Дениз Мина

Обвинение

Denise Mina

Conviction

* * *

Copyright © Denise Mina, 2019

© Анастасия Измайлова, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии.

© Издание на русском языке. ООО «Издательство „Омега-Л“», 2023

Пролог

Просто говори всю правду. Так учила я своих детей. Какая же глупость – учить таким вещам детишек. Смысл говорить всю правду без веской причины. Я перестала этим заниматься, и, должна сказать, ощущения потрясающие. Лучший выбор за всю мою жизнь. Обманывай, снова и снова, придумай себе новое имя и прошлое, что тебе нравится, а что нет – просто сочини все от начала до конца. Так намного проще. Но вот я снова, против собственной воли, рассказываю правду. И на то есть веская причина.

Я была еще совсем девчонкой, когда впервые загубила свою жизнь, сказав правду. Тогда буквально на днях умерла мама. А в саду у нас собирались мужчины и выкрикивали оскорбления в сторону дома – все потому, что я сказала правду. Все стали рассуждать о том, что не так со мной и мне подобными. Кое-кто настолько обозлился, что пригвоздил к моей входной двери кошку.

А какой-то мужчина за это вломился в мой дом и попытался убить меня.

Так что я прикусила язык и сбежала. Я поменяла имя, стала скрытной и настороженной. Я запечатала ту часть своей жизни и больше никогда о ней не говорила вслух. Когда в разговоре всплывало что-то даже отдаленно касающееся того случая – пожары, Гретхен Тайглер, футбол, – я либо выходила в уборную, либо меняла тему. Я не воспринимала это как ложь – просто я была уже не Софи Букаран. Я была Анной Макдональд, и те события меня никак не касались. Я чувствовала себя в безопасности.

Когда кругом все голосят, а ты измотана и ужасно напугана и весь мир тебя ненавидит, то просто прикусить язык – уже роскошь.

Но вот я снова заговорила. Целую книгу написала об этом для вас. Безо всякого героизма. Я не какой-нибудь отважный разоблачитель, который и не против, что его будут по гроб жизни преследовать, если в глубине души он знает, что постоял за правду. Правду я рассказываю совсем по другим причинам. Не таким похвальным, но, возможно, более понятным. И в этом вся правда.

1

Тот день, когда моя жизнь разбилась вдребезги, начинался неплохо.

Случилось это ранним ноябрьским утром, и проснулась я без будильника. Я была довольна собой. Пошла на уступки, и все ради семейной терапии: я Хэмиша не бужу в шесть утра по будильнику, а он не рубится весь вечер в «Кэнди краш» на телефоне, не обращая внимания на детей.

Я уже заранее предвкушала этот день. Меня ждал скачанный на телефон «тру-крайм»-подкаст, и я слышала о нем хорошие отзывы. Я собиралась послушать первую серию, попробовать эту историю на вкус, пока собираю всех в школу, а потом упиваться ею за муторной домашней тягомотиной. Хороший подкаст всему как будто придает многослойную текстуру достославных миров. Я противостояла ассирийскому вторжению, забирая вещи из химчистки. Наблюдала, как торжествовало правосудие над коварным убийцей, покупая нижнее белье.

Я смаковала предвкушение, лежа в постели, глядя на плывущий рябью по потолку уличный свет, слушала, как включается отопление и почтенная хранительница дома постанывает и поскрипывает костьми. Я встала, натянула свитер, влезла в шлепки и выползла из спальни.

Я обожала вставать раньше всех, пока в доме тихо и я могу в этом застывшем мире в одиночестве почитать или послушать подкаст. Я знала, что все тут. Я знала, что все в безопасности. Можно расслабиться.

А Хэмиш возмущался. Говорил, что это как-то жутковато. Зачем я ныкаюсь по дому в одиночестве? Зачем вообще я столько времени провожу в одиночестве? Проблемы с доверием, заключил семейный психолог.

Я попыталась Хэмиша утешить, мол, Ну я же не убийство твое замышляю. Только прозвучало это, видимо, не слишком утешающе. На самом деле, Анна, это даже враждебно по отношению к Хэмишу, если взглянуть на это с его точки зрения. Да неужели? (Это я уже враждебным тоном сказала.) Враждебно, значит? Мы еще немного обсудили этот момент. Дурацкая система. Нам обоим было грустно, и настроены мы были враждебно. Наши отношения переживали предсмертные муки.

Я на цыпочках прокралась по коридору, огибая самые скрипучие половицы, чтобы заглянуть к девочкам. Обе спали, каждая в своей постели, а на стульях у кроватей была разложена школьная форма, носки вложены в туфли, и галстуки уже под воротничками. Надо было мне подольше там побыть. Больше я их не увижу такими невинными.

Я пошла по коридору обратно. Дубовые перила, выпиленные ровно под мою ладонь, мягкой спиралью тянулись от верхнего этажа к нижнему, повторяя лестничный изгиб, как огромный марципаново-желтый змей. Они вели в просторную прихожую, где входную дверь обрамляли мраморные колонны, а пол был выложен мозаикой с фамильным гербом Хэмиша. Дом купил еще прапрадед Хэмиша в 1869 году. Купил совсем новехоньким у Грека Томпсона[1].

Хэмиш ужасно гордился своим происхождением. О моем же он не знал ничего. Не могу этого не подчеркнуть. И говорю я об этом не только затем, чтобы его оградить, раз уж теперь все вышло наружу. Он был старшим барристером и надеялся получить назначение на судейскую скамью, подобно своим предкам. Он бы не стал всем этим рисковать только ради меня.

Когда мы встретились, я была Анной, новенькой временной секретаршей из какой-то там Глуши-под-Абердином. Выбирая Хэмиша, я действовала крайне обдуманно. И я его любила, надо сказать, даже сейчас люблю – временами. Но я нарочно выбрала мужчину постарше, обеспеченного и респектабельного. Человека, любящего поразглагольствовать, сыплющего фактами и мнениями. Он оказался идеальным прикрытием.

Хэмиш родился в этом самом доме и ни разу никуда не переезжал. Его семья всегда так или иначе служила системе правосудия Шотландии, вот уже двести лет. Он не любил выезжать за границу. Писателей читал только шотландских. Мне это казалось таким странным. Пожалуй, даже несколько экзотичным.

Тем утром в прихожей было холодно. Я прошла в ослепительно-белую немецкого дизайна кухню и заварила себе крепкий кофе. Достала телефон. Многосерийный «тру-крайм»-подкаст назывался «Смерть и Дана». Описание гласило: «Затонувшая яхта, тайна убийства семьи на борту до сих пор не разгадана…»

О да: занудный тон, секреты, убийства – тут было все. А случилось происшествие еще в то время, когда мои девочки были совсем малышки, время надувных батутов и ожидания у школьных ворот, в тишине, среди неизменной когорты мамаш, отрешенных от внешнего мира. Об убийстве я до этого не слышала.

Я налила себе большую кружку кофе, уселась, положила телефон перед собой на кухонный стол и нажала «плей». Я рассчитывала на захватывающую, полную рисков историю.

И даже не подозревала, что вот-вот опять столкнусь с Леоном Паркером.

2

Серия 1: «Смерть и Дана»

Привет.

Меня зовут Трина Кини, и я один из продюсеров MisoNetwork. Добро пожаловать на подкаст «Смерть и Дана».

Согласно отчету французской полиции, это подозрительно странное дело закрыто. Они его и раскрыли. В убийстве трех членов одной семьи обвинили Амилу Фабрикасе. Но Амила Фабрикасе не могла этого совершить: многочисленные свидетели, камеры слежения и паспортный контроль с использованием отпечатков пальцев показали, что на момент убийств она была в самолете, направлявшемся в Лион. Убийства мог совершить только кто-то из пассажиров.

В тот самый вечер состоятельное семейство – отец с двумя детьми – ужинали на борту собственной яхты по имени Дана. Экипаж по настоянию отца отослали на берег, и на яхте остались лишь члены семьи.

Из порта судно вышло под покровом темноты. Паруса никто не ставил. Радио и навигационные огни не включал. И все же Дана обошла коварные песчаные отмели залива Пертуи Бретон и, отклонившись на 32°, взяла курс на Атлантический океан. Пройдя с десяток километров в открытое море, яхта затонула вследствие взрыва в корпусе судна. Все трое пассажиров на борту погибли.

Так что же там могло случиться? Почему же власти так упорно настаивали на том, что, скорей всего, не соответствовало правде? И почему никто так и не обжаловал приговор?

У Трины Кини был мягкий южнолондонский акцент, низкий тембр, певучая манера речи. Закинув ноги на соседний стул, я потягивала вкуснейший кофе.

Еще задолго до того, как Дана затонула, она имела репутацию прóклятого корабля. Суеверные телеведущие немедленно за это уцепились и объявили, что ее затопление только подтверждает слухи о проклятии. Месяц спустя таинственные подводные съемки на месте крушения, казалось бы, стали еще одним тому подтверждением.

Но давайте отмотаем к самому началу и очертим место действия.

Иль-де-Ре – это новомодный курорт на западном побережье Франции. История у острова своеобразная. Это вытянутый плоский остров, буквально отмель между Ла-Рошелью и Бискайским заливом. За всю его историю он большую часть времени был отрезан от материка и крайне беден. Экономика держалась на добыче соли и перевозках преступников. Именно из Сен-Мартена, столицы этого острова, французские заключенные отбывали в каторжные поселения Новой Каледонии и Гвианы. Из Сен-Мартена отправляли Дрейфуса на остров Дьявола. Отсюда переправили Анри Шарьера, автора «Мотылька», в 1931 году на плавучей тюрьме.

Будучи бедным и отрезанным от мира, остров оставался неразвитым. Он сохранил свои булыжные мостовые, выжженные солнцем загородные домики под терракотовыми крышами, с выкрашенными в бледно-зеленый или голубой дверьми и ставнями.

Летом из-под мостовых пробивались высоченные розовые мальвы, и город стал объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО. Но теперь население разбогатело, и все благодаря мосту.

В конце 1980-х годов с большими затратами был возведен протяженный автомобильный мост, соединяющий остров с Ла-Рошелью. Отдыхающие Франции стали понемногу открывать для себя этот девственный остров. Он превратился в камерный курорт, без помпы, скромных масштабов. Приятный климат, теплый, как на юге Франции, но прохладнее благодаря атлантическому бризу, усмирявшему зной. Гор на острове нет. Велосипедные дорожки повсюду.

В последующую пару десятилетий все больше людей стали тянуться к жизни простой, на фоне буколических пейзажей. Туда переезжали кинозвезды, музыканты, экс-президенты компаний и промышленные магнаты. Началась нешуточная конкуренция за домики. Даже самые скромные подскочили в цене, а потом стали вообще на вес золота. Бедные рыбацкие домишки оказались заброшены, и только изредка туда заглядывали высокопоставленные отдыхающие, которые ходили под парусами к марине в центре города. Магазины перестали торговать кониной с инструментами, теперь там продавались «Гуччи» и «Шанель». Вокруг витал дух достатка.

Местные противились. Дотла сжигали загородные домики. Приезжие подавали жалобы о домогательствах и предвзятом отношении.

Одна семья утверждала, что их просто выжили с острова. Но по большей части все шло тихо-мирно.

В тот день, когда Дана пришвартовалась в Сен-Мартене, многие любители парусного спорта ее заметили и любовались ею. Это было прекрасное судно.

Дана была не из разряда частных яхт, которые сразу приходят на ум: никаких вам плазменных панелей и взлетно-посадочных площадок или белых диванов с мини-барами в четыре этажа. Это был парусник, шхуна. А у шхун сомнительная репутация. В былые времена пираты с приватирами облюбовали шхуны за скорость хода. У шхун были высокие мачты и изогнутый нос, который низко сидел над водой, как съезжающий оружейный ремень у ковбоя.

Так что Дана была знаменита своей красотой. Когда-то ее окрестили «самым страшным проклятием на воде», и в 70-х о ней сняли фильм в лучших традициях «Ужаса Амитивилля». Как этот фильм и многие другие хорроры того времени, «Проклятие Даны» сейчас смотрится аляповато, но в те дни фильм имел большой успех, равно как и книга, его вдохновившая. Дурная слава яхты следовала за ней по пятам, вызывая волну интереса, куда бы она ни причаливала.

В тот день она причалила в Сен-Мартене, пришвартовалась с носа и кормы и спустила сходни.

К яхте подошла молодая пара, с виду как из двух разных миров. Девушка была стройная загорелая блондинка итальянской внешности. Одета она была в платье от Миссони, без рукавов, по щиколотку длиной, и сандалии. Сопровождал ее долговязый подросток в мешковатых шортах, кроссах и безразмерной футболке. Один свидетель даже решил, что мальчишка был фанатом хорроров, которому вдруг посчастливилось наткнуться на Дану, поскольку на футболке у него был принт из культового хоррора «Затащи меня в ад». По словам свидетеля, тот сначала подумал, что мальчишка, видимо, ужасно рад увидеть знаменитую шхуну. Он очень удивился, когда мужчина с похожим лицом и тем же цветом волос – очевидно, отец – помахал мальчишке с яхты. Он еще подумал, интересно, это отец купил яхту в угоду мальчишке или мальчишка футболку надел для него. Эта мысль никак его не отпускала.

Я сидела расслабившись, закинув ноги на стол, и пила такой крепкий кофе, что даже чуточку вспотела. Я уже начала было отвлекаться на предстоящие домашние дела, и тут Кини сказала:

На самом деле эти двое были брат и сестра, и приехали они к отцу, Леону Паркеру, владельцу яхты.

От неожиданности я подскочила на стуле – наверное, послышалось. Я еще спросонья совсем, утро раннее. Решила, это сонный мозг меня дурит, что имя Леона мне просто послышалось. Я много лет о нем не вспоминала, и меня застало врасплох то, что его имя всплыло именно сейчас.

Он пригласил обоих своих детей в Сен-Мартен прокатиться с ним вместе на Дане. С тем, чтобы отпраздновать двадцать первый день рождения старшей, Виолетты. Дети были практически незнакомы. Они родились в разных странах от таких разных матерей. Леон совсем недавно второй раз женился и пытался сколотить семью из хаоса своего прошлого, вполне возможно, что по настоянию новой жены. Поведение его свидетельствовало о том, что он значительно изменился.

Он хотел угостить детей ужином на яхте и преподнести своей дочери восхитительное антикварное бриллиантовое колье, знаменующее ее совершеннолетие.

Я сидела в по-утреннему стылой комнате и все еще не верила своим ушам, стараясь убедить себя, что я просто ослышалась, но пульс мой неуклонно набирал обороты. Как будто кровь в моих жилах признала его раньше разума.

Сходни опустились, и с яхты спешно сбежала молодая женщина. С собой у нее была сумка с вещами; она прикрывала рукой правый глаз, а капитан что-то кричал ей вслед.

Это была Амила Фабрикасе, она работала на яхте шеф-поваром.

Амила умчалась так быстро, что загремели металлические сходни. Этот грохот привлек взгляд многочисленных свидетелей. Она продралась сквозь толпу и побежала в город, остановившись у кафе спросить официанта, где можно вызвать такси до аэропорта. Он потом показал, что она прикрывала глаз рукой, сама мертвенно-бледная, вся дрожит, а из-под руки, прикрывшей пол-лица, текут слезы и капают с подбородка. Официант насильно усадил ее и вызвал такси. Казалось, будто ей очень больно, – он подумал, что она повредила глаз, и предложил взглянуть, если она захочет. Но она не хотела. Он помог ей сесть в такси до аэропорта, и она его поблагодарила.

Тем временем на Дане капитан рвал и метал. Семья собралась на праздничный ужин, а шеф-повара и след простыл. Он позвонил в бюро по найму, где нанял Амилу, и потребовал прислать замену, но стоял самый разгар сезона, и свободных кадров не нашлось. Он оставил много гневных сообщений на автоответчике Амилы, настаивая, чтобы она вернула деньги: зарплата была выплачена ей наличными в начале круиза. Крайне нетипичная практика, и капитана это выставляло в дурном свете. Амила забрала с собой всю оплату. И так и не перезвонила.

Дети видели, как убежала Амила и как ей вслед кричал капитан, но тут их отец спустился по трапу, они все обнялись и отправились на прогулку по городу, пока капитан бушевал и распоряжался об ужине.

«Ле Копан» – ресторан, включенный в рейтинг «Мишлен», – согласился предоставить суп буйабес, хлеб, мясные закуски, сыры и салат. Буйабес – это рыбная похлебка. Как и все крестьянские блюда, сперва это было простейшее блюдо, но теперь рецепту следуют неукоснительно. Обыкновенное рагу из рыбы следует заправить свежеприготовленными мидиями, крабом и чесночным хлебом – и добавить это все прямо перед подачей. Впоследствии это окажется важным для установления последовательности событий. Ресторан предлагал послать на борт су-шефа, чтобы тот подал буйабес как полагается, но капитан отказался. Леон Паркер хотел провести вечер без посторонних. Никаких су-шефов на яхте. Леон хотел побыть наедине с детьми.

Ресторан был так оконфужен из-за несоблюдения этикета подачи буйабеса, что сотрудники только спустя неделю признали, что ушли до того, как суп был подан.

А на суше Леон с детьми прошлись по городу и заглянули в кафе-бар за пивом и фантой. Владелец кафе вспоминал, что Леон много курил и болтал, что они все хором смеялись, но как-то напряженно.

А на Дану к тому времени в камбуз доставили ужин из «Ле Копан» – буйабес привезли в термосе с подогревом, готовый к подаче. Заправку же оставили на отдельной тарелке. Сыры были разложены по тарелкам, как и мясные закуски. Стол накрыли в роскошной парадной гостиной внизу. Леону еще не довелось ею воспользоваться, и он не мог дождаться ею похвастаться. Бутылку шампанского магнум положили на лед и отнесли на палубу, согласно указаниям Леона. Экипаж дожидался, пока вернется семья.

Завидев Паркеров, спускавшихся по пристани к яхте, капитан построил экипаж в приветственную шеренгу. Леон поднялся на борт последним. Он вручил капитану пару сотен евро и распорядился, чтобы тот сводил свою команду в бар футбольный матч посмотреть – Франция против Германии в полуфинале Чемпионата Европы. Сказал, чтобы раньше одиннадцати не возвращались.

И капитан все сделал, как ему велели. Он отвел своих людей в ближайший бар, и они до самого конца смотрели матч. Потеснив Германию, Франция победила и обеспечила себе выход в финал. У французского экипажа выдался отличный вечер. Они успели перехватить по пицце и вернулись к пристани в десять минут двенадцатого.

Но Даны уже след простыл. Никого из Паркеров живыми больше не видели.

Сигналов с яхты не поступало, но вот что видели гости близлежащего ресторана на крыше; солнце село примерно в половину десятого. Люди видели, как кто-то отдал швартовы, но уже стемнело. На Дане загудел мотор, и яхта вышла в открытое море.

Когда топ мачты проплыл мимо панорамного ресторана на крыше, всего в семидесяти метрах, зеваки проводили ее бурными аплодисментами. Но ужинающие с опытом мореходства заметили – тут что-то не то.

Навигационные огни на яхте были потушены.

Если судно на ходу, огни должны быть непременно зажжены: на грот-мачте, на носу и корме, и цветные бортовые огни – красный на левом, зеленый на правом так, чтобы другие корабли видели, в каком направлении движется судно.

Двое наблюдателей всерьез обеспокоились и позвонили в береговую охрану – предупредить, что на Дане что-то неладно. Кто-то вышел в море без огней. Предположительно, неопытный судовладелец без навыков или понимания правил. Береговая охрана попыталась связаться с яхтой, но морскую радиосвязь тоже отключили.

Дана вырулила прямо в Атлантический океан, наперерез большому фарватеру. Довольно опасное дело без радиосвязи, ведь современные контейнеровозы огромны, а ходят вслепую. Они полагаются на радиосвязь и предупреждают малые суда, чтобы те держались в стороне.

Каким-то чудом Дана без происшествий пересекла фарватер, но теперь береговая охрана следила за ней из соображений безопасности.

Это привлекло внимание других кораблей.

Ближайший контейнеровоз выставил смотрового наблюдать за Даной, пока туда не добралась береговая охрана. Много позже, когда Амилу уже осудили за убийства, у смотрового взяли интервью для документального фильма. Он рассказал, что видел.

Тут звучание сменилось, сразу чувствовалось качество объемной студийной записи. Мужчина говорил на безупречном английском с густым голландским акцентом.

– Да, мы много раз пытались с ними связаться, но ответа не было. Меня попросили подняться на мостик и следить за яхтой, пока не придет береговая охрана. Ночь стояла ясная, и у меня был бинокль. Я четко видел очертания яхты, пока мы подходили, но на борту ни души. Так, ладно. Странная сложилась… хм… ситуация. Огни не горели, даже на топе мачты, хотя мотор так и не заглушили. Я видел выхлопные газы, да и яхта шла по прямой. Может, перебои с электроснабжением? Не знаю. Но пока я наблюдал, яхта просто топором ушла под воду.

Я видел, как она взяла и прямиком ушла под воду. Даже осознать не успел. Все случилось так быстро, море сомкнулось над палубой, мотор испустил струйку дыма и ушел под воду, а там уже скрылся топ мачты, и водная гладь опять стихла. Яхта просто затонула и канула в воду.

