в себя пену, сделал большой глоток и рухнул на диван, закинув ноги в ботинках на мягкий подлокотник. Поставил банку на пол на расстоянии вытянутой руки да так и оставил её там. Во рту стоял вкус пива. Глоток водянистого «Курс» — что за жалкое завершение алкогольной карьеры.

ТРЕЗВ, КАК СУДЬЯ

— Проснись, папа… проснись… поехали в Конек-ти-кут.

Я лежал в верхней одежде, весь взмокший от пота. Диван стоял напротив большого панорамного окна нашей вест-сайдской квартиры с видом на Центральный парк. Пока я спал, тело жарилось под яркими лучами солнца, взошедшем над Ист-Сайдом. В голове медленно начала собираться общая картина.

Сэм, мой трёхлетний сын, мой малыш, которого я очень сильно любил, был в тот момент ничем иным, как большим назойливым комаром, ползающим по мне и жужжащим над ухом. Я хотел шлёпнуть его и спихнуть на пол. Но вместо этого я кое-как поднялся и усадил его на диван рядом с собой. Очень тяжело было открыть до конца глаза; в комнате было слишком ярко, миллионы люменов пронзали мозг острыми иглами. Мутным взглядом я посмотрел на банку, она была опрокинута — без сомнения слетевшей во сне с дивана рукой. Я сосредоточенно смотрел на неё, стараясь настроить фокус — по ковру растеклось влажное пивное пятно.

Затем я увидел ноги. Ноги Трейси. Обутые в кроссовки. Вот дерьмо. Который час? Возможно она собиралась в театр на дневной спектакль. Я проспал почти всё утро — точнее провалялся в отключке. Я перевёл взгляд с «найков» на её колени, потом на сумочку и выше. Она начала заводиться. Сейчас я буду разорван на миллион частей и отвертеться не получится.

Набравшись смелости, я посмотрел ей в лицо и не нашёл в нём гнева. Больше было похоже на беспокойство. Она приняла моё жалкое состояние со спокойствием, граничащим с безразличием.

— Я собираюсь пойти в театр, — спокойно произнесла она. — Ты сможешь отвезти Сэма?

— Да. Просто… просто дай мне пару секунд, чтобы… Слушай, прошлой ночью…

— Не хочу это слышать, — сказала Трейси до жути спокойным голосом.

Она повернулась к двери, а затем обернулась, сверля меня глазами.

— Это то, чего ты хочешь? — сказала она. — Это то, чем ты хочешь заниматься?

Это был не вопрос. Она повернулась и ушла. Руки начали дрожать, но не из-за этой сраной мозговой болезни. Никогда в жизни я не был так напуган.

Достичь дна — устойчивый термин в отношении алкоголиков. Означает состояние физического, эмоционального и духовного отчаяния, до которого они сами себя доводят в погоне за новой бутылкой; осознание того, что дальше уже падать некуда. В то утро на диване моя алкогольная карьера достигла самого дна.

Но всё же я был везунчиком. По сравнению с другими людьми, борющимися с алкоголем, моя борьба прошла довольно мягко. Уверен, многие сейчас подумали: «Твою мать… да я расплескал больше, чем ты выпил». Охотно в это верю. Все эти истории о финансовых крахах, разрушенных браках, упадках и позорах — не идут ни в какое сравнение с теми, что случались со мной. Но пока я пил, любая из этих участей могла стать моей.

Вначале я думал об алкоголе, как о союзнике в борьбе с Паркинсоном. Лежа на диване в то утро с Сэмом, ползающим по мне, я понимал, что это не так. Алкоголь стал ещё одним противником, грозящим отнять всё, что у меня было.

Я ничего не мог поделать с БП, но алкоголь — это другое. У меня хотя бы был выбор и в тот день я его сделал. И в первую очередь за помощь в этом выборе я должен быть благодарен Паркинсону. Часть «дара» болезни — совершенная определённость в отношении остальной жизни. Её беспрекословный контроль над всё большим числом жизненных областей заставляет ценить те, где у вас всё ещё сохранился суверенитет. БП проводит между ними границу, вынуждая защищать то, что ещё можно защитить. Значит, пришла пора сказать алкоголю «до свидания».

В полдень, двигаясь по Со-Милл-Паркуэй на северо-восток в сторону Коннектикута с Сэмом, дремавшим в своём сиденье, я пытался сочинить что-то подходящее. Но в том состоянии на ум приходили только избитые фразы оправданий, извинений, раскаяний. Первым делом по приезду нужно было позвонить Трейси, поэтому я хотел, чтобы в голове уже была какая-нибудь стоящая заготовка. Перебирая в уме mea culpas[58]из прошлых загулов, я понял, что моя мотивация всегда была направлена на успокоение её гнева разочарования. Но мне нечего было ответить на этот её взгляд. Трейси казалось совершенно устранилась от конфликтов, считая меня потерянным. Это то, чего ты хочешь? Это то, чем ты хочешь заниматься?

Мой звонок застал Трейси в перерыве между дневным спектаклем и вечерним шоу. Я начал с робкого «привет», она ответила неуверенным «здравствуй».

Последовала мёртвая пауза — всё из-за меня. А потом с языка слетело:

— Прости. Просто хочу сказать, что у меня проблемы с алкоголем, но я готов с ним покончить… может ты знаешь с кем можно это обсудить…

— Будь на связи, — быстро произнесла она и перед тем, как повесить трубку добавила, — Люблю тебя.

Через несколько минут телефон зазвонил.

— Привет, Майк, — произнёс женский голос, в котором я немедленно узнал голос нашего с Трейси общего хорошего друга. Внезапно я понял, что мы много раз обедали с этой женщиной, но ни разу не видел, чтобы она выпила даже бокал вина. Никогда не задавался вопросом почему — может потому что меня это не очень-то волновало.

— Трейси сказала, ты наконец-то решил — пора завязать?

— Да, — ответил я.

Последовала короткая беседа, она задала несколько вопросов, убедившись, что я нуждаюсь в помощи и готов её принять. Мы решили встретиться в понедельник. Она задала последний вопрос.

— Уверен, что продержишься до нашей встречи без выпивки?

Я немного помедлил с ответом. Что я собираюсь сделать? Неужели и правда готов начать жизнь без «анестезии»? Или это больше похоже на сделку? Что-то типа: «Господь Всемогущий, умоляю, проведи меня через это, и я никогда больше не выпью ни капли?» Ай, не всё ли равно. Мои пьяные дни остались в прошлом.

— Да, думаю смогу.

Та недопитая банка «Курса» стала последней. Десять лет прошло, и она по-прежнему остаётся последней, хотя я не сказал бы, что это достижение полностью опирается на мою силу воли. В понедельник мы встретились, и в последующие дни, месяцы и годы она, а также постоянно расширяющийся круг новых друзей, все они предпочитают оставаться неизвестными, показали мне, что это возможно — жить без алкоголя.

Возможно, вы подумали, отказ от спиртного мог стать новым витком вверх по спирали, но действительность была немного заковыристее. Где-то там, впереди, обязательно будет переломный момент, когда я приду к совершенно новому пониманию болезни и жизни, но до этого «впереди» было ещё несколько трудных лет. Алкоголь привёл меня на самое дно, но трезвость неизбежно вела ещё ниже. Хотя жизнь без алкогольного фильтра и давала возможность проанализировать каждый её аспект, но, чтобы начать понимать, что я вижу и как на это реагировать, принимая взвешенные решения, понадобилось некоторое время.

В первый год трезвости я был сосредоточен только на одном — оставаться трезвым. Вначале постоянно находил себе какие-то дела на целый день, героически делая их одно за другим. В нескольких первых общественных мероприятиях приходилось туговато, чувствовал себя некомфортно без выпивки. Свадьба сестры Келли, на которой я был тамадой. Потом первое трезвое Рождество, за которым последовало множество событий и мероприятий, сложностей и празднований, где в прошлом я обязательно приложился бы минимум к пиву. В течении двенадцати месяцев с последнего загула я закончил один фильм, начал и закончил другой и начал третий, не выпив и капли. И каждая из этих маленьких побед принесла своё небольшое удовлетворение.

Однако вскоре выяснилось, что уделение пристального внимания воздержанию стало почти таким же отвлекающим фактором, как опьянение. Отказ от выпивки несомненно имел свои плюсы, но в остальной жизни я всё ещё находился под действием того же страха, что был в первые дни после диагноза. В карьере я придерживался плана сделать как можно больше прибыльных комедий, предназначенных для широкой публики. После «Ради любви или денег» я использовал свою возможность контракта работать на стороне, но вместо того, чтобы найти вызов актёрским амбициям, принял предложение от «Дисней» сняться в «Жизнь с Майки»[59], милой доброй семейной комедии об оболтусе, бывшей детской звезде, чей карман в один прекрасный день был выбран молодой уличной карманницей с потенциалом звезды. Она становится его протеже, а он её агентом. Вот так — ещё раз на те же грабли.

Недовольство Трейси было очевидным, но я наотрез отказался это обсуждать: «Поверь, я знаю, что делаю». Но как она могла это сделать, если я сам себе не доверял? Пил или не пил, я всё ещё был изолирован от семьи, в голове стоял бардак, с которым я никак не мог совладать, но понимал, что кроме меня его никто не сможет разгрести. Пока я проводил зиму 1992 в Торонто на съёмках диснеевского фильма, Трейси продолжала работать, приезжая на съёмки телефильма в Лос-Анджелес вместе с Сэмом. Таким образом наша эмоциональная дистанция увеличивалась ещё и из-за дистанции географической.

’93 год стал «сухой» версией ’92-го. У меня было много времени поразмышлять, но только малая часть его ушла на обдумывание будущего с болезнью Паркинсона. Я занимался чем угодно, лишь бы не думать о ней. Не предпринял никаких усилий, чтобы найти невролога или разузнать побольше о болезни. Взялся за очередную комедию для «Юнивёрсал» — «Жадность», намеченную на производство в мае в Эл-Эй. С новым тренером снова начал заниматься на тренажёрах, набрал несколько фунтов мышечной массы и выглядел при этом здоровее, чем в последнее время, хотя проявления симптомов усиливались. Пока снималась «Жадность» на экраны вышел и провалился в прокате «Майки». Затем, когда осенью наконец-то до кинотеатров добрался «Ради любви и денег», он тоже не смог принести доход. Поэтому-то я уволил своего старого агента и начала работать с Питом Бенедеком, дабы придать разгон карьере. А теперь отпустил и Пита, подписав контракт с одним из трёх крупнейших агентств. Какая глупость, делать одно и то же снова и снова, рассчитывая получить другой результат. К концу года я начал понимать, почему люди в завязке называют такой подход к делу неким видом помешательства.

Проследить ход моих эмоций — тяжёлая и неблагодарная задача, ведь то было время, когда я ни черта не понимал, что вообще происходит. По сути я держал голову опущенной и шёл вперёд, напрягаясь от ожидания столкновения со стенами, но не имея ясности или здравого смысла, чтобы их увидеть. Это было не столько движение вперёд, сколько блуждание по необитаемому острову — гораздо более дезориентирующее, чем любой лабиринт с зеркалами, где я мог хотя бы разглядеть самого себя пусть и искажённого.

В то время я не понимал, что нуждаюсь в объективности: честном и тщательном определении своего места в жизни и как я там оказался. Только тогда я мог бы безопасно двигаться вперёд. Мне нужно было прекратить нарезать круги и инициировать процесс на подобие того, что юристы называют адвокатским запросом — собрать фрагменты разрозненной информации, пробежаться по временной линии, собрать документы, отметить случаи, чтобы разработать убедительную теорию мотивов и методов, действий и последствий. По завершении «запроса» нужно было долго сидеть неподвижно, будто в зале суда, просеивая обилие информации, соединяя точки, пока не всплыла бы сама суть. Собственно, точно так и случилось. Хотя я вовсе не собирался представать перед судом, кое-кто несомненно был бы счастлив видеть меня на скамье подсудимых.

ДА ПОМОЖЕТ МНЕ БОГ…

Лос-Анджелеский Окружной Суд, ноябрь 1993.

Помните холостяцкую берлогу в Лорел Кэньон с бассейном на заднем дворе и джакузи в спальне? Вскоре после рождения Сэма, мы с Трейси решили продать этот дом и двинуть обратно на восток. После продажи у нового владельца появились жалобы, и он подал на меня в суд. Не буду сейчас вдаваться в подробности. Гражданский процесс — это весьма раздражительное, невыносимое и зачастую унылое мероприятие. Но, как вы увидите дальше, я многое из него вынес и не спешу ввязываться в нечто подобное второй раз.

Суть дела такова: покупатель утверждал, что имеют место дефекты как в доме, так и на прилегающем участке, которые я умышленно скрыл будучи в сговоре с риэлтерской фирмой, тем самым совершив мошенничество. Далее в иске говорилось, что результатом этого у покупателя стал физический и эмоциональный стресс. Он просил возмещения ущерба в размере нескольких миллионов долларов, что многократно превышало стоимость самого дома.

На фоне всех бед в начале 90-х — смерти отца, диагностирования БП, спада кинокарьеры и всего остального — я только краем глаза поглядывал на эту надвигающуюся бурю. Однако с течением времени определилась дата суда, я был вызван для дачи показаний, а также были вызваны некоторые бывшие рабочие, которые занимались перестройкой дома. Адвокаты страховой компании сказали, что легко отделаться не удастся. Они, так же как и я, были потрясены тем, что истец не только требовал многомиллионного возмещения, но и тем, что судья не отклонил иск в ту же секунду, как увидел.

Вот теперь я был зол. Я никого не обманывал и ни с кем с этой целью не сговаривался. Всё это было смешно и из досадной неурядицы превратилось в ночной кошмар. Адвокаты рассчитывали, что я улажу дело до суда, выписав чек, но я сказал им хрена с два, даже если придется тащиться в суд.

Человек, подавший иск, решил воспользоваться своей возможностью запросить суда присяжных. Это значило, что дело могло растянуться минимум на пару недель. Пусть так. Я решил присутствовать на процессе каждый день, каждую минуту, независимо от того, сколько бы это заняло времени. Процесс назначили на ноябрь 1993 в Лос-анджелеском окружном Суде. Так совпало, что в это время Трейси должна была находиться в Лос-Анджелесе на съёмках очередного телефильма, так что я очистил своё расписание, и мы поселились в «Вест Холливуд Хотел».

Процесс тянулся до второй недели января 1994. На один только подбор присяжных ушла почти неделя. Адвокат истца буквально мучал каждого потенциального кандидата такими вопросами, как: «Как вы думаете, Алекс Китон когда-нибудь врал?» Отрицательный ответ на подобный вопрос мог стать достаточным основанием потребовать у суда отведения этого кандидата. Если его утверждали, то за работу брался мой адвокат и с той же целью задавал серию своих вопросов. Иногда он соглашался с отведением, даже если то был наш потенциальный союзник. Однажды, когда адвокат поблагодарил за предоставленное время одну пожилую женщину, та перед тем, как выйти из зала суда, подошла к нашему столу и потрепала меня за щеку: «О-о-ох, как же я тебя обожаю».

Я повернулся к адвокату и прошептал: «Ну всё. Давайте уже покончим с этим. Сойдут любые двенадцать».

Как же это было смехотворно и глупо. Нам же предстоял не процесс по убийству, а обычный гражданский спор, но не было никаких сомнений в том, что именно присутствие знаменитости в зале суда создавало весь этот цирк.

Если правосудие не было полностью слепым, то подмигивать оно тоже не собиралось. Это была оборотная сторона славы, с которой я раньше не сталкивался. Пусть я был звездой, но никаких поблажек в отношении меня не предвиделось — просто более пристальное внимание. Обаяние тут роли не играло: наоборот было скорее помехой, чем дополнительным козырем, поскольку в этой ситуации могло быть истолковано, как уловка. Очевидность стратегии прокурора заключалась в том, чтобы расширить разрыв между этими честными рабочими людьми на скамье присяжных и мной, высокомерным принцем из Голливуда. Но эта стратегия не увенчалась успехом: жюри отклонило претензии истца по обоим ключевым пунктам — мошенничество и сговор, — хотя пришлось оплатить небольшой ремонт. Но в одном истец преуспел: я на собственной шкуре ощутил, что такое суд. День за днём я сидел в зале, наблюдая за тем, как ворошат мою жизнь.

Тема моей защиты, центральная линия, которая в конечном счёте убедила присяжных в отсутствии какого-либо сговора с моей стороны, была настолько же сильной, насколько жалким было моё положение. Я говорю о невежестве — отсутствии понимания собственной жизни. Каким образом я мог сговориться с целью провернуть сделку, в которой почти не участвовал? Я передал продажу дома другим людям и подписал договор купли-продажи, доставленный мне «ФедЭкс»[60], — на том моё участие закончилось. Я никогда не встречался и не разговаривал с покупателем; да чёрт возьми — до суда даже ни разу не виделся с риэлтором. Были ли проблемы с домом? Не думаю. Если и были, то я бы их исправил, но, видимо, они были настолько ничтожны, что в своём пребывании на вершине Олимпа я их попросту не замечал.

Чтобы доказать свою невиновность мне нужно было продемонстрировать совершенное отстранение от повседневной жизни, отсутствие персональной ответственности, что потрясло бы присяжных мужчин и женщин. Я предстал перед ними на свидетельском месте, сев на руки, чтобы они не приняли мой паркинсонный тремор за нервозность лжеца, и выложил им всю сложную схему, на которую я опирался, чтобы функционировать в этом мире. У меня были агенты, бухгалтеры, личные помощники, чтобы справиться с большинством насущных жизненных вопросов, потому что я был слишком занят (изображал жизнь, чтобы жить), чтобы хоть что-то для своей жизни сделать самому. В одном из важных показаний я вынужден был признать, что даже носки мне покупает кто-то другой. Вместо того, чтобы вообще давать показания, я мог поставить перед ними аудиомагнитофон и включить песню Джо Уолша «Жизнь щедра ко мне». Моя собственная жизнь ускользнула от меня — такова была моя «защита». Не удивительно, что я со всей серьёзностью не взялся за свой диагноз, не посмотрел на него холодным трезвым взглядом реальности. Почему Паркинсон должен был как-то выделяться из всей остальной жизни? Разве я не платил кому-то за то, чтобы он с ним разобрался?

Вскоре стало ясно, что суд не успеет завершиться до рождественских праздников, когда мы с Трейси и Сэмом собирались вернуться в Нью-Йорк. После праздников Трейси подписалась на новый проект. А значит на заключительную неделю процесса в январе мне предстояло вернуться в Лос-Анджелес одному. От такой перспективы становилось не по себе, потому что в глубине души я знал — они не будут по мне скучать.

Пожалуй, это был самый уничтожающий аспект всего этого испытания. Если я думал, что мир прекратит вращаться, когда я брошу всё, дабы оградить мою личную неприкосновенность, то сильно в этом ошибался. Моё отчуждение от семьи, от работы не могло создать видимой свободы, или она была ничтожной. Мне нечего было откладывать, не было никаких текущих проектов. Я собирался снять собственный фильм, но эта затея заглохла около года назад, и вообще я начал сомневаться, что она когда-нибудь воплотиться. Другой актёр мог бы назвать моё текущее положение «между двумя работами», но обычный человек называет это просто безработицей. Я же предпочитаю называть это британским словом «сокращение». Именно так я себя и чувствовал — лишним, ненужным.

Трейси молодец, она прошла через всё это и неплохо справилась. Я всегда радуюсь и горжусь ей, когда она получает возможность проявить свои таланты, хотя так случается только в плохие времена. Каждое утро, когда я проскальзывал через вход отеля по пути в деловой центр города, в эту грязную западню зала суда, чтобы расшаркиваться там в свою защиту: «Я не мошенник, просто недотёпа», — Трейси уже была на съёмочной площадке. Признаюсь, впервые в нашем браке я почувствовал ревность. Её партнёр по фильму Питер Хортон из популярного ТВ-сериала «Тридцать-с-чем-то» был красавчиком, и, насколько я знал, на него никто не подавал в суд. Это сводило меня с ума.

Трейси отлично понимала, что меня одолевало что-то очень ужасное. Однажды вечером, за несколько дней до возвращения в Коннектикут на Рождество, она пыталась разговорить меня о том, что меня тревожит. Я не знал, что ей сказать, поэтому так же как и она удивился своим словам.

— Я никогда в жизни не чувствовал себя таким жалким, — произнёс я чуть ли не со слезами на глазах.

— Милый, тебе нужно перестать заниматься самобичеванием. Думаю, тебе стоит встретиться со специалистом, — где-то у меня должен был сохраниться клочок бумаги, на котором она написала номер одного якобы отличного нью-йоркского терапевта.

Я помотал головой. Трейси и раньше предлагала помощь специалиста, но я пропускал это мимо ушей. Точно так же она на протяжении последних двух лет просила сходить к неврологу: в ответ я лишь пожимал плечами. До того, как стать трезвенником, я иногда назначал встречу с психологом, но поход к нему всегда срывался из-за маленькой хитрой уловки-22, которую я разработал специально для этого. В то время любой нормальный терапевт, вероятно, сказал бы мне, что первым делом нужно решить проблему с алкоголем, чего я конечно же делать не хотел. С другой стороны, лекарь души, который провёл со мной больше часа и не предложил бросить пить не стоил того, чтобы тратить на него время. Отсюда следует: терапевт мне не помощник.

— Нет, я сам справлюсь, — сказал я Трейси. Но было видно, что она сильно в этом сомневается. — Просто не спеши ставить на мне крест, — прошептал я, не совсем понимая, что эти последние слова я сказал самому себе.

СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА (ВОЙНА ЗАКОНЧИЛАСЬ)[61]

Лос-Анджелес, декабрь 1993.

Я с трудом мог узнать себя в том человеке, который каждый день в суде разъяснял продуманную систему защиты, чтобы убедить судью и присяжных в том, что у него не было намерений кого-либо обманывать. Речь шла о моей жизни, но мне казалось, что в действительности она мне не принадлежит. Из-за этого осознания было чрезвычайно трудно каждый вечер выходить из зала суда и притворяться, будто это не так.

К декабрю 1993 я достиг второго дна: зима моего полного отруба. Вернувшись в отель, я обнял Сэма, но был слишком растерян, чтобы поиграть с ним. С Трейси постарался быть вежливым, но кратким. Внутри зарождалась злость на суд, на самого себя (и без сомнения на Паркинсон). Из-за этой злости я мог привести в свою защиту как сильные, так и нелепые аргументы. Моя самооценка была настолько незначительной, что даже когда я пытался быть милым и романтичным, казалось, будто на ней лежит печать страданий. Аппетит почти пропал, я воспользовался этой отмазкой, чтобы не присутствовать на семейном ужине — жалкая потуга прийти в своё нормальное состояние.

Вместо ужина мне захотелось принять ванную. Скидывая с себя респектабельный набор рубашка-пиджак-галстук, в котором был в тот день в суде, я старался не смотреть в зеркало, чтобы ненароком не увидеть своё отражение. Когда ванная набралась, а пар затуманил зеркало, я выключил свет и скользнул в горячую воду; я был голым, как и в зале суда, но теперь чувствовал себя в безопасности. Ванная стала моим прибежищем, моим укрытием.

Тело болело. На протяжении недель в суде я подвергал его самым неудобным позициям, чтобы замаскировать тики и тремор. Я был достаточно натренирован в этом деле, но на съёмочной площадке у меня были перерывы: минуты или часы, которые я мог провести в своём трейлере, позволив симптомам разойтись на всю катушку. Когда меня звали обратно на площадку, я закидывался таблетками и не подавал виду. Но сидя на деревянном стуле перед судьёй у меня такого перерыва не было. Извиваясь и ёрзая в этом зале суда, где я и так уже много всего выложил о себе, я не собирался позволять судье, истцу, присяжным или адвокатам увидеть ещё и мои физические дефекты. На поверхности тёплой воды дрожала рука — я слышал её приглушённые всплески; чувствовал, как крутит левую половину тела, но с выключенным светом ничего этого не видел.

Вот к чему меня привёл многолетний поиск места для укрытия: водяной коробке в тёмной комнате без окон размером девять на шестнадцать футов. Мне было страшно покинуть эту искусственную утробу и выйти наружу, где я мог только нарваться на неприятности, разочаровать семью и самого себя. Лучше, подумал я, оставаться здесь, где я не смогу ничего просрать. Оставаться день за днём, и иногда в выходные по три-четыре раза на часок-другой опуская голову под воду.

Коннектикут, канун Рождества 1993.

В ночь перед Рождеством я составлял список. Все кроме меня спали: Трейси, Сэм и моя мама, которая приехал из Ванкувера провести праздники с нами. Я был на взводе, но не так, как это было в канун Рождества в детские годы, мечась и изводясь в ожидании самого большого праздника в календаре ребёнка. Не в силах справиться с одолевшей тело дискинезией, я осторожно поднялся с кровати, стараясь не побеспокоить жену, и выскользнул из спальни. Первым делом хотел забраться в ванную, но дом был настолько мал, а сантехника настолько древней, что открытие крана грозило всех разбудить, а я, чёрт, возьми был абсолютно уверен, что компания мне ни к чему. Так я оказался в гостиной с авторучкой в руке, сгорбившись над кучей смятых листов бумаги, разложенных на кофейном столике. Единственным источником тусклого мягкого света был торшер, который я пододвинул поближе к своему импровизированному рабочему месту.