Так странно. Мы все только посмеялись. Без понятия, что там была семья на борту. Мы решили, что яхту затопили намеренно, чтобы страховку получить, и плохо это обставили, так что их быстро раскроют. Вы не представляете, насколько дорогие эти суда, даже если простаивают у пристани. Вот мы и решили, что в этом все дело. Ведь понимаете, а что еще могло случиться?

И правда, что?

Амилу Фабрикасе обвинили и осудили за потопление яхты. В полиции нашли улики того, что та умела обращаться со взрывчаткой, и заявили, что она ее и подложила в машинное отделение Даны перед тем, как сойти на берег. О чем, по-видимому, даже не задумывалось следствие, так это о том, кто вывел яхту в открытое море. Сделать это можно было только будучи на борту.

Предположим, Леон Паркер подвыпил и после ужина решил выйти в море. Предположим, он забыл включить огни и радиосвязь – но даже так посетители ресторана на крыше заметили бы его за рулем. Однако они никого не заметили. Один свидетель видел одинокую фигуру на палубе, но сказал, что стояла та пригнувшись, будто крадучись, словно пряталась. Обставили все это под шумок.

Амилу выследили, обыскали, допросили и завели на нее дело. К состоятельным семьям никто не присматривался.

Полиция обделила вниманием и Леона, который пригласил своих детей и распустил команду, заплатив им наличными. Тот самый Леон, который мог и отдать швартовы, и вывести яхту в море. Леон, который отдал распоряжение капитану, чтобы ужин накрыли в парадной гостиной, на средней палубе, и это теплым июльским вечером, когда логичнее всего поужинать на верхней. Никто не задавался вопросом, вдруг это Леон убил свою семью. Полиция сосредоточила внимание на Амиле.

Леон тогда совсем недавно женился на наследнице весьма влиятельной семьи. Члены ее известны тем, что сторонятся прессы и имеют большие связи. Быть может, это они попросили полицию не заводить дело на Леона? Быть может, просто намекнули, что полиции следует поискать в другом направлении?

Я поставила подкаст на паузу. Я знала, что речь шла о моем Леоне. Моем друге Леоне.

Сердце подскочило к самому горлу. Я взяла телефон и открыла главную страницу подкаста.

3

На обложке было изображение Даны, висящей на стропах в сухом доке. Искаженная линзой фишай, яхта надвигалась красно-белым носом на зрителя, как дружелюбная собака, норовящая обнюхать камеру. Лакированная деревянная палуба поблескивала на солнце. Небо позади нее было бодряще-голубым, зимнее небо Лазурного берега.

А сбоку были расположены папки, и каждая помечена по номеру серии, к которой она относилась. «Эпизод 1», «Эпизод 2». Они были нарисованы в виде стопок документов, вид сверху, которые как будто скинули на стол. Только не на стол, а на фотографию яхты.

Я нажала на «Эпизод 1», и из папки выпала и развернулась на экране серия фотографий.

Вот и он: Леон Паркер.

Леон с широкой щербатой улыбкой, слегка постаревший.

Он обхватил за плечи двоих холеных детишек, долговязого светловолосого парнишку в безразмерной футболке и прелестную девушку в зелено-золотом шевроновом платье. Она ухмылялась, а на груди у нее красовалось увесистое бриллиантовое колье. Она касалась его средним пальцем, будто бы показывала фак на камеру. Для фото все трое поднимали тост с бокалами шампанского.

Леон Паркер погиб. Боже, как же печально. Я не видела его много лет, но когда такие люди умирают – это настоящая потеря для мира. Леон Паркер был одним из этих людей.

За эти десять лет он почти совсем не постарел. Он был высокого роста, под метр восемьдесят, в талии широковат, но тем не менее привлекателен для мужчины за сорок. Седина еще немного припорошила ему волосы, все такие же длинные и вьющиеся, растрепанные от соли приморья. Вихры седых волос на груди курчавились из-под широкого ворота рубашки, контрастируя с загорелой кожей. Он улыбался во весь рот, и видно было, что за резцом не хватает зуба. Он выглядел счастливым.

Я перевела взгляд с голубого неба позади, детей и бриллиантового колье на тонюсенькую самокрутку, тлевшую в руке Леона. Крутил Леон сам. Я видела, как он это одной рукой делал.

На фотографии он обнимал детей обеими руками, но предплечье отвел в сторону и держал сигарету поодаль, как будто не хотел, чтобы на них попал дым. Я буквально ощущала запах этого дешевого табака, тепленького, как подливка, и слышала его смешок в конце рассказа, который он наверняка сто раз пересказывал.

Мне не хотелось слушать дальше, но я решилась. И нажала «плей». Мне нужно было выяснить, что с ним стряслось.

Леон Паркер был тот еще персонаж. С этим никто не поспорит. Несмотря на все свои изъяны, повеселиться он уж точно умел. Родился он в семье, принадлежавшей к рабочему классу, из восточной части Лондона, работал на городской бирже, потом открыл свой бизнес. Он частенько ставил все на кон, сколачивал и спускал целые состояния.

После его смерти кто-то откопал коротенькое интервью для «Лондон тунайт». Записывали интервью на улице, в «черную среду» 1992-го, когда рухнул валютный рынок Лондона.

Среди грохочущих гудящих автобусов на оживленной лондонской улице репортер поставленным голосом, перекрикивая шум, спросил:

– Прошу прощения, сэр, вы сегодня тоже потеряли деньги?

– Все подчистую, – голос Леона звучал резковато и сипло. – Ужасно много потерял.

– Значит, тяжелый день у вас выдался? – Тон у репортера был безрадостный.

– Ну, как сказать… – Голос у Леона вдруг смягчился. – Везде-то не поспеешь, так ведь?

Он прыснул звучным смешком, восхитительным образом сочетавшим отчаяние и азарт. Репортер захохотал вслед за ним. Я вдруг заметила, что и сама заулыбалась.

Как же Леон смеялся, боже мой. Так мрачно и запальчиво, что можно было в этом смехе утопить охапку котят.

Его смех унес меня в то незапамятное лето в шотландском высокогорье, далеко на север по восточному побережью, за Инвернессом, минуя Блек-Айл, у самого Дорнох, где дряхлые холмы высоки и покаты, куда редкий поезд доедет, где погода на удивление приятная, а земли усыпаны заброшенными усадьбами, которые постепенно уходят обратно в землю.

В незапамятный замок Скибо.

4

Замок Скибо – это престижный курорт неподалеку от Дингуолла для членов закрытого клуба.

Замок совсем было обветшал, но в 1897 году его купил Эндрю Карнеги. Родом он был из Шотландии, эмигрировал в Америку, когда ему было десять, нажил там себе состояние и на тот момент стал самым богатым человеком в мире. Карнеги отстроил Скибо в стиле эдвардианского поместья и сделал из него дом на лето. Расположенный на двенадцати гектарах земли, он таил в себе все дорогие удовольствия: были там и ловля рыбы на мушку, и охота на оленей, и хождение под парусом, и сплав на каяках, и верховая езда, и превосходная кухня, и прекрасные комнаты. Были минеральные источники, где продавались непригодные «целительные» снадобья для несуществующих болезней. Именно там Мадонна устроила свадебное торжество.

Если смотреть с въездной дорожки, замок кажется громадным, но это впечатление обманчиво. Построен замок на крутом склоне. И он не просто громадный, он грандиозный – спроектированный так, что все технические помещения спрятаны под землей. Таким образом парадные комнаты не обременены хозяйственными помещениями, и можно смело делать вид, что в доме на двадцать спален нет ни одного чулана.

Этот уголок высокогорья просто кишмя кишит замками. У владельца модного универмага «Харрэдс» есть здесь замок. И у Боба Дилана. Здесь жила и королева-мать. Герцоги Сазерленды владели замком Данробин, открытым для посещений. В нем располагались довольно уютная чайная комната и музей, где не было упоминаний ни о зачистке территории, во время которой фермеров согнали с их собственных земель ради постройки прибыльных овцеферм, ни о том, как это привело к появлению экономических беженцев. В замке есть бюст Гарибальди из каррарского мрамора. Герцог провел с Гарибальди всего пару дней, но в то время тот уже приобрел громкую славу. Для девятнадцатого века это сопоставимо с автографом Джими Хендрикса.

Такое странное, скрытое от посторонних глаз место для странных скрытных людей, зачастую приезжих, выдающих себя за шотландцев. Эту местность так и наводняют выдумки. Мне там очень нравилось.

Леон Паркер гостил тогда в Скибо со своей подружкой-голландкой. Она была членом клуба, но не занималась ни охотой, ни хождением под парусом, не плавала и даже не ездила верхом. Она ходила на каблуках, царапавших дубовый паркет, и проводила время на источниках, попивая чайные снадобья в поисках, к чему бы придраться. Она была невысокая, темнокожая и очень красивая.

С Леоном мы пересеклись как-то поздним вечером у сарайчика под мусорные баки: я вышла на перекур, а он пошел прогуляться. Он попросил у меня сигарету, поскольку забыл свой табак в комнате. А я не могла послать его куда подальше. И так уже была на ножах с управляющим.

Тем тихим вечером мы стояли и курили. Я опасалась оставаться с ним наедине. Все время проверяла, чтобы было видно кухонное окно и всегда можно было позвать кого-нибудь на помощь. Не оттого, что Леон выглядел как-то враждебно, просто я тогда никому особенно не доверяла.

Мы немного поболтали о запрете на курение и как это только усугубило наши привычки. Он рассказал мне, как однажды так отчаялся в самолете, что проглотил табак и не один час потом мучился. Мы посмеялись.

Казалось, этого ему отчаянно не хватало.

Не помню, как все к этому пришло, но он мне рассказал очаровательную историю про нищего, которого он как-то видел рядом со своим отелем в Париже. Чумазый мужчина усаживался на тротуар, доставал из кармана чистую скатерть и расправлял ее перед собой. Потом из других карманов доставал себе нож, вилку и ложку с салфеткой, обустраивался поудобнее и выставлял табличку с надписью «Спасибо». Потом заправлял салфетку за воротник и сидел в ожидании. Пока Леон наблюдал, нищему подали обед из соседнего ресторана. На следующий день мужчина снова пришел, обустроился на том же месте, и ему опять подали обед, на сей раз из другого ресторана. Леон провел там четыре дня, и нищий никогда не уходил без обеда.

«Париж!» – подытожил он, как будто это имело значение.

Но история мне понравилась, и я ответила: «Да уж, Париж!»

После чего мы притихли и молча курили, наблюдая, как заходит солнце. А это надо было видеть. За небо тем летом ядовито-розовый закат боролся с темно-синей ночью. Озеро внизу посверкивало и серебрилось. Бассейн укрывал гигантский застекленный эдвардианский купол, и стекло мерцало розоватым отсветом солнца, скрывавшегося за холмы на западе.

В первый вечер мы от души посмеялись.

А на второй Леон опять пришел к мусорным бакам. Я забеспокоилась, что он меня превратно понял. Мы скованно поговорили о погоде, и он скрутил мне парочку сигарет в счет прошлого вечера. Табак со вкусом смородины с ванилью.

Служащим не дозволялось посылать гостей куда подальше или бить их подносами по голове, как я недавно выяснила – на свою голову. Характер у меня тогда был не сахар.

Но я хотела сохранить работу. Это было отличное место, работа хорошо оплачиваемая, удобное место проживания, безопасное и уединенное, приятный коллектив. Там я нашла близкого друга, Адама Росса. Члены клуба приезжали со всех концов света и по большей части были довольно милы. А если нет, то общался с ними наш управляющий, Альберт. Этот человек умел излучать стыд в радиусе десяти километров.

Обслуживание – это состязание сильных и слабых, говорил нам Альберт, и соблюдение формальностей – единственная наша защита. Непременно сохраняйте профессиональную дистанцию. Но вот она я, курю с нашим гостем у мусорных баков. Непорядок.

Леон почувствовал, что мне не по себе, и спросил об этом напрямую. Не против ли я, что он приходит со мной покурить?

Вопрос с подвохом, подумала я. Если я скажу, что не возражаю, он же на меня не набросится? Лучше уж задать встречный вопрос, так что я сказала: «А почему вы приходите покурить к мусорным бакам? Я бы ходила в курилку, если бы нам это дозволялось».

«Ну, – он смущенно улыбнулся, – та дама, с кем я приехал, моя девушка, она мне правда нравится и все такое, но она не слишком-то разговорчивая, понимаете?»

Я-то ее считала надутой свиньей, но ответила: «Да, мне такие встречались…»

«Когда я ей что-то рассказываю, как, например, эту историю про парижского нищего, она только растерянно спрашивает что-то вроде: „А зачем он скатерть расстилал“? Или: „А где он достал столовые приборы, он же нищий?“ Она не понимает».

Я сказала, может, она выросла в семье, где не рассказывали детям сказок.

«Ага. В упор не понимает. – Он выглядел расстроенным и только сильнее затягивался. – Говорит мне: „Вечно ты со своими рассказами, Ли-он. На каждый случай у тебя какой-нибудь рассказик найдется“». Он сказал это таким уничижительным тоном, пародируя ее акцент, но тут же отвернулся, не призывая меня ему вторить, а потом пробормотал: «В упор не понимает…» – казалось, он немного загрустил.

Я заметила, что в одном рассказе из «Тысячи и одной ночи» говорится именно о потребности рассказывать истории. Совершенно первобытная эта тяга к сказительству. И главный тут не слушатель, а рассказчик. В некоторых культурах замалчивание историй считается признаком душевной болезни.

«Тысяча и одна ночь – это как Али-Баба? Как детские пьесы?»

Я была в шоке. И разразилась длинной тирадой об этом сборнике, о коллективном авторстве и как благодаря нарастающему характеру повествования был создан целый мир: наслоение жизней, проживаемых одновременно и переплетающихся между собой. И жанры там все время чередовались – рассказы были и смешные, и жестокие, романтические и трагичные, как в жизни, заключила я, прямо как в жизни. Эти сказания писались до того, как рассказ свели к чему-то одному, до того, как создали жанры. Я сказала, как же это было глупо и узколобо со стороны западной культуры – свести все к одному персонажу. Я говорила с пафосом. Точь-в-точь как говорила моя мать – она преподавала литературу в Лондонской школе востоковедения и африканистики. Я рассказывала это, чтобы его впечатлить, ведь он был очень статный мужчина, и мне, наверное, хотелось ему показать, что я и сама не просто горничная.

Леон кивал и слушал дальше и с улыбкой говорил, что это занятно. Сказал, что знал одну женщину, которая только и делала, что старалась о себе не проронить ни слова, все из-за темного семейного прошлого. Сверхскрытная, сверхбогатая.

Мне кажется, я уже знала, о ком он, еще до того, как Леон произнес слово «нацисты», но только потому, что я тогда всегда была начеку. «Гретхен Тайглер, она тоже среди членов клуба?» – спросил он.

«Нет».

Гретхен Тайглер пыталась меня заказать. Из-за нее я и была в бегах. Я бы не работала в Скибо, если бы она была членом клуба.

Леон, по-видимому, удивился и спросил меня, склонив голову набок: «Откуда вы ее знаете?»

«Мистер Маккей держит нас в курсе». Прозвучало это глупо, будто Альберт зачитывал сотрудникам списки богачей, которые в клуб не входили.

Я заметила, что Леон улыбнулся и взглянул на мой рот. И я вдруг осознала, что мой акцент то и дело проскакивал. Все потому, что Леон был из Лондона – и я нечаянно стала имитировать его гласные. Хотя, по идее, я была горничной из Абердина.

Перепугавшись, я промямлила что-то наподобие, что нам не полагается общаться с гостями. И ему, наверное, пора возвращаться.

Леон выдержал паузу, после чего ответил: «Не». И поменял тему.

Он не допытывался о моих отношениях с Тайглер, но, возможно, и так уже понял, кто я. Поперек брови у меня тянется шрам, причем довольно заметный. Меня легко опознать, надо только знать, на что смотреть, а Леон был из Лондона. Он должен был быть в курсе случившегося. Такое трудно пропустить мимо ушей.

В общем, Леон закатил глаза и снова завел разговор о курении. Я думала, он просто наслаждается моментом со мной, своим новым другом, за сигаретой и болтовней. Чуть позже он поднял эту тему со словами: «А вообще, к черту этих нацистов. Они и так всем до хрена подгадили».

И мы оба посмеялись над этим. А потом смеялись над тем, что мы оба смеемся, как будто без всякого повода, но между нами установилось глубокое взаимопонимание, такое мимолетное, что хотелось продлить его смехом. Но момент прошел. Мы смахнули слезы, и он вздохнул, а я спросила: «Слушайте, Леон, а я рассказывала вам о том, как мальчишки искупались в солярном озере с ишаком?»

Глаза у него так и загорелись, и он прорычал «Аххххххх!», мол, выкладывай. Что я и сделала. История была хороша. В ответ он рассказал мне еще одну. Просто прелесть. Уже не вспомню, в чем там было дело, но история была такая коротенькая и округлая, и кончик аккурат заправлен в зачин.

Мы не маскировали под истории свое жизнеописание. Мы рассказывали их не для того, чтобы похвастаться или обозначить наше положение относительно общественного строя. Никакой такой ахинеи. Истории были призваны развлекать и рассказывались ради выкройки истории, ради истории как таковой, из чистой любви к сказу. Вся суть была как раз в историях и разнообразии форм этих самых историй. Округлые, спиралевидные, идеально дугообразные, взлетающие на 90° с посадкой в четыре ухаба, а одна его история, я живо помню, была прямо как абсурдистская ловушка для пальцев. И что бы дальше ни случилось, кем бы он ни оказался, между нами уже завязалась чистая дружба.

Я чуточку ему доверилась. А когда на следующий день никто не явился меня убивать, мое доверие еще чуть-чуть возросло. В тот день я пересекалась с мистером Маккеем, но про Гретхен Тайглер он и словом не обмолвился, а значит, Леон умолчал о моей оговорке.

На следующий день у мусорных баков он рассказал мне о своей дочери. Когда мужчины говорят о дочерях, это, как правило, завуалированный способ сказать, что они тебя не тронут. С матерями другая история. Разговоры о матерях могут по-всякому выстрелить. Леон ушел от матери девочки и бросил ребенка. Дочь росла в ужасных условиях, с наркозависимой матерью, и детство у нее было не из легких. Он узнал об этом много позже: расставание было болезненным, и он настолько погрузился в свои переживания, что забыл за ней присмотреть. Когда она появилась на свет, Леон был молод и не знал, что такое отцовство. Материально он их поддерживал, но дочь на него сильно взъелась. И поделом, считал он.

Говорил он откровенно и, по-видимому, искренне, он действительно себя за это корил. А еще я чувствовала, что он мне открывает свою уязвимую сторону. Он спросил о моей семье, и почему-то я ответила как есть. Мать умерла от рака груди, когда мне было семнадцать. Она была для меня целым миром. Отец покончил с собой, когда я была еще маленькой. Его я даже не помнила. Леон ахнул и сказал, что это просто ужасно. Но не предосудительно, а просто потому, что это страшное испытание. Он сказал, что моему отцу надо было просто переждать и все бы прошло; как правило, проходит. После чего он крепко затянулся, и столбик пепла вырос аж на полтора сантиметра. Такое ощущение, что он раздумывал над самоубийством и сам себя от этого отговорил. За это он мне еще больше понравился. Я так и не простила отца за то, что он совершил. Самоубийство – страшная зараза. Оно истребляет целые семьи, как раньше туберкулез косил целые улицы. И отец занес инфекцию в наш дом. Особенно под конец, когда она уже совсем слегла, мама страдала оттого, что он сделал. Временами то, что я вообще жива, казалось жестом протеста, как средний палец выкинуть назло трусливому отцу.

После этого Леон вернулся к себе.

Он приехал на неделю. И каждый вечер он выходил подышать, и мы курили и травили байки, хотя Леон и тишины не боялся, и всегда давал мне время покурить в одиночестве.

В последний вечер он пришел к мусорным бакам с двумя бокалами «Спрингбэнк» пятнадцатилетней выдержки. Сказал, что это самый лучший солод на свете.

Я поблагодарила его, и мы стояли, потягивая виски и наблюдая, как остервенело-розовый закат терпит поражение в битве над мусорными баками. Солод был и правда хорош.

Леон сказал, что простаки ведутся на дорогостоящий виски, но этот – самый лучший. Он рассказал длинную историю о миллионере, который отдал восемь кусков за одну-единственную бутыль солодового виски столетней выдержки и выложил фото бутылки в Сеть. Эксперты откликнулись на это и ответили, что той вискарни еще тридцать лет назад и в помине не было. Они взяли пробу и выяснили, что это дешевый купаж, а бутылку подделали. Леону очень нравилась эта история. Я не совсем понимаю, чем она его так увлекала. Окончив рассказ, он в изумлении рассмеялся, эдаким бурным гортанным смехом. Идущим из самой утробы, и Леон широко распахнул рот, выпуская порывистые раскаты смеха. А потом сказал мне: «Я как-то сам чуть столько же не отдал. Но что-то редкое нельзя просто купить. Кучу денег спустил, чтобы это понять».