То, что я неистово писал, только с натяжкой можно было назвать списком: это было похоже на то, что мои анонимные непьющие приятели назвали бы долгожданным четвёртым шагом — переписью всей моей жизни до текущего момента. Но даже это определение не совсем здесь подходит. Больше всего это было похоже на хор хриплых голосов, болтающих в моей голове, как злобные обезьяны. Может быть, выложив всё на бумагу, прочитав и разобрав по частям, я смог бы понять, куда дальше двигаться. Через несколько плодотворных часов появился удивительный, волнующий текст — невнятный, порой бессвязный анализ, список ошибок и неудач, обид и взаимных обвинений. Слова, вывалившиеся на бумагу, представляли не только описание нынешней ситуации, но и ссылались на прошлое: будучи маленького роста я постоянно должен был как-то самоутверждаться, проявлять себя, преодолевая обстоятельства, которые не мог контролировать; чего достиг и что потерял. Написал об отце, о его несправедливых сомнениях, что я смогу добиться большего, чем уже имел. Было там и о том, что я его люблю и мне очень его не хватает. Упомянул, как в то время мне было невероятно сложно общаться с мамой. Её вера в меня была настолько слепой, что я сомневался, сможет ли она увидеть ту сильную боль, что я испытываю. Но хотел оградить её от этой боли — нелепый порыв, учитывая, что я сам не мог с ней справиться. Что же касается Трейси, то я продолжал писать и писать «Она всё ещё любит меня?» и, если да, то «Как это возможно?» Снова и снова я заявлял о своей любви к ней, надеясь, что смогу заслужить её доверие. Раньше в наших разговорах постоянно возникала тема детей: не стоит ли завести ещё? — теперь я с горечью замечал, что она перестала поднимать эту тему. Каким отцом я мог стать в будущем? А каким отцом я был сейчас? Я принёс свои извинения Сэму. Я понимал, что четырёхлетнему ребёнку совсем нелегко приходится от моего общения, да что там, нелегко было даже взрослым.

Насколько бы мрачной не получалась моя исповедь, были в ней и моменты, которые заставили посмеяться. Всю дорогу я стараюсь быть более амбициозным — более надёжным и независимым. Это слово появлялось на страницах три-четыре раза. После последнего, я написал в круглых скобках: «и это, по-твоему, амбиции?»

Потом в какой-то момент я перестал писать: то ли заела судорога в руке, то ли просто выдохся, чтобы продолжать дальше. Перечитав всю писанину, я заплакал. Она стала последней каплей перед капитуляцией. На следующий день я отыскал номер того мозгоправа, что дала Трейси. Позвонил ей, несмотря на то, что был предновогодний день. Просто не мог дольше справляться в одиночку.

Перечитывая свой манифест сейчас, удивительнее всего в нём то, чего в нём нет — болезни Паркинсона, а ведь она никогда не исчезнет из моей жизни.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Годы чудес (Или [настоящий] секрет моего [настоящего] успеха)

Коннектикут, 26 декабря 1993.

Один раз я уже беседовал с мозгоправом — было это на съёмках пятого сезона «Семейных уз». А точнее часового эпизода «А — значит Алекс» за авторством Гэри Голдберга и продюсера Алана Югера. Лучший друг Алекса погибает в дорожно-транспортном происшествии, перевозя мебель. Алекс должен был ему помочь, но в последний момент увильнул. Борьба с синдромом выжившего усугубляется тем, что он выжил благодаря проявлению эгоизма. Алекс обращается за помощью к психотерапевту. Принятие такого вида помощи совершенно не в правилах Алекса Пи Китона. Ведь краеугольным камнем его характера исключительно одарённого парня-самородка, которым его видят окружающие, — является самоуверенность. Безостановочно он движется по прямому курсу к тому будущему, что сам для себя избрал.

Но смерть друга останавливает его, он начинает задаваться вопросами, на которые затрудняется ответить. Теперь он должен заново пройти свой путь от самого детства, чтобы примирить внутри себя страх и неуверенность в собственных силах с постоянно получаемыми от внешнего мира восхищением и похвалой. Эпизод был снят в театральном стиле «Нашего городка»[62]: терапевт ни разу не появился в кадре, а Алекс отвечал на закадровые вопросы глядя прямо в объектив.

За этот эпизод я получил «Эмми», но сейчас, погруженный в эту ужасную реальную версию моего страдающего альтер эго, как и Алекс, ищущий профессиональной помощи, единственной наградой, которую я искал — было облегчение. Во многих смыслах меня одолевало то же смятения, что и Алекса. Как и он, я никогда не думал, что придётся иметь дело с психологами или психотерапевтами. Я всегда был одним из тех, кто самолично со всем разбирался, но на этот раз я понятия не имел, с чего начать. Как и Алекс, я очень много ставил на то, что я победитель: так думал и я, и так думали окружающие. Но ощутив себя поверженным и уязвимым, закралась мысль, что каким-то образом я сотворил себе образ неудачника. Но проиграть — это одно, а всё бросить и уйти — это другое. К счастью что-то глубоко внутри не давало мне отступиться.

В отличие от бестелесного голоса из «А — значит Алекс», на другом конце провода был невыдуманный человек — нью-йоркский психоаналитик, чей номер я сохранил и в итоге позвонил после Рождества.

Джойс работала в Вест-Сайде, практиковала юнгианский анализ. Я спросил у неё о своём первом звонке, она сказала, что я звучал, как маленький мальчик, который скорее умрёт, чем признается, что напуган. Голос дрожал (Джойс сказала, меня было еле слышно), когда я говорил по телефону этому незнакомому человеку, что чувствую, будто моя жизнь в огне. Удивительно — никто из нас не запомнил никаких упоминаний о Паркинсоне в тот первый разговор, после которого были сотни других. Внутренне я чувствовал, что поступил правильно, обратившись за помощью, и хотел как можно скорее с ней встретиться. Джойс напомнила, что идут праздники, поэтому на этот период у неё не назначено никаких встреч. Она слушала и слышала не только то, что я говорил, но и то, что осталось не озвученным. Она быстро поняла, что я в кризисе и нам нужно поскорее встретиться. Будучи человеком, не верящим в совпадения, она также не придала особого значения тому факту, что я позвонил как раз, когда она была на своём рабочем месте, хотя её вообще не должно было быть в городе в тот день.

— Могу встретиться с тобой сегодня в три часа, — предложила она и продиктовала адрес. Сегодня в три? Мы не планировали возвращаться в Нью-Йорк так рано: в гостях была мама, это был первый день после Рождества, да и я собирался поваляться пару часиков в ванной.

— Не уверен, что это подходящее для меня время, — сказал я.

На том конце провода она, должно быть, опешила. У меня тут жизнь горела, а я торговался из-за времени.

— Может быть, позже или вечером? — я ничего не мог с собой поделать. Переговоры превратились в рефлексию. Но Джойс была неумолима.

— В три часа. Сегодня.

М — ЗНАЧИТ МАЙКЛ

26 декабря 1993 — весна 1994.

Моё отчаяние улетучивалось слишком вяло, а звонок Джойс предал ему напор: теперь поток готов был вырваться наружу. Я появился в её кабинете в 14:55, а секундой позже мы уже сидели друг против друга: она — с блокнотом на колене, я — обхватив голову ладонями. Вспоминая этот первый сеанс, Джойс говорит, я был беззащитным, будто с меня содрали кожу. Я начал рассказывать свою историю, поначалу сбивчиво, но потом она полилась словно по написанному. Ушёл я оттуда не раньше шести.

До этой первой встречи о психологии, психиатрии, психотерапии и/или психоанализе я знал только из книг, журналов, телевидения и кино — всех фильмов Вуди Аллена. Как-то раз меня позабавила картинка из «Нью-Йоркера»[63], где человек лежит на кушетке у психоаналитика со скрещенными на груди пальцами, а надпись над ним гласит: «У меня было видение — я добился результата». Я слышал. Фрейд называл психоанализ «говорящим лекарством». Джойс в своей работе опиралась на Карла Юнга. Неважно чей подход будет использован на мне, вскоре у меня будет и прорва разговоров, и куча видений, и результаты.

Как же это работало? Писатель Эй Би Уайт как-то сказал о юморе, о попытках разложить его по полочкам: «Это похоже на препарирование лягушки: интересно паре человек и вдобавок лягушка от этого умирает». Считаю, это же справедливо и для психоанализа. Обычно психоаналитик и его пациент должны долго друг к другу притираться, чтобы вышел толк. Мы с Джойс нашли общий язык мгновенно. После того, как на первом же сеансе я узнал много новых подробностей о своих невзгодах, на последующих сеансах мои защитные механизмы были уже отключены, и я полностью доверился ей. Я не чувствовал ни осуждения, ни критики, ни нравоучений. Позже узнал, что у Джойс имеется опыт работы в театре, поэтому не возникало никаких недопониманий, когда я заводил разговор о проблемах в карьере. Тем не менее мы не были друзьями — она ясно дала понять, что у меня не получится очаровать, заболтать или послать к херам моих демонов, или, как их называет Юнг, — теней.

Погрузившись в процесс, я отдался ему с головой, встречаясь с Джойс три раза в неделю. Тем не менее на это уходило не так уж много времени. Но эти три часа позволяли мне погрузиться в жизнь, реагировать на всё, с чем сталкивался, без лишней эмоциональной нагрузки, что накопилась внутри. Кабинет Джойс стал, по её словам, «хранилищем энергии», святилищем, где раз отперев дверь в моё подсознание и выпустив наружу страх и неопределённость, я мог оставлять их там, пока не вернусь, чтобы тщательнее исследовать. Мне больше не нужно было прятаться в ванной, переживая, что из меня могут вырваться неправильные слова. Теперь я мог говорить их хоть все пятьдесят минут, три раза в неделю. Это как принять душ: быстрое освежение вместо длительного купания — не просто экономия времени, но и признак нового мировоззрения.

Дым начал рассеиваться. Теперь моя жизнь не была полностью объята пламенем. Остались небольшие очаги, но вскоре с помощью Джойс и они должны были потухнуть. Старые устои летели к чёрту, иногда через силу. Через пару недель мой помощник позвонил и попросил перенести встречу. Джойс сказала ему, чтобы я сам ей позвонил. Когда я перезвонил, она укоризненно попросила, чтобы мой помощник удалил её номер из своего «Ролодекс». Если мне было что сказать, я сам должен был ей звонить. Также было, когда она вручила мне счёт на оплату, а я сказал ей обратиться с этим к моему бухгалтеру. «Нет, это только между нами. Ты пользуешься моими услугами — ты и расплачивайся». Таким образом Джойс ловко и решительно установила правила сотрудничества, чтобы противостоять проблемам, с которыми я сталкивался за пределами её кабинета. Ага, ясно — это «Курс базовой ответственности взрослого человека». Так живёт большинство людей. И — никаких пузырей.

Паркинсон был очагом, который мы не могли потушить, но работали над моим отрицанием. Первым шагом было подчинение себе диагноза, вместо того, чтобы быть подчинённым ему. Принятие не обошлось без вспышек злобы и боли, как физической, так и психологической. Если на сеансе левая рука начинала дрожать, Джойс просила, чтобы я бил по ней кулаком другой руки вплоть до синяков. Через несколько недель по просьбе Джойс я сходил к другому манхэттенскому терапевту — доктору Бернарду Крюгеру. Он посоветовал мне сходить к ведущему неврологу Бостона — доктору Алану Ропперу. Я договорился (самолично!) с ним о встрече, и в первую неделю февраля 1994 отправился самолётом в Бостон.

Алан Роппер был из тех врачей, от которых так и прёт авторитетом и уверенностью. Соавтор «Принципов неврологии», толстенного талмуда, считающегося неврологической библией. Много лет назад во время одной из наших встреч Алан пытался объяснить, почему мой организм определённым образом реагировал на тот или иной препарат. Он открыл эту гигантскую книгу и начал её листать, сказав без тени смущения: «Не помню, что я написал об этом».

Доктор Роппер провёл поверхностный осмотр, затем мы уселись в его кабинете для разговора. Он выписал мне несколько рецептов. У него было своё мнение о различных лекарствах и их титрировании[64], чтобы увеличить эффективность и сгладить транзицию[65].

Он объяснил происхождение многих одолеваемых меня симптомов, описав причины и способы проявления, об отношении которых к болезни я даже не подозревал. Например, моя склонность сводить кончики всех пальцев левой руки в одной точке, образовывая голову страуса, — явление, называемое «разбить палатку». Проявление симптомов только на левой половине тела тоже являлось характерной особенностью болезни. БП с ранним началом почти всегда ассиметричная или односторонняя: в проявлении симптомов в течении нескольких лет только с одной стороны нет ничего необычного (хотя со временем они неизбежно начинают затрагивать и вторую половину). Сам доктор Джеймс Паркинсон отметил это явление, когда впервые описал заболевание в 1817 году.

Вся эта новая информация помогла избавиться от неопределённости и чувства изоляции. Я и так был в курсе всех проявлений, потому что испытывал их на собственной шкуре, но доктор служил источником более обширных знаний. Он помог мне осознать болезнь, как таковую в отрыве от личного опыта. Это было не уникальное заболевание. Существовали и другие люди, у которых было то же самое. И хотя я не получил особого облегчения, но понял, что я не один такой.

К моему удивлению доктор Роппер тоже был мной доволен. Он не придал значения моей необразованности в теоретических знаниях, несмотря на длительный период с момента диагноза. Вместо этого похвалил за умение увидеть и описать симптомы. «То, что вы актёр, по сути вынуждает вас следить за собой. Методика, при помощи которой вы переживали и выражали свои ощущения, сильно отличается от методик других пациентов. Это даём вам преимущество в управлении». Как ни странно, разговор с доктором Роппером принёс мне успокоение. Немало времени прошло, с тех пор как я последний раз беседовал с неврологом или хотя бы просто с человеком, имеющим представление о болезни Паркинсона. Прежде всего потому, что он отмёл первый прогноз об оставшихся «десяти добрых лет» для работы, три из которых к тому моменту уже остались позади. А что насчёт дополнительного времени? Признаюсь, прошедшие три года были не такими уж и «добрыми». Доктор Роппер отклонил всякое понятие сроков, кроме того, что по всем признакам болезнь будет прогрессировать довольно медленно; на это, например, указывала мышечная ригидность, остававшаяся весьма незначительной по отношению к тремору. «Не думаю, что вообще можно определить отведённое кому-то время. Известно, что прогресс у молодых людей идёт медленней и менее предсказуемо. Единственное, что можно утверждать: как и старение, процесс неуклонно будет идти вперёд».

До Джойс, до Роппера у меня была необъяснимая вера в то, что, думая о Паркинсоне, я ускоряю его развитие. Будто у меня был выбор: остаться в прошлом, где нет БП, или пребывать в будущем, где я был бы ей поглощён. Жизнь превратилась в набор непреодолимых трудностей, событий и целей, за которыми я гонялся и наоборот от них убегал, или ещё хуже — когда они гонялись за мной. Это оборонительное раздвоенное отношение к жизни с Паркинсоном коснулось и карьеры, и наиважнейших личных отношений. Особенно с Трейси и Сэмом.

Если я не могу ничего исправить, то не хотелось об этом даже говорить. Будучи личным испытанием, болезнь наносит серьёзный урон, но на браке она сказывается исключительно, как отрава. К сожалению, мне казалось, что я делаю Трейси одолжение: если она ничего не могла поделать с моим заболеванием, то зачем вообще было о нём упоминать? Но в такой сложной ситуации не обсуждать болезнь — означало не обсуждать ничего. Рискованно было затевать даже маленький разговор, потому что неизвестно к каким осложнениям он мог привести. Конечно, плохо, что я позволил болезни завладеть собой, оставляя за бортом жену и семью, но хуже всего было то, что болезнь и их сделала своими рабами. И тем не менее, насколько бы тяжёлым не было моё положение, у Трейси имелись причины для своих собственных переживаний. Но боже упаси её от того, чтобы прийти ко мне с её личными трудностями. Если ответы на её вопросы не были для меня очевидны, я воспринимал это не иначе, как способ указать мне на мою же бесполезность.

Если я не мог ничего исправить, то не хотелось об этом даже думать. Конечно же я знал, что это не остановит Трейси от размышлений о моей болезни. Я не выказывал этого напрямую, но мне просто до одури хотелось узнать её мнение. Сеанс за сеансом, проведённые в кабинете Джойс, в работе над моей проблемой, помогли понять, что я создаю для Трейси преграду, никогда не обращаясь к ней по теме, и моё самоизолирование, естественно, ничем тут помочь не могло. Чередой всплывали вопросы: тебя страшит моя болезнь? ты разочарована тем, что я больше не такой, как до свадьбы? ты переживаешь за будущее? любила бы ты меня, если бы знала, что во мне есть разочарование и страх, что я беспокоюсь за дальнейшее будущее? Все они остались невысказанными. Но это не мешало мне заполнить пробелы. Ответы Трейси, какими я их представлял, опустошили меня. Не справедливо было с моей стороны предполагать самое худшее — она же не бросила меня, как я мог не обращать на это внимание? — но в моей борьбе с БП первой потерей стало доверие. Никто не виноват в моей болезни, даже я сам, но она навязала ощущение предательства, и со временем я стал перекладывать его на всех вокруг, включая самых дорогих людей. Я начал понимать насколько это несправедливо. Пусть это было неправильно, думать за Трейси, не давая ей самой возможности согласиться или отвергнуть мои догадки, но её молчание говорило красноречивее всяких слов: она больше не упоминала о рождении ещё одного ребёнка. Иногда — достаточно молчания.

* * *

Кажется, это длинное, томящее безмолвие было наконец-то нарушено к концу весны. Тогда я понял, что работа с Джойс и мой прогресс, который я сделал на пути к принятию болезни, внесли обилие изменений в мою жизнь. Невозможно отнести этот прорыв к какому-то конкретному озарению, ведь это случилось не в одно мгновение. Не было это и результатом движения по нарастающей — просто повторное следование по пути самооткрытий. Как сказала бы Джойс, всё сводилось к тому, чтобы раскрыть передо мной жизнь и начать работать в этом направлении.

Вот как Трейси вспоминает те первые месяцы 1994 года, когда моё мировоззрение стало постепенно меняться: «К тебе снова вернулся оптимизм и чувство юмора. Снизился уровень напряжения. Ты перестал постоянно злиться. Это было похоже на падение стены, которую ты не спешил отстраивать заново».

Позже, в один весенний полдень, когда мы сидели на траве, наблюдая, как Сэм вёл младшего двоюродного брата ловить бабочек в кустах коннектикутского сада их бабушки, Трейси улыбнулась мне и сказала: «Сэму понравится быть старшим братом».

«ВЫБЕРИ ЗАНЯТИЕ, КОТОРОЕ ТЕБЕ ПО ДУШЕ…»

Манхэттен, март-апрель 1994.

До Паркинсона, когда большая часть моей личности была завязана на актёрской карьере, меня одолевал один навязчивый вопрос: как долго я смогу жить такой жизнью? Затем пришла БП с ещё более гнетущим вопросом: как долго я смогу жить хоть какой-нибудь нормальной жизнью? Ощущение того, что действительно важно, перевернулось с ног на голову. После периода саморефлексии я обрёл абсолютно новый взгляд на жизнь и работу.

В марте 1994 на экраны вышла «Жадность», комедия над которой я работал всё минувшее лето вместе с Кирком Дугласом, — вышла и осталась без малейшего внимания, как и было предсказано во время опроса зрителей. У меня и раньше были провалы в прокате, но этот отличался от них. Не потому, что в субботу утром не было звонка от Пита Бенедека, сообщающего мрачным голосом: «Мне очень жаль, чувак». Если бы он до сих пор был моим агентом, то всё равно сомневаюсь, что его звонок как-то поддержал бы меня. После всего, через что я прошёл, взлёты и падения шоу-бизнеса перестали быть настолько уж важными.

Мои новые агенты Брайан Лурд и Кевин Хавейн из «Агентства творческих артистов» столкнулись с парочкой серьёзных вызовов. Первым и наиболее очевидный, — найти способ вернуть мне прежний статус в киноиндустрии, особенно в свете последнего провала. Эти двое сделали себе имя на восстановлениях когда-то многообещающих карьер и заранее знали, что «Жадность» будет смыта в унитаз ещё до того, как начали со мной работать. Но более серьёзным вызовом было найти работу для того, кто не хочет работать.

Да, это было не так-то просто сделать. Как гласит знаменитое изречение Конфуция: «Выбери себе работу по душе и тебе не придётся работать ни одного дня в своей жизни». Я хотел найти работу, и чтобы она была той, которую я обожал. В последние годы необходимость работы в меньшей степени была связана с самой работой, чем с желанием отвлечься от серьёзных испытаний повседневной жизни. Теперь же я снова был на коне, пребывая в реальности и радуясь каждому дню, проведённому с Трейси и Сэмом, как никогда до этого. И не хотел, чтобы всё это снова от меня ускользнуло. Слова той старой песни Джеймса Тейлора, что Трейси поставила мне на парковке «Парамаунт», теперь были актуальны, как никогда: «Помни, твоя работа — не преступление. Просто старайся не позволять им отнимать у тебя время впустую».

— Перестань гоняться за хитами, забудь о деньгах, — много раз повторяла мне Трейси. — Если только действительно не считаешь, что мы до конца своей жизни должны жить, как Дональд Трамп. Занимайся только тем, к чему испытываешь страсть — ты заслужил на это право. Мы оба знали: я уже пытался так сделать и это не сработало. Слова Трейси всегда были наполнены смыслом, — теперь-то он, наконец, до меня дошёл. Но осталась ли у меня страсть к работе? Осталась ли любовь к актёрству?

Хотите верьте, хотите нет, но и после «Жадности» я не перестал получать предложения, хотя и не из верхушки списка: «высокохудожественная» комедию, основанная на популярной детской игрушке; пара сериалов, якобы вдохновлённых классическими ТВ-комедиями 50-х и 60-х, и других схожих продуктов голливудского конвейера. К подобным сценариям я не испытывал каких-то симпатий, быстро проходя мимо. К чести парней из «Агенства» — они тоже не сходили по ним с ума.

— Вот увидишь, — говорили они. — Вскоре обязательно должно подъехать что-то стоящее.

— Ага, я собственно, никуда не тороплюсь — зато могу побыть с семьёй. Но если вдруг позвонит Вуди Аллен, дайте мне знать.

Упоминание имени Вуди Аллена было своего рода посланием моим агентам: я больше не руководствуюсь выбором фильмов из финансовых соображений. Мне хотелось поработать в новой творческой обстановке с режиссерами, актёрами и сценаристами, которым наплевать на все, кроме желания рассказать интересную историю. Вуди Аллен был первым человеком, всплывшим в голове, сочетающим в себе три этих качества (или, возможно, после большого количества времени, затраченного на психоанализ, я просто хотел поработать с кем-то, кому эта сфера была близка). Всё же, каким бы не был следующий его проект, вряд имя Майкла Джей Фокса пришло бы ему на ум первым, вторым или даже сорок седьмым. Так что, должно быть, я просто тянул время, чтобы обдумать будущее.

А затем мне позвонил Вуди Аллен. Вряд ли по собственной инициативе: тут уместно будет сказать, что перед этим ему или его продюсерам позвонили Брайан и Кевин. Они прознали, что «Эй-Би-Си» наняла Аллена в качестве режиссёра, продюсера и актёра для фильма «Не пей воду». В сценарии было место для меня, за что и ухватились мои агенты.

Это была теле-адаптация Алленом его же собственной театральной комедии, где он отвёл для себя роль отвратительного главы семьи Холландеров, американских туристов, ошибочно принятых за шпионов во время посещения в 60-х годах вымышленной страны с Железным занавесом. Они находят пристанище в американском посольстве, которым временно управляет бездарный сын посла, Аксель Макги. Его-то роль мне и предложили. Съёмки должны были начаться в Нью-Йорке в начале апреля.

Я возвращался на ТВ-экраны впервые после «Семейных уз». Платили хреново (минимальная ставка) и даже не предложили отдельной гримёрки. Такая работа могла мне понравиться.

И понравилась. Съёмки так близко к дому (на 79-ой и 5-ой авеню, напротив нашей квартиры через парк) позволяли почти каждый день ходить на обед к Трейси и Сэму. Однажды после обеда я задержался в вестибюле нашего дома, одетый в костюм 60-х годов (в стиле Бобби Кеннеди — узкие лацканы, прямые брюки, воротник-таб у рубашки и узкий галстук). Ко мне подошёл швейцар:

— Круто выглядишь, Майк.

Я дотронулся до лацкана.

— Ты о костюме? И правда не плохо, а? Кажется, его никто не носил с 1963 года.

— Серьёзно? Всё равно классно в нём смотришься.