Я хотела спросить, какого черта он тогда забыл в Скибо, только он мог этого не оценить, а мне он нравился, и я не стала. Он сам был при деньгах или это все его богатенькая подружка? По правде, это всегда оставалось загадкой. А потом у меня закончился перерыв, и виски кончился, и сигареты мы докурили.

Он повернулся ко мне, что было неожиданно, поскольку обычно мы стояли, созерцая пейзаж, но тут он обернулся, посмотрел на меня и сказал: «Анна, вы же выше этой работы. Обещайте мне, что уйдете отсюда».

А я и так отрабатывала последние смены. Меня уже попросили оттуда за тот инцидент с подносом и еще пару других, хотя, оглядываясь назад, я поражаюсь, как они это вообще допустили. Но этого Леон не знал, и мне он нравился, поэтому я решила поддаться.

«Ладно, я обещаю, – ответила я. – А вам не помешало бы уйти от этой ужасной голландки. Найдите ту, кому вы правда понравитесь».

Он усмехнулся, и я заметила щербинку у него за резцом. «А ей я разве не нравлюсь?»

«Ей ничего не нравится».

Он опять рассмеялся и, пожелав мне удачи, ушел.

Когда я вышла следующим утром на смену, Леона уже не было. Он уехал среди ночи без своей голландской подружки. Она стояла у ресепшена, ужасно злющая, пререкалась с персоналом из-за счета за горячие источники и требовала отвезти ее в аэропорт на лимузине. Меня послали наверх упаковать ее вещи. Стыдно сказать, но я плюнула ей в крем от La Mer. В то время я была той еще язвой.

Сидя теперь в своей сияющей немецкой кухне, пока дочки с Хэмишем спят наверху, а кружка кофе остывает у меня в руках, я смотрела на фотографию своего друга Леона. Новость о его смерти меня ужасно огорчила.

Горе – это шрам. Рубцовую ткань не так-то просто рассечь, но если все-таки удастся, заживает она тяжело.

Я решила, что мне надо бы поговорить с лучшей подругой, Эстелль, и что если рассказать ей о Леоне, каким он был отличным малым и что он для меня значил, то печаль немного отступит. И все это отойдет в прошлое. Она скоро должна была заехать за мной, мы вместе ездили на занятия по бикрам-йоге в полдесятого утра, но сейчас еще было рано. Я глянула на часы и вдруг сообразила, что уже начало восьмого. Пора было будить домашних и начинать привычный загородный понедельник.

А самой вернуться в пучину к своим привидениям.

5

Первый раз стук в дверь я услышала, пока собирала девочкам в школу обед. Я глянула на часы. Без пяти восемь. Решила, что это какой-нибудь заплутавший таксист или курьер пришел не по адресу.

Все домашние готовились на выход у себя наверху. В голове у меня крутились списки и расписания спортивных секций: у Джессики сегодня плавание, а у Лиззи спортзал. Джесс нужно дать купальник и шампунь, потому что от хлорки у нее чешется голова.

Я опять услышала стук в дверь, но в тот момент я в уме сверялась со списками и не хотела прерывать ход мыслей. Просто пропустила его мимо ушей.

Я взяла школьные рюкзаки и выставила их в прихожую, крикнула девочкам, что у них десять минут, пусть спускаются, потом пошла к сушильному шкафу, достала купальник с чистым полотенцем, завернула одно в другое и вернулась обратно.

Проходя по коридору, я вдруг моргнула и увидела Леона – как он смеется на фоне розовеющего неба. Воспоминание настолько живое, что у меня дыхание перехватило. Я припала к стене и осела, пытаясь отдышаться. Черт.

Я так ничего и не сказала о подкасте за завтраком. Хэмиш не знал, что я когда-то работала в Скибо, так что возможности вплести в разговор историю о Леоне у меня не было, да и вообще, мы практически не разговаривали.

Я стояла в прихожей, вспоминая Леона, и тут услышала, как в нашей спальне выше этажом у Хэмиша зазвонил телефон.

Зашаркали тапки – он понесся отвечать на звонок.

Как это меня разозлило. Когда звонила Хэмишу я, он просто сбрасывал звонок на автоответчик. Иногда он мне потом перезванивал. А иногда нет, и просто говорил, что не слышал звонка. Но когда бы ему ни звонили из офиса, он тут же отвечал. И вот сейчас он подорвался через всю спальню ответить на звонок аж в восемь утра. Забавная вещь корпоративное право. Звонили днем и ночью.

Я слышала его лихорадочный шепот, змеящийся вниз по лестнице. Потом услышала, как он захлопнул дверь и уединился за ней.

Меня это прямо взбесило, но оправдать гнев было нечем. Я запихнула купальные принадлежности в школьный рюкзак.

В парадную дверь опять постучали, на этот раз вполне намеренно. Три раза, с равными промежутками. Тук. Тук. Тук.

Я подошла к двери и потянулась к задвижке, но тут прихожая погрузилась во тьму.

Я оглянулась. На лестничной площадке стоял Хэмиш, загораживая свет из окна. Его силуэт был какой-то неправильный. Не в костюме с галстуком, а в какой-то непонятной футболке с ужасным воротничком и отвратительных бежевых брюках со складками. Я даже и не знала, что у него есть такая одежда.

– Что это на тебе такое?

Он не ответил. Лицо его терялось в темноте, и выражения я не могла разглядеть, но тут я заметила чемодан, стоявший у него в ногах; желтенький чемодан на колесиках. Который я убирала в подвал, после того как Хэмиш всего месяц назад вернулся с конференции в Сент-Люсие.

Тук. Тук. Тук.

И я поняла. Прямо за дверью меня ждало объяснение переменам его настроения, моей паранойе, всему. Я потянулась к ручке и открыла дверь.

Но ее я там увидеть не ожидала.

Мою лучшую подругу Эстелль, в новехоньком платье и с тонной макияжа на лице, который как-то не вязался с йогой в понедельник утром. И с собой у нее был маленький чемоданчик.

Нет.

Все не так.

Я оказалась не в той истории.

Я-то жила в семейной саге про парочку из сериала «С мая по декабрь» с двумя своенравными дочерьми. Наши проблемы были незначительны, дилеммы – комичны. Вот только оказалась я в совсем другой истории. Я оказалась в любовной истории, и даже не центральным персонажем. Я была тем самым «препятствием», которое преодолеет их любовь.

– Мамуля? – Джесс припрыжку пронеслась по лестнице мимо отца. – А можно мне на обед еще смузи?

Мне хотелось закричать, предупредить ее, воплем вырвать из настоящего и вернуть на мгновение назад, но прихожую как будто залило осколками, и я не решалась даже рот открыть.

6

Я не горжусь тем, как я себя повела.

Это невозможно описать, не выставив меня какой-то ненормальной и помешанной. Так унизительно. Я бы с радостью все это опустила, но что случилось потом – как я умчалась в Скибо и прочее, – встанет на свои места, только если объяснить, какое выдалось тогда кошмарное утро и насколько я была близка к веревке.

Расскажу все в зарисовках. Отредактирую, но не взвешенно, а в угоду себе. Не с тем, чтобы кого-то обмануть, – просто в чем-то о себе самой бывает тяжело признаться. А тут была смерть. Смерть требует подтасовки фактов, ведь сама по себе она невыносима.

Поэтому: вот вам крупицы, которые я в силах рассказать, с моей редактурой.

Девочки сидели за столом, уже одетые в школьную форму. Семи и восьми лет. Забавные такие финтифлюшки. Хэмиш объяснял им, что он теперь встречается с Эстелль и Эстелль переезжает к нам, а я переезжаю в какую-то убитую квартирку, которую он мне купил неподалеку. У мамочки полно денег, чтобы привести там все в порядок. Он помахал пачкой банкнот. Эстелль пока за столом не сидела, у нее еще не было места. Она стояла поодаль, дожидаясь, пока я освобожу свое. Она нерешительно улыбалась, стараясь расположить к себе девочек, в то же время избегая моего испепеляющего взгляда.

Хэмиш набросал свой план: девочки неделю прогуляют школу и поедут с ними в Португалию познакомиться с семьей Эстелль, чтобы «освоиться в новой обстановке». Девочки с опаской смотрели на Хэмиша. И я это видела. Он человек эмоционально отстраненный и властный, но Эстелль они всегда любили.

Хэмиш сказал, что насильно он их не повезет. Что выбор за ними. Может быть, они скорее захотят остаться со мной. Все посмотрели на мои ошеломленные опухшие глаза, на окровавленную и припухшую правую руку (я ударила ею об стену. А не упомянула я об этом, потому что звучит это просто ужасно). Или, может, они больше захотят съездить в веселое ноябрьское путешествие вместе с жизнерадостной парой. Выбор он оставляет за ними. Одной всего семь лет, другой восемь. Они самостоятельно даже носки себе не могли выбрать, а ведь они все запомнят и будут всю оставшуюся жизнь проигрывать в уме эту сцену.

Я вдруг как будто перенеслась в анекдотичную историю, которую девочки потом об этом сочинят. Он сказал нам выбирать между ними, а мы ведь еще дети, просто ужасно. А мама, помнишь маму? Мама просто сидела и смотрела, как папа заставлял нас выбирать. Бедная мама, помнишь маму?

Не такой я собиралась быть мамой. Конечно, я могу сыграть покорную забавы ради на вечеринке, но дочерей так растить я не намерена.

Смена сцены: Эстелль в слезах вытряхивает сахар из волос и с глаз. Ей так сильно досталось сахарницей, что на лбу краснел опухший полумесяц. Сахарный песок прилип к губной помаде и мерцал, точно блестки. В наступившем молчанье тихонько хихикала Лиззи, а Джесс шипела на нее «хватит».

Затем было сказано много слов, по большей части в адрес Эстелль, и их уже назад не взять и не забыть. По итогу мне за это стыдно больше всего, потому что все эти слова принадлежали мне. Не стоило такого говорить, ведь детям с ней еще всю жизнь жить. К тому же, в чем бы она ни провинилась, я поступала хуже. Хэмиш был еще женат, когда я забеременела.

Лиззи от метаний сахара и криков была просто в восторге. Она сидела вытянувшись и смотрела во все глаза. Джесс, как старшая, не разделяла ее бурного энтузиазма. Но ей тоже было забавно, или я это уже додумываю ради самоуспокоения? Скорее всего.

Хэмиш повел Эстелль в другую комнату. Я хотела было схватить его за руку, но Эстелль вдруг круто развернулась, брызжа во все стороны сахаром. «Только попробуй ударь его!»

Я отпрянула. Ни разу в жизни я не ударила Хэмиша. Да, я злая и, наверное, немного пугающая, но я его ни разу не била. Хэмиш выглядел пристыженным. Не знаю, чего он там ей наболтал.

Я оглянулась и увидела, что девочки сидят за столом и терпеливо дожидаются, чтобы кто-то навел тут порядок. И смотрели они на меня.

Хэмиш не знал, кто я такая. Он не знал, что я живу с фальшивым удостоверением. А значит, я не могла подать в суд и получить опеку над девочками, ведь меньше всего на свете я хотела, чтобы они узнали, кто я на самом деле. Ни за что. Я хотела оградить их от этого, а потому, что бы Хэмиш ни выкинул, мне оставалось только смириться.

Вот кем я была для детей: я сказала им, пусть едут. Сказала им бросить меня. Я сказала, что их папу чуточку занесло, но раз уж он все решил, делать нечего. Джесс вжалась в стул. Я стиснула ее руку. Ничего. Все будет хорошо. Просто что-то меняется. Но мы же сильные женщины, правда? Я посмотрела на них, и они непонимающе смотрели в ответ. Никакие они не женщины. Еще совсем девчушки. Но я настояла, и они повторили, что мы сильные женщины. И я сказала им, что я этого не хочу. Что я не хочу уезжать от них ни на секунду, но под обстоятельства порой приходится подстраиваться или же тратить кучу времени и сил, надеясь, что они подстроятся под тебя.

Спокойным тоном я сказала им, пусть едут и постараются развеяться. Семь ночей, всего-то. А если станет невмоготу, то у меня всегда с собой телефон, а у Джесс есть мой старый, и стоит мне позвонить, я приеду и заберу их. Займет это всего пару часов. Просто держите телефон заряженным и звоните. Я дала им с собой заряженный пауэрбанк.

Джесс сказала:

– Но ты же не любишь ездить за границу.

– Ну, ради вас я как-нибудь потерплю, – ответила я. Без понятия, как смогу куда-то выехать по старому паспорту, когда я числюсь пропавшей без вести и считаюсь умершей.

Смена сцены: мы с Хэмишем на кухне вдвоем. Хэмиш в шоке смотрит на мой рот и ждет, что я еще скажу. Я ничего заранее не репетировала, и не то чтобы такие мысли постоянно крутились у меня в голове, но стоило открыть рот, как они сами полились. Желчные вещи: я обосру все твои туфли, когда ты уедешь. Грубые вещи: ты ничего для этого мира не сделал, твое умственное развитие закончилось в Кембридже, ты ничего не смыслишь в искусстве.

На последнее он жутко разозлился.

Потом он сам выдал тираду: ты витаешь в облаках, ты представляешь угрозу для нашего дома, ты глубоко надломленный человек. В общем-то да, он привел весомые аргументы. Характер у меня не сахар. Но потом он мне припомнил конкретные случаи, когда я вела себя грубо, эгоистично, когда закрывалась в себе. Как в тот раз, когда он изливал мне душу, говоря о чувстве собственной никчемности, как вдруг заметил книгу у меня на коленях и догадался, что я читала ее под столом. Он назвал меня бесчувственной сукой.

Я перестала слушать, что он говорит, и просто наблюдала за ним. Глаза сощурил, щеки горят. Я смотрела, как он шлепает губами, брызжет слюной. Вспомнила, как просыпалась с ним в одной постели, зная, что он меня ненавидит. Как выходила из ванной и надевала одежду на мокрое тело, чтобы он не видел меня голой, потому что чувствовала на себе его строгий оценочный взгляд. Как он бросал на меня взгляды за столом, и я знала, что я ему отвратительна.

Мне вдруг даже захотелось от него отделаться:

– Мне надо в туалет.

– Вот, вот оно! Ты закрываешься, Анна.

Он пошел за мной следом в уборную и обвинил в том, что я «все время сбегаю что-то там почитать», как будто это худшее, что можно сделать в самом разгаре ссоры.

В прихожей я заметила стул и подумала, вот бы взять его и как шарахнуть им по голове, но я же все-таки леди. Да и вообще, не стану доставлять Эстелль такого удовольствия.

7

Я закрылась в ванной. Ощущала я себя такой беспомощной, взвинченной, что мне любым способом нужно было заглушить этот шум в голове, но только не при девочках. Им со мной и так приходится нелегко. Я сказала себе: надо выдержать еще один час, вот и все, а там уже можно обдумывать что угодно. Но хотя бы ненадолго мне надо было отвлечься. Я села на край ванны, кое-как воткнула наушники и нажала на «плей».

Мог ли сам Леон Паркер совершить что-то настолько ужасное? Мог ли он убить свою семью и совершить самоубийство? И зачем? Полиция Франции не задавалась такими вопросами. Но в убийствах на Дане прослеживаются неотъемлемые специфические признаки истребления целой семьи.

Есть что-то приятно успокаивающее в том, чтобы слушать рассказы о людях, которым в жизни повезло меньше, чем тебе. Жалость – ложная добродетель. Это мне и нравится. В каком-то смысле это способ самоутверждения, самовозвеличение за счет умаления других. «Тру-крайм»-подкасты для такого отлично подходят, но иногда таких, кто опустился бы ниже тебя, еще поискать надо. Я пока не перебила всю свою семью и себя заодно. Уже неплохо.

Истребление семьи – преступление своеобразное. В подобных случаях человек, как правило мужчина, убивает всю свою семью, а затем и себя.

Термин «истребление» тут наиболее уместен, поскольку все происшествия объединяет крайне обстоятельный подход к убийствам. Они буквально перегибают палку: зарежут, а потом еще сожгут. Застрелят и утопят. «Истребители» находятся на взводе и просто-напросто перегибают с убийствами. Сначала всех перебьют, а потом сжигают умерщвленное семейство вместе с домом.

Лично мне в убийствах на Дане видится та самая печать страстного исступления, присущая истреблению. Это непохоже на поступок недовольного сотрудника без четкого мотива, за исключением неубедительной привязки к радикальным политическим взглядам, на чем сошлась французская полиция.

«Истребители» семейств делятся на четыре типа.

К первому относятся удрученные члены семьи. Это до крайности амбициозные люди, чья личность строится исключительно на достижениях. В их глазах семья их подвела: то ли жена растолстела, то ли ребенка выгнали из университета или обошли в каком-нибудь состязательном виде спорта. А поскольку члены семьи не справляются с порученной им ролью, в наказание «истребитель» их убивает.

На Леона это не похоже. Он был авантюрист. Он ратовал за то, чтобы испытывать судьбу, а не за достижения. Спортом его дети не занимались, и незадолго до случившегося не было никаких неудач, отчислений или чего-то подобного. Этот сценарий отпадает.

Еще один мотив – вражда. По такому сценарию часто один из родителей убивает детей своего бывшего партнера; так манипулятор в семье реагирует на то, что жертва делает рывок к свободе. Убийца выражает свою ярость через нарастающий поток угроз в сторону беглеца непосредственно перед убийством. Они ставят ультиматум с твердым убеждением, что если требование не выполняется, то, значит, тот, кому они желают зла, сам на себя навлек беду.

Опять-таки, к Леону это не относится. У него было двое детей от двух женщин. Властностью он не отличался, с обеми был в дружеских отношениях и недавно снова женился.

Третий тип истребления – параноидальный, и убийца в помутнении рассудка считает, что спасает семью от участи страшнее смерти. Помутнения эти обычно по своей природе либо религиозные, либо психопатические. Все единодушны в том, что во время этого круиза Леон был в своем уме. Он не бредил и не ударялся в религию, не страдал навязчивыми идеями или предчувствием, что мир вот-вот рухнет. Нет никаких свидетельств, чтобы с ним хоть раз случался нервный припадок.

Наиболее вероятна тут теория истребления, вследствие того что человек лишился социального статуса, например обанкротился или стал в своих кругах изгоем за нарушение общественных норм. В этом случае убийца воспринимает семью как непосредственное продолжение своей социальной идентичности, и когда он лишается статуса – я умышленно использую здесь мужской род, – причем безвозвратно, он убивает их, а затем и себя. Кроме общественного положения, такие люди ничего в себе не ценят, а потому провал воcпринимается как истребление собственной личности. Семья тут – просто движимое имущество, не более чем лишние конечности или машина. Если его не станет, то и им нет смысла продолжать существование.

Я сидела на краю ванны и думала, что последний типаж отчасти напоминает мне Леона. Жизненный успех ужасно много значил для него, гораздо больше, чем для большинства людей. Ему нравилось в Скибо, нравились скоростные машины и богатые красивые женщины, пусть даже несносные.

Однако же всего за полгода до затопления Леон женился на наследнице одной из богатейших семей во всем мире.

Так был ли он вообще способен на подобное преступление? Как правило, у правонарушителей имеется история психических заболеваний или попыток самоубийства, свидетельства о манипулировании бывшими супругами или же записи о бытовом насилии. В его прошлом мало что говорит в пользу этой теории. У Леона не было суицидального прошлого.

Хотя наверняка сказать не могу. У меня возникло впечатление, что он как минимум об этом задумывался.

Леон не был манипулятором, но один раз против него подали иск о домашнем насилии.

Когда Леону было за двадцать, он женился на Джулии, матери Виолетты. Она была супермоделью из Италии, в свое время весьма знаменитой. Когда их брак уже разваливался, Джулия дала довольно странное и сбивчивое интервью одному итальянскому журналу. Она показала репортеру синяки на спине и на руках, утверждая, что Леон ее избивает. Вскоре после этого они развелись.

Леон ни разу и словом не обмолвился ни об этих обвинениях, ни об отношениях с Джулией. Ни одна из последующих супруг не выдвигала против него обвинений в домашнем насилии.

Джулия позднее вылечилась от зависимости и написала нескромную кассовую автобиографию, богатую на анатомические подробности, о мужчинах-знаменитостях, с которыми она спала. Но обвинений против Леона она больше не выдвигала. Говорила, что Леон был любовью всей ее жизни, но ее кокаиновая зависимость его оттолкнула.

Может, он ее и не избивал, а может, это она его била, а он защищался. Если вам доводилось жить с наркозависимыми, вы без труда заполните пробелы в этой истории.

Мне понравилось, как Трина Кини подала историю. Не драматизируя. Не ссылаясь на личное мнение. Просто зашифрованное сообщение для тех, кто сознает весь хаос жизни.

Бедный Леон. Я пыталась вспомнить, как он говорил тогда о своей дочери, в Скибо, но столько лет прошло, а в ванную сейчас ломился Хэмиш. Я нажала на паузу и тут услышала его приглушенный голос.

– Анна. Пожалуйста, выходи. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Я разрывалась между мирами: дневниками кокаиновозависимой итальянской супермодели и в холодной ванной в Глазго.

А потом очнулась.

Здесь и сейчас, сидя на краю ванны и желая умереть. Хэмиш от меня уходил. Никаких вам загадочных драм, вместо этого обыденные дрязги.

– Анна? Пожалуйста.

8

Я запихала телефон с наушниками в карман и вышла, мысленно цепляясь за гламурный образ жизни Леона, ведь то, что меня ожидало за дверью, отдавало пошлостью обыденной жизни.

Хэмиш меня уже заждался. Он отвернулся, и тут я кое-что заметила: он вроде бы повел рукой. У него были такие изящные пальцы – и эта крохотная искра разожгла во мне глубинный очаг любви к нему, и я внезапно перестала злиться. Я его любила. Я любила наших дочек и нашу семью. Я понимала, что у нас не ладится, но я любила его. Я любила все эти сеансы семейной терапии и ссоры. Я любила своих девочек и тишину ранним утром, спокойные воскресенья. Я понимала, что все кончено, но я была к такому не готова. Я утопала в горечи утраты.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

– Хэмиш, пожалуйста, не оставляй меня. Прошу тебя. Прости меня за то, что я такая. Я люблю тебя.

Хэмиш обернулся, тоже в слезах. Он обнял меня, и я рыдала у него на груди и без конца повторяла «будь со мной нежен» – что это на меня нашло? Не знаю, но мы оба понимали, что все кончено. Я чувствовала себя опустошенной.

Умоляла его не забирать с собой девочек:

– Я не вынесу, если их не будет рядом. Неделя – это слишком. Я умру. Прошу тебя, останься. Я уйду из дома. Только останься. Прошу-прошу-прошу.

Он пробормотал:

– Анна, послушай, мне надо кое-что тебе сказать… – Но тут Эстелль крикнула с первого этажа, что такси уже подъехало, и Хэмиш отпрянул.

А потом мы спустились вниз, и я по всей прихожей раскидывала пачки банкнот на так называемое расселение. Чемодан Хэмиша вдребезги разлетелся, а я порезала ногу, и у меня по голени стекала кровь. Эстелль пришла в бешенство, когда я взяла немного крови и брызнула ей прямо на новое платье.

Вообще Эстелль меня просто поражала. Вспыльчивая, веселая, непримиримая. Как-то раз на занятии по йоге кто-то пукнул, и она так хохотала, что упала и сломала запястье. Ее не проведешь. Хэмиш что, наболтал ей, что я его тираню? Так, что ли? А может, я его и правда тиранила?

Но ей ли не знать, что ему это все не впервой. Я же ей рассказывала.

Я уже пять месяцев носила в себе Джесс, когда Хэмиш впервые пригласил меня к себе домой. Приезжай ко мне в восемь утра, сказал. Поговорим как взрослые люди. Расскажем Хелен вместе. Тогда-то я и поняла, какой он трус.

Эстелль прекрасно знала, что, доехав на метро до станции «Хиллхэд», я не стала выходить и пешком добираться сюда, чтобы рассказать жене Хэмиша, что ее потеснила модель помоложе, а вместо этого поехала дальше на поезде. Я выключила телефон и проехала весь путь по кольцу, а потом вышла в город и села на поезд до Манчестера. На время я остановилась у подруги. А когда вернулась, Хелен уже и след простыл.

Хелен писала мне в течение нескольких лет. Недоброжелательно, скажем так. Я заставляла себя читать ее письма. Письма были гадкие, но я не стала говорить о них Хэмишу. Он ведь мог выделить ей алименты. Она нигде не работала, и письма отдавали едким водочным перегаром.

Эстелль все это знала и все равно пришла к двери, как ей было велено. Жить по велению других не для всех. Уж точно не для меня.

Я наблюдала, как такси увозит их в аэропорт. Сидела на пороге, на верхней ступеньке и выла от бессильной ярости, как вдруг увидела нашу стервозную соседку Претчу, выгуливавшую своего толстого пса Стэнли.

Претча брела неторопливо, как обычно, вся в телефоне. Ей от пятидесяти до шестидесяти, и меня она всегда недолюбливала. За спиной она зовет меня «нянечкой-иностранкой». Она поглощала семейные дрязги, стояла со своим перетянутым лицом, обколотым ботексом. Всем нам приходилось делать вид, что этой хреновой кучи неудачной пластики как будто и нету. Будь с ними пообходительней, – твердил мне Хэмиш, – он практически заведует немецким банковским сектором. Он баснословно богат.

– Здравствуй, дорогуша, – поздоровалась она.

Стоит только подумать, что хуже уже не бывает, как понаблюдать приходит какой-нибудь недоброжелатель.

Только ее мне сейчас не хватало; на моих глазах такси увозило все то, что я любила в этой жизни.

Мне хотелось броситься за ним и по-собачьи заскулить, уберечь моих девочек от этих веселых каникул, спасти Эстелль от новых отношений, утянуть обратно Хэмиша в наши обоюдные муки.

Послушать меня, я как будто бы попала в самый водоворот событий. Звучит так несуразно и как будто бы богато на события. Но все было не так. Это было просто унизительно и печально.

Я стояла на ступенях под колючим дождем, под пристальным взглядом противной соседки, пока такси удалялось, забирая с собой все, что мне в жизни дорого, и внутри меня как будто что-то надломилось. Мне хотелось рухнуть на колени и выть, рвать на себе одежду и посыпать голову пеплом, проклиная Господа Бога. Но дело было в Глазго, и я была Анной Макдональд, поэтому я развернулась, зашла в дом и спряталась там.

Тут-то я и совершила ошибку.

Ведь я могла бы и не выбраться оттуда живой.

9

Я сидела на полу в прихожей. Совсем упавшая духом. Оцепенев от шока. Кажется, я просидела там уже немало, но мне трудно было уследить за временем, оно скользило, как щенок на мокром полу.

Я решила, что лучше повеситься, прямо в спальне, но меня беспокоило, кто меня обнаружит. Я так и видела, как девочки, вернувшись из Португалии, взбегают по лестнице и обнаруживают мое тело недельной давности, распухшее и гниющее. Мне была противна собственная слабость. Я не могла спасти их от того, что мне досталось от отца, но могла уберечь их от ужасного зрелища.

Чердак. Без лестницы им туда не взобраться. Бельевая веревка лежала в подвале, свернувшись кольцами на полке, дожидаясь меня.

Я сейчас.

Но в какой-то момент я обнаружила в кармане телефон. Надо было предпринять хоть что-то. Поговорить я об этом ни с кем не могла. Послушать музыку тоже не помогло бы, ведь случайный минорный аккорд мог подвести меня к черте. Понятное дело, в социальных сетях меня нет. На телефоне я только слушаю аудиокниги с подкастами.

Подкасты.

Я не была уверена, что смогу сейчас осилить этот подкаст. «Тру-крайм» работает только тогда, когда рассказ идет о незнакомых людях и сюжетах, которые тебя не касаются, но я не знала, чем еще себя занять.

Я разблокировала телефон и наткнулась на сайт «Смерть и Дана». Тут я вдруг заметила внизу странички файлик с видео.

Всего-то семь минут, большое дело. «Погружение А241-7». Файлик висел обособленно и как будто бы не относился к какому-то конкретному эпизоду. Я нажала на «плей».

Экран затемнился. Рассказчица, Трина, вывела текст с предупреждением: если вкратце, это лучше не смотреть. Слишком юным или пожилым, слабонервным или чересчур впечатлительным. Но кто вообще прислушивается к этим предупреждениям? Уж точно не я.

Экран заполонило зеленое бушующее море. Звука не было, съемки велись под водой.

Дайвер вышел с пучиной один на один и постепенно погружался, перебирая руками по спусковому тросу, снимая все на камеру GoCam, укрепленную на груди. Световой луч от налобного фонарика кидался из стороны в сторону, то и дело рассекая трос. Ныряльщика мотало на глубинных волнах. Видно было, как напружинены накачанные руки, лоснившиеся в гидрокостюме, как тюленья шкура.

Во мраке камера с трудом фокусировалась, то и дело наводясь на дрейфующие крупицы обломков, которые тут же уносило из кадра.

Поверх зеленого водоворота высветилась желтая надпись уродливым заводским шрифтом: «Комментарии О. Таскссона, инструктора по дайвингу», после чего надпись погасла.

«Он прощупывает путь по спусковому тросу, – начинает Таскссон. – Не выпуская трос из рук». Голос у него монотонный и заурядный, с легким немецким акцентом. В его голосе звучала скука, так безучастно он описывал обстановку – как человек, видавший виды.

«Видимость плохая. Море бушует. Много опасностей. Так выглядит жизнь профессионального дайвера. Тяжелый труд. А не любительский спорт. После такого спуска остается много синяков».

Строп, ответвлявшийся от главного троса, заканчивался металлическим цилиндром, видневшимся вдали в зеленоватой мгле.

«Барокамера установлена так, чтобы она была в зоне видимости, когда он будет подниматься назад. Назад он уже не поднимется».

Я, наверное, ослышалась. Голос у Таскссона был настолько унылый, что вслушиваться получалось с трудом. Я смотрела, как дайвер спускается дальше, минуя водолазный баллон на тридцать пять литров, прикрепленный к тросу.

«Опасный момент, когда на море шторм, – бубнил Таскссон. – Запасной баллон может закрутиться и оглушить его. На баллонах можно разглядеть показания манометра и уровень кислорода. Все в норме. На данный момент кислород поступает исправно, и он способен трезво мыслить. Он – хозяин положения».

Дальше несколько минут – ничего, кроме рук, перебирающих трос, крайне утомительное зрелище, но видимость постепенно улучшилась. Таскссон периодически отмечал показания манометра и количество оставшегося кислорода. Дайвер спускался все ниже и ниже, и глубинными волнами его швыряло вдоль спускового троса.

«И вот мы наконец видим Дану».

Объектив камеры переместился вниз. В зернистой мгле, словно давно забытый сон, на дне покоилась массивная яхта, нетвердо привалившись к краю отвесного обрыва, стоймя, но слегка накренившись. Грот-мачту сорвало, и она лежала на палубе. Он подплыл поближе.

В корпусе была пробоина, небольшая и округлая, и дерево гнило с краев вовнутрь, так что щепки размякли и походили на гнилые зубы, выпадающие из разинутой пасти. Омерзительное зрелище.

«В корпусе видна пробоина. Что-то пробило корпус изнутри. Теперь у нас есть ответ на вопрос, что послужило причиной затопления. Что-то взорвалось в машинном отделении, и возник пролом. Судно с такой течью очень быстро затонет. Выяснение данного обстоятельства и было целью погружения».

Дайвер опустился еще ниже, не торопясь, направив камеру на поврежденный корпус, чтобы хорошенько заснять все на пленку. И двинулся по спусковому тросу дальше.

«Вот и первая его ошибка. Он обнаружил место происшествия и выяснил причину затопления. Согласно плану погружения, он должен был сразу вернуться в барокамеру».

Дайвер двинулся дальше и выпустил трос из рук, как только дотянулся до погнутых перил на верхней палубе. Он направился вдоль корабля к корме.

«Он отправляется вперед без троса. В одиночку. Ему не следовало рисковать. Он подвергает себя опасности. Уровень кислорода в порядке, но теперь пошел отсчет до смены баллона. Кислорода у него на две минуты пятьдесят пять секунд».

Хватаясь за перила, дайвер плыл вдоль палубы.

«Он один. Я бы не стал рисковать. Не лучшее решение. Решение опасное», – даже сквозь занудство возмущение Таскссона было налицо.

Дайвер добрался до кормы и повернулся лицом к двум створчатым дверкам, точно как в кухонном шкафу.

«Ему не стоит туда заходить».

Дайвер потянул за ручки, но двери заело.

«Дерево разбухло. Кроме того, дверцы крепко схлопнулись из-за перепада давления. Снаружи и внутри давление разное, как в банке с корнишонами, когда образуется вакуум. Из этого следует, что каюта была запечатана еще до затопления. Никто туда не входил. И никто оттуда не выходил».

Дайвер уперся ногой в дверную раму и потянул сильнее. Дверцы открылись, и воду вокруг него засосало в каюту. Гниющую белую ленту мотнуло. Из каюты хлынула затхлая вода, и с ней вместе вырвалось облако каких-то тонких, как бумага, сероватых ошметков. Дайвер не двигался с места и ждал, пока вода очистится и серые клочья унесет восходящим течением.

«Две минуты. Он допустил еще одну ошибку. Выполнять физические нагрузки при низком уровне кислорода опасно. Именно череда ошибочных решений и привела к его смерти».

Смерти дайвера? Я так и подскочила. Я не хотела видеть, как кто-то умрет. Мой палец завис над значком паузы. Может, это шутка такая? Хотя и понимала, это не шутка. Я соврала самой себе, потому что хотела узнать, что случилось. Я пропустила мимо ушей второе предупреждение.

И стала смотреть дальше.

10

Дайвер схватился за дверной косяк обеими руками и протиснулся в узенький коридор, заполненный грязной водой. Бумажные клочья облепили линзу объектива. Когда линза очистилась, я увидела, что это была не бумага, а гниющий лак, сошедший с деревянных стен и осевший тонким слоем трухи на полу. С каждым шагом дайвер до самых колен взметал серые илистые вихри.

Он остановился. Внутри была непроглядная тьма.

Все вдруг резко затряслось. Руки дайвера мгновенно дернулись к стенам, чтобы сохранить равновесие в накренившейся влево Дане. Она заметно просела, опустившись сантиметров на пятнадцать.

«Это знак, предупреждающий об опасности. А именно что внутреннее давление сыграло немаловажную роль в стабилизации судна после крушения. Он нарушил баланс. И он это понял. Пульс у него зашкаливает. Вся эта каюта может рухнуть прямо на него. Зачем он полез туда? Он с ума сошел. Ему надо скорей выбираться».

Но дайвер решил иначе.

Луч от его налобного фонаря скользил по облезлым стенам. Серые клочья лака неторопливо поднимались с пола и реяли перед ним – целый сомн крошечных призраков, собравшихся на него посмотреть.

Нащупывая путь обеими руками, он по узенькому коридору забрался еще дальше, внутрь яхты. Казалось, что дайвер точно знал, куда направляется. Он добрался до большой двери в самом конце туннеля, взялся за ручку, изо всех сил потянул. Дверь заклинило.

«Он слишком далеко забрался. У него осталось пятьдесят пять секунд. Ему пора возвращаться. Согласно расчетам, физические нагрузки ему противопоказаны. Кислород уже на исходе».

Дайвер опять-таки уперся ногой в стену и потянул дверь на себя что есть сил. Она не открывалась. Он опять потянул.

«Сорок пять секунд. Ему сейчас же надо выбираться. Он думает, что бриллиантовое колье где-то здесь. Он опять совершает ошибку».

Еще один мощный рывок – и дверь распахнулась, сбив дайвера с ног.

Какое-то время камера силилась поймать фокус.

Гостиная была обшита деревом. Серая жижа покрывала пол пластом в два пальца толщиной. Ссутулившись на стульях, за столом сидели трое.

«Они пробыли там уже месяц».

Вот уже четыре недели они там сидят, во мраке и соленой воде, так что все краски с плоти вытравило. Мягкие ткани вокруг глаз, носов и пальцев истлели до самых глазниц и костей.

Свежие следы, прочерченные на серой илистой жиже, говорили о том, что из-за крена яхты стулья сдвинулись, но выглядело это так, будто их выдвинули сами тела, чтобы встать и поприветствовать гостей.

«Судно просело. Стол подпер собой их бедра, но теперь они сдвинулись. Тела уже ничто не держит».

Леон сидел в тени, лицом к двери. Я узнала его серебристые волосы, нависшие над тем, что оставалось от лица. Он сидел склонив голову над столом, под подозрительно острым углом относительно шеи. Леон оставался в тени, поскольку дайвер высветил фонариком девушку в гниющем полосатом платье прямо перед ним. Мне тяжело было даже смотреть на нее. Сама картина того, что произошло с ее лицом, – смотреть на это тяжело. Было там еще третье тело. Тот мальчишка в футболке, склонившийся над столом.

«Тридцать секунд».

Но дайвер замер в проходе. Фонарик с камерой застыли, выхватив что-то из темноты в дальнем углу гостиной.

А именно лицо мальчика, лет семи-восьми, ровесника Джесс. Его лицо не разложилось. Оно осталось нетронутым, и кожа у него светилась белоснежно-белым. Он притаился в потемках, спрятавшись в дальнем углу, и черные его глаза озлобленно сверкали. Внезапно длинная полоска света блеснула у него изо рта.

Все случилось ужасающе быстро, в считаные секунды вода хлынула из коридора и раздула на Леоне рубашку. Голову его понесло течением вверх. Все в комнате двинулось с места.

«Это происходит из-за перепада давления в каюте». Тела выплыли из-за стола, будто встали, и начали распадаться, головы валились с плеч, руки выкручивались и взмывали вверх.

Дайвер запаниковал. Камера пошатнулась и стала шарить по потолку, оставляя за собой световые разводы. В отчаянии дайвер попятился и, смахивая руками в перчатках вихрь серой жижи, начал пробираться назад по коридору, все быстрее соскальзывая в черноту.

Камера выхватывала то облезлые стены, то гниющий потолок, то лихорадочно размахивающие, бьющие по стенам руки дайвера. Они все замедлялись, жесты становились плавные и невнятные. А потом руки совсем замерли. В кадре под конец простерлась рука в перчатке, будто взмахом говоря миру «адьё».

Картинка прервалась.

«Кислорода больше не осталось. Он умер».

Я в шоке отшвырнула телефон, и он отлетел на другой конец комнаты, подскакивая на резиновом толстом чехле как на крысиных лапках. Я уставилась на него. Экран блокировки горел, освещая сумерки прихожей, как фонарик погибшего дайвера.

На время я и думать забыла про Хэмиша с Эстелль. И про дочек тоже. Забыла, что я намечала путь из подвала, с веревкой в руке, на чердак. В течение семи минут я думала о лаковой трухе, о дайвере, о мальчике, затаившемся в морской пучине, о смерти и о странных неувязках.

Я запустила второй эпизод.

11

День выдался тягостный. В какой-то момент я даже вознамерилась встать и зажечь свет, но как-то не сложилось. К тому времени, как в дверь позвонил муж Эстелль, я уже на стену лезла.

До этого я очень долго просидела у входной двери, слушая подкаст. Сначала я сидела между оттоманкой и холодной мраморной колонной. Потом пересела на оттоманку. Наверное, я была в состоянии шока. Я пробыла там очень долго, боясь лишний раз встать: вдруг ноги приведут меня в подвал, и обманом убеждала себя еще чуть-чуть потерпеть, якобы дожидаясь ответов: откуда появилась пробоина в корпусе, кто правил яхтой, куда пыталась сбежать Амила? Хотя мне больше было интересно, от чего она бежала. Стоит мне заслышать о том, что женщина ударилась в бега, я вся внимание. Вдруг на Амилу набросился член экипажа? И если так, то знал ли об этом Леон?

Тут началась вторая серия, и я засунула телефон себе в лиф, а колонки поставила прямо напротив, создавая звуковой барьер между собой и подвалом.

Серия 2: 7 июля

В этой серии мы рассмотрим подробнее, что тем вечером случилось на самом деле. А также соберем досье погибших пассажиров Даны: Леона, Виолетты и Марка.

Желая отметить совершеннолетие Виолетты, Леон купил ей эксцентричный подарок – антикварное бриллиантовое колье. Обошлось оно ему в три четверти миллиона евро и имело солидную предысторию. Леон купил его на аукционе в Малаге у шведской принцессы Эланы, продававшей колье в пользу благотворительного фонда. Но колье было неприглядное, старомодная цепочка маргариток из бриллиантов, облепивших бриллианты покрупнее.

Виолетта сразу дала понять, что колье это ей ни к чему.

Она написала на почту отцу, что деньги или помощь с квартирой пригодились бы больше. Но Леон воспитывал детей в стиле широких жестов. И материальная поддержка в его концепцию не вписывалась, равно как и поиски квартиры. Зато под такую модель попадали покупки самого дорогостоящего лота на благотворительном аукционе на глазах у международной общественности.

Виолетта написала отцу эсэмэску. Прошу простить за нецензурную речь, но здесь важно донести характер их взаимоотношений:

В.: Драгоценности мне не нужны. Смысл покупать какую-то непомерно дорогущую хрень.

И еще одну, в тот же день:

В.: Мне ведь придется оформлять страховку, а оно мне на хрен не сдалось, куда его носить. Сплошные ТРАТЫ.

Броские украшения не в ее стиле. Ей нравились незатейливые вещицы. Как девушке элегантной. Леон выбрал для нее как нельзя более неуместный подарок. По всей видимости, знал он ее не слишком близко.

Согласно данным телефонной компании, Леон какое-то время был вне зоны доступа, но, пришвартовавшись на Бальбоа, он ответил на обе ее эсэмэски:

Л.: Ладно, Ви. Если сама не хочешь, я подарю его кому-нибудь еще.

В.: Ладно.

Л.: Такой красоты я тебе еще не дарил.

В.: И в принципе ничего не дарил.

Опять повисла долгая пауза.

Л.: Ты вообще поедешь в этот чертов Сен-Мартен?

В.: Еще спрашиваешь, чокнутый старикан.

Затем – шквал эсэмэсок от Леона.