«Не пей воду», как и большинство фильмов Аллена в то время, был снят с подчёркнутым натурализмом. Длинные непрерывные сцены, заставляли оператора Карло Дипальма в ритме лавировать с ручной камерой между актёрами. Для некоторых зрителей эта чехарда с камерой — будто ты сам в центре событий — будет смотреться некомфортно, для актёра же — это необыкновенное, будоражащее переживание. Ни один следующий дубль не похож на предыдущий. От раза к разу меняется темп, интенсивность и даже диалоги. Для Вуди Аллена-сценариста это было в порядке вещей: он никогда не цеплялся за первоначальный сценарий. «Просто отбросьте сценарий в сторону, — говорил он нам. — Говорите то, что приходит на ум в данный момент». Менее опытные сценаристы настаивали, чтобы актёры относились к своей работе, как к Евангелию, а тут Вуди Аллен со своим «отбросьте сценарий». Я ценю твоё доверие Вуди, и твои слова меня вполне устраивают.

Однако Вуди-Аллен-актёр не оставил нам выбора, кроме как следовать тексту. Недооценённый как актёр, уморительно вплетающий по ходу действия черты своего характера в воплощаемый образ, Аллен является одарённым импровизатором. Поскольку невозможно было предугадать его следующее действие, то и бесполезно было заранее планировать свои. Он не использовал крупных планов, не использовал наездов камеры. Каждый раз актёры выкладывались по полной, ощущая прохладные дуновения от пролетающей мимо камеры Карло. Когда сцена выходила из-под контроля, никто не останавливался, потому что благодаря импровизации из хаоса часто рождалась комедия.

Было во всём этом что-то ещё, кроме незабываемого опыта. Может вы помните, что весной 1994 в личной жизни Вуди Аллена творилась неразбериха, и это широко освещалось прессой. Глядя на его игру, режиссуру, вы бы никогда не подумали, что только вот сегодня утром его лицо и беды мелькали на первых полосах нью-йоркских таблоидов. Я был поражён его умением полностью погрузить себя в работу. Его сосредоточенность на деле вдохновляла, хотя моя личная борьба никогда не выходила за пределы моей головы (и слава богу, до сих пор остаётся в дали от публики).

Совершенно неожиданно я и ещё кое-что вынес из этого опыта. Как-то раз во время перерыва, ожидая подготовки к новой сцене, мы с ещё несколькими членами съёмочной группы решили сыграть в гипотетические ситуации. Возник такой вопрос: если бы вы могли выбрать, то в какой эпохе хотели бы жить? После того как все высказались, настала очередь Вуди, участвовавшего в беседе поверхностно. Он выдал:

— Я бы хотел жить в любое время с момента изобретения пенициллина, — все покатились со смеху. Это был идеальный и неожиданный ответ.

Всё, что Вуди Аллену пришлось пережить той весной, не так уж страшно по сравнению с неизлечимой болезнью. И тут меня осенило: эй, у меня неизлечимая болезнь, а я всё равно смеюсь. Должно быть, всё не так уж плохо.

Лос-Анджелес, октябрь 1994.

Вся пожёванная от повторных перечитываний во время перелёта из Нью-Йорка, в коричневых кругах от газировки моя копия сценария «Американского президента» была крепко зажата под мышкой, когда я вошёл в офис Роба Райнера. Может, не веря своей удаче, что такой потрясающий сценарий попал мне в руки, я хотел защитить его, не дать ему ускользнуть от меня.

— Это ещё не предложение, — сказал мне ранее Кевин. — Роб просто хочет, чтобы ты взглянул на сценарий и прилетел в Лос-Анджелес для встречи.

Что ж, я взглянул на него, и он мне понравился. Так что делай предложение Роб, но предупреждаю: я не соглашусь на это меньше, чем за бесплатно.

Конечно, вслух я этого не говорил, но и не скрывал, что сценарий был одним из лучших, что я читал. Автором был Аарон Соркин, также известный тогда по сценариям к фильму «Несколько хороших парней» и телефильму «Западное крыло». Для меня не имело значения, что роль, на которую я рассматривался, была не главной: ради Майкла Дугласа в роли президента и Аннет Бенинг в роли его любимой женщины из его окружения, я готов был и ко второплановой.

Мы с Робом Райнером говорили о фильмах, наших детях, но разговор оживился, когда мы перешли на политику. Ньют Грингрич и его «Контракт с Америкой» доминировали в заголовках национальных изданий, а демократов всего неделя отделяла от потери контроля над Палатой представителей[66]. Лицо режиссёра — настолько знакомое ещё по сериалу «Все в семье», что я чувствовал будто знаю его намного дольше, чем есть на самом деле, — отражало целую гамму эмоций, когда он страстно высказывал свои политические предпочтения, столь близкие к моим. Причины, по которым он хотел снимать этот фильм, были очевидны. Эта умная романтическая комедия была также своевременным высказыванием о том, как иногда в политике Вашингтона цинизм может заменять патриотизм. Поэтому я испытал восторг, когда он прямо в офисе предложил сыграть роль Льюиса — вымышленную версию хорошо известного помощника Била Клинтона.

Но пока что счастливый билет был не у меня в кармане. Несколько недель спустя после читки ролей в зале заседаний компании Роба Райнера «Касл Рок Продакшнс» случилось кое-что сильно меня напугавшее. Впервые за всё время я убедился, что Паркинсон может стоить мне работы. Когда актёры и производственный персонал встали после читки из-за столов, поднялся гул довольных голосов; утро прошло гладко, настроение — расслабленное, но мне нужно было срочно со всеми распрощаться, покинуть здание и добраться до машины. Занятый чтением, я забыл принять «Синемет»; начинался тремор, и я хотел быть подальше от чужих глаз, когда он разыграется по полной. Однако я не успел сбежать, так как производственный менеджер попросил у актёров всеобщего внимания.

— Мы хотим разобраться с вашими страховыми компаниями, — сказал он. — Так что, пожалуйста, соберитесь все в холле на медосмотр.

Я остолбенел. Никто не предупредил меня. Они и не обязаны были. Предпроизводственные медосмотры — обычное дело. Проводились они поверхностно врачами, работающими на студийную страховую компанию. Обычно они заглядывали только в рот и мерили кровяное давление. Медосмотр — это всего лишь способ избежать найма тех, кто мог слететь посреди съёмок и затормозить производство.

Левая рука начала бесконтрольно хлопать по бедру. Я засунул её в карман брюк, всухую проглотил пол таблетки «Синемета» и быстренько разработал план выхода из ситуации. Нужно было резко притормозить: если бы я оказался последним в очереди, глядишь, и синтетический дофамин успел бы подействовать, прежде чем я добрался бы до врача.

В борьбе с болезнью я добился больших успехов, но всё ещё не был уверен, как на неё отреагируют люди. Лучше было оставить её при себе. «Синемет» каждый раз срабатывал безотказно, и я достаточно хорошо знал, как контролировать симптомы, чтобы они не вмешивались в производственный график. Хотели бы они работать со мной, узнав о БП? Сейчас я знаю, что в наше время у большинства людей трудностей с этим не возникает, но тогда — мне не хотелось выяснять это на собственном опыте. Однажды я поделюсь с работодателем своим диагнозом, но не в этот раз.

«Майкл Фокс»

Моя очередь. Я достал руку из кармана — она была неподвижна, как скала. В этот раз я увернулся от удара.

Съёмки «Американского президента» продлились с декабря 1994 по март 1995. Я наслаждался каждой сценой, каждым из великолепных актёров, с которыми работал и проводил время на съёмочной площадке. Не очень-то меня радовали только дни, когда я не снимался. В Лос-Анджелесе я был один, вдали от семьи, оставшейся в Нью-Йорке (по причинам, которые я назову позже). Проводил часы напролёт, смотря телевизор, питаясь одной и той же гостиничной едой и пытаясь выловить Трейси и Сэма по телефону. В силу возраста Сэм был не очень-то словоохотлив. Приходилось повышать голос на пару октав и изображать из себя Микки Мауса, чтобы хоть что-то из него вытянуть.

Работать так далеко от дома было тяжело, но что ещё мне оставалось? Сделать круг интересных мне предложений ещё уже, ограничившись только интересными предложениями Нью-Йорка? А что насчёт только тех фильмов, которые снимались бы по графику, идеально сочетающемуся с ритмами моей семьи? В Нью-Йорке разрабатывалось множество проектов, но производственный график ни одного из них не был настолько — с 9-ти до 17-ти — предсказуемым. Так просто не бывает в кинобизнесе.

Но в телевидении… всё может быть.

Я подкинул эту идею моим агентам — они пришли от неё в ужас. Наконец-то запихнув меня в фильм категории «А» с маститым режиссёром и получив множество похвал от студии — не лучшей идеей, считали они, было возвращаться обратно на телеэкраны. К их огорчению, я гнул свою линию. Ну конечно, непреложная истина гласит: если ты после большого кино возвращаешься обратно на телевидение — это шаг назад в карьере. Если я что и понял за последние четыре года, так это: кто бы что не думал обо мне — мне это по боку.

Чтобы удовлетворить любопытство, я убедил их разнюхать обстановку в телевизионном мире. Мне донесли, что некоторые первоклассные сценаристы-продюсеры хотели бы видеть меня в новом ситкоме. Это значило, что я сам мог диктовать условия. О деньгах я не думал, а зацепило меня то, что никто не возражал делать шоу только в районе Нью-Йорка. И, кстати, если шоу окажется успешным, то будет и куча денег.

Я поговорил об этом с Трейси. Она колебалась: не хотела, чтобы я снова загнал себя в ловушку, отдал много времени тому, что может сделать меня несчастным. Но ей понравилась идея быть рядом в одном месте, имея более-менее регулярную семейную жизнь.

Но пока что это оставалось на уровне фантазии, потому ещё до «Американского президента» я подписался на ещё один фильм в апреле 1995 — третий и финальный проект по контракту с «Юнивёрсал» под названием «Страшилы», который полностью должен был сниматься в Новой Зеландии. Почему, спросите вы, в своём желании быть ближе к дому, я согласился делать фильм так далеко в другой стране, в другом полушарии, на другом краю света? Это долгая история. Скажу только, что жизнь не обязательно должна двигаться по прямой линии. Зато я знал, где хочу оказаться после окончания съёмок.

И вот я в Новой Зеландии. Живу в съёмном доме на окраине Веллингтона, часами просматривая видеокассеты, присланные из-за океана. На всех кассетах различные варианты ситкомов: «Сайнфелд», «Друзья», «Новостное радио», «Фрейзер». За шесть лет после «Семейных уз» я очень редко смотрел телевизор и удивился тому, сидя в этой заднице мире, насколько качественней стали американские ТВ-комедии. Теперь я знал, почему не мог найти хоть сколько-то смешной киносценарий: все комедийно одарённые сценаристы были заняты на телевидении.

Где-то на середине пребывания в Новой Зеландии я принял решение: когда попаду обратно в Штаты, домой в Нью-Йорк — тоже отправлюсь на телевидение.

На это решение повлияла и парочка других факторов. В этот раз я не буду ни на кого работать, ввязываясь в авантюру на правах полноправного партнёра. Кем бы не оказались мои партнёры, я расскажу им о своей болезни. Доктор Роппер сказал у отведённого мне времени нет чётких границ, но внутренне я чувствовал, что на работу у меня осталось не более шести-семи лет — как раз подходящий период для достижения успеха на телевидении. Из-за постоянной занятости, оказанного мне доверия, понимающих мою ситуацию партнёров, врачебной и семейной поддержки, сериал был наилучшим вариантом, чтобы в оставшееся время максимально насладиться своим ремеслом.

Было и ещё кое-что: пока я в одиночестве в съёмном доме на другом конце земли смотрел те кассеты, смеясь над изощрённостью комедии нового типа, слыша смех зрителей в зале, — я ощутил зависть к актёрам. Они были заняты тем, чем я сам раньше занимался, что мне нравилось делать, чего мне не терпелось сделать снова. Я буквально следовал завету Конфуция: выбрал работу по душе.

ЛЕТО СЭМА

Нью-Йорк, 1994.

Сэм: Почему ты продолжаешь шевелить рукой?

Я: Это не я, она сама шевелится.

Сэм: С ней что-то не так?

Я: Ага… то есть не с ней, не с рукой. Понимаешь, каждый раз, когда тебе нужно побежать или прыгнуть, или кинуть камень — сначала ты говоришь об этом мозгу, а потом мозг говорит твоему телу.

Сэм: Твой мозг не хочет говорить руке, чтобы она перестала шевелиться?

Я: Точно. Часть мозга, которая разговаривает с рукой не очень хорошо работает.

Сэм: Она не всегда шевелится.

Я: Нет. Когда я ем таблетки, они временно чинят сломанную часть мозга. Но иногда, чтобы она остановилась, мне всего-то нужно её обмануть.

Сэм: Ты можешь обмануть свой мозг?

Я: И мозг и руку одновременно. Это секрет. Если я покажу, как это делается, ты будешь иногда мне в этом помогать?

Сэм: Да!

Тремор Паркинсона часто называют тремором покоя. То есть он возникает, когда часть тела находится в состоянии или положении покоя. Любопытно, что это не относится ко сну (кроме самых легких фаз), когда снижение активности мозга прерывает практически все сокращения мышц и тремор исчезает. Дрожь можно уменьшить или совсем подавить волевым движением, по крайней мере на мгновение, но она вновь появится при следующем движении. Вот почему, особенно на ранних этапах, я мог маскировать дрожь такими простыми движениями: поднять и опустить кофейную чашку, покрутить в руке карандаш или монетку. Я пользовался такими фокусами на работе или на людях — одно движение раз в пять-шесть секунд, но по несколько часов к ряду. Ловкость рук, которая невероятно изматывала. Работа в одиночку: неважно кто что думал, глядя на меня со стороны, никто из них не догадывался, что я занимаюсь совсем не тем, чем кажется. Эта маскировка в буквальном смысле доводила меня до белого каления.

Весной 1994, когда я нашёл в себе силы осознать и признать БП, как свершившийся факт, я понял и то, что всё это время обводил свою семью вокруг пальца. Моё нежелание позволить Трейси или Сэму увидеть меня хоть на чуточку отклонившимся от идеала, установило отчётливый разрыв между нами. Теперь это нежелание пропало. Я решил снять оборонительную завесу перед семьёй, выпустив свою болезнь наружу. Как же хорошо было для разнообразия расслабиться. Их ответная реакция стала приятным сюрпризом. Трейси, конечно, не увидела ничего нового, о чём ещё не знала. Просто меня успокоило и ободрило её вновь обретённое доверие. Для Сэма же открытость симптомов не стала источником беспокойства, как я предполагал, скорее вызвала в нём любопытство, желание побольше узнать. Набор откровенно прямых вопросов сына помог многое о нём узнать, а то, как я отвечал ему, делясь своей действительностью — помогло многое узнать о себе.

Вот как это происходило. Когда Сэму было неполных пять лет, я сказал ему, что нужно делать, если он увидит, что у меня шевелится рука: взять её за большой палец и слегка скрутить его — тогда она перестанет шевелиться.

— Затем считай до пяти и ещё раз сожми или крутани палец, — так ты сможешь остановить это.

Несколько минут он экспериментировал, сначала считая вслух, а затем про себя, глядя мне в глаза и кивая головой перед тем, как снова сжать палец. Я видел, с каким восторгом он каждый раз проводил отсчёт и опять крутил палец. В какой-то момент он понял, что дрожь постоянно возвращается. Кго лицо как бы говорило: ой, что же теперь делать?

— Понимаешь, Сэм, тебе не обязательно делать это каждый раз. Это же не какая-нибудь работа или обязанность. Делай это только, когда захочется, — Его лицо снова засияло.

— Ты сам можешь это делать, да?

— Да, — ответил я.

Сэм обдумал мой ответ и сказал:

— Но у меня это лучше получается.

— Определённо, — рассмеялся я. — А ещё мне просто нравится, когда ты держишь меня за руку.

Детское желание Сэма принять моё состояние без оглядки на все его проявления сильно на меня повлияло. Я убедил себя, что симптомы болезни — это признак утраты свободы и возможностей, а реакция Сэма убедила взглянуть на них с другой стороны. Его любопытство пробудило любопытство и во мне. Если моё состояние не станет помехой в доверительном и честном общении с сыном, то что ещё я мог пожелать? Ясно, что для Сэма я так и оставался папой, только теперь к этому добавилась трясущаяся рука. Может быть, существовала возможность и для меня оставаться самим собой — плюс Паркинсон?

Часто той весной я ощущал себя молодой версией самого себя — чилливакского себя, гоняющего на велике по заднему двору с болтающейся на руле змеёй, используя по полной возможности нового дня. Вчерашние потери и завтрашние испытания уже не были единственными полюсами моего существования. Я обрёл своё место в жизни — во многом благодаря Сэму. Поджимающее время, заставляющее в неопределённости хвататься за всё что попало, перестало давить на меня.

Никогда не играй на результат — гласит одно из золотых правил актёрства, возможно одной из самых «детских» профессий, в основе которой лежит притворство и изучение обстановки через игру. Для актёра игра на результат — это сосредоточенность на том, где окажется его персонаж к концу сцены, а не где он находится сейчас. Его мастерство и драматические возможности настоящего, когда будущее и путь актёра в нём, как и в жизни, неизвестны, оказываются временно ограничены. Как и в жизни, независимо от места, от изображаемой роли, он сосредоточен на выполнении серии последовательных действий, вытекающих одно из другого. И, само собой, ему приходится быть готовым к любым неожиданностям: оставленным реквизитам, напарнику, забывшему свои реплики и включившему импровизацию, или даже к падающим декорациям. Иначе можно сразу же тушить свет и опускать занавес.

Той весной я делал всякие странные и чудные вещи. Например, сидел за столом в обеденной с Сэмом на коленях, играющим с фигуркой динозавра, и одновременно изучал основные положения теоремы Пифагора вместе с приходящим учителем математики. Меня всегда брала гордость за то, что я добился так много в жизни, не окончив школу. Но по правде, вопрос об обучении всегда оставался открытым. После его обсуждения на сеансах у Джойс, я понял, что тогда я бросил школу не под давлением обстоятельств, а по своему собственному выбору. Отсутствие аттестата беспокоило меня и было совсем не к лицу, но теперь я мог это исправить. Таким образом, в свои годы, когда будущей осенью Сэм должен был идти в садик, я подал заявление на получение аттестата о среднем образовании.

Через пару недель занятий с репетитором (математика была единственным предметом, где я неуютно себя чувствовал — чёртовы абсолюты), я был готов. Сидя в школьной столовой в Нижнем Манхэттене с группой из двухсот человек разных возрастов, я сдал пятистраничный тест (и даже набрал шестьдесят баллов по математике), став одним из самых необычных выпускников 1994 года. И как для многих других, лето после получения аттестата было одним из лучших в моей жизни.

Вермонт, Мартас-Винъярд, лето 1994.

Июнь, июль и август мы провели на два наших самым любимых места: сначала на ферме в Вермонте, а затем на Мартас-Винъярд. Никогда в жизни я не был так счастлив, а то лето осталось в памяти драгоценным видением. На ферме возле пруда растут две старые ивы, настолько близко к воде, что её поверхность превращается в крапчатую картину в стиле импрессионизма. К высокой ветке была подвязана тарзанка. И мы с Сэмом, держащимся за мою шею и обвивающим худенькими ножками мою талию, летали на ней над водой, отталкиваясь от помоста возле стола для пикника. В момент достижения наивысшей точки, я отпускал руки, и мы летели вниз, разрушая зеркальную лиственную гладь. Выбираясь на берег, истерически хохотали, брызгая холодной водой на Трейси, загорающей на гранитном валуне, и с восторгом докладывали ей, что своим падением распугали всю форель.

У Трейси развилась страсть к велосипеду. Мы катались часами напролёт, исследуя каменистые тропы и грунтовые дороги в окрестностях фермы. Вермонтские холмы поддавались мне неохотно: больше по силам были ровные островные дороги, продуваемые океанскими бризами. Самым лучшим августовским удовольствием было любование Трейси. Я всегда обожал смотреть на неё в купальнике, но теперь моё внимание привлекала одна конкретная часть её тела — живот. Шла восьмая неделя беременности и об этом знали только я и она.

Манхеттен, октябрь 1994.

Больничная кушетка была расположена таким образом, чтобы и Трейси, и акушер могли видеть изображение на мониторе, когда та водила датчиком по её округлому животу. Ну или так должно было быть, если бы я перед ней не маячил.

— Майк, ты загораживаешь экран.

— Прости, милая.

Я забыл свои очки и приходилось тыкаться в экран носом. Мы впервые видели нашего второго ребёнка, поэтому я был немного дёрганым (кое-что другое тут было ни при чём). Мы оба знали, что ребёнок не мог унаследовать мою болезнь. Врачи также заверили (ещё до того, как мы сами об этом задумались), что мои лекарства никак не могли на него повлиять. Я нервничал, потому что, чёрт возьми, все папы нервничают в такие моменты.

Разобраться в сонограмме было не сложней, чем в спутниковой метеорологической карте, с одно только разницей: вместо береговой линии нулевая точка находилась на позвоночнике. И все дела. Вот так. Хотя, погодите-ка, тут что-то не то. Начиная от середины, позвоночник разделялся надвое, становясь похожим на ножницы? Какого хрена?

— Взгляните на это, — сказал я взволнованно. — Неужели это…? — в этот момент я услышал смех Трейси.

— Близнецы, — сказал акушер.

Я обернулся и посмотрел на Трейси, лицо расплылось в улыбке.

— Их там двое.

Позже в том же месяце мы с Сэмом отправились в путешествие, только мы мальчики. Я понимал, что после рождения близнецов (Сэм пока что не подозревал, как сильно изменится его мир), нам ещё не скоро представится возможность побыть наедине от остальных. (Через два года мы проведём вместе шестнадцать дней во время поездки по Америке от Манхеттена до Малибу, но это уже другая история.)

— Если бы ты мог поехать на выходные в любое место, то что бы ты выбрал? — спросил я своего пятилетнего сына. Я был готов даже к тому, чтобы зафрахтовать самолёт до Онтарио, но Сэм, как часто бывало, удивил меня своим выбором.

— В пещеры, — ответил он.

Так что мы полетели в Вашингтон, взяли там машину на прокат и поехали в Вирджинию в долину Шенандоа, где судя по путеводителю, есть пещерные экскурсии на любой самый изысканный вкус, которые вы запомните на всю жизнь. Сказано-сделано. (Сэму больше всего понравились Лурейские пещеры, известные своим «единственным в мире сталактитовым органом».)

Но прежде чем покинуть округ Колумбия, мы наведались в Белый дом, повидаться с Джорджем Стефанопулосом, лучшим другом Трейси в то время. Джордж предложил нам встретиться с президентом Клинтоном. Пока мы в Овальном кабинете ожидали прибытия Верховного Главнокомандующего, Сэм упрекнул меня за то, что я в такой особенный случай одет в футболку и кепку.

— Не думаю, что нынешнего президента это как-то смутит, — уверил я Сэма, и тут же мои слова нашли подтверждение, когда тот появился собственной персоной, бодрый, а может и не очень, после игры в футбол на Грейт Лон со своими друзьями по колледжу. На нём была одета футболка и кепка, а также плотно прилегающие нейлоновые шорты. Сэм большой любитель собирать всякие безделушки и сувениры, называя их моджо; у него уже была коллекция разных старинных монет, наконечников индейский стрел и тому подобного. У президента тоже была собрана впечатляющая коллекция пылесборников, разложенных на его столе. Он принялся рассказывать о них Сэму.

Помню, что был впечатлён, наблюдая как Джордж Стефанопулос выполняет свою работу, ненавязчиво в ходе нашего визита информируя президента о предстоящих делах на субботнее утро. Например, в какой-то момент, во время размышлений президента надевать или нет галстук на поспешно организованную пресс-конференцию по поводу последнего нарушения Саддамом Хусейном границы территории, закрытой для перелётов, — предложил боссу не только надеть галстук, но и что-нибудь патриотическое. Это своего рода вуайеризм, которым и живёт актёр. Всего лишь пару недель назад Роб Райнер предложил мне шанс сыграть Джорджа, по крайней мере его киноверсию в «Американском президенте», — вот, что значит хорошая карма и нужный случай, которые то и дело сопутствовали мне в тот период жизни.

Февраль 1995.

В конце второй недели февраля после ухода со съёмочной площадки в Калифорнии, я сел на самолёт до Нью-Йорка. Малыши не должны были появиться на свет раньше марта, но акушер Трейси сказал нам: «Легче поставить в гараж два „Фольксвагена“, чем два „Бьюика“», предложив провести роды на месяц раньше. Мы все ещё оставались в неведении по поводу пола детей, но амниотест показал, что он у них одинаковый. Так что, будь то мальчики или девочки — их будет пара.

15 февраля 1995 года родились наши дочки-близняшки. Первая из них появилась на свет худенькой и бледной, как побелка, а вторая — восемью минутами позже — была на фунт тяжелее и с насыщенным пурпурным цветом кожи. Это называется синдромом фето-фетальной трансфузии, когда при общей кровеносной системе одному из плодов достаётся больший приток крови, чем другому. К счастью, через несколько недель после рождения они обе стали одинаково здоровы.

Старшую девочку назвали Аквинна — индейское название племени вампаноаги города на Мартас-Винъярд, где мы много раз проводили лето. Мы хотели дать красочное имя этому маленькому бледному созданию, и Аквинна, согласно одному из переводов, — означает красивые приморские краски. Младшую девочку мы назвали датским именем Скайлер, которое переводится, как преподаватель или учитель.

За тот год чудес я узнал нечто важное о жизни, и рождение близняшек помогло усвоить это знание. Во время долгого мучительного периода после диагноза, когда Трейси, по очевидным сейчас причинам, с неохотой рассматривала пополнение нашей семьи, я был озлоблен от отчаяния. Но то время осталось позади, сказал я себе, пришла пора завести ещё одного ребёнка.

И теперь судьба подарила нам целых две малышки-дочурки.

Вот какой урок я из всего это вынес: некогда сожалеть об утратах и потерянном времени, нужно ценить каждый новый день, двигаться вперёд и верить, что впереди ожидает нечто судьбоносное со своим собственным представлением о времени и балансе сил.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Будто дыра в голове

Бостон, март 1998.

— Принести вам что-нибудь выпить? — спросили доктора Трейси.

Это был вечер субботы, мы находились в номере отеля «Фор Сизанс» в Бостоне. В воскресенье утром у меня должна была состояться операция. Из соображений безопасности, а скорее из-за секретности, я должен был остаться в отеле на ночь и явиться в госпиталь за час или около того, как отправлюсь под скальпель, или в моём случае под сверло. Доктор Брюс Кук, который должен был проводить операцию, согласился провести её в воскресенье утром, когда хирургическое отделение будет фактически пустым, чтобы свести к минимуму утечки информации. (Позже он сказал, что люди Гэвина Де Бэкера были настолько же незаметны, как огромная толпа, разговаривающая со своими рукавами.) Доктор Кук зашёл к нам, чтобы ещё раз обговорить ситуацию: как выгоду, так и потенциальные риски.

— Диетическую колу, если можно. Спасибо, — сказал доктор, усаживаясь на диван.

— Удивлена, что нейрохирург пьёт диетическую колу, — сказала Трейси, ставя перед ним напиток на кофейный столик. — Я слышала, в ней содержатся добавки, которые могут пагубно повлиять на мозг.

Я закатил глаза, потому что сам был зависим от колы и уже много лет по этому поводу выслушивал упрёки Трейси.

— Возможно, — сказал доктор. — Но если я не выпью колы, то стану раздражительным.

Доктор Кук приступил к описанию методов и поставленных целей, которые должны быть достигнуты во время операции. Я представлял себе, что такое хирургическая дрель, а вот для Трейси это было в новинку. С нами была моя мама, которая прилетела из Канады, чтобы во время операции быть рядом со мной. Для неё всё услышанное тоже было ново, и она заметно нервничала. Но я знал, что Брюс со своим невозмутимым спокойствием статуи, сделает всё возможное, чтобы успокоить их обоих.

— Вы, конечно же, знаете, — начал он. — Эта процедура направлена не на сам Паркинсон. Она не является панацеей. Она не ослабит ригидность, не исправит проблемы с равновесием или другие симптомы болезни. Всё, что она сделает, при условии успешного проведения — избавит от тремора в левой половине вашего тела.

Этот тремор, начавшийся однажды в Гейнсвилле (целую жизнь назад) с надоедливого дрожания в мизинце, переросший в «шевелящуюся руку», с которой четыре года назад Сэм научился бороться, — теперь стал настоящей проблемой и чертовски доставал меня. Он давно перестал быть частью кисти или всей руки, перекрыв все остальные симптомы в левой половине тела.

После каждого приёма «Синемета» заново повторялась вся история тремора: сначала в мизинце, потом в кисти, а через пятнадцать минут по всей левой руке. Тремор — это ещё мягко сказано. На самом деле он был только посредником, заставляя руку метаться, как угорелую. Колеблясь, как подбитое птичье крыло, она создавала настолько сильные вибрации, что они пробирали не только одну сторону, но всё тело целиком. Иногда, ожидая действия таблетки, приходилось наваливаться на руку всем телом, чтобы хоть как-то её унять; не только на кисть, а всю руку целиком, засовывая её под задницу чуть ли не до локтя, просиживая в этой наклонной позе долгие минуты, как падающая Паркинсонская башня.

Тремор не единственный симптом БП, но в моём случае он стал настолько доминирующим и докучающим, что даже лечение «Синеметом» перестало приносить пользу. Чтобы подавить его, нужно было принять дозу L-дофы, превышающую её потребность в подавлении других симптомов. Для ригидности или нарушения равновесия — это было сродни пальбы из пушки по комару. Результатом стали дискомфорт и дискинезия. Я встречался с доктором Роппером в течении четырёх лет, среди прочего мы обсуждали и эту тему. Мы экспериментировали с разными препаратами, но всё чаще в разговоре всплывало лечение хирургическим способом.

В случае согласия, я должен был пройти через одну конкретную операцию — таламотомию, и доктор Роппер мог помочь в этом вопросе. Он рассказал мне о бостонском нейрохирурге, докторе Брюсе Куке, который добился определённо хороших результатов в проведении этой процедуры и пообещал, когда придёт время, назначить с ним встречу. Такое время наступило в январе 1998 года.

Я прилетел в Бостон, где встретился с доктором Роппером, и мы вместе поехали на встречу с доктором Куком в его клинику в северной части Андовера, штата Массачусетс. В тот день я специально воздержался от принятия таблеток, чтобы оба специалиста могли наглядно видеть тремор в его худшем проявлении. Мне опять пришлось пройти кучу стандартных тестов, только теперь с добавлением к ним дрожания. Доктор Кук заснял всё это на видео и затем попросил съесть таблетку. Он продолжал снимать, пока искусственный дофамин делал свою работу, постепенно полностью избавив меня от тремора. Затем мы втроём перешли в его кабинет.

Брюс Кук, стройный, представительный, слегка полысевшая взрослая версия самого ботанистого парня из вашей школы, — представлял собой противоположность Алану Ропперу с его более спортивной выправкой, квадратной челюстью и седеющей головой. Но без сомнения, у них была одна общая черта: они оба были умны. Чем больше доктор Кук рассказывал о процедуре и возможных благоприятных последствиях, тем больше я склонялся к ней, и к тому, чтобы провёл её именно он. Поскольку все симптомы до сих пор были сосредоточены только на левой стороне (я правша), то устранение тремора будет означать фактически возвращение к нормальной жизни.

Наконец-то моя наружность будет соответствовать нутру. До БП, когда внешне я был в себе уверен и физически ловок, успешен и счастлив, внутренне же был не уверен, балансируя на краю, прибегая к помощи спиртного, чтобы склонить чашу. Теперь, столкнувшись лицом к лицу со своими страхами, достигнув вершины персональной ответственности и гармонии, внешне я производил совершенно противоположное впечатление. Может, эта операция приведёт к общему знаменателю?

По крайней мере, таковым было моё желание. Хотя, подписываясь на это, доктор Кук исходил из других соображений.

— С течением болезни, ваш тремор стал ярко выраженным, хотя в большинстве случаев до такой крайности не доходит. Перед операцией я всегда пытаюсь отговорить людей, если на самом деле в ней нет необходимости. Ведь операция должна иметь под собой весомые аргументы, — говорил доктор Кук. Получилось — это не я расспрашивал его, а он наставлял меня.

— Помню, спросил вас, каким образом тремор вредит вашей жизни, какие трудности вносит в повседневные дела. Вы ответили, что участвуете в телевизионном шоу и вам нужно скрывать тремор от зрителей. Скажу вам честно, что я думаю: не нахожу эту причину особенной. Подумал — и что такого? Это же ТВ-шоу. Возможно в следующем году его заменит другое.

Этим ТВ-шоу, естественно, был «Суматошный город», к тому моменту подобравшийся к концу второго сезона. Во многих отношениях это был тот самым ситком, к которому я мечтал вернуться после Новой Зеландии. По возвращении домой, до меня дошла пара слухов от старых друзей по кинобизнесу, посвящённых в мои планы вернуться на ТВ. Одним из них был Джеффри Катценберг, бывший глава «Парамаунт» и «Дисней», а также один из основателей «Дримворкс» наряду со Стивеном Спилбергом и Дэвидом Геффеном. Джеффри позвонил и сказал, что для меня появилась фантастическая возможность поучаствовать в готовящемся ситкоме от хорошо известного мне человека — Гэри Голдберга.

Меня одолели сомнения. Естественно, Гэри был одним из первых, к кому я собирался обратиться, но успех «Семейных уз» был настолько оглушительным, что возник естественных страх, — получится ли его повторить. Ну, во-первых, потому, что с тех пор прошло семь лет, я сильно изменился и понимал, что просто невозможно (и неразумно) вернуться к нашим прежним отношениям «отец-сын». Я не хотел быть где-то в стороне. Хотел быть полноправным партнёром: принял бы Гэри такое условие? А, во-вторых, я не хотел делать очередную семейную комедию. Мне нужно было что-то более серьёзное, с элементами социального юмора, как, например, «Сайнфелд».

Однако Джеффри был неумолим, уболтав Гэри и его молодого сценариста-продюсера Билла Лоуренса, с которым он работал, прилететь в Нью-Йорк на штатном самолёте «Дримворкс». Они заселились в «Фор Сизанс» в Манхеттене — там мы и встретились. Было здорово снова увидеться с Гэри. Как только он начал говорить, я сразу же отметил, насколько он был и остаётся замечательным человеком. Неусидчивому, эмоциональному и быстро соображающему Биллу было немногим больше двадцати. Его юношеская энергия была идеальным дополнением к проверенному временем опыту Гэри. Они разрабатывали идею о помощнике мэра Нью-Йорка, схожего с тем персонажем, которого я играл в «Американском президенте», только более скользкого и откровенно комичного. Через неделю они прислали мне сценарий по факсу, который я немедленно начал читать, не дожидаясь, когда он полностью вылезет из аппарата. Читал страницу, смеялся, передавал её Трейси; пока смеялась она — читал следующую. Когда страницы перестали выползать, а мы перестали смеяться, мы оба согласились — это то самое шоу.

После подбора фантастического актёрского состава и группы первоклассных молодых авторов, мы дебютировали на экранах в 1996 году. Последовали хвалебные отзывы, хотя вначале рейтинги были не высоки, но за пару недель установились на отличном уровне, говорящим о долгосрочных перспективах.

Моё чутьё хорошо мне послужило. Я жил в Нью-Йорке вместе с семьёй и обеспечивал зрителей смехом в шоу, которым мог гордиться. Однако это нелёгкая задача, одновременно сниматься и продюсировать еженедельное телешоу, была сопряжена с огромной нагрузкой, не важно насколько благоприятны обстоятельства. А они были почти идеальными, но с одной оговоркой: как я и боялся, мои отношения с Гэри были немного напряжёнными. Вопреки взаимному уважению и длительному совместному прошлому, каждый из нас был слишком взыскательным и самоуверенным, чтобы оставаться вторым номером. Гэри был продюсером намного дольше меня и был более непреклонным, чтобы вообще давать пояснения к своим действиям. Пусть два первых сезона были успешными, но стресс от наших творческих разногласий, включая все остальные трудности, связанные с выпуском еженедельного шоу, негативно сказывались на симптомах болезни, усугубляя их.

Таким образом к концу второго сезона «Суматошного города» я встретился с докторами Роппером и Куком, чтобы обсудить возможности хирургического вмешательства. Но, как сказал доктор Кук, еженедельное шоу не является достаточной причиной для столь ответственной процедуры. Недавно я спросил, что же всё-таки убедило его взяться за меня.

— Кое-что ещё, сказанное тобой, — ответил он. — Ты говорил о Сэме. О том, как тяжело делать такие простые вещи, как, например, почитать ему книгу. Что ты не можешь держать её неподвижно и перелистывать страницы, — это делает за тебя Сэм. Ещё говорил, что тебе тяжело приходится при посещении родительских собраний, потому при этом невозможно точно рассчитать время приёма лекарств.

В заключении доктор Кук сказал:

— На ТВ появляется много людей, но только один из них может быть отцом твоего сына. Когда ты всё это рассказал мне, я принял решение. Я был готов провести тебе эту операцию.

Я уведомил своих партнёров о готовящейся процедуре; они выразили благодарность, за то, что я с самого начала был откровенен с ними о БП. Хотя мы с Гэри не придерживались единого творческого мнения, он горячо меня поддержал. Он и Джеффри понимали, с какими физическими трудностями мне приходится иметь дело, и надеялись на положительный результат. Затем я собрал всю актерскую команду и дважды ошарашил их: сначала рассказав им о болезни, а потом о предстоящей операции на мозге в конце сезона.

Аквинна и Скайлер были слишком малы, чтобы понять, на что я иду. За ночь до вылета из Бостона я держал их на руках и был рад, что им не придётся перелистывать страницы их любимой книги вместо меня.

Последней книгой, которую пришлось держать Сэму, была «Всё о мозге», которую прислал доктор Кук за неделю до операции. Благодаря простым, но доступным иллюстрациям я смог объяснить восьмилетнему сыну, что доктора собирались со мной сделать. По сути, это хирургическая версия нашей старой игры «сожми большой палец», но теперь, если всё пройдёт по плану, мы сможет считать гораздо дольше, чем до пяти.

ОПЕРАЦИЯ НА МОЗГЕ И УЧЁНЫЕ-РАКЕТЧИКИ

И вот через неполных три месяца с первой встречи с доктором Куком мы сидели в нашем номере бостонского отеля, и я завидовал тому, что ему можно было пить колу, а мне перед операцией — нет. Потому что я уже добрался до двенадцатичасового предоперационного сухого периода, во время которого запрещено было пить. Также я не должен был принимать «Синемет», чтобы во время процедуры симптомы были на пике проявления. Испытывая жажду, с обострёнными симптомами и будучи немного раздражительным, я хотел, чтобы мы поскорее занялись делом.

— Можете объяснить ещё раз, что вы собираетесь делать и как это поможет? Потому что Трейси и мама переживают из-за вмешательства в мозг. Каким образом мне поможет его травмирование?

Доктор Кук кивнул и наклонился над кофейным столиком.

— Цель операции — блокировать клетки мозга, отвечающие за тремор. Они находятся глубоко в мозгу, в области размером с грецкий орех, которая называется таламус. Она управляет движениями тела. Внутри неё есть определённая группа клеток, отвечающих за тремор — VIM-ядра.

Вас привезут в операционную комнату. На голове закрепят металлическую рамку — нимб, — которую прикрутят маленькими винтами прямо к черепу. А сама рамка будет прикручена болтами к операционному столу, так что вы не сможете шевелить головой. Рамка нужна для того, чтобы облегчить работу.

Операция будет проходить под местной анестезией с применением жидкого валиума: вы мало что запомните, хотя и будете находиться в сознании. Состояние бодрствования сохранится на протяжении всей операции: мы будем задавать вопросы, а вы, отвечая на них, поможете попасть в нужную часть мозга.

Но ещё до того, как рамка будет прикручена к столу мы отвезём вас на МРТ.

— Позвольте спросить, — перебила его Трейси. — Вы собираетесь делать МРТ с рамкой на голове? Я думала внутрь аппарата нельзя помещать металлические предметы.

— Так и есть, но рамка сделана из алюминия, — ответил доктор Кук. Алюминий является цветным металлом и не реагирует на магнитные волны.

Ух ты, Трей. Я впечатлён. Хорошо подметила.

— МРТ нужна, чтобы найти VlM-ядра. Также нам будут видны области, контакта с которыми нужно избежать, поскольку таламус отвечает за всю информацию о движениях, которая распространяется вниз по спинному мозгу. При повреждениях существует риск паралича. Потом опять поездка в операционную, крепление рамки к столу и придание вам нужного положения, будто вы сидите в «Лэй-Зи-Бое»[67]. Далее мы просверлим отверстие в черепе, и с помощью микроэлектрода — длинной трубки с тонким нитеобразным наконечником — изучим отрывшуюся область мозга. Электрод позволит нам получать сигналы от клеток мозга и видеть их на экране компьютера. Сигналы эти ничтожно коротки и слабы. К тому же на них влияют любые малейшие наводки от электрооборудования, поэтому мы отключим всё, что только возможно, в том числе освещение.

— Извините, — вмешался я. — Не припомню, чтобы вы раньше об этом говорили. Вы собираетесь делать операцию на мозге без света? — в голове всплыла картина, как средневековые цирюльники делают трепанацию черепа при свечах.

Доктор Кук улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

— В этой операционной уличная стена полностью стеклянная — очень удобно.

Высокие технологии встретились с доисторическими, подумал я. А ещё с тех пор я стараюсь выключать мобильник в больницах.

Доктор продолжил.

— Мы опустим электрод вниз через таламус и будем ловить нужные сигналы. Например, мы будем касаться вашего пальца и смотреть, как на это отреагируют клетки. А точнее касаться большого и указательного пальцев, потому что нужная нам область отвечает непосредственно за них.

Следующий шаг — пропустить через электрод напряжение и спросить у вас не испытываете ли вы онемения или покалывания в вышеуказанных пальцах. Вот для чего вы должны быть в сознании. После получения ответа, мы уже достоверно будем знать, что находимся прямо перед нужной нам точкой.

Важно добраться до этой точки как можно быстрее, потому что каждая следующая манипуляция электродом увеличивает риски.

— А, что конкретно вы имеете в виду под этими рисками? — спросила мама. По виду Трейси я понял, что мама всего лишь на секунду опередила её с этим вопросом.

— Худший вариант — кровотечение в мозг из нескольких прощупанных участков. По статистике, кровотечение, каким бы оно не было по степени тяжести, случается в одном из ста случаев. Но с нашим электродом это происходит ещё реже. Далее, как я уже говорил, может случится паралич, онемение, искажение речи, неспособность глотать и контролировать выделения.

Последовала небольшая пауза, я почувствовал, как все взоры обращаются ко мне. Я улыбнулся, как мне казалось, с неподдельной уверенностью. Я отлично понимал все риски, хотя их принятие далось мне нелегко, но потенциальная польза с лихвой их перебивала.

— Хорошо, док, продолжайте.

— Теперь от той точки, где мы находимся, нужно будет двинуться на три миллиметра вперёд. Затем пустить по электроду ток, и если он попадёт в нужную точку, то тремор временно прекратится, что будет отличным знаком. Останется только заменить электрод на больший по размеру и поразить клетки до их гибели. Когда мы воспользуемся этим, так называемым, макроэлектродом, ваша речь может временно исказиться, потому что ток распространится за пределы поражённой области. Но сперва мы нагреем его на пару градусов, чтобы он не сразу убил клетки, а только приостановил их работу. Затем нужно будет провести пару тестов и убедиться, что мы не нарушили важных функций: глотания, речи и всего остального. Это, так сказать, — обязанность пациента, его часть сделки. Потом можно будет подать ток посильнее, пока он не нагреет клетки до температуры, нужной для их гибели. Затем мы вынем электрод, дело сделано.

Как же мудрёно. Все сидели в тишине. Это был серьёзный момент, в голове вертелась фраза, которую я миллион раз пытался отогнать: «Что-то это не похоже на хирургию мозга». Хотя, конечно же, — это она и была.

Потому-то мне и стало интересно:

— Вам не кажется, — обратился я к доктору, отчасти, чтобы нарушить тишину, хотя мне на самом деле хотелось знать, — что хирургия мозга, требующая таких недюжинных знаний и умений, является самой сложной областью деятельности человека, даже сложнее ракетостроения?

К моему удивлению, доктор Кук немного обдумал этот вопрос, сделал глоток своей диетической колы и затем ответил:

— Конечно, — в ней нет права на ошибку.

Боже мой, он прав. Я понял. Вот оно. Если задуматься, именно это и даёт нейрохирургам преимущество над учёными-ракетчиками. Все мы знаем пример «Аполло-13». Те парни из НАСА всегда имели под рукой старую добрую опцию: «полиэтиленовый пакет, картонную трубку и липкую ленту» на случай, если моча понесётся по трубам. У нейрохирургов запасных вариантов нет. И вот что получается: если нейрохирург облажается — это грозит ему многомиллионным иском, если облажается учёный-ракетчик — значит на экранах крутят многомиллионный хит с Томом Хэнксом в главной роли.

Нет права на ошибку. Я сидел и поражался глубине этого ответа. Он абсолютно прав, стоит хотя бы икнуть и… Так почему же я тогда улыбался?

Хоули Фэмили Хоспитал, Метуен, Массачусетс, воскресное утро 15 марта.

Валиум или не валиум — я помню всё. Мне побрили голову, но я попросил оставить волосы спереди, чтобы надев кепку, казалось, будто они у меня все на месте. Помню, как бормотал что-то о Торквемада[68], чувствуя жжение от винтов, когда к черепу прикручивали алюминиевую рамку. Помню незначительное давление (это было не больно) на голову, когда сверлили отверстие.

Помню, как через пару часов доктор Кук попросил сосчитать до десяти. Где-то между четырьмя и шестью мне начало казаться, что это чей-то чужой голос, а не мой. Медленный баритон вначале, он внезапно стал скакать вверх и вниз, меняя высоту и скорость, как если бы какой-то пьянчуга развалился на проигрывателе для пластинок. После цифры «8» я перестал считать.

— Э-э-эй…, - прорычал я замедленным голосом Халка. — Вы парни слома-а-али мне весь мо-о-озг, — помню, они засмеялись.

А затем кто-то (доктор Кук?) попросил меня придать руке такое положение, которое вызовет тремор. Он хотел посмотреть, будет ли она дрожать. Я попытался, но рука не задрожала. Пошевелил ещё, но она по-прежнему не дрожала. Это разозлило меня; я чувствовал себя никудышным пациентом.

— Простите, — сказал я (теперь уже своим обычным голосом). — Но у меня не выходит. Не могу заставить её дрожать. Она просто не хочет.

— Отлично. Значит — всё, — сказал доктор. — Мы закончили.

Помню, как с удовлетворением и улыбкой поднимал левую руку перед лицом, поворачивая её туда-сюда, растопырив пальцы. Вот и всё. Они закончили.

Ангилья, Карибы, апрель 1998.

Ещё один день в раю.

Всего через два дня после операции доктор Кук разрешил мне полететь на Карибы вместе с семьёй на время весенних каникул Сэма. В эти две недели отдыха и восстановления я каждый день вставал в шесть утра: раньше Трейси, раньше Сэма и девочек. И этот день не стал исключением. Я осторожно поднялся с постели, не разбудив Трейси, надел шорты и футболку. Поверх головы (с нелепым пучком волос спереди) нацепил бандану, скользнул в заднюю дверь съёмной виллы и пошёл вниз на пляж, спускаясь по ступенькам вдоль утёса.

Пройдя четверть мили, я уселся на теплый белый песок, упёршись локтями в колени. Передо мной на расстоянии примерно десяти футов занимались ловлей рыбы пеликаны, кружа и ныряя в воду, но не они приковали моё внимание. Я был сосредоточен на руке. Глазел на неё и ждал. Минут через пять пальцы начали подрагивать. Едва уловимо — никто вокруг не заметил бы — но они подрагивали.

Как раньше, в самом начале, но с одной большой разницей: смотрел-то я не на левую руку. Операция удалась — сомнений быть не может; левая сторона была также спокойна, как простирающаяся передо мной голубая гладь залива. Теперь тремор переместился на правую сторону тела. Это не застало меня врасплох: было ожидаемо и не имело никакого отношения к операции. В тот день доктор не сделал ничего такого, что могло бы подтолкнуть развитие симптомов. Операция была проведена в правой половине мозга, что означает — её последствия могли сказаться только на левой стороне. Вообще-то, я начал замечать тремор на правой стороне ещё в феврале, после первой встречи с доктором Куком. Думаю, подавление симптомов в левой части ускорило их появление справа.

Я был расстроен, но не испытывал злости — на протяжении многих лет знал, что это неизбежно. У меня была болезнь Паркинсона, а она является прогрессирующим расстройством. Она просто делает то, что и должна. И, что же оставалось делать мне? Я встал, отряхнул песок, и направился обратно в дом к жене и спящим детям. Ответ был очевиден. После всего, через что мне пришлось пройти, после всего, что я из этого вынес и чем был одарён, — я собирался делать то, что и так уже делал каждый день на протяжении последних нескольких лет: встречаться лицом к лицу со всем, что мне уготовано и разбираться не жалея сил.

Я подобрал для детей несколько ракушек и засунул их в карман шорт. На обратном пути я обратился к молитве, которую читал каждый день с тех пор, как бросил пить.

Боже, дай мне покой, дабы принять то, чего я не могу изменить. Дай мужество изменить то,

что могу. И дай мудрость, чтобы отличить одно от другого.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Распаковывая подарок

Разъясню суть явления «включён-выключен». Это драма Джекила и Хайда для больных Паркинсоном, особенно таких, кому приходится скрывать, как скрывал я. «Включён» — это время, когда действуют таблетки. Чувствую себя относительно свободно, разум ясен и движения подконтрольны. Только знающий человек мог разглядеть у меня Паркинсон.