Л.: Вот соплячка неблагодарная.

Л.: Я тут пытаюсь всучить тебе колье за 750 тысяч евро В РОЗНИЦУ.

Л.: Какого черта.

На что Виолетта ответила:

В.: Леон! НИКОГДА НЕ БЕРИ В РОЗНИЦУ.

Л.: Хахахаха! Люблю тебя.

Л.: Приезжай повидаться.

Л.: Можешь продать эту хрень, мне без разницы.

Потом еще эсэмэска, три часа спустя:

Л.: Хахахаха, до сих пор смешно!

По этим эсэмэскам чувствуется колорит отношений между Виолеттой и Леоном. Они общались непринужденно. Она перед отцом не робела и не боялась высказывать недовольство его беспорядочным воспитанием. Леон был для нее не лучшим отцом. Когда она была еще совсем малышкой, он бросил ее на попечение наркозависимой матери. А в девять лет Виолетту госпитализировали с истощением. Последние годы Леон пытался загладить вину, и, хотя она все еще злилась, они как будто поладили.

Марк был младшим ребенком. Его мать, Даниэла, работала в местной администрации Саутгемптона. Они с Леоном так и не поженились. Познакомились они в местном пабе и прожили вместе в доме Леона на полуострове Сэндбэнкс без малого десять лет. Сэндбэнкс – это маленький клочок земли на южном побережье, край роскошнейших поместий во всей Англии. После смерти Леона его дом продали за двадцать один миллион фунтов.

Из двоих детей, похоже, Марку в отношениях с отцом повезло больше. Ему уже исполнилось шесть, когда Леон с Даниэлой расстались, и тем не менее он регулярно виделся с отцом. Леон посещал школьные выступления и платил алименты на Марка. Никто не говорит, как Виолетта относилась к Марку, но очевидно, что он был у отца любимчиком. Ему было всего шестнадцать, когда тот погиб.

Даниэла, на мой взгляд, нагляднейший довод против того, что Леон убил свою семью, ведь зацикленность на статусе – решающий фактор в этом сценарии. Но Даниэла играет на скрипке в фолк-группе. Она соцработник. Когда Марк еще под стол пешком ходил, она работала на полставки и училась в магистратуре. Статус не имел значения в их отношениях. Это была любовь ad hominem, основанная на чувствах. Они друг другу нравились, долго прожили вместе, а когда разошлись, то сделали это без враждебности.

Незадолго до происшествия Леон женился во второй раз, на богатой наследнице. Он хвалился, что они в день свадьбы дольше подписывали брачный контракт, чем приносили клятвы, что нехарактерно для человека, который хочет выставить напоказ богатство и власть.

Местом рандеву Леон выбрал Сен-Мартен, потому что туда обоим детям было проще добраться.

Виолетта прилетела частным самолетом из Венеции, в Ла-Рошели ее встретила служба такси и довезла до единственного в Сен-Мартене пятизвездочного отеля. Она прошлась по магазинам и потратила свыше тысячи евро на платье от Миссони. Потом вернулась в отель, выпила кофе в номере из множества комнат, надела новое платье и пошла встречать младшего брата.

Марк прилетел из Саутгемптона на самолете EasyJet. Он прилетел днем ранее, поскольку самолеты со скидками на билеты летали только раз в два дня. Где остановиться, он нашел на Airbnb. Судя по объявлению, какая-то хибара с раскладушкой. Причем Виолетта забронировала номер на две ночи, а Марк собирался переночевать на Дане, как только приедет отец, предположительно чтобы сэкономить, и свой багаж взял с собой. А с собой он брал только чехол с доской для буги-бординга и, скорее всего, провел день на пляже.

Эти дети вышли из двух разных семей с абсолютно разным уровнем доходов. Это меня и смущает. Леон был богат. Так почему Марк остановился в какой-то хибаре, а Виолетта прилетела частным самолетом? Хотя расходы необязательно свидетельствуют о доходах. Возможно, Даниэла просто была осмотрительней, а Джулия – экстравагантней. Вероятно, Марка так воспитывали – путешествовать экономно.

Но давайте вернемся к тому, что мы знаем о перемещениях пассажиров тем вечером. Доподлинно знаем.

Дети спустились на пирс встретить Леона. Он сошел на берег, и они отправились прогуляться и выпить. Троица вернулась на яхту примерно в семь вечера. Экипаж удалился. Паркеры собрались на палубе и подняли тост. Леон преподнес Виолетте то самое нежеланное колье и попросил надеть его для фото. Марк залил фотографию в «Инстаграм» и переслал своей маме. Это было последнее полученное от них сообщение.

Позже палуба опустела. Надо полагать, они спустились вниз, поскольку там их потом и нашли. Были они там или в другой части яхты, когда Дана вышла из гавани, мы никогда не узнаем.

Именно Леон настоял, чтобы их с семьей оставили на Дане одних. Возможно ли, что и Амилу попросил сойти тоже он? Она Леона не упоминала. Он уже тогда планировал убить детей или же с чуть более благим намерением выпроводил с яхты всех посторонних?

Экипаж решил, что это из-за колье: Виолетта прилетела одна и на следующий же день отправлялась домой, а бриллиантовое колье – крайне ценная вещь, чтобы девушка везла его с собой. Члены экипажа не должны были знать о колье. Членам экипажа много чего не положено знать, только вот они все видят.

Тела нашли в гостиной за закрытыми дверьми. На видео судмедэкспертов по остаткам еды со стола можно увидеть, что мидии для заправки так и остались в раковинах. А значит, к заправке никто не притрагивался, из чего следует, что Паркеры даже к супу приступить не успели, когда яхта пошла ко дну. Может, они уже были мертвы, когда яхта покинула пристань? Может, им что-то подмешали?

Леон хотел похвастаться гостиной, но вечер выдался жаркий. Логичнее всего было бы оставить дверь открытой и впустить ветерок, особенно раз на ужин подали горячий суп. Но дверь в гостиную была закрыта наглухо. Зачем им было закрывать дверь, когда на борту никого?

Может, Леон отравил детей еще до ужина: оба ребенка умирают, Леон остается в живых. Погибшие дети все еще в столовой, а Леон отплывает в таком смятении, что забывает про радио и навигационные огни, потом возвращается и, захлопнув за собой дверь, запирается вместе с убитыми им детьми, зная наперед, что яхта затонет, как только в машинном отделении прогремит взрыв.

Звучит сомнительно. По сценарию истребления убийца, как правило, накрывает или же прячет тела. Они не «убивают ради забавы» – то есть они не из тех, кто любит потом позабавиться с трупом. Они не «убивают ради процесса», то есть не наслаждаются убийством как действом. Они «убивают ради убийства». И убивают они для того, чтобы кого-то не стало. Их воротит от одного вида мертвого тела. Они прикрывают тела простынями, закрывают им лица, стараются на них не смотреть.

И это меня настораживает. Захлопнуть дверь имеет смысл, если убийца снаружи и не хочет видеть убитых. Есть вероятность, что на борту был кто-то еще, но улик до крайности мало. За Даной наблюдали все посетители панорамного ресторана, и кто-то должен был заметить четвертого пассажира, отдавшего швартовы.

Все эти вопросы полиция, по-видимому, не сочла нужным задать. Леона следователи буквально обошли стороной. Или тут постаралась его богачка-жена, Гретхен Тайглер?

Любите домашнюю еду, но не хватает времени готовить? С «Фаст amp;Фреш» вы приобретаете…

На этом серия закончилась. Я отмотала назад. Чтобы переслушать имя. Гретхен Тайглер.

Я отмотала еще раз. Я отматывала раз за разом. Гребаная Гретхен Тайглер. Я колебалась, точно ли тут говорилось о моем Леоне, но что это была та самая Гретхен, я нисколько не сомневалась.

Леон женился на Гретхен Тайглер. Я не могла в это поверить. Без всяких на то причин меня пронзила боль предательства.

Зато теперь я поняла, почему расследование зашло в тупик. Гретхен Тайглер провернула то же самое и со мной. Она нашла удобную правду и пустила в ход все свои деньги и власть, чтобы претворить ее в жизнь.

Я столько лет не вспоминала о Гретхен. Если мне вдруг попадался репортаж о ее компании, я всегда отводила глаза. Я условилась сама с собой: не ворошить прошлое, раз у меня есть девочки, Хэмиш и вся эта новая жизнь. Вот только у меня все это отняли, и больше ничего не осталось.

Я обвела взглядом прихожую и после стольких лет сама не понимала, как я тут оказалась. Я встала – ноги затекли, в ступнях закололо, и вдруг я оказалась у двери под лестницей, ведущей в подвал.

Тут-то я и услышала, что кто-то топчется у двери. На секунду я подумала, что призвала Гретхен Тайглер.

12

– Есть кто? – Голос был мужской, приглушенный массивной дверью. – Анна, ты там? Я слышу радио.

На этой стадии я уже с трудом могла поднять глаза на дверь. Думала, слепну совсем. А смысл? – все повторяла я про себя. Какой вообще смысл? Не редкость, что, когда я впадаю в тоску, все ужасы прошлого всплывают и накрывают меня с головой. Голос с улицы кольнул меня, как булавочным лучиком света. В детстве я верила, что звезды – это дырочки от булавки и в них просачивается сияние небесного рая. Таким же лучиком почудился мне этот голос. Мимолетное виденье недосягаемого царства света за пределами моих бедствий и смерти Леона.

– Анна? Это Фин, муж Эстелль. Можешь меня впустить? На улице вообще-то прохладно.

Фин Коэн поднял крышку почтового ящика. Заглянул и увидел меня. Я обернулась, и глаза наши встретились. Ему, похоже, пришлось стать на колени.

– Анна? Выглядишь не очень. Дверь-то не хочешь открыть?

Но я как язык проглотила.

Фин убрал пальцы. Дверка ящика на металлической скрипучей пружине сорвалась, как нож гильотины. Лязг прокатился дребезжащим эхом по прихожей и взметнулся по лестнице, загудев по каменному полу, и я уже не понимала, правда слышу эхо или мне уже кажется.

На миг я с ужасом подумала, что Фин может взять и уйти. Я точно знала, куда ноги меня понесут, стоит ему меня тут бросить.

Но он меня не бросил. А снова открыл крышку ящика и посмотрел на меня. Он ничего не просил. И ничего не делал. Просто сидел там.

Гретхен Тайглер все опять сошло с рук. Теперь с Леоном. Как это могло повториться? Как часто она такое проворачивает? Смотря в глаза, заглядывающие через щелку, я видела целую тысячу глаз, бесчисленные человеческие обломки, оставшиеся после Гретхен. А за спиной у них – всех привратников, ей помогавших, юристов, составлявших договоры о неразглашении, журналистов, не задавших нужные вопросы, полицейских, уловивших намек.

Я вытащила телефон из лифа и нажала на паузу. Оглянулась и увидела, что Фин так и сидит и сверлит меня взглядом:

– Ты в порядке?

– ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИ.

Он моргнул.

– Я и не ухожу.

Ноги у меня занемели. В ступнях покалывало, и порез на голени саднил.

Почтовый ящик захлопнулся, и, через силу отшатнувшись от двери в подвал, я на своих дряхлеющих ногах поплелась вверх по лестнице.

13

Штаны, паспорт, наличка.

Я переоделась из заляпанной засохшей кровью пижамы в брюки с рубашкой, схватила дорогущее кожаное пальто, которое вечно откладывала до лучшей погоды, и ключи от машины Хэмиша.

Хэмиш думает, что я не умею водить, что я боюсь идти учиться. Думает, это моя очередная фобия, одна из многих других. Разумеется, водить я умею, я просто не могла использовать свои права, ведь они были на имя той, кто числится пропавшей без вести и считается умершей, но это другая история.

Не поднимая глаз, я в потемках спустилась по лестнице и сгребла с полу деньги на расселение, разлетевшиеся по всей прихожей, попутно рассовывая их по карманам. Меня так сильно тянуло к подвалу, что я решила ускориться и под конец почти бегом бежала к входной двери. Я с размаху распахнула дверь и умудрилась напугать не только Фина, но и Претчу.

Сценка довольно забавная. Они вдвоем стояли на крыльце. Фин Коэн – высокий долговязый блондин, но слишком уж худющий. С длинным носом, бархатистой кожей. Заостренная бородка аккуратно подстрижена, а светлые густые волосы взлохмачены. На нем был сшитый на заказ зеленый твидовый пиджак, подвернутые джинсы под коричневые броги и серая рубашка в облипку. Пиджак застегнул на верхнюю пуговицу, галстука не надевал. Фин выглядел щеголеватым отощавшим викингом. Смотрел он холодно и безучастно, а рубашку точно выкроили из картона. Одевался он всегда настолько опрятно, что меня это бесило.

Претча прижимала к груди телефон, забыв про собственного пса, жирного Стэнли, взгромоздившегося на ступеньки у нее за спиной. Она вовсю кокетничала с Фином. Я никогда не видела ее такой. Она улыбалась и как-то странно подгибала ногу, как будто хотела казаться миниатюрнее.

– О, привет, дорогуша, – она попыталась расплыться в улыбке, но верхняя часть лица у нее давно отнялась. Может быть, она хотела мне посочувствовать. Или съязвить. Кто ее разберет.

Обогнув меня, Фин с Претчей заглянули в прихожую.

– Ох! – воскликнула она, выпучив глаза при виде комнаты. – Боже мой!

– Господи боже, – прошептал Фин.

Я оглянулась. На полу валялись осколки разбитых тарелок. На стене красовался кровавый след от руки. Содержимое желтого чемоданчика Хэмиша рассыпалось, туалетные принадлежности были растоптаны. Редкие лучики света с улицы, преломляясь, мерцали повсюду в потемках случайными отблесками. Сахар.

Я захлопнула за собой дверь и заперла на ключ. И сделала глубокий вдох.

Претча первая переключилась на привычный сценарий.

– О, Анна! Я и не знала, что ты знакома с Фином Коэном.

Я не хотела смотреть, как Претча дрожит от волнения перед Фином, или чтобы та тянула из меня подробности об утреннем происшествии и потом подавала соседям в качестве щедро начиненной ехидством закуски.

Звучит, как будто я предвзято говорю о Претче, которая в жизни ничего плохого не сделала, разве что носила безрукавку и недолюбливала меня за мой свирепый нрав. Но не торопитесь с выводами. Я тут не соврала. Она меня чуть не угробила.

– Мы едва знакомы, – ответила я и показала Фину ключи от машины. – Садись. Подкину до дома.

Фин Коэн спустился с крыльца вслед за мной.

Мы попали в час пик. За полосой кустарника Грейт-Уэстерн-роуд встала наглухо. Вспыхивали фары дальнего света, мигали поворотники, ревели моторы. Я отвлеклась на уличный шум. Поэтому и не заметила вспышку, когда Претча сделала фото.

14

Машина оказалась добротная. Надо отдать Хэмишу должное. Может быть, его интеллектуальное развитие и закончилось в Кембридже, зато на машины глаз был наметан. Двигатель гудел тихо и мягко, сиденья были глубокие и удобные.

Фин утопал в своем ковшеобразном пассажирском сиденье. Его трясло. Не так, чтобы конечности дрожали или потряхивало от озноба, а прямо изнутри, как будто в микроконвульсиях. Ему было неловко и не хотелось отвечать на расспросы, так что спрашивать я не стала. Просто включила обогрев и вырулила с парковки.

На повороте с Грейт-Уэстерн-Террас на Грейт-Уэстерн-роуд путь предстоял тернистый. Улицу наводнили машины с автобусами, к тому же я давно не садилась за руль. Я круто рванула по скользкой отвесной дороге, прямо наперерез затору, чуть не зацепив одну машину боком. Водитель взбесился и красноречиво махнул мне рукой.

Я сделала вид, что не заметила, хоть он и был всего в полутора метрах от меня.

– Куда мы едем? – спросил слабым голосом Фин.

– А куда ты скажешь, там тебя и высажу. Тебя домой подвезти? Я еду в Форт-Уильям.

Я не заметила, что Фин не отзывается, вернее, не сразу. Движение на трассе было оживленное, а за руль я не садилась очень давно. Зажегся зеленый, и водитель, на которого я чуть не налетела, тронулся с места и яростно выкинул мне средний палец. Я примирительно махнула в ответ. Еще пара машин проехали мимо, и один водитель пропустил меня вперед, дав неуклюже втиснуться в поток. Я мельком глянула в зеркало заднего вида и по лицу водителя поняла, что он от меня просто в шоке. Держался он на приличной дистанции.

– Фин. Где тебя высадить??

– Нет, – промямлил он, – я так, за компанию…

Машина заглохла, пришлось заново включать зажигание. На меня уже косились многие водители, мягко говоря не впечатленные моим стилем вождения. Мне было плевать. Впереди автобус заехал на желтый квадрат разметки, и машины на перекрестке хором заголосили.

В душе я ликовала, что вырвалась из той прихожей, ускользнула из подвала. Одному богу известно, куда иначе завели бы меня упоминания о Гретхен Тайглер. За это я благодарила Фина, хотя и не понимала, что его ко мне привело. Может, он пришел мне что-то сказать? Мы с ним не общались. Хоть он и приходился мужем моей лучшей подруге, ко мне он относился всегда с прохладцей.

– Зачем ты заходил? Это Хэмиш тебя подослал?

– Подослал меня? Хэмиш? – Голос у него все слабел. – Он… они вдвоем сбежали. Ты в курсе?

– Я… да. Я в курсе. В Португалию. Они забрали детей.

Сперва я почему-то решила, что Фина все устраивает, что он как-то причастен или даже он всему виной. Я подумала, что, может, он крутил романы на стороне и Эстелль вроде как можно понять. Мне и в голову не приходило, что мы в одной лодке. Но в этом вся суть душевных мук. Отбивает всякое сочувствие. Не могу вообразить, чтобы кому-то было хуже моего, ни в какую.

Он возмущенно заметил:

– Я к Хэмишу в друзья не набиваюсь.

Автобус проехал, и мы, минуя перекресток, встали на очередном светофоре. И все-таки еще одна маленькая победа.

– Зачем ты приходил?

– Не знаю. Меня немного, ну это… – Голос у него совсем затих, дыхание сбилось. – Я подумал о… тебе… и просто… хотел узнать… – Я обернулась на соседнее сиденье. Он сидел уставившись на дорогу, а с бороды у него капали слезы. Он сидел с посеревшим лицом и остекленелым взглядом, в застегнутом на все пуговицы пиджаке, провисшем над впалым животом.

– Фин?

Он не ответил.

– Фин?

Молчание.

Я не могла остановить машину и высадить его, не посреди двухполосной дороги с напряженным, нервозным движением. Да и он, похоже, был не в состоянии добраться до тротуара. Но теперь-то мне хотелось сбагрить его, раз уж мы удрали от Претчи, испортив ей все веселье. Мне хотелось вытолкать его из машины, и чтобы глаза мои его больше не видели.

Потому что я терпеть его не могла.

Ничего личного, хотя, как по мне, его затея с группой – это блажь и вообще какая-то чушь. Но невзлюбила я его за то, что в наши редкие встречи он всякий раз меня отбривал, и, пожалуй, потому что Эстелль частенько на него наговаривала. А еще я его опасалась. Ненавижу мужчин на слуху.

Уже и не вспомню, когда он успел так прославиться. В то время я еще не знала Эстелль. Кажется, все случилось так быстро, а я тогда рожала детей и представляла собой счастливый предмет мебели. Группа состояла из молоденьких ребят, лет под двадцать. Они давали только камерные концерты в гостиных фанатов, которые выигрывали конкурс. Всего-то выпустили пару демок, и вдруг они уже у всех на слуху. Не помню, как так получилось. Но вообще людей тянуло именно к Фину Коэну. Высокому, опрятному и весьма привлекательному. Он был веган, антикапиталист, весь напичкан новомодными словечками. Как провозглашенного лидера новой субкультуры, его расспрашивали в интервью о самых разных темах, от модных цветов этого лета до глобального потепления. Он был повсюду, триумфально прогремел по миру, наделал шуму в Южной Африке и в Азии. А потом, без малого за год, капитализм же его и сожрал.

Коэн сильно схуднул. Репортеры ходили за ним по пятам, делали снимки, документируя его упадок. Он страшно осунулся и стал носить одежду в облипку. Совсем спал с лица. И вдруг его насильно поместили в центр реабилитации – лечить от опиоидной зависимости. Пока всё в духе новомодных веяний.

Менеджеров группа не нанимала, и Эстелль говорила, что это как руководить железнодорожной компанией со смартфона. Откуда ни возьмись пришел счет на уплату налогов. В Германии у них украли все сценическое оборудование, и страховку они взяли неудачную.

Ну а потом – знаменитое интервью. Их барабанщик в стельку напился и встретился с одним гадким влоггером. Само интервью я не смотрела, но, по-видимому, этот влоггер вытянул клещами чужие секреты из пьяного в хлам двадцатилетки. Их басист растлевал малолетних фанаток. Что оказалось правдой, он потом за это сел. Гитарист на досуге красил миниатюрные фигурки драконов и жил у мамы. Вокалист, Фин Коэн, не был наркоманом, слухи врали. Фин был анорексиком.