Но и во время периодов «выключения» даже самые близкие люди не могли распознать БП, хотя улавливали, что со мной твориться что-то не то.

Когда я «выключен», болезнь единолично верховодит моим телом. Я полностью в её распоряжении. Иногда случаются паузы, и я могу снова эффективно выполнять базовые функции: приготовить еду или одеться (хотя всё больше перехожу на лоферы и размашистые вязаные свитера), а также выполнять дела, не требующие особенной ловкости рук. В самые худшие периоды «выключения» я испытываю весь классический набор симптомов Паркинсона: ригидность, шаркающая походка, тремор, нарушение равновесия, нарушение мелкой моторики, — весь этот коварный набор затрудняет, а иногда делает невозможным устное и письменное общение.

Гипофония, амимия и «каша во рту[69]» могут осложнять словесное выражение чувств и мыслей. Гипофония настолько сильно ослабляет голос, что больным, как, например, Мухаммеду Али, приходится прилагать невероятные усилия, чтобы просто сделать себя слышимыми. Благо на данный момент у меня такой трудности не наблюдается. Когда я «выключен», начинается борьба с «кашей во рту» в сочетании с амимией (медицинское название «эффекта маски»), часто наблюдаемой у больных Паркинсоном. С преобразованием мыслей в слова проблем нет. Трудности возникают, когда я пытаюсь их озвучить. Губы, язык и мышцы челюсти просто перестают взаимодействовать. Слова можно услышать, но они не всегда доступны для понимания. Как бы я ни старался — выразить свои мысли не получается. И я не могу придать эмоциональную окраску монотонности голоса, например приподняв брови, — лицо просто не отреагирует на этот запрос. Как Эммет Келли[70], только без грима: снаружи выгляжу печальным, хотя внутри я улыбаюсь или хотя бы ухмыляюсь.

Микрография представляет собой как раз то, что значится в названии, — мелкий почерк. У меня есть друг, биржевой брокер, с ювенильной формой Паркинсона[71](интересно, что мы подружились ещё до того, как узнали о наших болезнях), чья помощница первой порекомендовал ему обратиться к неврологу. В течении года или около того, она начала замечать, как уменьшается почерк в его записках, и в итоге указала ему на это. Без таблеток мой собственный почерк становится таким же мелким. В результате нежелания руки плавно двигаться слева направо получаются ряды дроблёных миниатюрных слов.

Это:

Превращается в это:

Эти препятствия для самовыражения не являются самыми труднопреодолимыми, но они бесят меня даже больше, чем самое зубодробительное дрожание.

Хотя, когда я «выключен» и Паркинсон делает меня пленником в собственном теле, мне уже нет дела до телефонных звонков и написания писем. Становится невозможным усидеть на одном месте дольше одной-двух секунд. Когда я «выключен» — чувствую будто подвешен на вешалке, засунутой под кожу между лопаток. Но не то чтобы свободно болтаюсь в воздухе — ноги шкрябают и волочатся по земле и способны выдержать вес тела только одно мгновение. В течении многих лет я притворялся будто ничего из этого не происходит, мужественно борясь с этой напастью в одиночку.

Переходы между «включён» и «выключен» случаются по три-четыре раза в день. Самое сюрреалистичное в них то, что, когда я «включён», считаю именно это состояние нормальным, вместо действительно нормального.

Ни одна пилюля не даёт даже половины нормальности, но дарит временную свободу движений и вообще физическую благодать — пьянящее чувство. Поэтому я не растрачиваю ни секунды на созерцание того, что это всё нереально. Не думаю об этом, когда плескаюсь в воде вместе с Аквинной и Скайлер, рыбача с Сэмом или еле поспевая за Трейси во время велосипедных прогулок, которые она очень любит. Я действительно забываюсь в этой воодушевляющей действительности, перестаю замечать легкие подёргивания, подкрадывающуюся ригидность и ощущение «вибрации», заставляющие вскрыть пузырёк и закинуться очередной голубой таблеткой.

Каждый больной Паркинсоном переживает свой собственный опыт. У меня это происходит так: если я пропущу ранние признаки — второго шанса не будет. На час-полтора я выпадаю из жизни. И нельзя увеличить дозу, потому что когда L-дофа начнёт действовать, это приведёт к дискинезии. Как и в случае с периодом «включён», трудно поверить, что период «выключен» когда-нибудь закончится, даже несмотря на то, что я достоверно об этом знаю.

Обустройство жизни таким образом, чтобы оставаться «включенным» на людях, и как можно меньше «выключенным», — есть задача каждого паркинсоника. В моём случае мучительная перспектива потерять этот баланс — образно или буквально, на «Лэйт Шоу» или, скажем, на общественном мероприятии, где нет возможности избежать пристального внимания, — начинала тем сильнее маячить на горизонте, чем дольше я скрывал симптомы.

Изучение титрования лекарств, чтобы они начинали действовать непосредственно перед моим выходом или за несколько минут до произнесения речи, растянулось на долгий непрерывный период многих проб и немногих ошибок. Если я не рассчитывал время приёма лекарств, то можно было не рассчитывать и на заготовленную шутку. А так как я стал знатоком в потреблении таблеток, то не было проблемой достичь нужной физической формы в заданное время и в заданном месте.

Когда L-дофа начинает действовать, вновь переводя режим «выключен» на «включён», этот переход облегчается его же собственными сопутствующими проявлениями. Близкие мне люди хорошо знают, как у меня проходит переход обратно в мир полной функциональности: легкий вздох, вытягивание рук и вращение головой, сопровождаемые одним-двумя спазматическими толчками левой ноги. Хотя нога дёргается непроизвольно, я этому рад — она сигнализирует об окончании перехода. Напряжение, перемещаясь сверху вниз, всегда проходит через левую ногу, затрагивая ступню и заставляя её делать три-четыре круговых вращения. Затем оно исчезает, будто вытянутое вакуумом, уходя через подошву ботинка. Вытягивание рук и вращение головой — это просто способ тела отпраздновать его воссоединение с разумом.

Ритуальное окончание периода «выключен» тут же сменяется другим личным обрядом, означающим, что переход в статус «включён» состоялся. Если вы спросите Трейси или ещё кого-то, кто много времени проводит рядом со мной, все они скажут, что из раза в раз со мной происходит одно и то же: я улыбаюсь, закрываю глаза, а затем гелиевым голосом Барри Уайта[72]произношу: ох детка… как же мне нравится, когда за дело берутся таблетки.

«ВКЛЮЧЁН», «ВЫКЛЮЧЕН» и «ОТКЛЮЧЁН»

Третий сезон «Суматошного города», 1998.

Вообще нелегко нарисовать общую картину симптомов, но то, что изложено выше, даёт примерное представление моего физического состояния, с которым приходилось иметь дело на момент начала третьего сезона «Суматошного города». В последующие месяцы после таламотомии было очевидно, что успех в укрощении левой стороны — это состоявшийся факт. Но также очевидно было распространение тремора по правой стороне, усиление которого я наблюдал чуть ли не каждый день. Блин, хорошо, что вслед за тремором на левой стороне не исчезли и другие симптомы: ригидность, амимия и прочие. В общем, не оставалось сомнений: после упоительного, но слишком короткого послеоперационного периода, болезнь подкинула мне очередной набор испытаний — личных и профессиональных, заставив вновь принять давно отложенное решение о приведении в порядок всех личных и общественных дел. Становилось невозможным и далее сохранять секретность, из чего вытекали соответствующие осложнения.

Большинство больных Паркинсоном скажет вам, что стресс усиливает симптомы, а летом 1998 моя работа внезапно стала намного более стрессовой, чем раньше. Из-за наших творческих разногласий Гэри Голдберг решил, что не останется в шоу на третий сезон, вернувшись в Эл-Эй к семье и другим делам. Хотя наши разногласия были довольно эмоциональны, они-то в конечном счёте и сохранили нашу дружбу — во всех отношения сейчас более крепкую, чем когда-либо — и заложили основу для примирения, определив будущее проекта, когда я уходил из него двумя годами позже.

Теперь я стал единоличным креативным директором, чего так жаждал в первых двух сезонах, многократно увеличив число своих обязанностей. Бойся своих желаний — теперь я начальник шоу.

Но не обошлось и без помощников. В шоу вернулся Билл Лоуренс, к своим обязанностям сценариста-продюсера вернулся и Дэвид Розенталь, а также большинство наших талантливых, почти эксцентричных авторов, технического и административного персонала. Энди Кэдифф, который блистательно исполнял обязанности режиссёра на протяжении предыдущих сезонов, занял пост продюсера с соответствующим начальным титром, оказав неоценимую помощь в подготовке. Данэлл Блэк, руководитель моей производственной компании, стал консультантом-продюсером, и, будучи самым приближённым ко мне лицом, был занят распределением моего времени и выполнением моих запросов. Данэлл выполнял обязанностей больше, чем того требовала его должность, проявляя таким образом высшую степень дружбы и верности.

Тем не менее, на мне висело ещё бесчисленное количество производственных задач и распоряжений, которые нужно было раздавать на протяжении 12–14 часов каждый день: правка эпизода на текущую неделю, кастинг, наём работников, утверждение гардероба, консультации по декорациям, контроль монтажа видео и звука, поддержание отношений с телесетью и студией. И всё это было мне в радость. Ну, почти всё: больше всего я не любил, как вечный ненавистник абсолютов, устанавливать и придерживаться еженедельного бюджета.

Поскольку весь процесс вертелся вокруг меня, я начал понимать, как трудно из-за этого приходилось людям, с которыми я работал: большая часть из них не знала о моей болезни. Из-за симптомов постоянно приходилось переносить встречи с руководителями разных служб для того, чтобы потом перенести ещё и ещё раз, а иногда вообще отменить. Должно быть, в лучшем случае моё поведение казалось чудным, а в худшем — высокомерным и неуважительным. Большую часть отмен производственных дел я сваливал на мифические травмы или на «внезапные звонки с западного побережья», возможно вызывая у людей недопонимание и раздражение. Но не думаю, что всем стало бы легче, если бы они узнали правду обо мне. Данэлл, Билл, Энди и небольшая группа актёров, которым я доверил свою тайну, находились под постоянным давлением, покрывая меня, придумывая новые оправдания. И если у них не было времени согласовать свои версии с моей — переживали, что могут предать моё доверие, будучи пойманными на лжи.

Ходили слухи, о которых я был отлично осведомлён. Подозреваю некоторые из них зародились в Бостоне. Мои частые визиты в этот город для получения медицинских консультаций и помощи каким-то образом стали известны парочке газетных обозревателей.

Кажется, они первыми сообразили ещё в 1997 году, что у меня некая загадочная болезнь. К их великому негодованию, в основном я их игнорировал, а поскольку тема немного выходила за рамки их обычной деятельности, то эти догадки получили больше внимания. Но только в 1998 национальные таблоиды осторожно уцепились за эту историю. Сначала в печати появились безымянные догадки. Затем их напрямую стали связывать с моим именем, будто у меня есть некое заболевание и в данное время я прохожу курс лечения.

Впервые о Паркинсоне я услышал от одного из национальных скандальных флоридских изданий. Это меня задело. Одним утром в начале года, незадолго до операции, мой водитель из «Суматошного города» и давнишний друг приехал забрать нас с Сэмом из нашей квартиры в Верхнем Ист-Сайде. Как обычно по будним дням Джим должен был отвезти Сэма в школу, а меня на съёмочную площадку. Когда мы шли от входной двери до работающего на холостом ходу внедорожника Джимми, передо мной словно из воздуха выскочила взбалмошная женщина, проигнорировав Сэма и взволновав Джимми. Она назвалась репортером из «Стар» и принялась закидывать меня вопросами о моём здоровье. Не говоря ни слова, я усадил Сэма в машину и следом за ним сел сам. Мы начали отъезжать, но к моему удивлению, женщина выбежала позади нас на дорогу, махая руками и крича вдогонку: «Болезнь Паркинсона!»

Какого хрена она вытворяет? Я остановил машину, вышел и сказал: «Ну, да. Правда, что ли?»

Люди, работающие со мной, продолжали получать звонки от таблоидов, особенно от «Инквайера» на протяжении всего 1998. Теперь они свободно пользовались термином Паркинсон, — но только в личных беседах, избегая делать заявления в печати. Нашим стандартным ответом, как обычно и бывает в такого рода ситуациях, был — без комментариев, но с дополнением: «Печатайте, что хотите. Но сначала убедитесь в достоверности своих данных, иначе вы ещё о нас услышите». Не скажу, что таким образом я пытался их обмануть. Я не политик и не избранный чиновник, так что публикация личной информации о моём здоровье никак не могла послужить общественным интересам.

«Инквайер», как и во время моей свадьбы, сделал упор на том, что мои поклонники имеют право обо всём узнать. Мой ответ остался прежним. Уверен, все, кто следил за моей карьерой, были заинтересованы в том, чтобы я рассказал о своём положении, но также уверен, им не понравилось бы, что меня к этому принудили, — в таком случае они обрушили бы свой гнев на моих обидчиков. Таблоиды знают об этом и боятся ответной реакции от своих читателей так же сильно, как судебных исков. Поэтому они придержали коней.

Итак, кто же был наводчиком? Поскольку всё завертелось в Бостоне, на ум приходили такие варианты: рабочие аэропортов, таксисты, возившие меня в больницы и клиники, а может и другие пациенты, видевшие меня, мелькающим между кабинетами врачей.

Но так ли уж это важно? Я не собирался утруждать себя игрой в догадки. К тому времени всё это и так далеко зашло, я не собирался поддаваться ещё и паранойе, которая может быть губительней любой болезни. Если уж мне было неважно, кто болтает, то тем более неважно — о чём. У людей на то свои причины — это не моё дело. К тому же я никак не мог это контролировать. Я мог заботиться только о себе и отвечать только за свои собственные действия.

На самом деле, открыться меня заставило ощущение ответственности, нежели распускание слухов и сопутствующая им травля. Несомненно, жизнь моей семьи и коллег значительно бы облегчилась, расскажи я миру о своей болезни. А ещё я чувствовал ответственность перед самим собой. Мало того что облегчилась бы работа в качестве продюсера, потому что не пришлось бы так усердно создавать завесу тайны, но стало бы намного легче заниматься той частью «Суматошного города», которую я любил больше всего, — актёрской игрой.

Каждая новая еженедельная серия шоу преподносила новый набор творческих и физических трудностей. Мог ли я рассчитывать, что тело справится с нагрузкой во время съёмок так же, как справлялось на репетициях? Это вполне обоснованный вопрос, потому что репетиции стали роскошью, которую я мог позволить себе всё меньше и меньше, — ещё одна черта поведения в глазах неосведомлённого человека, которую он мог принять за высокомерие и безразличие.

Я видел, что мои потуги казаться смешным, игнорируя огромный груз нал плечах, были также абсурдны, как и изнурительны. Что бы я не делал перед камерами, это было что-то другое, а не актёрская игра: сокрытие симптомов с использованием маленьких хитростей и отвлекающих манёвров, манипулируя реквизитом, прижимаясь к стенам и мебели, а если это не помогало, то засовывание рук в карманы. На протяжении многих дней приходилось сосредотачиваться на физических отношениях с декорациями, вместо того, чтобы сосредоточиться на комедийных, эмоциональных или драматических аспектах. Одновременно гадая: сколько времени прошло с последнего приёма лекарств? сколько ещё они будут действовать? Пожалуйста, пусть это случится во время сцены, в которой меня нет.

Я уже говорил, что должен быстро реагировать на предвестников цикла «выключено» и о последствиях, если замешкаюсь. Если они появлялись в середине четырёх- пятиминутной сцены, в которой я был занят, — уже ничего нельзя было с этим поделать. Такие ситуации я называл «превращение в тыкву».

«Превращение в тыкву» на съёмках могло всё пустить под откос. Если бы зрители на своих местах увидели дрожание в моей руке, замедление речи и скованность движений, — это предательски намекнуло бы о том, что не всё в порядке, и что бы это ни было, оно не будет смешным. Это стало моим величайшим страхом, потому что смешить зрителей — это моё величайшее наслаждение.

Вот почему я сделал всё, чтобы зрители не знали о том, что я болен. Это, как и всё остальное в 1998 году, стало моей «актёрской игрой». У меня всегда были хорошие отношения со зрителями, и я боялся всего, что могло им помешать. Такой помехой мог стать выход из тени. Успех шутки зависит от того, что всё внимание аудитории сосредоточено на образе, что бы я ни делал. Если через секунду-другую их внимание приковала бы моя рука или рваная походка — магии пришёл бы конец. Именно это и было основной причиной, почему я не хотел говорить людям о том, что у меня болезнь Паркинсона. Если зрители не будут знать, что со мной, то не будут знать, что искать, — тогда я и дальше смогу их веселить. Но, если они уже в курсе, как узнать: отправятся ли они в очередной раз в путешествие со мной, сидя на зрительских местах или дома у экранов, или начнут выискивать симптомы и жалеть меня? Суть в том: могут ли больные люди быть смешными или, если уж говорить начистоту, — сможете ли вы смеяться над больным человеком не чувствуя себя козлом?

Но было ясно, что продолжать на том же уровне, какой я выдавал в начале сезона 1998 года, — означало заниматься разрушением тогдашней моей личности, на становление которой я затратил так много сил. За последние семь лет у меня было много взлётов и падений, и теперь я наконец оказался лицом к лицу со своими страхами. Я потратил много времени на собирание в единое целое моих мироощущений и отношений с действительностью, в результате чего стал более искренним в том, что говорил и делал. Разрыв, что болезнь заложила между мной и людьми, о которых я заботился, теперь сократился до минимума. Ну а что насчёт зрителей? До тех пор, пока я не решаюсь рассказать им свою историю, в этом отношении моя жизнь не будет такой же полноценной и счастливой, какой была в браке с Трейси, в отношениях с детьми и взаимодействии с остальным внешним миром. Это был последний страх, укоренившийся в карьере, который не давал почувствовать себя действительно свободным.

Я помню все те вечера, когда непосвящённой публике приходилось дожидаться прекращения симптомов. Находясь за кулисами в своей гримёрке, я катался по ковру, подгоняя нейрорецепторы побыстрее принять L-дофу, которую я только что им любезно предоставил. Когда мои уговоры не срабатывали, я украшал стену очередной дырой размером с кулак — иллюстрацией своей беспомощности: как долго ещё это продлится?

Манхеттен, ноябрь 1998.

Войдя в кабинет Джойс, я тут же упал на диван. Было утро пятницы. Вечером предстояли съёмки. Я чувствовал, как на меня давит вес всей прошедшей рабочей недели.

— Недавно у меня снова возникло это чувство, — начал я. — Оно не возникало на протяжении нескольких лет. Это то старое чувство, что второй ботинок вот-вот должен упасть.

Джойс сидела молча, дав мне возможность выговориться. Затем, понял, что я закончил, она слегка улыбнулась и спокойно произнесла:

— Майкл, у тебя болезнь Паркинсона — второй ботинок упал уже очень давно.

Будто попав в чьи-то объятия, меня окатила небывалая волна эмоций. Я поднял глаза, по щекам побежали слезы. Но не от жалости к себе, а от облегчения и большой глубокой благодарности. Джойс была права. Второй ботинок уже упал, и я пережил это. Больше страху не за что было ухватиться. Больше не нужно было ничего скрывать. Пришло время. Я был готов.

ЗДРАВОМЫСЛЯЩИЙ АЛЛАДИН[73]

Нью-Йорк, 30 ноября 1998.

Первая фаза завершилась. Журнал «Пипл» уже имел полную историю, и как только она достигла киосков, началась фаза № 2: пересказ истории перед телекамерами.

План был прост: два интервью (одно — печатное, второе — телевизионное), и я был свободен, мог дальше заниматься своей жизнью. Но кому, как не мне знать, что никогда ничего не идёт по плану. «Пипл» выложил статью на своём сайте в канун Дня благодарения, на неделю раньше обещанного срока. Реакция превысила все мои ожидания. Жизнь никогда больше не будет прежней, и вдобавок к этому я оказался в центре спора между моей женой и Барбарой Уолтерс.

Хотя слово «спор» тут вряд ли уместно. Скорее это было легкое разногласие из-за куртки. Где-то около недели назад я встречался с Барбарой (и её продюсером) в её ист-сайдской квартире, дабы обсудить все нюансы предстоящего интервью. Когда я собрался уходить, она увидела, что у меня возникли трудности с одеванием куртки — разыгралась дискинезия и я не мог попасть в руках. Она спросила, не симптом ли это болезни Паркинсона. Я сказал — да. Тогда она предложила, пока оператор быстренько менял плёнку, снять куртку и для демонстрации повторить всё заново на камеру.

Трейси была категорически против. Она сказала, что такая демонстрация будет игрой на публику и что мне меньше всего этого хочется. Барбара возразила, что такая демонстрация позволит людям иметь большее представление о моей проблеме. Тут вмешался я и сказал, что это спорный вопрос. Как раз в тот момент подействовал «Синемет», поэтому я мог без труда засунуть руку в рукав и высунуть обратно. Я готов был описать этот конкретный симптом на камеру, как только прекратится это спор. Как бы ни сгустились тучи, Барбара сделал шаг вперёд, чтобы обнять Трейси.

— Вы счастливый человек, Майкл. Она очень вас любит.

А то я не знал. Особенно когда Трей приходится вступаться за меня перед всякими Барбарами Уолтерс.

Мы вернулись обратно в комнату, но прежде чем камеры начали работать, Барбара похлопала меня по ноге.

— Знаете, это не просто моё безудержное любопытство, — сказал она. — Вы нужны людям. На вашем примере о болезни узнает каждый.

Лос-Анжделес, 19 ноября 1998.

Решив в итоге поделиться своим опытом жизни с Паркинсоном, я преследовал одну конкретную цель: дать открытое описание того, каким образом в течении последних семи лет я сумел подстроить болезнь под свою богатую и продуктивную жизнь. Будучи убеждённым в аксиоме писателей-юмористов: комедия=трагедия+время, мне было важно передать свой оптимизм, благодарность, перспективы и даже возможность смеяться над некоторыми ситуациями, связанными с БП. В своём раскрытии я видел способ продвинуться дальше в жизни и карьере, а не подсчёт ущерба после катастрофы.

Эта история была не о горе и печали, как возразила Трейси Барбаре Уолтерс, — мне не нужны были ни сожаление и сочувствие. Я также не собирался выставлять себя в роли вынужденного героя, вырывающегося из безмолвных страданий, чтобы обличить свою борьбу или стать наглядным пособием последствий Паркинсона (Я попытался отыскать существующие фонды и наткнулся на дремучий лес.) И вообще я просто устал скрываться от людей, и теперь был готов представить им мою историю с той стороны, с которой она сама хотела быть рассказана.

В конечном счёте обнародование должно было стать кульминацией моей жизненной философии, которой я придерживался на протяжении последних семи лет, — сделай всё возможное и принимай результаты. Звучит неплохо. Я мог рассказывать истории сколько угодно, но мог ли подтвердить свои слова делами? В момент, когда Тодд Голд, репортёр из «Пипл», достал свой блокнот и проверил батарейки в кассетном диктофоне, внезапно разговор стал последним делом, которым я хотел бы заняться, а уж доказать его поступками — об этом вообще не могло быть речи. С одной стороны, я так разнервничался, что ноги стали ватными, а с другой, — хотел всё-таки это сделать и посмотреть, что будет.

Интервью состоялось в лос-анджелесском офисе моего литературного агента Нэнси Найдер. Я прилетел в Эл-Эй, чтобы уведомить продюсеров из «Дримворкс» и «Эй-Би-Си» о своём решении: они поддержали меня решительно и стойко. К концу двухчасового интервью блокнот и кассеты Тодда были заполнены: на плёнках были мои слова, а на бумаге — описание поведения, тиков, тремора и выражений моего лица. Потом начало подкатывать осознание: бог ты мой, что же я наделал? Я не поделился своей историей, а выпустил её наружу. Она больше не была моей.

Тодд знал, а до меня только начало доходить, что мои слова — это только часть статьи. Учитывая оптимистический и философский подход к болезни, мой субъективный опыт жизни с Паркинсоном неизбежно будет противопоставлен прессой с объективной суровой реальностью самой болезни. Того требовали правила хорошей журналистики. Перед врачами, учёными и конечно же сами больными, которых в Америке насчитывается полтора миллиона, предстанет картина этого ужаса, попутно заставляя и меня самого взглянуть на неё новым свежим взглядом. Когда статья появилась на страницах «Пипл», я узнал, что даже мой личный невролог доктор Роппер, который с моего разрешения тоже общался с репортёрами, не стал ничего приукрашивать.

«Роппер надеется, что Фокс будет способен функционировать ещё следующие десять лет, а возможно и дольше. Но не исключает самого худшего — Фоксу придётся оставить работу и, вполне возможно, в будущем может понадобиться ещё одна операция на мозге. „Это очень серьёзное неврологическое заболевание“, — говорит Роппер, — „В худших случаях больные живут лежачей жизнью, и за ними требуется полный уход“».

Я думал о детях. Мы с Трейси всегда старались оградить их от болезни, были единственными, кто разъяснял им её потенциальное влияние на их жизни. Теперь же им придётся сталкиваться с реакцией учителей, классных руководителей и вообще всех далёких от истинного понимания того, с чем они сталкиваются в семье. Джин вырвался из бутылки и не было никакого способа определить насколько большим он станет и где появится. Доберётся ли он до меня в своей злости, от того что я так долго держал его взаперти?

Уикенд на День Благодарения, Коннектикут, 26–29 ноября 1998.

Как только статься вышла на сайте «Пипл» — дамбу прорвало, и поток было уже не остановить. Мы собирались провести за городом четырёхдневный уикенд вместе с родителями Трейси, но мне не удавалось освободиться. Телефон разрывался. Слишком взволнованный, чтобы говорить с кем бы то ни было, я слушал сообщения на автоответчике, оставленные друзьями и родственниками. Некоторые, особенно от моего делового партнёра Нэнси Райдер, содержали пересказ кучи сообщений от газет, журнальных редакторов, теле- и радиожурналистов. Одно из таких сообщений от Дэна Разера сразило меня словно удар в солнечное сплетение. Было бы лицемерием сказать, что мне не льстило внимание средств массовой информации, особенно затрагивающих сферу развлечений, но о таком объёме я не мог и помыслить. Они придали моей истории значение национального масштаба. Дэн Разер[74]? Стало ясно, что главной новостью этого уикенда стану — я. Мои откровения попали на первую строчку всех выпусков новостей, на кабельных каналах они выходили ежечасно. Я оказался в заголовках всех крупных газет США и Канады.

Собираясь в Коннектикут, я сделал всё возможное, чтобы отвадить от себя внимание. Сказать, что я не думал о плохом, — не сказать ничего. Такие мысли проносились в голове бесконечным потоком. Больше всего я опасался, что из меня сделают трагического персонажа, беспомощную жертву. Некогда молодую звезду телеэкранов, захваченную неизлечимой болезнью и ставшую унылым объектом жалости. Жалким ублюдком. Мучительная перспектива, как и сама история. Все телефонные звонки от друзей, а также растущее количество сообщений от сочувствующих и средств массовой информации по всему миру, говорили о том, что моя история — как мы выражаемся в шоу-бизнесе — отрастила ноги. И через день, и через два, и даже через четыре — я всё ещё оставался на первых полосах и верхних строчках новостных лент. Мне казалось, что моё лицо уже настолько приелось людям, что их должно было выворачивать наружу.

Тем не менее, всё оказалось не так плохо, как я думал. Некоторые СМИ (от них этого и ждали) преподнесли мою историю под соусом слезливой сенсации, но в большинстве случаев они отреагировали с изумлением, отнесясь к ней с почтением и озабоченностью. В уличных опросах люди выказывали не столько сострадание, как я того боялся, сколько сопереживание, а также искренне желали выздоровления. Более того, в дальнейшем фокус переместился с меня на сам Паркинсон. Появлялись подробные описания, интервью с врачами, рассказывающими о процессе выявления болезни и о способах лечения. Частой темой в разговорах стало такое малоизвестное явление, как ювенильная форма Паркинсона. Местные газеты и телеканалы по всей Америке стали брать интервью у больных разных возрастов, давая им возможность рассказать о своём опыте, показывая их борьбу, страхи и надежды на будущее. Учёные-исследователи обсудили вопрос, что возможно не за горами тот день, когда будет совершён прорыв в лечении и найдено лекарство.

Не намеренно я втянул всю Америку в разговор о Паркинсоне. Об этом я узнал в наш последний вечер в Коннектикуте. Ещё боясь включать телевизор, чёрт дёрнул проверить электронную почту. Зря. Как только на экране появилась домашняя страница «Эй-Оу-Эл»[75], я увидел свою фотографию с кричащим заголовком. И уже готов был услышать механический голос Элвуда Эдвардса, уведомляющий меня: «Добро пожаловать! У вас Паркинсон!»

Сообщений была тьма-тьмущая, почту я читать не стал, решив пробежаться по веб-сайтам, посвящённым Паркинсону, на которые периодически заходил в последние несколько месяцев. Один из них привлёк мое внимание — чат-комната для больных. Некоторое время я сидел молча, читая их разговоры. Все они были рады моему раскрытию и привлечению внимания к болезни. Некоторые рассказывали, как это внимание уже успело повлиять на их жизни.

Хорошо помню слова одного пользователя: «Сегодня ходил в магазин, и продавец спросила почему у меня дрожит рука. Сказал, что у меня Паркинсон, и её это живо заинтересовало. „Как у Майкла Джей Фокса“. Впервые за годы я не почувствовал себя смущённым».

Приободрившись, я включил телевизор и, конечно же, увидел себя. «Эм-Эс-Эн-Би-Си» пробежался по архивам, выдав несколько моих интервью, охватывающих всю карьеру, разбавив биографическими вставками. Много кусков было показано с замедленной скоростью, нагнетая мрачности, мол, — вот каким раньше был Майкл Джей Фокс. Любая публичная фигура скажет вам, что, когда они начинают показывать тебя в замедлении, значит у тебя проблемы: ты умер, заболел или тебе вынесли обвинительный приговор. Возникло ощущение, будто я смотрю собственный некролог, каким и хотел бы его видеть.

Но вопреки этому, впервые за несколько дней я уверовал, что в итоге всё кончится хорошо. Несомненно, некоторые люди будут воспринимать новости о моей болезни в контексте кончины, но на самом деле это было начало чего-то нового. Я был готов вернуться в Нью-Йорк. Первым делом в то утро я дал интервью Барбаре Уолтерс. Ещё раз рассказал свою историю, упомянув и о трудностях с курткой, согласно кивая словам Барбары: «Знаете, ваш опыт каждому послужит наглядным пособием».

ВЫХОД ИЗ ТЕНИ — НА ОСВЕЩЁННУЮ СЦЕНУ

Да, Барбара, этот опыт стал наглядным пособием и для меня. Уроки этого судьбоносного Дня благодарения были намного уничижительней и действенней, чем всё предыдущее семилетнее обучение — высшая школа Паркинсона. Хотя вне всяких сомнений, каждая минута из этих семи лет пошла на пользу, чтобы сжиться с Паркинсоном. Я был очень рад, что мою историю больше не нужно скрывать. Иначе лишил бы себя одного из самых поучительных и воздающих событий в жизни.

Лучшие мои учителя пришли из сообщества паркинсоников. Как выяснилось, мой выход повлиял на их жизни, но ещё до этого их истории — прочитанные мной на специализированных сайтах — также сильно повлияли на меня. Будто я заглянул в замочную скважину и увидел за дверью людей таких же, как я.

И даже настолько на меня похожих, что это было для меня неожиданностью, несмотря на наш общий диагноз, общую коллекцию бутылочек с таблетками в медицинских шкафчиках и общие физические страдания. Как и я, многие больные выходили в интернет, сидя в своих личных безопасных «бункерах». Я всегда считал, что сокрытие диагноза обусловлено моей известностью. Но вскоре узнал, что огромное количество заболевших, в частности с ювенильной формой Паркинсона, тоже скрывало своё заболевание от окружающих. Каждый из своих собственных соображений, но было и несколько распространённых мотивов. Я узнал о них из электронных писем, полученных после моего раскрытия.

Страх отчуждения и неприятия — страх быть заклеймённым — возникает снова и снова. В тот День благодарения в полуденном выпуске местных новостей меня увидел 46-летний техасский учитель по имени Карл. Хотя на тот момент диагноз ему не был поставлен (это произошло через две недели после эфира), он ясно увидел, что его симптомы, проявляющиеся на протяжении последних двух лет, совпадают с моими. Он написал мне и поблагодарил за «публичное освещение», сказав, что это немного облегчило его принятие болезни. «Вы показали людям, что болезнь может прийти и к хорошему, умному, энергичному человеку. Это уменьшило печать уродства, которая сама по себе становится хроническим заболеванием, особенно у молодых».

Кэрол, молодая мама с БП из Нью-Джерси, которая сейчас защищает права паркинсоников, написала: «Около четырёх лет я притворялась, что со мной всё в порядке. Что у меня нет тремора. И это неплохо получалось, но я ужасно себя чувствовала, обманывая людей. Когда вы рассказали о своей болезни и показали, что её не нужно стыдиться, я перестала притворяться, перестала метаться в раздумьях, перед тем как выйти на люди или пойти подзаработать денег. Мои дети поняли: хотя моё состояние не является нормальным, в нём нет и ничего странного или отталкивающего».

Перспективы казаться ненормальным, стать уродцем или объектом насмешек, достаточно для того, чтобы загнать людей в «бункер». Однако для многих существует гораздо более фундаментальная проблема, которая напрямую ставит под вопрос существование их самих и их семей. Молодые люди, многие из которых только начали свой путь в жизни, с детьми, с ипотечными и автомобильными кредитами, ещё не достигшие успехов в карьере, боятся одного — что Паркинсон лишит их работы, ещё и став отличным предлогом для увольнения.

«Некоторые люди просыпаются посреди ночи в холодном поту, от того что завтрашний рабочий день может стать для них последним», — написал адвокат по имени Грег. Он работал консультантом в сфере юридических услуг, когда ему в марте 1995 поставили диагноз ювенильная форма БП. Тогда ему было сорок три, а сейчас он уже инвалид. «Раньше я советовал людям, чтобы они рассказывали о заболеваниях своим работодателям, потому что находятся под защитой „Постановления об американцах с ограниченными физическими возможностями“, если лишены нормального образа жизни, и в том числе возможности работать», — рассказывал мне Грег.

— Теоретически это происходит так: нужно уведомить работодателя и запросить полагающихся льгот. Волшебная фраза: «Я болен, и они нужны мне, чтобы выполнять работу». Но, если работодатель не хочет давать вам льготы или соглашается дать, но тянет время, или вообще хочет вас обдурить, то может придумать любую причину для вашего увольнения. Он думает только об одном: как это скажется на его страховом рейтинге. Постановление постановлением, но есть закон, а есть реальный мир.

Как я хорошо знал: если у вас ювенильная форма БП, и вы переживаете, что раскрытие диагноза навредит или вообще разрушит вашу карьеру, не так уж тяжело погрузиться в трясину обмана. Сама болезнь поможет вам в этом. Прогресс идёт очень медленно, симптомы могут проявиться не сразу, да и кто вообще станет искать их у 43-летнего? Во всех внешних проявлениях вы выглядите нормально и способны сами разбираться со своей жизнью. Но вы не в порядке, становится только хуже, и вы как можно дольше стараетесь об этом не рассказывать, добавляя к приличному грузу болезни ещё и тяжёлое бремя секретности.

Знакомясь с историями других больных, в голове начало складываться общее представление об их сообществе, частью которого я теперь тоже был. Я узнал, что нас почти полтора миллиона и что сообщество разделено на две возрастные группы. Около девяноста процентов — это пожилые люди старше шестидесяти и семидесяти лет, многие из них немощны и живут только на одну пенсию, к тому же у них нет никакого политического влияния. Больные с ювенильной формой Паркинсона занимают оставшиеся десять процентов. Они-то как раз и могли бы представлять собой потенциальную политическую силу, если бы не одно обстоятельство: большинство старается не афишировать свою болезнь.

Я начал понимать, почему болезнь Паркинсона получает так мало внимания общественности и государственной поддержки в исследованиях. В середине 90-х Национальный институт здоровья в среднем тратил примерно по 2,400 долларов на каждого больного в поисках лекарства от ВИЧ/СПИДа, 200 на рак груди, 100 на рак простаты, 78 на болезнь Альцгеймера, 34 на болезнь Паркинсона и только по 20 на диабет и коронарную недостаточность.

В случае с Паркинсоном отсутствие нормального финансирования было особенно трагично, потому что перспективы в исследованиях были весьма многообещающими. В 90-х учёные вели работу по нескольким перспективным направлениям, сулящим нахождение лекарства в не столь отдалённом будущем. Один из прорывов случился в Сан-Франциско в 80-х годах. Врач по имени Билл Лэнгстон обнаружил химическое соединение МФТП в синтетическом героине, которое вызывало прогрессирующие симптомы БП у молодых наркоманов в районе залива Сан-Франциско (позже написал захватывающую книгу об этом феномене под названием «Дело о застывших наркоманах». Такое название дано, потому что первые доставленные в скорую наркоманы не могли двигаться и говорить — эффект употребления синтетического героина.) Обнаружение этого соединения открыло несколько путей для исследований и позволило учёным искусственно вызывать симптомы у подопытных животных.

— Это вызвало небывалое оживление в исследовании Паркинсона, — говорит сегодня доктор Лэнгстон. — А также подсказало, что на его появление может повлиять окружающая среда.

Была ещё одна большая причина, по которой исследования Паркинсона можно было считать многообещающими. Как сказал доктор Джеффри Кордоверу, профессор неврологии из медицинского центра «Раш Пресбитериан Сэинт Люкс Медикал Сентер» в Чикаго: «Из большой тройки неврологических дегенеративных заболеваний Паркинсон-Альцгеймер-Лу Гериг — Паркинсон станет первой упавшей картой в карточном домике».

— Мы знаем её патологию — результат гибели дофаминовых клеток, и, значит, как и другие дегенеративные заболевания, довольно эффективно сможем лечить её синтетическим дофамином. А на примере животных мы выяснили точное расположение поражённой области. Это три основных фактора успешных исследований.

— В случае Паркинсона, — говорил доктор Лэндстон. — Наука зашла так далеко, что для достижения результата потребуется не так уж много денег.

Получалось, что главный вопрос был не в том, смогут ли они найти лекарство, а в том, когда именно это произойдет. Ответ: сразу же, как только на завершение исследований соберётся нужная сумма.

В любых дебатах о федеральном финансировании медицинских исследований бытует мнение, что это игра с нулевым балансом. Все группы «особых интересов», будь то СПИД, рак или Паркинсон, хотят урвать свой кусок пирога. Поэтому нужен большой пирог. Почему интересы одной группы больных удовлетворяются лучше, чем другой? И почему некоторые, когда идёт делёжка, не принимают в ней участия? Ответы на эти вопросы находятся внутри самих сообществ больных и зависят от их настойчивости в продвижении своих интересов.

Показательно будет провести сравнение между сообществом БП и ВИЧ/СПИДа, которое получает на исследование большую часть правительственных денег. Должно быть, наибольшее внимание к проблеме ВИЧ/СПИДа привлекло гей-сообщество. Поскольку большая часть представителей группы риска или уже заражённых состояла из молодых, жизнелюбивых, творческих и энергичных людей, они могли быстро мобилизовать свои силы и направить их на достижение своих целей. В то время, как паркинсоники (например, с ювенильной формой болезни), учитывая накал ситуации, только ещё начали выходить из подполья, облегчая его взаимной поддержкой. Тем не менее они — неотъемлемая часть нашего общества — находятся в авангарде и тем самым способны оказать крепкую поддержку в продвижении интересов сообщества по тем же причинам, что упомянуты выше, и за ними будет финальное слово и дело.

Поскольку болезнь Паркинсона имеет замедленное развитие, больные попросту пропускаю свой наиболее энергичный период, когда, как раз, следовало бы действовать. Многие из них, пока что без инвалидности, не представляют, что их ждёт за углом, пока не заглянут за него (знаю об этом из личного опыта). В противовес этому, диагностирование СПИДа — по существу, вынесение смертного приговора — заставляет плодотворно использовать каждую минуту. Практически, только на одном этом факте основано всё движение активистов СПИД-сообщества. Всё их движение построено на преемственности: когда один из лидеров уже не может вести за собой — на его место тут же приходит другой. Это блестящий и эффективный ответ разрушительной стихии.

Грег входит в число небольшой группы активистов с ювенильной формой Паркинсона. Вот как он вспоминает тот момент, когда я публично обнародовал свой диагноз:

— Мне в некотором роде неловко это говорить, но моя реакция была: «Слава Богу!» Болезнь, на которую никто не обращал внимания вмиг оказалась у всех на слуху, вызвала огромный общественный и научный интерес.

Также он добавил: «Я был уверен — вы тоже найдёте время и станете частью движения».

И такой день приближался. Я не хотел вовлекать себя чересчур бурно, но с большим энтузиазмом поглощал всю новую информацию. Решил придерживаться туманного постулата даосизма: если не знаешь, что делать, не делай ничего — лучше поймёшь, что делать.

Мне было о чём подумать, в частности о том, что я отсиживался в «бункере» не только по своей собственной воле. Чем больше я об этом думал, тем лучше до меня доходило, насколько мой «бункер» был привлекателен, защищён и хорошо оборудован. Моя карьера, общественный статус, финансовое положение давали мне возможности для борьбы с болезнью, о которых мечтал каждый, кто жил с Паркинсоном. И теперь, публично сознавшись, мне ничего не оставалось, как взять на себя активную роль в движении. И правда: у меня было идеальное положение, чтобы заполнить пустоту, оставленную всеми теми паркинсониками, которые, открывшись, могли потерять гораздо больше, чем я.

К концу 1998 года мой стол был весь завален письмами с листовками различных организаций, связанных с Паркинсоном. Все они, так или иначе, просили о сотрудничестве. Названия некоторых говорили об общенациональном охвате, но при более тщательном рассмотрении оказывалось, что они были небольшими и принадлежали больницам, университетам и даже отдельным независимым исследователям. Некоторые были основаны не с целью исследований, уделяя время и ресурсы более насущным проблемам больных: обеспечению ухода, условиям жизни и другим важным аспектам.

Передо мной открылась завораживающая и непростая картина. Я отправился знакомиться с её участниками, изучая их брошюры и по возможности встречаясь лично. Вскоре я обнаружил ещё одну причину, по которой болезни Паркинсона не было уделено достаточно внимания — многие из этих организаций отказывались сотрудничать. Руководитель одной из них зашёл так далеко, что сказал: «Ну хорошо, если не хотите помогать нам, то не помогайте и им».

Возникло чувство, что меня позвали частично исполнить роль иллюстрации к Паркинсону для шоу, которое не дотягивало, чтобы быть показанным в прайм-тайм. Но я знал себя: если я брался за дело, то оно не ограничивалось одним только использованием моего имени. Но об этом чуть позже. А пока что мне нужно было завершить кое-что другое…

ПОСЛЕДНИЙ ВИТОК

Нью-Йорк, декабрь 1998.

Пятничный вечер. Шоу начнётся в семь часов, плюс-минус пару минут, в зависимости от того, насколько быстро подействуют таблетки. Зрители на своих местах, актёры за кулисами ждут объявления. Одно за другим произносятся их имена, и они по очереди выходят в центр так называемого стойла — центральной офисной декорации «Суматошного города», становясь на границе воображаемой «четвёртой стены». Машут зрителям, делают поклоны, а девушки — реверансы, затем быстро поворачиваются направо и заново скрываются за кулисами. После этого выхожу я, и делаю то же самое, но в конце желаю удачи сценаристам, сгрудившимся у напольных динамиков. К тому времени когда я присоединяюсь к Бэрри Боствику, Майклу Ботмэн, Алану Раку, Александру Чаплину, Конни Бриттон, Виктории Диллард, Ричарду Кайнду и режиссёру Энди Кэдиффу, все они уже находятся в предстартовом возбуждении, раздавая «пять» и хлопая друг друга по плечу, будто это школьная футбольная команда с сопутствующими ей толкотнёй и групповыми приветствиями, хотя и без напутственных выкриков типа «БЕЙСЯ-И-ПОБЕДИ», ограниваясь случайным набором матерных фраз.

Позади осталась половина сезона и за это время мы ни разу не снимали вечером. Но эта пятница была не такой, как все остальные. Мне предстояло появиться перед зрителями впервые с тех пор, как я рассказал о своей болезни, и я знал: всё то, что произойдёт в следующие три часа, покажет судьбу моей дальнейшей карьеры, сколько бы времени у неё не осталось. Мои друзья-актёры понимали, через что я собирался пройти, я чувствовал их поддержку. Пусть они проявляли озабоченность сдержанней, чем обычные люди, но зато более щедры были на объятия — моя группа моральной поддержки.

И вот звучит моё имя, я быстрым шагом выхожу в центр стойла, но в этот раз не машу зрителям, не желаю удачи сценаристам и не ухожу обратно за кулисы. Я выхожу за границу «четвёртой стены» прямо к зрителям. С помощью оператора перебираюсь через оградительные перила. Теперь я так близко к первому ряду, что практически наступаю зрителям на ноги. Хочу, чтобы они видели — со мной всё в порядке.

А также — хочу дать им одобрение на смех. Приветствую зрителей, рассказываю пару шуток и интересуюсь, есть ли у кого вопросы. Одна девушка по-простому спрашивает:

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем выгляжу, — быстро отвечаю я с улыбкой на лице. — Не знаю как вы, но я считаю себя ещё и чертовски обаятельным. — Возникает небольшая пауза, а затем прокатывается волна непринуждённого смеха. Может, всё пройдет не так уж плохо.

Несколько минут спустя камеры находятся на своих местах, и мы начинаем разыгрывать открывающую сцену эпизода. Обычно, на всякий пожарный мы снимаем сцену дважды и, как правило, во втором дубле смеха больше, чем в первом: зрители уже знают, в какие моменты и каких ждать шуток.

Но сегодняшний день — исключение. Во второй раз реакция в разы бурнее, несмотря на то, что актёры отыгрывают почти также. После первого дубля подтвердился мой худший страх: зрители метались, разрываясь между наблюдением за мной и моей игрой. Но, к счастью, после второго — страх отправился на покой. После небольшого замешательства зрители смогли отделить меня от моей работы. Как они позже сказали: до тех пор, пока то, что я делаю будет смешно, они будут смеяться.

Настрой зрителей в тот вечер соответствовал общей реакции на новость о болезни, и, за парой редких нюансов, мне был оказан тёплый, чувственный и заботливый приём. По правде сказать, я действительно не знал, как всё обернётся: невозможно было предсказать или подготовиться к обилию той поддержки, что была мне оказана. В некоторые моменты она трогала меня до глубины души. Страх, что отныне и навсегда меня будут воспринимать исключительно в союзе с болезнью, — улетучился. Всё это только обогащало меня. Я был одарён людской любовью и молитвами без всяких требований расплатиться за это своей личностью или благополучием. Люди понимали, что я — это всё ещё я, плюс Паркинсон. Это был самый приятый подарок из всех что мне дарили.

После всех лет «Семейных уз» и множества фильмов, в особенности трилогии «Назад в будущее», люди ассоциировали меня со словами: «Чувствую, будто вырос вместе с вами». Я всегда был благодарен им — моим зрителям. Большая часть моего успеха в жизни опирается на их плечи. Я всегда думал о наших отношениях, будто мы уважающие друг друга партнёры в некоей взаимовыгодной сделке. И море дорожелательности, омывающее меня действительно показало, что так и есть. Это новая ступень в наших отношениях. Ведь я тоже вырос вместе с ними, и, таким образом, они давали понять, что и дальше готовы оставаться со мной.

То же выказали и другие люди, включая публичные фигуры, у которых также диагностировали Паркинсон. Билли Грэм и Джанет Рино, оба отправили письма Мухаммеду Али, и в итоге он оставил им телефонные сообщения. Меня, так уж случилось, его звонок застал в ванной. В зеркале я видел, как из глаз потекли слёзы, когда он произнёс своим характерным шепотом: «Жаль, что это случилось с тобой, но вместе мы выиграем этот бой».

Я встречался с людьми на улицах Нью-Йорка, когда ездил по делам или отвозил детей в школу. За несколько недель после раскрытия, я повстречался с десятками незнакомцев. Некоторые встречи заканчивались в высшей степени неожиданно. Многие подходили, чтобы выразить сочувствие или жалось, что поначалу смущало меня. Возможно эти люди переживали за меня потому, что новость о моём диагнозе была свежа и у всех на слуху. Но прожив с этой «новостью» семь лет, я оставил все переживания позади и не намерен был снова к ним возвращаться. Через некоторое время значение этих встреч стало раскрываться передо мной. Когда эти люди подходили ко мне, я видел, как они пытались разглядеть признаки страха в моих глазах. И уверен, не находя его, — видели отражение своего собственного страха и начинали плакать. Болезнь — это страшное дело, и где-то глубоко внутри них, или не очень глубоко, сидит вопрос: а не случится ли это со мной, и как мне потом противостоять ей? Много раз всё заканчивалось тем, что я сам утешал и обнимал людей, которые хотели утешить и обнять меня, и, перед тем как попрощаться, я говорил им, что с ними всё будет в порядке.

Во время тяжёлых времён или потерь так или иначе мы всегда слышим, как люди говорят нам: «Мы молимся за тебя». Я всегда думал, что это просто слова, пока не почувствовал их силу, исходящую от десятков тысяч людей. Это впечатляющее ощущение: не сомневаюсь, что принятие такого количества позитивной энергии продлило мне жизнь на лишние пару лет. С тех пор я перестал недооценивать силу молитвы.