Группа взорвалась изнутри, канув в небытие так же быстро, как и возникла, – жалкая сноска в истории музыки. Но в маленьком городке знаменитость остается знаменитостью, а Глазго – город маленький.

Эстелль была из Португалии. За Фина она вышла на пике его славы – кольцо с громадным бриллиантом, спонтанная свадьба в Вегасе. Еще до того, как он исхудал. Она застала ДТП и не ушла от него, хотя им тяжело пришлось. Они буквально разорились. Пищевое расстройство диктовало свои правила. Он все время разъезжал по больницам. Мне до сих пор встречались смазанные фото в злорадных журнальных статейках с рассуждениями о его потере веса и психическом здоровье.

Я смотрела на него, сидящего на пассажирском сиденье, его бедра едва соприкасались, а ремень безопасности висел на щуплом теле, все равно что на пустующем месте. Он был похож на смерть.

– Фин? Ты сегодня ел?

Молчание.

– А воду пил?

– Угу.

– Тебя куда-нибудь подбросить?

Он ничего не ответил.

Нянчиться с кем-то – отрадно. Даже сквозь налет суицидальной жалости к себе пробивался тот голос, который я включала с дочками:

– Так, Фин. Хочешь съездить познакомиться с моим приятелем Адамом? Устроим этакую поездку в Форт-Уильям и обратно? – Он вроде бы кивнул. Наверняка и не скажешь. – Отлично. Съездим туда, посмотрим достопримечательности. Как думаешь? – Он промолчал. Мне следовало это заметить. – Ну вот и славно, поехали.

Я вела машину, жизнь разлетелась вдребезги, нашла себе, кого опекать, нога так и ноет – все прекрасно, вот только уголок разума один остался не занят. Я вспомнила про Хэмиша, и во мне опять забурлили былые недобрые чувства.

Оставаться с этими чувствами наедине было невыносимо.

И когда мы встали на светофоре, я достала телефон и нажала на «плей».

15

Серия 3: Проклятие

В этой серии я приведу краткую биографию Даны, чтобы объяснить, откуда про нее пошли слухи о привидениях.

Моряки суеверны. Они во всем искали пророчества, опираясь на знамения и закономерности прошлого. Их можно понять: море опасно и непредсказуемо. Суеверия дают иллюзию контроля. У Даны уже на первых порах сложилась дурная репутация.

Собирая информацию для подкаста, мы задумались, вдруг в этом есть доля правды. Никто из нас не знал легенд о других частных яхтах, но, может быть, такие происшествия не редкость среди эксцентричных владельцев. Мы изучили этот вопрос, и, по сравнению с другими яхтами-ровесницами, Дана доставалась людям, среди которых очень многие встретили страшный конец. Было ли на ней проклятие? Или это просто роскошная яхта и многие оспаривали право владения ею, а потому приобретали ее люди, склонные к авантюрам?

В эксплуатацию ее в 1929 году ввел Гарольд Дж. Вебб из Нью-Йорка.

Ходить под парусом Вебб научился еще ребенком, на побережье графства Мейо в Ирландии. Он без гроша в кармане переехал в Нью-Йорк четырнадцатилетним мальчишкой, сошелся с Оуни Муди и сколотил состояние на запрете приобретения предметов роскоши. Он купил особняк, завел добрую католичку-жену из почтенной бостонской семьи, накупил машин, лошадей, костюмов и приобрел новехонькую яхту.

Дана считалась шедевром своего времени. На ней стояло два электрогенератора, имелись центральное отопление и электрический холодильный отсек. Но до вступления во владение Вебб не дожил. Всего за три дня он лишился состояния из-за обвала акций во время краха Уолл-стрит. На четвертый день он снял в Балтиморском отеле президентские апартаменты. Там он сел за письменный стол, спиной к трем арочным окнам, набросал коротенькую записку и пустил пулю себе в висок.

Вот только рука дрогнула.

Он использовал старинный «дерринджер» 32-го калибра, крохотный пистолет с рукояткой в форме почки. Он протянул еще восемь месяцев без челюсти, немой, прикованный к постели, мучаясь адскими болями, под опекой безучастной жены.

Сохранилось интервью с Даной Вебб, записанное в 1950-х годах на пленочную кассету, но качество сильно хромает. Скоро я поставлю небольшой отрывок, но что еще важно: с ее слов, она поддерживала в муже жизнь тем, что кормила из стеклянной пипетки. Старалась удержать его как можно дольше. Сделала это своей «миссией». Они оба были католики, а самоубийство – смертный грех. Это было меньшее, что она могла сделать для ближнего своего, даже если человек был не из приятных. Вот выдержки из интервью. Прошу прощения за качество.

Запись потрескивала, звук был какой-то приглушенный и скрипучий, а голос Даны Вебб – по-старушечьи надрывный и захлебывающийся. Ее бостонский акцент звучал пародией на Кеннеди.

– Нет! – воскликнула она в ответ на вопрос, который пробубнили мимо микрофона. – Нет! Мистер Вебб хорошим человеком НЕ БЫЛ. Как ни посмотри, он был той еще сволочью – да простит Господь злословие об умерших. Упокой.

Господь. Его. ДУШУ. – Из нее как будто выбивали это благословение.

В конечном счете яхта перешла во владение банка в уплату кредитов. После чего банк прогорел. За то, кому теперь достанется Дана, шла долгая тяжба, и все об этом знали, так что дивная яхта томилась на верфи, дожидаясь, кто рискнет на нее посягнуть.

Дана сменила целую вереницу владельцев, семерых за шесть лет, каждый из которых пытался извлечь из нее выгоду и потерпел неудачу. Ее приобрела семья парижан, которые пару лет благополучно проводили там семейный отпуск и ходили в круизы. В 1939 году ее отправили зимовать на Бермуды. Никто за ней так и не вернулся. Семья французов сгинула во время освобождения Парижа. К 1946 году Дану конфисковали за неуплату портовых сборов. Потом яхта перешла правительству Дании и служила в долгих морских путешествиях наркологической клиникой, но техобслуживание обходилось слишком дорого.

В конце концов ее купил польский миллионер и плейбой Андрис Ларкос, и тут начался самый темный период в истории яхты.

Ларкос спустил целое состояние на косметический ремонт. Он устраивал на борту шикарные вечеринки, развешивал в гостиной бесценные шедевры искусства, подавал кокаин в чаше для пунша. Но это когда оставался один со своими друзьями. С приездом пятерых детей и жены в ежегодный отпуск он все расчищал.

Известность Дане принесли события, случившиеся 7 июля 1976 года, и так уж совпало, что в тот же день того же месяца спустя сорок лет она затонет с Паркерами на борту. Итак, Дана стояла на пристани Крита в сезон изнуряющей аномальной жары. В каютах была невыносимая духота, поэтому на верхнюю палубу вынесли раскладушки. Все пятеро сыновей Ларкосов тихо спали рядом со своими нянечками. На палубе колыхались волны белых простыней.

Той ночью, в четыре пятнадцать одну из нянечек разбудил низкий вибрирующий стук по корпусу яхты. Ритмичный звук. Тум. Тум. Тум. Тум.

Как будто что-то билось о борт. Она откинула простыню и поплелась к парапету. Один из мальчиков лежал, свесившись через борт, головой в воде. И бился в набегающих волнах о бортик. Тум. Тум.

Мальчику было семь. Жуткий несчастный случай. Его мать, Анжелика Ларкос, никогда не отличалась устойчивой психикой, но после этого окончательно вышла из строя. Она пыталась перерезать себе горло, и ее определили в лечебницу. В диагнозе ей прописали «шизотипическое расстройство» и продержали в лечебнице до конца ее дней.

Андрис Ларкос выставил Дану на продажу, но, как и следовало ожидать, никто ее покупать не захотел. И пока он дожидался покупателя, его сыновья умирали один за другим. Журналисты объявили это «проклятием Ларкосов». Проклятия, легенды о призраках и пришельцах в семидесятых годах вошли в моду. Люди так уж устроены, им свойственно искать закономерности, логическое объяснение случайностям, а проклятия в те времена были излюбленным объяснением всему подряд. Как в современном мире теории заговора.

С объективной точки зрения в гибели Ларкосов-сыновей не было вины таинственных потусторонних сил, поскольку росли они далеко не в самой безопасной обстановке. Андрис делал все, что мог, но часто возил их туда, где детям в принципе не место. Они бывали в лагерях беженцев, ездили в Судан в самый разгар эпидемии холеры. Их возили в трехнедельное безумное сафари по Танзании с ночевкой в дикой местности.

Первый мальчик выпал из открытой дверцы вертолета над Майами и сломал позвоночник. Второй погиб от передозировки барбитуратами, прописанными домработнице. Третий потерялся на склонах Килиманджаро. Просто пропал без следа.

В живых остался всего один сын, и Андрис за копейки продал яхту мистеру и миссис Кларк. Тогда-то и зародилась общеизвестная легенда о Дане.

Кларки обожали привлекать внимание общественности. И вскоре их сообщения о проклятии Даны заполонили страницы газет. Их видения всегда повторялись: среди ночи на носу корабля появлялся маленький мальчик, с волос и насквозь промокшей одежды струилась вода.

По сути, я просто ждала, когда опять всплывет имя Гретхен Тайглер, и не сразу сообразила, что мальчик с озлобленным взглядом на видео дайвера имеет какое-то отношение к этой части истории.

Одним из тех, кто видел привидение, был член экипажа родом с Мальты. Он поделился впечатлениями с журналистом RTE.

Включилась запись. Его акцент звучал как помесь лондонского говора времен «Большого блица»[2] и южноитальянского диалекта, голос у мужчины был мягкий.

– Среди ночи встали на якорь. Наверное, метрах в шестидесяти от пристани. Я был на палубе один, смотрю – на носу стоит мальчик, маленький мальчик. Силуэт на фоне лунного света, отраженного с поверхности моря.

Я застыл. Уставился на мальчишку. Моргнул, но мальчик никуда не делся. Мальчик? Откуда? Я подошел к нему и сказал: «Привет». Но мальчик не отозвался. Я спросил его: «Где твой папа, на борту?» Мальчишка поднял глаза. Не на меня, а просто так, в никуда. И тут он заговорил. Внятным голосом, только губы не шевелятся, говорит мне: «Лото Вати». Но… на привидений из кино тот мальчик похож не был, никакой не прозрачный, и в воздухе не зависает, ничего такого. Ха-ха! Нет-нет! Просто насквозь промокший грустный мальчик, потерявшийся ночью.

Вот я и думаю, как мальчик мог ночью забраться на яхту? А раз он не мог попасть сюда вечером, значит, он наверняка был здесь все это время! Может, кто-то из экипажа тайком провел сюда своего сына? Нанимали часто безработных рыбаков, нас таких много. Платили только под конец круиза, никаких авансов, банков тоже не было, домой деньги не отошлешь. А детей куда девать? Вот я и думаю: может, кому-то не с кем было оставить ребенка и он провез его с собой и спрятал на борту? Не знаю.

В общем, я видел, что он стоит у самого края и почему-то расстроен, и понимал, что надо его увести.

Я протянул ему руку. Мальчик стоит не шелохнувшись и не смотрит на меня. «Лото», – зову я его. А он манящим нежным голосом напевает. «Лото, малыш, возьми меня за руку, ладно?» Я шагнул к нему.

Мы стояли у самого бортика. Я буквально на секунду глянул вниз, чтобы не оступиться. Поднимаю глаза – И ЧТО Я ВИЖУ? Мальчишки след простыл!

Я подбегаю к бортику, смотрю вниз. Ничего!

Я уже в панике. До смерти испугался. Куда мальчишка подевался? По молодости я не знал, куда бежать, перебудил весь экипаж и все спрашивал: кто провел на борт ребенка? Мальчика по имени Лото Вати?

В экипаже надо мной только посмеялись. Померещится же. Может, рядом с моей койкой утечка газа. Тут в кубрик спускается капитан и узнаёт, что случилось.

Я с Мальты. Знаю мальтийский и английский с итальянским. Чуть-чуть испанский, немного турецкий. Но по-польски я не говорю. А капитан знает польский. И говорит мне: «„Лодоватэ“ – это на польском. И это не имя. Это значит „холодина“».

Трина Кини выдержала паузу и продолжала:

Эта история переросла в городскую легенду. Ее пересказывали в оккультных журналах и за посиделками у костра. С Кларками связался один журналист, искушенный делец, и убедил их, что сможет написать об этом книгу.

Те согласились и заключили с ним контракт на публикацию, но для книги не хватало материалов. Кто-то утверждал, что видел мальчика, погибшего мальчика, слышал непонятные звуки и странные запахи. Зловеще, конечно, но сюжет из этого как-то не клеится. Поэтому однажды вечером Кларки с журналистом заселились в лондонский отель, напились и состряпали историю что надо.

Согласно новой версии, Анжелика Ларкос была матерью не пятерых, а семерых сыновей. В ночь перед замужеством они с сестрами провели спиритический сеанс – Кларки выдумали это все на пару со своим соавтором. На этом вымышленном сеансе в Анжелику вселился древний польский демон, звавшийся бесом, тот самый, которым была одержима ее недавно почившая прабабка.

В польском фольклоре бесы – это демоны, вселяющие в окружающих ужас и трепет. Они лишают одержимых свободы воли, обращаясь с ними, как с рабами, и в конце концов их разум, не в силах больше этого выносить, бесповоротно угасает. Бесы вытягивают жизненную силу из людей вокруг них, отнимают тепло, а потому их появление сопровождается резким перепадом температур. Такой холодок берет начало изнутри и оттуда проникает под кожу. Бесы овладевают человеком понемногу, так что долгое время он может казаться нормальным, а потом ни с того ни с сего столкнет тебя с моста, сожжет твой дом, нападет на прохожего. Пожалуй, самый жестокий аспект одержимости бесами – это то, что люди сознают весь ужас совершенных ими деяний.

Как и многие другие фольклорные сюжеты, этот тоже возник не на пустом месте. В семье Анжелики была склонность к шизофрении. Одержимость бесами могла послужить удобным объяснением в те времена, когда шизофрения была мало изучена.

По замыслу Кларков, в первые годы брака одержимость Анжелики проявлялась с перебоями. Демон ждал рождения седьмого сына.

К слову: числам три и семь отведено видное место во всех религиях мира и во многих мифах и легендах. Ценность седьмого ребенка заключалась в том, что он будет подпитывать силу беса, или же она передастся седьмому ребенку. По правде говоря, теология проклятия Даны была не слишком досконально продумана. Писалось это все на пьяную голову и в спешке, чтобы уложиться в сроки издания.

По новой версии истории, Анжелика понимала, что с ней происходит, и пыталась предостеречь мужа, собственную мать, остальных сыновей, только ей никто не поверил. Ее отправили в лечебницу, а седьмого сына так и не уберегли. И вот в седьмого сына на седьмой год его жизни вселились злые силы, сманили за борт Даны и утопили. С тех пор коварный бес затаился на Дане, используя призрак мальчика как наживку для ловли душ себе на пропитание.

На обложке книги красовалась зловещая фигурка мальчика на носу Даны, показанного со стороны палубы. В то время книга наделала шуму, и на нее даже сделали пародию в вечернем телешоу Saturday Night Live.

Книга разошлась миллионными тиражами по всему миру. Под грохот победных фанфар одна кинокомпания купила права на адаптацию и Дану как таковую, которую они использовали для рекламы.

Фильм имел большой успех. «Экзорцист», «Знамение» и «Ужасы Амитвилля» произвели настоящий фурор, а «Проклятие Даны» примостилось в хвосте оккультного ажиотажа. Потом сняли сиквел «Дана II». Потом, десятилетие спустя, низкобюджетный перезапуск, «Дана. Отмщение», но интерес уже угас.

Яхту выставили на продажу. Любой, кто мог себе позволить частную яхту, не позарился бы на прославленную низкосортными ужастиками, а Дана наводила леденящий ужас, где бы ни пришвартовалась, что сводило на нет смысл приобретения частной яхты.

Вот почему Леону Паркеру она досталась по сходной цене и в идеальном состоянии. После затопления репутация Даны определила окраску всех последующих репортажей.

В следующей серии мы проследим хронологию развития истории в новостях и обсудим, как она пробудила международный интерес.

Горите желанием почаще готовить сытные свежие блюда, которые вернут вас к жизни? Но дела не позволяют? Попробуйте «Фаст amp;Фреш», и…

Мы ехали по окраинам Глазго, приближаясь к темным высоким холмам, окружающим озеро Лох-Лóмонд. Путь предстоял неблизкий. Мне хотелось повидать старого друга, Адама Росса. Я только отчасти хотела спросить у него, как ему работалось на яхте. В основном мне просто хотелось встретиться с кем-то, перед кем не нужно врать.

Я подумала, что Фин уснул, но не могла проверить, потому что все еще нервничала на дороге. Дыхание у него стало поверхностным. Он сидел и не шевелился. Я взяла телефон, открыла следующую серию и нажала на «плей».

16

Серия 4: Как эта история получила огласку

Поначалу крушение Даны не привлекло особого внимания. Сноска на полях французского «Фигаро». Небольшой некролог в «Дейли эхо», местной газете у Леона в Саутгемптоне. Просто трагедия на море, несчастный случай. Обстоятельства, конечно, странные, но никто не заподозрил злого умысла. На фото Марка Паркера в «Инстаграме» у всех было в руках по бокалу шампанского. Они выпивали. Пьяные дети, огромная яхта, беспечный отец. Ходить под парусом вообще опасно.

Дело в том, как развивались события, в какой очередности, – так и родилась история.

В ожидании заявки на большую выплату от вдовы Леона страховая компания приступила к гидролокационному исследованию морского дна. Они нашли обломки Даны на глубине тридцати шести метров; яхта стоймя уперлась в край скалы. В итоге страховку так никто и не потребовал. Гретхен Тайглер не подавала заявления на выплату, что крайне странно и на нее не похоже.

Тем не менее под конец лета, пока еще позволяла погода на море, компания послала дайвера заснять обломки, надеясь выяснить причину крушения, но что-то пошло совсем не по плану. Дайвер предпринял действия, несвойственные бывалому профессионалу. Отклонившись от плана, он пошел внутрь, израсходовал запас кислорода и умер прямо там.

Съемку, которую дайвер в режиме реального времени транслировал надводному судну, передали на рассмотрение следователям. Кадры были шокирующие. Но логике увиденное не поддавалось.

Я вспомнила свои ощущения, когда смотрела видеосъемку в темной прихожей, настроение мрачное, кровь стынет в жилах, а на экране нарастает напряжение, и тут от ужасающей концовки меня как током прошибает и возвращает на землю.

Трина Кини продолжила:

На видеозаписи той страховой компании дайвер погибает, обнаружив перед этим за обеденным столом останки семейства Паркеров. Когда дайвер открывает двери, из-за перепада давлений возникает впечатление, что мертвые как бы встают из-за стола.

Бриллиантовое колье с шеи Виолетты пропало. Ожерелья на ней уже нет, хотя в потемках можно разглядеть коробочку на столе, открытую, но пустую. Бытует мнение, что антикварная застежка на колье могла раствориться в соленой воде, и тогда колье упало бы и затерялось на полу в обломках.

На последних кадрах с видео дайвера появляется лицо какого-то мальчика. Оно как будто возникает из ниоткуда, когда фонарик выхватывает его в темноте. Его лицо напоминает мальчика из фильма «Проклятие Даны». Все это очень странно и жутковато.

Кто-то слил это видео в Сеть, и оно разлетелось по всему интернету. Если вы его еще не видели, то я бы и не советовала. Зрелище ужасное. В нем показаны трупы на стадии разложения, к тому же для понимания подкаста смотреть это необязательно.

У меня в США есть друзья и родные. Обсуждая с ними 11 сентября, я поняла, что, в отличие от нас в Британии, они не видели телерепортажей, где люди спрыгивали с башен-близнецов. Не видели людей в окнах, их анонимное мужество, полы рубашек, взметавшиеся на ветру. Все потому, что телевизионщики сговорились не показывать этого – из гуманных соображений. Сейчас такой возможности уже не представится, слишком много ресурсов, но так уж случилось тогда, и в своем решении они были правы. Есть вещи, которые лучше не видеть. И это видео для меня – как раз одна из них.

Но откуда в фильме взялся тот мальчик? Мне кажется, изображение было подделано ради просмотров. Кто-то нарочно вставил в фильм этот кадр. Но зачем кому-то это понадобилось? Зачем идти на подобные ухищрения ради фальсификации съемок страховой компании, чтобы навести еще больший ужас?

Точно не ради денег: доступ к фильму был бесплатный.

И не ради славы, потому что источник так и не заявил о себе.

Это осталось загадкой разрозненных тредов на форумах: почему никто не заявил о себе? Может, это было шутки ради, просто посмешить коллегу по офису, а кто-то слил видео? Я думаю, они догадались, что им это выйдет боком. На видео были реальные мертвые люди в неподобающем виде, а видео отредактировали и оскорбили память умерших, так что виновники могли забыть о работе в страховой индустрии, если бы установили их личность. Эта ситуация порочила репутацию компании в отношении профессиональной тайны. Они могли засудить человека, слившего видео.