Как, наверное, и некоторые учёные. Недавно я прочитал об эксперименте, в котором исследователи из Колумбийского Университета испытали силу молитвы в помощи женщинам, которые не могли забеременеть. Было отобрано несколько людей, приверженцев разных религиозных конфессий. Их попросили молиться за группу женщин, находящихся в корейской клинике искусственного оплодотворения, при этом они не знали, что участвуют в эксперименте. В то же время в клинике была контрольная группа, которая не получала молитв. К концу эксперимента из первой группы забеременело 50 % женщин, из второй — 26 %. Таким образом учёные получили результат обратный тому, на который рассчитывали.

Реакция на моё раскрытие позволила вернуться к обычной жизни с новым чувством свободы. Хотя в работе мне всё ещё изо всех сил приходилось скрываться — всё-таки у Майка Флаэрти[76]не было БП. В остальное время я был от этого освобождён. Мог принимать лекарства по нужде, не маскируясь.

Сама-собой изменилась вся система управления симптомами. Переход в состояние «выключен» на людях теперь доставлял проблемы только в тех случаях, когда мне физически было затруднительно что-то сделать. Во всех остальных случаях это состояние сводилось к обычному дискомфорту. Тремор, шарканье или дискинезия, конечно, приковывали ко мне лишние взгляды, но, блин, — я же был тем парнем из телевизора. Все эти взгляды были мне привычны. А то, что они были из разряда: «Ох, точно, я слышал у него Паркинсон», — так что с того?

Однажды вечером, спустя несколько месяцев после моего откровения, мы с Трейси пришли поддержать один нью-йоркский фонд на обычное для таких фондов торжественное мероприятие с его громогласными речами, благотворительным аукционом и грандиозным музыкальным финалом — в этот раз выступали «Зе Ху». На протяжении первой половины вечера, во время произнесения речей и сбора средств свет в банкетном зале не выключался. Где-то там за шестым столиком сидел трясущийся я, выделяясь среди других гостей. Возможно, я переел лосося: иногда употребление большого количества белка мешает работе «Синемета». Все мышцы закаменели за исключением дёргающейся правой руки, и я знал, что люди за соседними столиками не могут оторвать от меня глаз. Но это нисколько меня не волновало, хотя я старался скрыть симптомы: наличие на мероприятии паркинсоника могло выйти ему боком.

— Надеюсь таблетки подействуют к тому времени, когда появятся «Зе Ху», — сказал я Трейси. — Хочу расслабиться и насладиться музыкой. Это действительно всё, чего я тогда хотел. Я понял, что моё отношение к болезни изменилось кардинальным образом и это стало возможным благодаря готовности поделиться ей с другими людьми. Годом ранее я посмотрел бы по-другому на эту же ситуацию. Главное — скрыть её от других, сказал бы я себе, тогда уже не важно, как я буду себя чувствовать в момент, когда погаснут огни и начнётся шоу. Открытость помогла изменить уклад жизни, поэтому теперь я мог получать от неё больше. Так что, когда погас свет, Пит Тауншенд замолотил рукой по воздуху и заголосил Роджер Долтри, я расслабился: всего лишь пара быстрых спазмов в левой ноге — ох детка… как же мне нравится, когда таблетки берутся за дело.

С обнародованием БП мне стало гораздо легче выполнять свои обязанности по работе, завершая третий сезон «Суматошного города», чем если бы я не открылся. Однако неважно знали о ней люди или нет, — симптомы продолжали неуклонно прогрессировать. Но даже отбросив тягость маскировки, рабочее напряжение всё рано оставалось на высоком уровне. К началу апреля, когда шоу закончилось и мы все разошлись по домам было ясно, что я находился в худшей форме, чем в августе, когда мы начинали.

Готовясь к следующему сезону, мы предприняли несколько изменений, дабы облегчить мне нагрузку. Одну из идей подал Гэри. Тогда мы уже примирились в своих разногласиях. Гэри был призван для оказания поддержки вскоре после событий того Дня благодарения, и с тех пор я часто консультировался с ним по вопросам производства.

— Знаешь, вообще-то нет такого закона, который обязывал бы тебя делать шоу по пятничным вечерам, — сказал Гэри. — Почему бы не перенести съёмки на вторник? Тогда у тебя будет лишних два дня на отдых прямо посреди рабочей недели.

Как обычно в июне мы начали собирать продюсеров и авторов для изложения сюжетных идей на следующий сезон. До начала производства в августе, авторы должны были превратить их в готовые сценарии. Именно на одном из таких собраний я предложил ввести нового актёра с громким именем, который смог бы снять с меня часть давления. Мой партнёр Данэлл Блэк предложил Хизер Локлир, сыгравшую роковую девушку в «Династии» и «Мелроуз Плэйс». За несколько лет до этого на «Золотом Глобусе» мы с Трейси сидели за одним столом с Хизер и её мужем Ричи Самбора, гитаристом из группы «Бон Джови». Они запомнились мне забавными и раскованными собеседниками, с которыми было приятно провести ужин. Потом мы провели вместе немало вечеров, подкалывая друг друга «столом для неудачников»: мы с Хизер оба были номинированы, но так и не получили статуэтку в тот год.

— Ей придётся нелегко, — сказал я. И правда, она никогда не снималась в ситкомах, но я не думал, что из-за этого у неё возникнут большие проблемы с комедией. Как бы то ни было, в «Мелроуз Плэйс» и в «Династии» было настолько мало мест действия, что добавь туда закадровый смех и из них получились бы те же самые ситкомы. Так что мы сделали ей предложение и были рады его принятию.

Даже с Хизер на борту, которая взяла на себя большу̒ю часть сюжетных линий и выступлений перед зрителями, что раньше лежало на мне, в начале той осени я понял — мои актёрские дни на телевидении сочтены. Казалось, на сколько бы уступок я ни пошёл перед болезнью: меньше рабочих дней, меньше репетиций, постепенный переход на выполнение второстепенных обязанностей, — ей этого было мало. Она продолжала собирать дань. Я был в состоянии выполнять свою работу, но очень много времени стал тратить на отдых, собираясь с силами перед следующим эпизодом. Работа высасывала из меня энергию сильнее, чем когда-либо, отбирая её у других моих интересов: семьи и набирающей обороты деятельности в БП-сообществе.

Виргинские острова (США), 31 декабря 1999.

Дочитав до сюда, у вас, наверное, закралась догадка, что все прозрения случаются со мной на пляже или около пляжа. Ну так вот вам ещё одно. Мы с Трейси и Сэмом плавали, а Аквинна и Скайлер играли с друзьями на берегу. Начинался вечер — как нам сказали, лучшее время, чтобы увидеть морских черепах. Сомнительно. Мы приезжали сюда три последних года, и я не видел ни одой. Но сейчас Сэм указал на что-то прямо передо мной и скрылся под поверхностью зелёно-синей воды. Мы с Ти[77]сделали то же самое.

— Вы видели её? — протараторил Сэм. — Большущая!

Мы втроём снова погрузились под воду и увидели, как большая черепаха оттолкнулась от дна, где останавливалась на передышку, подняв облако мелкого белого песка. Находясь на безопасной дистанции, мы наблюдали за тем, как она щипает водоросли, растущие внутри кораллового рифа. Вдоволь насмотревшись, Трейси с Сэмом вернулись на берег, а я остался дальше наблюдать за черепахой, как загипнотизированный.

Плавая с ней в несвязном тандеме — черепахе не было до меня дела, а я старался не потревожить её, — я вспомнил все те документальные фильмы, виденные в детстве. В них было показано, как тысячи маленьких только что вылупившихся черепашек стремятся к безопасности океана, пока морские птицы, пикируя, выхватывают их одну за другой. Выживет только маленькая группка — и это в самом начале черепашьего пути. Я заметил, что у моей черепахи отсутствовала часть заднего левого плавника. Интересно, сколько ей лет? Наверное, уже взрослая. В каких же битвах она успела побывать?

Оставь её, подумал я, — она заслужила покой. Я развернулся и поплыл к берегу. Трейси лежала на пляжном полотенце и читала книгу. Я тихонько взял у неё книгу, капая солёной водой на страницы.

— С меня хватит.

— Хорошо, дорогой, — ответила она. — Обсыхай, а я пока прочту ещё пару страниц. Потом займёмся детьми.

— Я имею в виду шоу. Всё кончено. Уйду в конце сезона.

52-я ежегодная церемония вручения премии «Эмми», концертный зал Шрайн Аудиториум, Лос-Анджелес, 10 сентября 2000.

После четырёх сезонов и ста эпизодов в роли Майк Флаэрти в сериале «Суматошный город», это была моя четвёртая номинация на «Эмми». Предыдущие три года я уходил домой с пустыми руками, но это не мешало нам с Трейси отлично проводить время. Церемония давала нам возможность провести редкий романтический уик-энд. Мы заселялись в наш любимый лос-анджелесский отель, отдыхая возле бассейна на крыше и наслаждаясь вкусной едой. Так же это был шанс повидаться с друзьями, оставшимися с прежней жизни до переезда в Нью-Йорк.

Выиграл или не выиграл, «Эмми» — это всегда праздник, особенно в этом году. Мой последний эпизод «Суматошного города» вышел в эфир 23 мая 2000, хотя я заявил о своём уходе ещё в январе после возвращения с отдыха. Не зная, чем конкретно обернётся мой уход для всего персонала шоу, я хотел дать им время, чтобы они нашли новую работу и, если нужно, успели перевезти семью на новое место. Во время показа финального эпизода я был ошеломлён зрительским ажиотажем. В тот вечер шоу смотрела треть всей существующей телеаудитории.

Благодаря этому у шоу появилось будущее. Гэри Голдберг согласился вернуться в качестве исполнительного продюсера, но при условии, если производство шоу переедет на западное побережье. Хизер возвращалась к своей роли, как и большая часть актёрского состава. К ним присоединялся Чарли Шин в роли нового заместителя мэра Нью-Йорка. Жаль, что нью-йоркской команде пришлось искать новую работу, но я был рад за актёров и особенно за Чарли Шина, который был не только талантливым актёром, но и моим старым другом. Продолжение шоу было хорошей новостью и потому, что у меня в нём была доля. Я смотрел бы как Чарли выполняет мою работу и всё равно получал бы зарплату. Боже храни Америку.

Однако то, что сделало этот уик-энд особенным, связано больше с Трейси, чем со мной. Ранее в этом году она блистательно и душещипательно сыграла роль жертвы изнасилования в сериале «Закон и порядок: Специальный корпус». Эта гостевая роль принесла ей первую номинацию на «Эмми». Вручение наград прошло неделю назад, но к сожалению, Трейси не выиграла. Зато перед вручением был показан эпизод с её участием. Я подумал, было бы идеально провести вечер вместе и отметить это достижение. На протяжении всего нашего брака актёрские амбиции Трейси находились под гнётом моей карьеры, а затем болезни, поэтому не нашли признания раньше.

Когда Джиллиан Андерсон произнесла имя победителя — моё — в номинации «Лучший актёр комедийного сериала», сказать, что я был удивлён — это только часть правды. Я был горд работой над сезоном, но надо быть совсем уж слепым, чтобы не признать заслуг моей жены. Поднимаясь на сцену, я думал только о Трейси. Мы не были одной из тех показных голливудских пар: мы ценим интимность наших отношений и изо всех сил стараемся не афишировать их, но в этот раз мне пришлось открыться. Большую часть речи я посвятил жене, выразив ей своё восхищение, благодарность и любовь.

Это был величественный момент, полностью поглотивший меня. Если бы тогда нашлась лишняя минутка на размышления, возможно я подумал бы о том, насколько сильно теперь отличаюсь от того молодого паренька, который стоял на моём месте и получал ту же награду пятнадцатью годами раньше. Ошарашенный, неуверенный в себе. Произнесённая тогда шутка, что я чувствую себя четырёхфутовым, говорила обо мне гораздо больше, чем я о себе думал. В этот раз я обошёлся без неё, хотя, чтобы отметить прогресс, лучше всего было бы просто сказать: «Чувствую себя пятифутовым».

Ни больше, ни меньше.

НАЗАД В БУДУЩЕЕ

«Это истинное наслаждение в жизни — стать предназначением великой цели; работать на износ, пока не отправишься на свалку; быть силой природы, вместо хаотичного сгустка недугов и обид, жалующегося на то, что мир недостаточно хорошо старается, чтобы сделать его счастливым».

Джордж Бернард Шоу

Слушание подкомитета Сената США по ассигнованиям, Вашингтон, округ Колумбия, 28 сентября 1999.

Обстановка внушающая страх, как и есть на самом деле: зал для слушаний выглядит также, как вы могли много раз видеть по телевизору, где свидетель в какой-то момент неизбежно накрывает рукой микрофон и наклоняется к адвокату, чтобы выслушать порцию предостережений. Только теперь на месте свидетеля был я. Передо мной, на мгновение ослепляя, вспыхивают десятки вспышек. Но я здесь не потому, что у меня проблемы. Хотя, да — как и у тех полутора миллионов, чьи интересы я представлял — у меня была одна серьезная проблема, намного серьёзнее, чем все эти сенаторы могли себе представить. Однако, они могли помочь избавиться от неё. За тем я и приехал в Вашингтон.

Речь шла о федеральном финансировании исследований болезни Паркинсона, которое, как я заявил в комитете, было несправедливо малым по сравнению с затратами на исследования в других медицинских областях. Недофинансирование исследований БП, говорил я, представляет собой серьёзное упущение, учитывая развитие современной науки и реальную перспективу нахождения лекарства. Учёные, выступавшие после меня, подтвердили, что лекарство может быть найдено уже в течении десяти лет, но только при условии достаточного финансирования.

Моё выступление на этих слушаниях знаменовало собой важный шаг. С того времени, когда я рассказал о своей болезни, прошёл уже год, и сейчас я впервые выступал на защите общественного мнения. Если не знаешь, что делать, не делай ничего — лучше поймёшь, что делать. Я понял, что моё присутствие на этом слушании может перевесить чашу. По крайней мере, на это надеялась Джоан Сэмюэльсон, основатель и руководитель Сообщества борьбы с Паркинсоном (СБП), которая позвонила мне с просьбой поехать вместе с ней в Вашингтон. Она собирала группу специалистов, включая учёных и самих больных, чтобы убедить Конгресс выделять больше денег Национальному институту изучения неврологических заболеваний и инсультов[78].

Джоан — адвокат с севера Калифорнии, у которой диагностировали Паркинсон в конце 80-х в возрасте тридцати семи лет. Её карьера продолжалась до 1991 года, когда демократы выступили в Конгрессе за отмену запрета, наложенного администрацией Буша (старшего) на федеральное финансирование исследований эмбрионов (Ученые хотели узнать, возможно ли пересадить здоровые клетки мозга ненужных плодов в мозг людей с БП. Противники абортов убедили администрацию Буша запретить эти исследования.) Разочарованная бездействием различных национальных фондов по борьбе с Паркинсоном, Джоан сама стала лоббировать свои интересы, потихоньку подбираясь к Вашингтону. Её усилия, наряду с усилиями Энн Юдалл, дочери конгрессмена Мо Юдалла (тоже с БП), сыграли важную роль в снятии запрета в 1993 году. С тех пор Джоан основала СБП и стала ведущим заступником БП-сообщества и его настоящим героем.

После слушания наша группа из учёных и паркинсоников отправилась в поход по кабинетам нескольких сенаторов и конгрессменов. Мы встретились с конгрессменом Биллом Янгом, главой Комитета по ассигнованиям, конгрессменом Джерри Льюисом, главой подкомитета по ассигнованиям армии. Со стороны Сената — со спикером от доминирующей партии Трентом Лоттом (а также с дюжиной сенаторов-республиканцев, которых он собрал в своём кабинете) и сенатором Арленом Спектером, главой подкомитета по ассигнованиям, осуществляющим надзор за Национальным институтом здоровья. Все они уделили нам уйму своего времени и внимания. Сенаторы не пришли ни к какому конкретному решению. А вот оба конгрессмена дали прямые поручения, что привело к увеличению финансирования исследований БП.

Когда мы с Джоан покидали «коридоры власти», то, должно быть, выглядели, как пара подвыпивших моряков: обилие событий заставило болезнь разойтись не на шутку, из-за чего нас кидало из стороны в сторону. Я заметил, что Джоан пыталась не дать себе расплакаться.

— Что-то не так? — спросил я. — Мне показалось — мы хорошо здесь поработали.

— Ох, это просто фантастика, — сказал она. — Дело в том, что раньше невозможно было добиться даже того, чтобы тебя выслушали, не говоря уже о том, чтобы пригласили в кабинет, — она одарила меня улыбкой. — Новый мир открылся передо мной.

Фрагменты моего выступления были показаны в нескольких вечерних выпусках новостей. В частности, та часть заготовленной речи, которая произвела наибольшее впечатление: «Уже в свои сорок я сталкиваюсь с такими трудностями, которые обычно начинаются после семидесяти-восьмидесяти, если вообще начинаются. Но с вашей помощью, если все мы сделаем всё возможное, чтобы искоренить эту болезнь, — то, возможно, в свои пятьдесят я буду танцевать на свадьбах моих детей». Перед выступлением я намеренно не принял лекарств. Нужно было, чтобы мой рассказ о влиянии болезни — и в свете срочности принятия мер — имел тому наглядное подтверждение. Для людей, которые никогда не видели меня в таком состоянии, трансформация, должно быть, была поразительной.

Позже в тот день, когда я наконец-то добрался до телевизора, я тоже был поражён. Но трансформацией немного другого рода. Симптомы проявились настолько сильно, будто меня за грудки тряс невидимый хулиган. От мотания головы покосились очки, будто сзади прилетела неслабая затрещина. Я старался удержать страницы с речью, но руки неугомонно подпрыгивали. Но, несмотря на это — я был уверен в себе. В глазах виднелось ровное контролируемое движение к цели, чего я раньше за собой не замечал. Как ни парадоксально, я был полон стойкости, даже несмотря на то, что трясся, как осиновый лист. Хулиган атаковал со всех сторон, даже изнутри, но я не собирался сдаваться или отказываться от того, за чем туда приехал.

Вместо этого я бросил вызов, который принял форму обещания: «Прошло время тихого сопротивления. Мы победим в войне с Паркинсоном, и для этого я сделаю всё, что от меня зависит».

РАБОТА, ПЕРЕСТАЮЩАЯ БЫТЬ РАБОТОЙ

За последние пару лет от болтовни по мобильнику с моим агентом я перешёл к обсуждению клеточной биологии с ведущими учёными. Это совсем другой уровень. Разговаривая со своими коллегами по индустрии развлечений, я хотя бы могу притвориться умным. Среди нейробиологов я просто стараюсь слушать и записывать.

Люди часто упоминают меня из-за активности в БП-сообществе и работе в фонде, который я основал после ухода из «Суматошного города». Работа — это первое слово, которое приходит на ум, но я бы так не сказал. Сейчас я занят многими делами: в половине из них нет ничего необычного, а некоторые выходят за рамки пятидневной рабочей недели. Моя работа — это то, чем я занят в конкретный момент будь то произнесение речи, смена подгузника, написание книги или озвучивание компьютерного мышонка. Однако, работа в фонде стала моей страстью, и я отдаю ей все свободные силы, как физические, так и душевные.

Как я объяснил Деби Брукс на собеседовании на должность директора «Фонда Майкла Джей Фокса по исследованию болезни Паркинсона»: наша задача проста — планируемое устаревание[79]. Я имел в виду, что наша организация была создана для ускорения процесса в обход бюрократии, применяя предпринимательский подход, чтобы помочь учёным сделать то, что возможно было сделать: найти лекарство в ближайшие десять лет. Наша оптимистичность по размаху могла сравниться только с нашей нетерпеливостью.

— Я помню, как ты говорил мне, — сказала Деби, сорока двух лет от роду, бывший вице-президент «Голдман Сакс»[80], — Если я когда-нибудь соберусь посетить ежегодный благотворительный ужин[81], то могу считать себя уволенной.

У нас не было никакого плана для выполнения задачи. Деби и остальные члены правления (группа экстраординарных людей, вышедших не только из моей среды — мира развлечений, но и из среды Деби — финансового сообщества Нью-Йорка) столкнулись с вызовом создания системы, которая помогла бы отыскать лучших специалистов в своём деле и обеспечить их деньгами как можно быстрее.

Как показывает история, исследовательская работа в области медицины и её финансирование протекают в темпе улитки. Например, почти целый год уходит на рассмотрение и удовлетворение заявки на финансирование в Национальный институт здоровья (НИЗ). Наша работа направлена на сокращение сроков для предоставления грантов. Работая с научным советом, возглавляемым доктором Уильямом Лэнгстоном, мы создали специальную научную комиссию, которая выносила свой вердикт в течении трёх месяцев.

Мы поняли, что разработали действительно лучший метод, когда НИЗ обратился к нам с просьбой провести через наши процессы часть их собственного фонда. Уже к концу первого года мы достигли тех целей, на которые при самых оптимистичных прогнозах должны были уйти годы[82]. В поисках лечения Паркинсона мы выделили несколько основных перспективных направлений. А также убедили правительство принять нашу систему и осознать неотложность финансирования такого рода исследований.

С момента первого выступления в Вашингтоне меня часто приглашали представлять интересы БП-сообщества в СМИ, в частности я принимал участие в национальных дебатах по поводу использования стволовых клеток эмбрионов. Эти дебаты были главной новостной темой на протяжении большей части лета 2001 года.

Стволовые клетки брались от неиспользованных десятидневных эмбрионов, предоставленных клиниками экстракорпорального оплодотворения. Каждый год тысячи этих комочков клеток размером меньше булавочной головки сначала замораживаются, а потом рутинно уничтожаются. По мнению большинства биологов, их клетки настолько неразвиты, что фактически являются плюрипотентными — не представляют никакой физиологической функции: не являются клеткам мозга, клетками почек, клеткам спинного мозга и так далее. То есть у них есть потенциал стать клеткой любого типа. Введённые, например, в чёрную субстанцию больного Паркинсоном, они могут развиться в клетки, производящие дофамин.

Эффект ошеломляющий. Реализация всего потенциала стволовых клеток могла бы избавить миллионы людей от страданий, стать их спасением, лекарством. Но потенциальные выгоды не ограничиваются лечением только одного Паркинсона. Стволовые клетки могут привести к прорыву в лечении практически любого смертельно опасного или серьёзно травмирующего заболевания. Это одна из причин, по которой в стремлении оказать поддержку объединились почти все лидеры ячеек БП-сообщества по всей стране. Если исследование стволовых клеток будет успешно завершено, в стране не останется ни одного человека, не испытавшего результатов на себе или знающего того, кто собирается это сделать.

Однако, существуют и противоречия. Несмотря на то, что эмбрионы развиваются вне матки и регулярно отбраковываются, активисты антиабортного движения категорически против их использования в исследованиях вопреки тому, скольким людям это помогает.

Во время президентской кампании (об этом хорошо известно всем медицинским активистам, если вообще не всей общественности) Джордж В. Буш выступал против использования стволовых клеток, хотя в их поддержку выступило несколько влиятельнейших консервативно настроенных республиканцев-законодателей. Пересеклись два политических мнения, возможно потому, что болезнь не принадлежит ни к какой партии. За несколько недель до выборов я написал заметку в «Нью-Йорк Таймс», в которой предложил тогдашнему губернатору Техаса разрешить финансирование в области исследования стволовых клеток — области, которая могла сохранить миллионы жизней и будущее американцев; можно сказать — области благотворительного консерватизма, приверженцем которого был он сам. Лучшего аргумента в поддержку жизни просто не существовало.

Мы — БП-сообщество — были удивлены и удовлетворены, когда следующим летом исследования стволовых клеток получили так много внимания средств массовой информации; для нас это освещение было так же важно, как и сама проблема. Я оказался в центре национальных политических дебатов, давая интервью за интервью и лично лоббируя правительственных чиновников. В итоге новый президент Буш вынужден был принять нашу сторону, разрешив некоторым правительственным фондам поддержать эту работу, хотя и в ограниченном порядке. Мы, конечно, ожидали большего, но по сравнению с его предыдущей позицией, — это был огромный шаг вперёд.

О стволовых клетках я говорил от лица больного, а не от лица президента фонда. Наш фонд не занимается политикой, его задача — определить наилучшие пути исследований, а затем собрать деньги и распределить их между учёными, чтобы они могли провести работу как можно скорее. А наш предпринимательский подход даёт нам возможность быстро, а иногда и творчески реагировать на все политические веяния. Вскоре после того, как президент Буш строго ограничил количество исследований стволовых клеток, мы предложили грант в два с половиной миллиона долларов[83]любому научно-исследовательскому учреждению, способному вести работу по направлению дофаминовых клеток. Наша миссия не приемлет задержек, затруднений или отвлечений от заданного курса.

Участвуя в дебатах, я делаю это от лица больного, хотя, несомненно, моя известность играет в них большую роль. Известность — основная причина, по которой я способен привлечь внимание к делу и привлечь средства. И всё равно меня одолевает страх быть «парнем-иллюстрацией». Когда мы основали фонд, я не хотел, чтобы он носил моё имя. В какой-то момент мне показалось, что я придумал самое громкоговорящее название: «Лекарство от БП». Но перед тем, как предложить его совету, рассказал Трейси. Я написал название на куске бумаги, положил перед ней и спросил:

— Что думаешь?

Она задумалась, а затем обычным тоном произнесла:

— Педикюр[84]?

Моё имя привлекает внимание, обеспечивает доступ, помогая нам быстрее достичь поставленный целей. Честно ли это? Правильно ли? Эти вопросы имеют право на существование, но факт остаётся фактом — у меня болезнь Паркинсона. Она не роль, которую я играю. Моё участие однозначно построено на личном опыте. Я знаю суть проблемы изнутри, которая вынуждает меня вникать в науку, а также я разделяю с сообществом чувство неотложности. Известность — это редкая монета и нет лучшего способа потратить её.

Вашингтон, округ Колумбия, 14 сентября 2000.

Недавно я снова выступал перед подкомитетом Сената. В этот раз я говорил о неотложности финансирования эмбриональных стволовых клеток. Часть выступления я посвятил защите прав знаменитостей, поэтому и был приглашён и принял приглашение. Вот, что я сказал сенаторам:

«К этому моменту многие из вас уже слышали мою историю. Но вы не слышали об истории 38-летней Энн, работавшей книжным редактором. БП лишила её работы и из среднего класса Нью-Йорка окунула в бедность. Сейчас она живёт на пособия от „Медикэр“[85] и „Эс-Эс-Ди-Ай“[86], которые почти полностью уходят на медикаменты. Также вы не слышали о Грэге, бывшем адвокате, который к этому времени стал инвалидом. Мы с ним регулярно общаемся. Две недели назад его друзья и родственники с ужасом наблюдали, как он буквально превратился в камень, ожидая отменённой доставки рецепта. Ничто так не проявляет весь драматизм Паркинсона, как эта ничтожная грань, отделяющая больных от нормальности. И вы никогда не слышали о 53-летней Брэнде, бывшем специалисте по компьютерам. Недавно её лекарство не подействовало на болезнь, и она оказалась „застывшей“, сидя в ванной. Никого не оказалось рядом, чтобы ей помочь. Она просидела там несколько часов, пока наконец-то до мозга не добралась какая-то часть препарата, позволив ей вылети из ванной. Но к тому времени она уже пережила паническую атаку и не могла говорить. В итоге она сумела дойти до компьютера и связаться с друзьями.

Эти люди достойны внимания не меньше меня. Все они повторяют мне одно и тоже, снова и снова: когда я буду стоять перед микрофоном — я должен начать говорить.

Для этого я здесь».

ДЕРЕВО, ВЫРОСШЕЕ В БЕРНАБИ

Мидлгейт, Бернаби, Британская Колумбия, 1971.

Когда мне было десять, и я жил в той трхёэтажке с бассейном без подогрева и торговым центром через дорогу, со мной жила мышь. Она не была вредителем, по крайней мере я её таковой не считал, — просто маленький белый грызун с розовыми ушами, глазами и носом. Я держал её в аквариуме, в котором было одно из этих маленьких колёс-крутилок и поилка. Сверху положил оконную секцию с противомоскитной сеткой и придавил книгой, чтобы мышь не смогла убежать.

Видимо, книга оказалась недостаточно тяжёлой. Наверное, стоило взять томик «Войны и мира», потому что мышь всё-таки сбежала. Худшего времени для побега было не найти: пару дней с нами жила бабуля, ожидая пока её квартиру приведут в порядок для переезда. Она до ужаса боялась мышей, а ещё у неё было больное сердце, и все — особенно я — переживали, что пока бабуля будет спать, мышь может пробежать по её кровати или даже по лицу, что несомненно приведёт к остановке сердца.

К счастью, этого не случилось. Бабуля спокойно переехала, а мышь так больше и не появилась. Мне запретили покупать другую. Отец забрал аквариум и пересадил в него несколько старых комнатных растений. Этот вновь образованный террариум был перенесён на балкон, что стало последним событием в жизни наших филодендронов или паучьих растений, или как там их правильно называют. Через несколько недель они погибли. А следующим летом умерла бабуля — её сердце в конце концов сдалось.

На Рождество мама поставила на кофейный столик тарелку с нечищеными грецкими орехами. Я их не ем, но прихватил один и держал его какое-то время с собой. Затем, как-то раз, я вышел на балкон, закинул орех в аквариум и вдавил его пальцем в землю, забыв про него до следующей весны, когда, к своему удивлению, увидел пробивающийся из земли тоненький зелёный росток. Орех пустил корни. Возможно из-за моего нелинейного детского мышления, связавшего воедино аквариум, мышиный побег и беспокойство за бабулю, — это маленькое чудо всегда казалось мне её посланием, свидетельством того, что она по-прежнему рядом со мной. Не помню, чтобы кому-то говорил об этом, но помню, как ухаживал за ростком, поливая и поворачивая к солнцу. Весна — это значит весенняя уборка, и, однажды вернувшись со школы домой, я увидел, что моего маленького дерева больше нет.

Лос-Анджелес, март 1995.

Подходили к концу съёмки «Американского президента». Дома в Нью-Йорке меня дожидались Сэм, Трейси и наши новорожденные малышки Аквинна и Скайлер. Как раз начала зарождаться идея о возвращении на телевидение, чтобы в будущем чаще находиться рядом с семьёй. Это было время огромного оптимизма и перемен в жизни, чему я большей частью обязан работе с Джойс. Хотя она тоже была в Нью-Йорке, я не перестал являться на встречи к девяти утра, хоть и по телефону, просыпаясь в шесть утра по западному времени. Одним утром перед звонком я отправил сообщение по факсу: мне приснился сон, который я записал на листе гостиничной почтовой бумаги.

«Я на нашей ферме в Вермонте. Помогаю парнишке возрастом около десяти лет (Сэму? Себе?) перебраться через пастбище с пасущимися на нём лошадьми. На другом краю стоит дом пастуха. Как только мы добираемся до него, мальчик проводит меня на просторную деревенскую кухню, где я прихожу в изумление от того, что вижу. Все поверхности — стол, столешница и каминная полка — были уставлены банками и горшками с ростками разных растений. Это был домашний питомник, и он процветал. Мы проходим через кухню ко встроенному в углу шкафу. Мальчик говорит мне с улыбкой: „Сейчас ты кое-что увидишь“ и распахивает дверцы шкафа.

Мне тяжело поверить в то, что я вижу. Это невозможно — внутри тесного тёмного и безвоздушного пространства растёт дерево. Даже не просто растёт, а — процветает, подобно бонсаю. Теперь, когда двери распахнулись, ствол и густые ветви начинают расти наружу прямо у меня на глазах, как в покадровой съёмке. Ветви тянутся к свету кухни и обрастают листьями.

Я знаю, что это за дерево. Мой грецкий орех. И он рос всё это время».

Благодарности

Аквинна и Скайлер, теперь, когда книга «трясущегося» папы закончена, я смогу чаще отвозить вас в школу. Сэм, спасибо, что позволил мне больше времени уделять моим делам, взяв на себя большую часть работы по дому. Трейси Поллан — моя жена, мой лучший друг — я люблю тебя. Ты прошла весь этот путь вместе со мной, и благодаря тебе я нашёл в себе силы поделиться с окружающими своим жизненным опытом. Я всё ещё под впечатлением от того, что тебе удалось затратить меньше времени и сил на рождение Эсме Аннабель, чем мне на появление этой книги. Она — чудо. Теперь я с смогу станцевать ещё на одной свадьбе. С такой семьёй, с такой жизнью, с такой любовью — я могу назвать себя счастливчиком.

Отдельной благодарности заслуживает моя мама, Филлис Фокс, которая провела со мной много часов в телефонных разговорах, рассказывая о захватывающей истории нашей семьи (жаль, что не получилось включить в книгу больше подробностей). Она и папа, Уильям Фокс, дали мне силы пройти через эту книгу и через всю жизнь. В процессе подготовки я также о многих вещах подолгу беседовал со своим братом Стивом, в частности о том тяжёлом эпизоде после смерти папы. Он понял, почему я хотел внести его в книгу и, возможно из-за того, что это всего лишь было небольшим отклонением от крепкой братской дружбы, — дал на это своё согласие. Также хочу сказать своим сёстрам Карен, Джеки и Келли, что многому у вас научился и очень вас люблю, сильнее, чем смогу здесь описать словами. Возможно получится в следующей книге.

Джойс — спасибо за всё. Работа над книгой предполагала затратить на неё невероятное количество одиноких часов, и благодаря тебе я смог ими насладиться.

С самого начала я знал, что должен самостоятельно написать эту книгу. Эта история слишком личная, чтобы быть рассказанной чужими устами (минимум сорок процентов от всего объёма). Плюс ко всему, я никогда этим не занимался. Я понимал, что мне нужен наставник в этом процессе, опытный и талантливый помощник, лучше из числа тех, кого я хорошо знаю, кто смог бы показать, как это делается и был бы честен со мной. К счастью, мой шурин Майкл Поллан согласился исполнить эту роль. Только с таким мудрым и терпеливым наставником я смог бы справиться с поставленной задачей. В течении последнего года Майкл вместе со мной упорно трудился над событиями моей жизни, хотя, наверное, предпочёл бы заниматься своими, особенно успехом его собственной книги, выдающимся бестселлером «Ботаника желания». Также я благодарен его жене Джудит Белтцер и сыну Айзаку за то, что разрешили мне на такой долгий период забрать у них столь важную часть их семейной жизни. Проницательность Майкла, его дружба, юмор и страсть в работе над книгой далеко не полный перечень того, чем он со мной поделился. Также он великодушно познакомил меня с его литагентом Амандой «Непоседой» Урбан из «Ай-Си-Эм». Непоседа, спасибо за твою поддержку, энтузиазм и проведение меня через лабиринты издательского мира. Я-то думал, что только шоу-бизнес может быть «домом веселья».

В декабре 2000 года, когда я начал писать о Гейнсвилле и неуёмном «танцующем» мизинце, я стал подыскивать себе помощника для написания. Фактически, нужен был человек, который набирал бы слова вместо меня. Я не мог справиться с клавиатурой. Конечно, можно было опять во всём обвинить Паркинсон, но я и до этого не умел печатать. На эту работу пришла устраиваться Хейди Поллок и осталась на целый год. Она не только печатала быстрее, чем я думал, но и организовала сам процесс сочинения вплоть до подбора нужных слов. Хейди оказалась чрезвычайно умным, весёлым и бесценным напарником, без неё я бы не справился.

Неоценимое доверие оказало издательство «Хайперион», — даже, несмотря на то, что я раз за разом пропускал сроки сдачи рукописи. Ещё раз хочу выразить огромную благодарность президенту издательства Бобу Миллеру за его письма: щедрые комплименты, завёрнутые в спортивные метафоры, всегда поднимали настрой, когда мне это требовалось. И выражаю благодарность Лесли Уэллс — самому умному и понимающему редактору, о котором можно только мечтать. Также спасибо её помощниками Кэрри Коверт и Марте Левин, которые не давали процессу забуксовать на месте. Боб Игер, ты был прав — нет места лучше дома.

Эта книга никогда бы не была написана без поддержки и поощрения БП-сообщества. С тех пор, как я обнародовал диагноз, мои друзья по несчастью стали моими лучшими наставниками. Они помогли понять, что моя история не только моя, что большая часть сорока процентов идёт в множественном числе; все мы дрейфуем в одной лодке в ожидании спасения. Не теряйте надежды, потому что помощь уже в пути.

Возможно не все это осознают, но все нижеперечисленные люди тоже сыграли свою роль в появлении этой книги, и за это я им всем выражаю свою любовь и благодарность:

Доктору Алану Ропперу, доктору Бернарду Крюгеру, доктору Брюсу Куку, Корки и Стивену Поллан, Лори Поллан и Алану Бану, Дане Поллан и Митчеллу Стерну, Данэллу Блэку, Джоан Сэмюэльсон, Деби Брукс, Майклу Клэйсу, Минди Миллер, Грегу Манну, всей команде «Фонда Майкла Джей Фокса по исследованию болезни Паркинсона», Лонни и Мухаммеду Али, доктору Митчеллу Блатту, Джойс и Бэрри Коэнам, Стиву Коэну, Гленну Дубину, Дэвиду Голубу, Джону Гриффину, Ирвину Хелфорду, Джеффри Катценбергу, Кэтлин Кеннеди, Милли и Морту Кондрак, Фредерику Маку, Норе Макэнифф, Майклу Прайсу, Лили Сафра, Джеффри Килу, Кэролин и Кертису Шенкер, Донне Шалала, Фреду Уэйссу, доктору Джей Уильяму Лэнгстону, Джеффри Кордоверу, Джеки Хамада, Мийоко Лов, Наташе Клибански, Ким Кимбро, Айве Голдштейну, Амуне Али, Бриджет Ру-Лок, Нэнси Райдер, Лэсли Слоан Зельник, Слиффу Гилберту-Лури, Скипу Бриттенхэму, Мэриан Той, Ракель Тайнио, Гленну Кетцнеру, Крису Коди, Грегу Уассону, Питу Бенедику, Марку Селигеру, Майклу Розену, Салли Фанджой, Гэвину де Бекеру, Гэри Дэвиду Голдбергу, Биллу Лоуренсу, Энди Кэдиффу, Джастину Стенбергу, Брайану Лурду, Кевину Хувейну, Бобу Филпотту, Кэм Нили, Джимми Нудженту, Пэту О’брайену, актёрам, техгруппе и авторам «Суматошного города» (Том Хертц и Тим Хоберт, спасибо за шутки), Бобу Гершу, Тодду Голду, Крису Року, Джону Стюарту, Аманде и Теду Дэмме, Эмме Тиллинджер, Джеймсу Тейлору, Арлин и Алану Альде, Фиби Кэйтс и Кевину Клайну (обожаю твои цитаты из шоу), всем работникам «Дримворкс», «Эй-Би-Си Ти-Ви» и многим другим.

Примечания

1

Еженедельные трансляции в прямом эфире игр Национальной Футбольной Лиги США.

2

Molson Brewery — старейшая пивоварня Северной Америки и крупнейшая в Канаде.

3

Алфавитный город — район Манхеттена, название происходит от авеню А, В, С, D, вдоль которых располагается район.

4

Закусочная на колёсах.

5

Американский актёр (1901–1980).

6

Сериал о жизни адвоката и его жены, переехавших жить на ферму.

7

Гомер — в Америке собирательное имя для недалёких людей. Беатрис Тэйлор, тетушка Би, персонаж ситкома «Шоу Энди Гриффита».

8

Авторское сокращение от имени Трейси.

9

«Сердце тьмы», 1899 г. — роман польско-британского писателя Джозефа Конрада, главный персонаж — торговец слоновой костью мистер Куртц. По мотивам книги был снят фильм «Апокалипсис сегодня», с Марлоном Брандо в роли полковника Уолтера Куртца. Документальный фильм о съёмках называется «Сердце тьмы: Апокалипсис киноделов».

10

Когда текст набирается из букв, вырезанных из газет и приклеивается на лист бумаги.

11

Когда во время родов рядом с женщиной для её успокоения находится близкий ей человек. Этим человеком может быть кто угодно в зависимости от пожелания роженицы.

12

Образ действия (лат.)

13

The Pinkettes — группа бэквокалисток, участвовавших в 1983 году в туре Нила Янга.

14

Точка на тыльной стороне локтевого сустава, где очень близко к поверхности проходит нерв. Название funny bone происходит от humorous bone (забавная кость), что созвучно с humerus bone. Humerus (лат.) — верхняя часть руки, плечо.

15

В США фильмы стартуют в пятницу, а не в четверг, как в России.

16

Before the fall. Fall — осень, падение, провал, крах.

17

Эдвард «Тед» Кеннеди — младший брат президента США Джона Ф. Кеннеди и сенатора Роберта Ф. Кеннеди. 18 июля 1969 года он попал в автокатастрофу, управляя автомобилем в пьяном виде. Машина слетела в воду с Чаппаквидикского моста в результате чего погибла его пассажирка Мэри Джо Копечне. Тедди покинул место аварии и сообщил о ней полиции только на следующее утро. Этот инцидент стал широко известен тем, что Тедди Кеннеди избежал наказания, а в дальнейшем фактически поставил крест на любых его попытках стать президентом США, хотя он участвовал в предвыборной кампании в 1980 году, но проиграл Джимми Картеру.

18

Интервал времени перед ужином, во время которого подаются коктейли и другие алкогольные напитки.

19

Имеется в виду бейсбол. Бэттеру (отбивающему) даётся 3 попытки, чтобы отбить мяч.

20

Игра, придуманная для привлечения людей прокатиться на карусели, на которой животные (обычно лошади) были статичны и не двигались вверх и вниз во время движения самой карусели. Кольца были закреплены на специальных держателях вокруг карусели. Чтобы заполучить одно из них детям по ходу движения нужно было выставить руку в сторону и попасть указательным пальцем в кольцо. Но среди колец только одно было латунным, а остальные пластмассовые, что еще больше подстёгивало детей заполучить это особенное кольцо, не такое как у всех.

21

Так называли мать нынешней королевы Англии Елизаветы Второй.

22

Святой Николай является прообразом Санта-Клауса, которого придумал американский писатель Клемент Кларк Мур в своей поэме 1823 г. «Ночь перед Рождеством, или визит Святого Николая».

23

Знаменитый канадский хоккеист, большую часть карьеры проведший в американском клубе НХЛ «Бостон Брюинз», обладатель множества наград, считается одним из лучших хоккеистов в истории.

24

Крис Фарли и Дэвид Спэйд, американские актёры, выходцы из юмористического шоу «Сатедей Найт Лайв», часто снимались в дуэте.

25

Долина Сан-Фернандо находится в штате Калифорния, США, а долина реки Фрейзер в Канаде. Сан-Фернандо известна своими огромными плантациями фруктовых деревьев. В основном сбором урожая занимаются малоимущие жители США или такие же бедные эмигранты из Мексики.

26

Genuine — уникальный, genius — гениальный.

27

MTM Enterprises — производственная компания, основанная актрисой Мэри Тайлер Мур в 1969. В числе её проектов было «Шоу Боба Ньюхарта» (1972–1978).

28

Сериал снимался перед живой аудиторией.

29

Съесть ворону — в некоторых англоязычных странах означает унижение, принятие поражения после громогласных заявлений. Считается, что съесть ворону (эмоционально) так же тяжело, как и принять поражение.

30

Максвелл Смарт — персонаж сериала 60-х годов «Я — шпион», у которого в подошвy ботинка был встроен телефон.

31

Актёр, сыгравший главную роль в фильме 1957 года «Я был подростком-оборотнем».

32

Почётная премия за выдающиеся заслуги в кинематографе, присуждается с 1952, входит в число номинаций «Золотого глобуса».

33

Сделка с дьяволом.

34

Термин антропологии и психологии, убеждение в возможности влиять на действительность посредством психический мыслей и действий.

35

Американская закуска, получившая широкую популярность из-за наличия в каждой упаковке приза — кусочка пластика в виде животного или предмета с ушком для веревки.

36

Дополнительные выходные, когда какой-нибудь праздник приходится на пятницу или понедельник.

37

Сокращённое название долины Сан-Фернандо Вэлли.

38

LAX — международный аэропорт Лос-Анджелеса.

39

Да-да, не удивляйся читатель. Оказывается, американские дети (мальчики) периодически умудряются написать в туалетную розетку (и даже с последствиями). Например, со сна, отклонив струю от нужного курса.

40

Малая лига бейсбола и софтбола — некоммерческая организация, занимающаяся проведением соревнований между школьными командами в США и по всему миру. Является крупнейшей организацией такого рода в мире, охватывающей все 50 штатов и более 80 стран.

41

Сальваторе Боно, бывший муж Шер, участник рок-дуэта Сонни и Шер.

42

Очень известная в США книга-помощник Томаса Энтони Харриса 1969 г. «Я — О’кей, ты О’кей», представляет собой практическое руководство по трансакционному анализу, как средству решения всех жизненных проблем.

43

В этом клубе он провёл всего лишь 2 сезона (против 10-ти сезонов в «Брюинз»), сыграв во втором только 6 матчей, после чего завершил карьеру.

44

Выражение, означающее завершение или прекращения какого-либо события. Происходит от случая, датируемого началом 20 века. Один из постояльцев гостиницы вернулся ночью в номер и скинул ботинок на пол. За стеной в другом номере от грохота ботинка о пол проснулся другой постоялец. Он ждал, пока грохнет второй ботинок, чтобы спокойно заснуть, но тот всё не падал. Тогда он пошёл в тот номер и спросил, когда уже упадёт второй ботинок.

45

Итальянское название креветок и блюда из них, заправленного чесноком.

46

Вид корпоративного развлечения, призванный разряжать обстановку внутри коллектива работников.

47

Старший брат Джеймса Белуши, умер 5 марта 1982 года в результате передозировки наркотиков.

48

Гитарист The Rolling Stones, известен и своими художественными работами, которые в основном являются портретами разных знаменитостей, например, остальных участников группы.

49

Песня Джеймса Тейлора That’s Why I’m Here с одноимённого альбома 1985 года.

50

Свадебная фотография Берта Рейнольдса и Лори Андерсон была размещена на обложке People от 16 мая 1988, а внутри была статья о свадьбе.

51

NSAA — Национальная ассоциация студенческого спорта.

52

Отдельное от БП заболевание, но с похожими симптомами, из-за чего нередко происходит неверная постановка диагноза.

53

Совместное пользование частным автомобилем.

54

Медицинское состояние, при котором у людей, находящихся подолгу в помещениях начинаются проблемы со здоровьем в силу очевидных причин (токсичные стройматериалы, плохая система вентиляции и др.).

55

Сокращение от 1-метил-4-фенил-1,2,3,6-тетрагидропиридин, органическое соединение, нейротоксин, вызывает постоянные симптомы болезни Паркинсона, разрушая дофаминергические нейроны в чёрной субстанции.

56

Хаотичные судорожные движения конечностей.

57

Русское название — «Консьерж».

58

Моя вина — лат.

59

Русское название — «Срочно требуется звезда».

60

FedEx Corporation — американская служба по доставке грузов по всему миру.

61

Happy Xmas (War Is Over) — песня Джона Леннона с альбома Some Time In New York City.

62

Пьеса в 3-х действиях, написанная американским прозаиком Торнтоном Уайлдером в 1938 году и тогда же удостоенная Пулитцеровской премии.

63

Американский ежеденельник, публикующий репортажи, критику, эссе, комментарии, художественные произведения, юмор, комиксы и поэзию.

64

Титриметрический анализ (титрирование) — метод количественного/массового анализа, используемый в аналитической химии. Основан на измерении объёма раствора реактива точно известной концентрации, расходуемого для реакции с определяемым веществом.

65

Мутация, приводящая к замене одного пуринового основания на другое или одного примидинового основания на другое.

66

В 1994 году Республиканская партия впервые за 40 лет получила контроль над Палатой представителей.

67

Раскладное кресло, всем вам хорошо известное по сериалу «Друзья».

68

Основатель испанской инквизиции.

69

Тахилалия — нарушение речи в форме выраженного многословия или ускорения темпа речи.

70

Американский цирковой артист, прославился образом печального клоуна Вилли.

71

Возникает до 20 лет.

72

Американский певец, родоначальник диско.

73

ALADDIN SANE — название 6-го студийного альбома Дэвида Боуи, и игра слов a lad insane — безумный парень.

74

Известный американский журналист и телеведущий.

75

AOL Inc. — американский медийный конгломерат. В начале 2000-х годов был крупнейшим интернет-провайдером в США.

76

Имя центрального персонажа «Суматошного города», которого играл Майкл Джей Фокс.

77

Ещё одно сокращение от имени Трейси.

78

Входит в состав Национального института здоровья США.

79

Создание товара с неоправданно коротким сроком эксплуатации, дабы вынудить покупателя делать повторные покупки.

80

Один из крупнейших в мире инвестиционных банков.

81

Общее название застольных мероприятий, проводимых различными организациями с целью сбора средств на поддержку чего угодно: от детей больных аутизмом до ремонта школ.

82

В течении первых двух лет Фонд Майкла Джей Фокса выделил 25 миллионов долларов на исследования болезни Паркинсона.

83

В последствии сумма была увеличена до 4.4 миллионов.

84

Здесь имеет место игра слов. Название, придуманное Майклом Джей Фоксом — PD-cure. Трейси ответила — Pedicure.)

85

Федеральная программа медицинского страхования США для граждан возрастом от 65-ти лет, финансируемая за счёт части подоходного налога.

86

Страхование социального обеспечения инвалидов — федеральная программа США, также финансируемая за счет части подоходного налога.

Content

Фокс Майкл Джей Счастливчик

Майкл Джей Фокс Счастливчик

ГЛАВА ПЕРВАЯ «Тревожный звонок»

ГЛАВА ВТОРАЯ Бегство артиста

ГЛАВА ТРЕТЬЯ «Школа» Голливуда

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ Затерянный в «Доме веселья»

ГЛАВА ПЯТАЯ Реальность кусается

ГЛАВА ШЕСТАЯ Годы чудес (Или успеха)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Будто дыра в голове

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Распаковывая подарок

Благодарности

Примечания