Другие утверждают, что никто не мог подставить в кадр снимок мальчика. Ведь у него перед лицом витали обрывки бумаги и лаковая труха. А дайвер, видимо, заметил мальчика, и это его напугало. Именно увидев это лицо, он запаниковал и ринулся к выходу.

Вот в чем загвоздка с догадками: неблагодарное это дело. Нам хочется четких ответов и захватывающих историй безо всяких «может, так» или «возможно, эдак». Много чего в жизни лишено всякого смысла.

Так что в общественном сознании укоренилась более понятная и однозначная история: мстительный дух мальчика-поляка, проклявший Дану, и погубил семейство Паркеров, он же заманил и обрек дайвера на погибель. «Апологеты бесов» уверяли, что призрак загипнотизировал дайвера, стоило тому приблизиться к яхте, вынудил зайти в каюту и насытил беса его страхом и смертью. На камеру засняли настоящего призрака, а любой, кто это отрицает, старается обманом замолчать правду. Обличители на самом деле – поборники беса.

Так ведь гораздо интереснее, чем «думаю, кто-то нарочно вставил этот кадр шутки ради»?

Всем этим разнообразным теориям нашлись свои адепты.

Образовались группы в «Фейсбуке» и чаты на «Реддите». Все сбились в группировки. Вооружившись исключительно своими убеждениями, кто-то сформировал поисковые отряды и решил действовать, отправившись на поиски улик в Сен-Мартен. Незаконные дайверские экспедиции пресекла береговая охрана. Охотники за призраками сновали по месту крушения, подвергаясь невероятной опасности, учитывая близость крупного торгового фарватера. Не следует забывать, что курорт этот крайне престижный. Местные были не в восторге.

Город Сен-Мартен заполонили неумелые частные детективы и команды репортеров – каждый пытался доказать то, в чем уже заранее не сомневался. Городские рестораны и кафе вывесили на окнах объявления, что не намерены отвечать на расспросы о Паркерах: пожалуйста, за всей информацией обращайтесь в полицию. Отель, где останавливалась Виолетта, вывесил объявление, что все ее личные вещи отправили матери, поскольку фанаты Даны ради сувениров подкупали гостиничный персонал.

Если съездите в Сен-Мартен, как я, вы обнаружите, что местные теперь отказываются это обсуждать. Стоит произнести слово Дана, вас тут же вежливо попросят.

Французская полиция расследование запорола. Ведомое кричащими заголовками и всеобщей истерией, дело приняло такие обороты, что на трезвую голову попросту странно. Одна пресс-конференция с полицией была посвящена обсуждению, существуют ли на самом деле привидения.

Вообще всему есть логическое объяснение. Дайвера никто не гипнотизировал, но ему вполне могли пообещать надбавку за бриллиантовое колье. Этим может объясняться, зачем он полез внутрь. А даже если ему не предлагали надбавки, он мог увидеть фото из «Инстаграма» и рассудить, что если он найдет тело девушки, то с ней найдет и колье стоимостью в три четверти миллиона евро. Несогласованный подъем затонувшего груза – не такая уж редкость, и профессионалы с многолетним стажем иногда берутся за рискованные задания, на которые никто другой не согласился бы. При оценке затруднительных положений они полагаются на собственный опыт. Нет смысла приплетать сверхъестественные силы, чтобы все встало на свои места.

Дабы остудить всеобщую истерию по поводу видео, страховая компания наняла Олаффа Таскссона, знаменитого специалиста по дайвингу, чтобы тот записал для зрителей свои пояснения и прокомментировал, что же на самом деле было на пленке. Что это не трупы поднялись навстречу обреченному дайверу, а в каюте просто возник перепад давления. Что это был не одержимый бесом дайвер, а излишне самонадеянный профи, который принял слишком много рискованных решений.

Вторая версия съемки с комментарием Таскссона получила лишь малую долю огласки по сравнению с первой. Мировое сообщество уже определилось с тем, какую версию истории выбрать.

У нас на сайте представлена версия Таскссона. Лично я бы не советовала вам ни ту, ни другую.

Хочется готовить свежие блюда с нуля…

Я выключила подкаст.

– Ты смотрел это видео?

Фин ничего не ответил, но как-то непонятно шмыгнул носом.

Я хотела оглянуться на него, но мы ехали по темному скоростному шоссе, огибающему озеро Лох-Ломонд. Над черной гладью нависали исполинские холмы. Я еще нетвердо вела машину, а автомобиль сзади ехал слишком близко, и притормозить я не могла. Его фары дальнего света слепили меня в зеркало заднего вида, и впереди я ничего не видела. Я замедлила ход, и машина сзади тоже. Обгонять не стала, но ехала все так же впритык.

– Фин, мне нужно знать, что с тобой все в порядке, ответь что-нибудь.

Он пошамкал пересохшим ртом и ответил:

– Прядок. – Голос у него был вялый.

– Фин, ты что-то принял?

– Не. – Голос у него совсем ослаб. – Мне как-то не очень…

Я мало что знаю об анорексии кроме того, что заболевание это опасное. Знаменитость, нуждающаяся во врачебной помощи, и водитель с украденным удостоверением – слишком много осложнений для одного дня. Не имея навыков вождения, я слишком резко свернула под указатель к ресторану, так что Фин весь вжался в окно.

Я поняла, что он не умирает, по тому, как он отчаянно взмахнул руками.

17

Рестораном оказался крытый листьями гофрированной стали гараж, выкрашенный в черный. На парковке машин не было, но свет внутри горел, а значит, ресторан еще открыт.

Я припарковалась у входа.

– Слушай, Фин, ты нездоров, тебе не стоит путешествовать. Давай я тут тебя высажу, а отсюда ты уже закажешь до дома такси.

Он обреченно посмотрел на лобовое стекло, по которому мягко накрапывал дождь, и поднял хилую руку.

– Фин, ты слишком ослаб. А до Форт-Уильяма еще километров триста.

– Я в порядке.

– Ты за сорок пять минут ни слова не сказал.

Он глянул на меня в холодном бешенстве:

– День выдался не самый удачный.

– Да что ты? А вот я чудесно провела денек. Безумно рада, что ты к нам заглянул и напросился мне под крылышко, у меня ведь целый день сплошной, мать его, карнавал. – Все это было сказано недобрым голосом и на повышенных тонах.

Я вышла из машины и хлопнула дверью. Меня всю трясло.

Он вышел следом.

Мы стояли под дождем по обе стороны машины. На миг мне показалось, что он сейчас обойдет машину кругом и мы сцепимся. Или это я надеялась на драку? Часто бывает сложно отличить одно от другого. Но случилось все иначе. Он обошел капот и направился к ресторану. Я заперла машину и пошла за ним.

На входе натиск шел по всем органам чувств. В помещении пахло рождественским пирогом и средством для мытья полов. На полу лежал ковер в шотландскую клетку, а стены украшали оленьи головы, мечи и постеры с рекламой виски. От иступленной веселости скрипки дребезжали жестяные стены. Все сотрудники носили килты под свитера аранской вязки, хотя ребята все молоденькие, и из-под формы проступал их истинный облик, с татуировками и пирсингами, выбритыми висками, розовыми или голубыми волосами.

Кроме нас, посетителей не было, но они, похоже, ожидали целый экскурсионный автобус: они сервировали два длинных стола, а у барной стойки прохлаждалось десять сотрудников.

Официант провел нас к столику на деревянном помосте. Над нами нависал декоративный щит с обоюдоострым мечом. Меню были заламинированы.

Телячий рубец с потрохами. Вот вам и все меню. Бургер с рубцом, жаркое с рубцом, пакора с рубцом, рубец в темпуре, даже суп. Небольшая оговорка: в Шотландии рубец едят разве что с долей самоиронии. Это мне здесь и нравится. Если кто-нибудь закажет национальное блюдо, он непременно скажет: «А я тут ем рубец!» Так же у французов с лягушачьими лапками. Некоторые искренне любят рубец с потрохами, или его веганскую версию, по сути просто запеченные орехи, с рубцом ничего общего, но рубец не считается фирменным блюдом. Это символичная еда – для туристов и на особые случаи жизни.

Официант пожал плечами, кивнув на меню:

– У нас есть и нормальная еда, курица там и все такое.

Я оглянулась на Фина. Нахмурившись, он тщательно изучал меню. Я заказала два блюда из курицы и воду.

Официант не отрывал глаз от Фина.

– Это ведь вы?

Фин обернулся не сразу.

– Что?

– А, я просто видел вас в «Твиттере» в топ-новостях, вот и подумал, – он мотнул головой на остальных, сбившихся в кучку возле барной стойки. – Мы вас не потревожим. Не беспокойтесь.

Он забрал меню и ушел.

Фин оставил телефон в машине, поэтому позаимствовал мой. Я не возражала. Он загуглил себя. На его лице, подсвеченном в потемках ресторана, возмущение быстро сменилось невозмутимостью. Он пролистал ленту ниже, и его лицо озарила смущенная улыбка. Вскинул брови и с головой уткнулся в экран, напрочь забыв про меня.

Поначалу я смотрела по сторонам, но смотреть было особо не на что. Побрякушки для туристов и подростки, шепчущиеся за стойкой о Фине. Я достала из держателя меню пару брошюр и прочла одну про круизы и еще одну про океанариум.

Фин так и сидел, листая ленту, с крайне оживленным видом, больше взаимодействуя с комментариями о самом себе, чем со мной за без малого час в машине.

– Что там такое? – не выдержала я.

– Странно. Твоя соседка запостила фотку со мной у тебя на крыльце, и проаны говорят, что я отлично выгляжу, меня это напрягает. Надо поесть.

– Что еще за проаны?

– Проанорексики. – Ему как будто стало стыдно. – У меня анорексия. Тяжело приходится. Хм. Сторонники анорексии это все поощряют. Они как отрава. Если я срываюсь, у меня такое чувство, будто я им потакаю. Слишком большая ответственность. Я в последнее время притормозил с соцсетями.

И все же он как будто ожил, приободрился, как будто разлетевшиеся слухи дали ему второе дыхание.

Тут принесли наш заказ. Курица на удивление оказалась просто восхитительной. Поджарена она была на медленном огне, а подали ее с запеченным в сливках чесноком и пюре из сельдерея. Я целый день не ела, и меня заворожило вкусовое сочетание, терпкое, но мягкое, приятная текстура и легкая копченая нотка, все так и таяло на языке. Я поразмышляла, какая же это трагедия, что такой талантливый шеф прозябает, подогревая в микроволновке рубец, в какой-то сырой глуши. Я подняла глаза.

Коэн даже не притронулся к тарелке. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на это чудное блюдо, словно оно оскорбляло его нежные чувства.

– Поешь, еда тут пальчики оближешь.

– Я не могу это есть, – возразил он тарелке, – я веган.

– Ешь тогда гарнир, – сказала я. – Или закажи себе что-то другое. Что угодно, мне без разницы. Хоть хлеба с маслом поешь. – Я тут же поняла, что сморозила глупость. – Твою мать, сам уже большой мальчик. Как-нибудь найдешь, что поесть в ресторане.

Фин скептически обследовал салат, приподнимая листики на кончике вилки и разглядывая на предмет говяжьего сока, который мог затечь под латук. Он счел салат вполне приемлемым и даже удостоил его легким кивком. После чего отодвинул изысканное блюдо из курицы на другой конец стола, проделав это все невыносимо медленно. Придвинул к себе крохотную тарелочку салата и начал подцеплять на вилку мизерные кусочки, морщась каждый раз, как отправлял их в рот. Смотреть на это было больно.

– Фин, ты что, отключился в машине?

– Это просто падает уровень сахара в крови. Когда я долго не ем, меня начинает немного мутить.

– Отключаешься то есть. А что, если такое случится посреди улицы? Откуда людям знать, как тебе можно помочь?

– Я всегда ношу с собой паспорт, телефон моего лечащего врача и записку о низком уровне сахара.

У него был план на случай обморока и, похоже, ни малейшего представления, насколько это было странно. Я обвела рукой его фигуру.

– То есть для тебя предела погрешности не существует?

Он вытаращился на меня. Я не могла взять в толк: что бы я ни говорила про еду, все не так.

– Ладно, – сказала я. – Съешь хоть это и пудинг, тогда я тебя тут не брошу.

Он положил вилку на стол и уставился на меня.

– Вот чего ты недоговариваешь.

– Чего это?

– Ни слова о моей комплекции, а сама едой шантажируешь. Если у кого-то расстройство пищевого поведения, надо поддерживать…

– Типа, «сынок, если хочешь обратно в машину, доедай и не вякай».

Он оторопел. Я видела по выражению его лица, что про меня ему рассказывали много гадостей, в чем он сомневался, но теперь-то поверил.

– Зачем ты меня сюда затащила?

Я улыбнулась.

– Финдлей, у меня двое детей. Ты меня за дурочку держишь?

Он ужасно оскорбился.

– Я наслышан о твоей агрессивности.

– Мои дочки и то лучше умеют.

– Что именно?

– Затевать ссоры, чтобы увильнуть от ужина. Я нянчиться с тобой не буду. Ешь, или останешься тут. Решать тебе. Мне так и так по барабану.

Мы сидели, пялились друг на друга и в бешенстве жевали, молча сочиняя оскорбления с упреками в такт джиге, кружившей над нами.

Я помнила, что в Крианлариче есть железнодорожная станция, километрах в пятнадцати дальше по шоссе. Там я могла бы высадить его, а через час он уже оказался бы в Глазго. И я бы от него избавилась. Только оделся он слишком легко, чтобы в ноябре стоять на бетонном перроне. Я не сомневалась, что тогда в машине он отключился, а если это повторится под открытым небом на станции, когда он будет один, найдут его только на следующий день. Он запросто может погибнуть от переохлаждения.

На его половине стола завибрировал мой телефон, и он вернул его мне. Эсэмэска с номера Джесс.

Добрались без происшествий. Отель уютный и опрятный. Поужинали как следует, с любовью – Джесс и Лиззи.

Я написала в ответ: Вообще-то я хотела бы услышать это от Джесс но спасибо Эстелль можешь передать ей трубку? – прямо так, без знаков препинания. Ну ее к черту.

– Прывет, мам, отель классный. Все хорошо. Цмоки, Джесс.

У меня аж сердце екнуло и оборвалось. Вот это уже от нее.

Я ответила: Ну и супер! У меня тоже порядок. Постарайтесь там повеселиться и нащелкать фоток. Доброй ночи, милые мои. Я всего в паре часов от вас, если буду нужна. Мама. Целую-крепко-обнимаю.

«Ок». И смайлик в виде пловца.

Мне до ужаса хотелось поговорить подольше, но я не стала больше ничего писать вдогонку. Они уже наверняка в постели. Я пролистала вверх перечитать наши старые эсэмэски. Ей не разрешалось уносить телефон из дома, он был только для игр. Я искала эсэмэску, чтобы прочитать было приятно, подлиннее и со смыслом. Но таких не нашлось.

К нам подошел официант с овальной тарелкой в руках и обратился к Фину. Шеф-повар приготовил для него веганские обжаренные овощи, надеется, что Фин не возражает, они с нас ничего не возьмут, а шеф-повар добавил, что он только рад, он все равно был свободен и экспериментировал с новыми блюдами. Они поболтали о веганстве.

Как анорексик, которому подали второе блюдо, Фин держал себя весьма достойно. Он попробовал и сказал, что все изумительно, просто потрясающе, и попросил встречи с шеф-поваром. Официант привел его. Тот оказался бледноватым парнем с бритой головой и татуировкой в виде игральных костей на шее. Весь взмокший от волнения, он разговорился с Фином и сказал, что тоже веганит или хочет веганить, я не прислушивалась. Не понимаю, зачем задвигать монологи о том, чего ты не ешь, как будто это правда интересно. В общем, они там мило трепались, но меня это никак не касалось.

Я копалась в телефоне, разглядывая фотографии на сайте «Смерть и Дана».

ФОТО К СЕРИИ 3

Гарольд Дж. Вебб стоял в одиночестве посреди нью-йоркской улицы. Приземистый, с усами как у моржа, в сером сюртуке-визитке и таком же котелке, в руке он держал трость с серебряным набалдашником. Он смотрел прямо в объектив, и за девяносто лет его вспыльчивость ничуть не потускнела.

ФОТО К СЕРИИ 5

Черно-белое пунктирное фото из одной газетной статьи.

Фотограф застал женщину врасплох.

Двое полицейских в форме вели ее под руки, волосы у нее сбились на сторону. Ее рывком повернули к камере лицом и так и засняли – с отвисшей челюстью, округлившимися глазами и намеком на второй подбородок. Она была грубо подстрижена под маллет[3]. Фотограф стоял слишком близко, и от вспышки брови у нее казались обесцвеченными, отчего акцент сместился на низкий лоб, делая ее похожей на какого-то неандертальца.

Неужели это Амила? Нет. Фотография на вид была старовата, в черно-белых тонах. До Амилы мы еще не дошли.

ФОТО К СЕРИИ 6

Гретхен Тайглер. Это был давнишний кадр какого-то папарацци. Она старалась избегать журналистов. На фото Гретхен шла по солнечной улице, заурядная, ничем не примечательная, в бежевой униформе американского капитала: белый свитер, слаксы – одежда, которая никому не идет, зато служит опознавательным знаком ничуть не хуже, чем татуировки в бандах. Ее лицо обрамляли блондинистые волосы горшочком, вместо обруча для волос – солнечные очки. За ней семенила пухленькая личная помощница, она несла все пакеты с покупками. Как у всех ассистенток, ее наряд перекликался с образом начальницы: такая же прическа, только свитер подешевле. Она смотрела Гретхен в затылок, как будто силилась предугадать ее мысли.

Дофин Луар когда-то наняли меня убить. Я никогда не видела ее фотографий. По ней и не скажешь, что она кровожадная. Она казалась несколько взвинченной и всецело сосредоточенной на Гретхен Тайглер.

В Скибо я уже насмотрелась на таких ассистенток. Их обычно тянет в созависимые отношения, и они находят сообразное своим недугам призвание, заискивают перед строптивыми, работают за гроши, оберегают ценой своей жизни. Мне это казалось несколько убогим, но Адам Росс отметил, что такие люди с виду часто счастливее тех же жен и детей.

Я знала наверняка, что именно Гретхен решила бросить все силы расследования на Амилу. В то, что Леон убил своих детей, я не верила, но нисколько не сомневалась, что именно Гретхен решила, кто будет официальным убийцей. Ее почерк тут читался везде.

Ее мотивы меня всегда озадачивали. Злодейкой она не могла быть, их попросту не существует. Никто не встает по утрам, потирая руки в предвкушении запланированных на день злодеяний. Но она творила страшные, ужасные вещи, и все были слишком напуганы, чтобы помешать ей или публично ее обличить. Журналисты шли на сговор, полиция плясала под ее дудку, а если и это не приносило желанного результата, то она пускала в ход тяжелую артиллерию.

Я вернулась на главную страницу подкаста и открыла фотографию с Леоном и его детьми. Он был счастлив. Он был счастлив буквально секунду назад, по его глазам сразу видно. И на том спасибо. Глядя на его фотографию, мне так захотелось теплым летним вечером закурить сигаретку с хорошим приятелем и потравить друг другу байки.

Я заставила себя свернуть окно и открыть комментарии в «Твиттере» под фотографией Фина. Претча была бы в восторге. Ее фотография набрала двенадцать с лишним тысяч лайков и кучу ретвитов.

Люди были рады узнать, что слухи о его смерти не подтвердились. Где он пропадал? Как-то хило, Фин! Смотришься обалденно!

Я отмотала наверх к фотографии Претчи.

На фото был не просто Фин на пороге моего дома. На пороге дома стояли мы с Фином, и мое лицо было отлично, четко видно, как и шрам. Прямо поперек брови. Тонюсенький белесый шрам. Довольно характерный.

Современное помешательство на фотографиях не оставляет выхода тем, кто в бегах. Если у вас есть друг с чистенькой биографией, который вечно норовит с вами сфоткаться или вклинивается в толпу на групповых фотографиях, будьте к нему снисходительны. Камеры на телефонах – это страшная сила.

Слегка напрягшись, я стала дальше листать комментарии. Были там и воздыхания в сторону Фина, и смайлики, и разговоры про анорексию, а потом, в самом низу, я натыкаюсь на то, чего не слышала вот уже много лет. А именно мое настоящее имя со ссылкой на колонку обо мне. Еще с десяток комментариев Фина, и я нахожу фотографию кошки, прибитой к двери.

О боже.

Только не девочки.

Это первое, что пришло мне на ум. Не то, что я в опасности, а что мои прекрасные невинные девочки узнают обо мне всю правду.

Я прошла по ссылке на статью о том происшествии. Дело было восьмилетней давности, завели его через год после моего побега. Я слышала о нем: еще одну девушку обнаружили мертвой в сгоревшем при странных обстоятельствах доме, где она жила под вымышленным именем. Там упоминалось о моем судебном разбирательстве. В свое время я узнала об этом из заголовка на газетной передовице, но купить саму газету я струсила. Вот почему я не совалась в это дело.

Черт. Меня мутило. Я сгорала со стыда. И меня всю трясло. Она ведь умерла.

Я склонилась над столом, и горькие слезы покатились по щекам на жирные потеки соуса на тарелке. Чесночный запах ударил мне в нос, и меня затошнило.

Мои девочки узнают, что со мной тогда сотворили.

Вокруг гремели звуки джиги, в ушах стоял гомон. В «Твиттере» кто-то со смайликом на аватарке предлагал обратиться в полицию. Они пытались выяснить, в каком городе живет Фин Коэн. Претча не поставила на фото геолокацию, но они это в два счета выяснят.

Какой-то незнакомец говорит другому, какими методами надо отучить меня врать. Восемьдесят лайков. Фину следует остерегаться якшаться с такой лживой стервой, как я. Кто-то с логотипом футбольного клуба на аватарке сказал, что может меня разыскать. Кто-то другой ответил, что поможет. Они решили переместиться в личку и вышли из треда.

Дальше в комментариях читаю: «Bay! Нехило, Фин!» – и палец вверх, из Японии.

– Мне надо ехать.

Фин перевел взгляд со своего восторженного обожателя и очень медленно произнес:

– Я еще не доел.

– Заверни с собой или оставайся, – ответила я и, кинув деньги на стол, встала и понеслась к машине.

18

Я села за руль.

– Что происходит? – спросил меня Фин.

Я не могла говорить. Не могла даже взглянуть на него. Просто вела машину. Та девушка погибла. Они ее убили. Гретхен Тайглер убила ее. Я-то думала, у нее было все, чего недоставало мне: поддержка, семья, средства, решимость. Я даже не вспоминала о ней.

– Анна? Можешь мне, пожалуйста, сказать, что происходит?

Но я не могла. И снова включила подкаст.

Серия 5: Амила Фабрикасе, ее знаменитая мать и помешательство французов на хлебе

В этой серии вы узнаете, почему французская полиция, расследуя крушение, настолько увлеклась Амилой Фабрикасе, что вменила ей в вину три убийства, которые она элементарно не могла совершить.

На этот вопрос можно взглянуть с разных точек зрения. Если смягчать, то история Амилы представлялась им такой заманчивой и так удачно складывалась, что полиция просто не смогла пройти мимо. Чуть более зловещая гипотеза состоит в том, что это было для отвода глаз от Гретхен Тайглер: ее нельзя было допросить, ей нельзя было перечить, и все из-за ее влиятельности.

Я не верила своим ушам. Все это правда, но любой понимал, что себе дороже изобличать императора. Может, Трина Кини и сама была человеком влиятельным? Или на влиятельную фигуру работала? А может, просто сглупила? Если так, она в ужасной опасности. Интересно, а сама она об этом знает?

Возможно, именно по указанию Гретхен капитан Даны снова и снова привлекал внимание общественности к Амиле. Он публично заявлял, что Амила самовольно ушла, давал интервью и рассказывал о ее беспорядочном поведении на борту, донимал полицию, пока полицейские не пошли и не поговорили с ней. Но капитан лишился своего корабля, напиваясь в баре с экипажем, притом позволив Леону расплатиться с ними наличными наперед.

Такой его поступок сочли за безрассудство и дилетантство, особенно среди моряков. Может, он именно поэтому порывался скорее все разрешить.

Все внимание полиции было безраздельно направлено на Амилу с ее предысторией. Зато какой! Нетрудно представить, как их прельстил гламур, смерть и устрашающие разоблачения. По сравнению с Амилой унылый бизнесмен-самоубийца просто блекнет. А насколько более захватывающая история у Амилы! Такое вот благодушное оправдание тому, как они могли не заметить остальных свидетельств случившегося в тот вечер на Дане.

Так кто такая Амила?

Амила Фабрикасе выросла в Лионе – городе, помешанном на еде. Это город ресторанов и теологов от гастрономии. Шеф-повара проводят там отпуск. Среди лионцев есть ценители конкретных пекарей и бушонов, как болельщики футбольных клубов в других городах. Шефы, пекари и сыровары там – настоящие знаменитости, их узнают на улице, они окружены почетом, и Амила была неотъемлемой частью этого окружения.

Она была пекарем. Рано ушла из школы и усердно набивала руку. Многие знали ее и высоко ценили за традиционную выпечку.

Они с напарницей Сабиной думали открыть свою пекарню, но обе вышли из небогатых семей. Им предстояло еще много лет работать, прежде чем поднимать ставки. Это потом использовали против нее, мол, она завидовала богачам, на которых работала, но разве богачам не все завидуют? Даже сами богачи хотят обогатиться побольше.

Чтобы накопить денег на свое дело, Амила работала шефом на частных яхтах, а Сабина – личным шеф-поваром у одного швейцарского банкира. Через три сезона они собрали треть всей суммы. Дело шло медленно, но верно. Амиле было двадцать четыре, впереди – блестящая карьера, но тут нагрянули мигрени.

Они накатывали неожиданно, волнами. У нее отекал правый глаз, и по щекам бежали слезы. Развилась слабость в плече от напряжения во сне, что для пекаря просто трагедия. Время поджимало.

Амила сходила к семейному врачу на консультацию по поводу мигреней, прежде чем отправиться на Дану. Тот послал ее к специалисту. Она прошла анализы на поражение головного мозга и опухоли. Но у нее ничего не нашли. Причину установить не смогли, поэтому не было и лекарства, не считая мощных обезболивающих, сбивающих с ног.

На борту Амиле надо было в день работать по восемнадцать часов. Выносить этого она уже не могла.

За день до того, как яхта прибыла в Сен-Мартен, она написала Сабине, что головные боли стали сильнее. Она уже несколько дней не спала. Сабина в ответ написала два слова: «Возвращайся домой».

Как мы уже знаем, Амила сошла в Сен-Мартене. Она взяла такси прямиком в аэропорт в Ла-Рошель и села на ближайший рейс до Лиона.

Дана уже вышла в открытое море, когда самолет поднялся в воздух. За яхтой наблюдал голландский контейнеровоз. К тому времени, как Амила прилетела в Лион, Дана уже ушла под воду.

Амила не поехала сразу в квартиру, которую они снимали вместе с Сабиной. Она отправилась в деревню к бабушке, поскольку там же жил ее лечащий врач. Он выписал ей дозу кодеина, чтобы дать ей восемь часов отоспаться. Она ужасно ослабела. Три дня едва вставала с постели. На третье утро ей слегка полегчало, хотя она еще была вялой со сна, но бабушка немного успокоилась на ее счет и ушла в магазин, оставив ее дома одну. К ее возвращению Амилу уже взяли под стражу.

Она была на кухне, когда в дом позвонила полиция. Полицейские сказали, что хотели расспросить ее о Дане. Амила не знала, что та затонула. Она пригласила их в дом, предположив, что кто-то выкрал колье Виолетты. Она сказала, что Леон был человек хороший, но ему не стоило проносить на борт такую ценную вещь. Она посочувствовала офицерам, что те только зря потратили время. Полицейские-то знали, что они пришли не за тем, но ей об этом говорить не стали.

Амила разрешила им обыскать дом, но попросила поторопиться и закончить до того, как вернется бабушка. Ее бабушка была из бывших хиппи и полицию не очень-то жаловала. Амиле предстояло узнать почему.

Полицейские сработали дотошно. Они обыскали не только шкатулки с коробками для ожерелий, но перечитали все документы и прочесали компьютеры. После чего вызвали подкрепление. Когда бабушка Амилы вернулась из магазина, полиция уже получила ордер на обыск и привела собак-ищеек. Взялись проламывать стены и отдирать паркет.

Обнаружились документы, говорящие о причастности Амилы с бабушкой к веренице убийств и ограблений. Еще они в малых количествах нашли взрывчатку, закопанную в подполе сарая на отшибе участка. Нашлись доказательства, что имя Амила Фабрикасе было ей присвоено не сразу, а при рождении ее назвали Розой Люксембург Бергофф.

Амила была дочерью Рены Бергофф.

Фин потянулся к телефону и поставил подкаст на паузу.

– Зачем мы это слушаем?

Мое сознание заполонили мысли о Гретхен Тайглер, поджогах и чужаках, грозящихся меня изнасиловать.

– ВКЛЮЧИ ОБРАТНО.

– Можем мы поговорить?

– Нет. Включи обратно, Фин.

– Мне все это неинтересно. Я вообще не знаю, кто все эти люди.

Я была готова вырубить его, не будь я за рулем.

– ВКЛЮЧИ ПОДКАСТ.

– Кто такая Амила?

– Включи обратно ДОЛБАНЫЙ ПОДКАСТ.

Он увидел, что я смахиваю слезы со щек.

Я слишком быстро гнала по узкой дороге. Мы ехали по берегу глубокого озера, от черных вод нас отделяла только скалистая кромка обрыва. Над дорогой нависали деревья, и освещало ее только отблесками от дорожных знаков, предостерегающих о крутых поворотах и обрывах или камнепаде.

– Анна, ты в порядке?

– Пожалуйста, включи подкаст.

И он его включил.

Рена Бергофф была девушкой из высшего общества, в 1986 году училась в швейцарском пансионе для благородных девиц. Ее отец, работавший заместителем секретаря во французском посольстве, внезапно умер от инфаркта, когда ей было всего семнадцать.

Рена приехала домой в Берлин на похороны и в школу больше не возвращалась. Один биограф написал, что тогда она еще была «сыровата».

В Берлине, настоящем рассаднике радикализма, Рена спуталась с левацкими политическими группировками. Но ведь она принадлежала к высшему обществу, к аристократам. Ходили слухи, что она работала на ЦРУ, на КГБ, проводила под прикрытием слежку за левацкими объединениями для «Шпигеля». Никто ей не доверял. Но Рене было плевать. Она писала: «Неизменные спутники всех умных женщин – недоверие и презрение». Довольно проницательно для девушки восемнадцати лет.

Кстати, если вы когда-нибудь приедете в Берлин и увидите какую-нибудь женщину в футболке с надписью «Недоверие amp;Презрение», то будете знать почему.

Своей заносчивостью Рена не снискала себе большую популярность. Она стала предметом ненависти как левых, так и правых. У Рены родилась дочь, но она отказалась раскрыть личность отца и назвала девочку Розой Люксембург Бергофф. Это имя везде высмеивали за напыщенность и нахальство.

Когда малышке исполнился год, политические акции Рены совершенно вышли из-под контроля. Демонстрация у посольства ЮАР переросла в бойню, в ходе чего застрелили водителя, а машину угнали, и фракция Рены ударилась в бега.

Они образовали террористическую группировку, Résistance Directe, и совершили ряд ограблений, убийство, взяли в заложники промышленного магната и жестоко избили немецкого министра. Они хотели донести до людей, что никто не отлучал нацистов от общественной жизни. Они остались на своих местах, занимали высокие должности. Спустя два года, проведенных в бегах, их всех арестовали в Гамбурге.

Женщины-террористы подвергаются особым гонениям. Агенты по борьбе с терроризмом считают их опаснее мужчин, поскольку им пришлось большим пожертвовать, нарушить больше общественных норм, чтобы проводить такие зверские политические акции. А полицейских приучали по возможности не открывать огонь по женщинам и детям.

В ожидании суда все до единого товарищи Рены покончили с собой, повесились один за другим. Но только не Рена. Под конец в живых осталась только она.

Ее судили на закрытом заседании. Репортеров в зал не допустили, чтобы она не сумела сорвать разбирательство и обратиться к мировой общественности. Фотография с нашего сайта была сделана, когда Рену вывели из автозака на первое слушание. Она даже не знала, куда ее привезли. А вот что сообщили в международные СМИ.

Ее признали виновной и дали восемь пожизненных сроков. Через адвоката она сделала заявление. Она ни о чем не жалела. И повторила бы все это еще раз. О дочери она ни разу не упомянула.

Мать Рены оборвала с ней всякие связи, втайне дала малышке новое имя, Амила Фабрикасе, и переехала с ней в дом под Лионом. По крайней мере, по ее словам. В ТРЕВИ, предшественнике Европола, некоторые следователи были твердо убеждены, что экстремисты Résistance Directe многие месяцы скрывались на лионской ферме. Они следили за домом, пока Амиле не исполнилось семь.

Амила и не знала, что ей меняли имя. Она выросла на легенде, что ее мать с отцом были хирургами и погибли в страшной автокатастрофе. Полиция нашла ее настоящее свидетельство о рождении, приклеенное скотчем к низу ящика в кабинете у бабушки. В Интерполе подтвердили добытые сведения. Полиция узнала, кто она такая, раньше нее самой.

Во Франции ввели просто драконовы законы по борьбе с терроризмом. Допрос Амилы длился двадцать часов. Она так и не понимала, в чем дело. На дознании она, похоже, все еще думала, что это как-то связано с бриллиантовым колье.

На тот момент никто не знал, почему Дана затонула. Преступление Амилы состояло единственно в том, что она в неподходящее время сошла с яхты. В Лионе имя Амилы было на слуху, и местные СМИ призывали освободить ее. Именно в ответ на эти протесты полиция слила информацию о связи с делом Рены Бергофф и заявила, что на участке был найден спрятанный пакет взрывчатки с частичками ДНК, совпадавшей с ДНК Амилы. Сочувствие общественности как улетучилось. И только намного позднее признали тот факт, что на пакете были также найдены ДНК других членов Résistance Directe, a неполный образец ДНК мог принадлежать и Рене Бергофф.

Ее держали без предъявления обвинений, пока полиция не получила видео с места крушения и не увидела пробоину в носу яхты. Брешь пробило что-то изнутри машинного отделения, того отсека, где не должно быть ничего взрывоопасного. С точки зрения полиции, это подтверждало факт применения взрывчатки. Амила вышла из семьи террористов. Она держала у себя на участке взрывчатку.

Когда повествование идет в унисон с уже существующими предубеждениями, порой все кажется настолько самоочевидным, что противоречивые улики просто списывают со счетов.

Амиле вменили три предумышленных убийства, в числе прочего. Ее подвели под статью о терроризме, и заседание суда было закрытое, с заниженными стандартами доказательности. Им даже не пришлось придумывать мотив. Все из-за обвинений в терроризме, эдакой пустышке из скребла, которая может означать что угодно.

Апелляцию так никто и не подал, несмотря на железобетонное алиби Амилы, а всего через пару месяцев после вынесения приговора Сабина открыла пекарню, на которую они вместе копили. Откуда у нее взялись деньги?

Как могла Амила отключить на Дане радиосвязь и вывести яхту из порта в открытое море, сидя в зоне вылета? Как она удерживала Паркеров на яхте, находясь в летящем самолете?

Выдвигалась теория, что Амила накачала Паркеров своими мощными обезболивающими. Звучит логично. Это бы объяснило, почему они сидели неподвижно в душной гостиной, не прикоснувшись к еде, еще и за закрытыми дверьми. Но как ей удалось их накачать? Она не могла подмешать им отраву в шампанское: бутылку откупорили уже после ее ухода. Не могла она отравить и еду: ее доставили на борт, когда Амила была уже в аэропорту. Не забывайте, что она даже не знала, из какого ресторана заказали доставку еды. Об этом позаботился капитан, в то время как она уже села в такси до аэропорта. Не могла она подсыпать отраву в тарелки или кастрюли, поскольку не знала, что те себе закажут.

Преступление мог совершить только тот, кто был на борту.

И вот вопрос, которым никогда, ни разу не задавалась полиция: мог ли это сделать кто-то на борту? А точнее, мог ли это быть Леон? Почему он даже не проходил как подозреваемый? Может, все благодаря его влиятельной супруге? Это мы обсудим в следующей серии и узнаем: в чем подвох с Гретхен Тайглер?

ОБОЖАЕТЕ готовить, но не получается выделить на это время? Наш спонсор, «Фаст amp;Фреш»…

Под конец эпизода мы взобрались на самую высокую точку озера. Музыка то нарастала, то затихала, пока мы проезжали мимо соснового леса. Я включила противотуманки, прорезавшие кромешную тьму и превращавшие дорогу впереди в размытую картинку из компьютерной игры.

Гретхен Тайглер убила еще одну девушку, как пыталась убить и меня. Казалось бы, непостижимо, как кто-то мог остаться безнаказанным, совершив нечто подобное, вообще жить дальше и дышать, выйти замуж, ходить по магазинам и все такое. А Хэмиш уехал с Эстелль в Португалию, и я больше не смогу жить со своими дочками, а в «Твиттере» висит моя фотография на крыльце, перед самой, мать его, дверью в мой дом, где живут мои дети и где может случиться поджог, какой-нибудь поджог при странных обстоятельствах. Я гнала все быстрей и быстрей.

– Анна, мне кажется, нам надо поговорить.

– Заткнись.

– Куда ты так гонишь? Куда мы едем вообще?

– К Адаму.

– Мне кажется, тебе не стоит находиться за рулем.

– Завались.

– …

– Просто завались.

Что случилось дальше, я не помню. Дорога затуманилась, и что-то хрустнуло, забуксовало, потом громко бухнуло, и машина встала на месте. У меня вырвался глухой хриплый рык.

Я оглянулась. Фин Коэн повалился на приборную панель, только голова его куда-то пропала. Это я его убила. Я сморгнула. Голова его утопла в подушке безопасности.

19

– Фин? – Я дернулась к нему и хлопнула его рукой по плечу, неуклюже из-за всплеска адреналина. – Черт возьми! Фин?

Он резко дернулся, стал ловить ртом воздух, как дайвер всплывает и жадно дышит.

– Ты не умер?

Вопросы тут были излишни, но он меня заверил, что не умер, и я ответила, что я тоже жива.

Никто из нас не пострадал, и машина оказалась в порядке. Нам даже верилось с трудом. Настолько, что меня ужасно трясло и я какое-то время не могла взяться за руль. Мы просто молча сидели. Коэн аккуратно сложил подушку безопасности и расправил ее на приборной панели, как кухонное полотенце на просушку.

Все повторял, как идиот, что мы в порядке. Он пытался меня успокоить, но я только и думала, какой же он наивный и что не стоило с ним связываться и насильно кормить его в ресторане. Его засняли рядом со мной. Он даже не подозревал, в какой дерьмовой передряге мы оказались. Тайглер не было дела до правды. Никому до этого не было дела. С чего вдруг Трине Кини приспичило докопаться до правды в том мире, где за это можно было погибнуть в пожаре?

Но Фин-то думал, что я вся в расстроенных чувствах из-за Хэмиша с Эстелль, а я сделала доброе дело и не стала его разубеждать. Они уже много месяцев крутят роман, сказал он. Кажется, я и сама это знала. Он знал все с самого начала, но держался от меня подальше, потому что не хотел, чтобы его тоже впутывали в этот обман. Началось все с его первой госпитализации.

– С этим пищевым расстройством я иногда выпадаю из жизни. И тогда я не смог ее поддержать.

Я обернулась на него и сказала, что это, в общем-то, само собой. Он виновато кивнул. Все это казалось таким пустяком, такой блажью, что я ответила:

– Ну, у каждого свои тараканы.

– Я слышал, ты взахлеб читаешь.

Я огрызнулась:

– Вот что она обо мне говорит?

Не желая препираться, он вскинул руки в знак капитуляции и отвернулся. Глубоко вздохнул.

Я посмотрела вперед. Фары дальнего света не работали. Мы стояли в кромешной тьме, и единственным намеком на цивилизацию было желтое пятнышко оконного света вдали, где-то на холме далеко впереди. Сверху на нас обрушивался угольно-черный небесный свод. Мои дочки могут узнать, как они надо мной надругались, все те мужчины. Как именно они тогда надо мной надругались. Милые мои дочурки. Я хотела, чтоб они росли в блаженном неведении. Чтобы ходили на плавание и ели овощи. Моя прошлая жизнь была как яркая, но все-таки воображаемая картинка, как будто все случилось с кем-то другим, много веков назад, вот только все переменилось. Разрыв между двумя этими жизнями был колоссальный. Я задавалась только вопросами сиюминутными, жила не прошлым, а настоящим, день ото дня.

– Анна, я хочу сказать, – осторожно начал Фин, – ты еще обязательно кого-нибудь встретишь. Женщина ты все еще привлекательная.

Вся ситуация вдруг показалась мне такой нелепой. Сижу в разбитой машине с помирающим от голода мужчиной, жизнь моя разбилась вдребезги, Гретхен, мать ее, Тайглер опять объявилась, а Леон погиб. Но я еще не растеряла своего обаяния. Этого у меня не отнимешь.

Я расхохоталась. И зарыдала. Так что из носа сопли потекли и лопались большими пузырями. Я хлопала рукой о руль, пока ладонь не начала саднить. Продолжалось это долго, даже кожу ободрала.

Фин Коэн не шевелился. В какой-то момент он наклонился и дотронулся до аккуратно сложенной подушки безопасности, как будто удостоверяясь, что она не припечатает ему лицо.

Наконец мне удалось успокоиться. Даже трясти перестало. Я утерла лицо рукавом и посмотрелась в окно. Господи, какое пугало.

– Срочно надо сигарету, – сказала я, но не ему, а просто так.

Он сунул руку в карман и достал бежевый кожаный кисет с табаком, плоский такой, как бумажник, плотно перевязанный шнурком. Вещица довольно изящная, старинная, мягкая и гладкая на ощупь. Он скрутил тоненькую сигаретку, передал мне и дал прикурить от своей зажигалки.

Есть хорошие сигареты, есть сигареты утонченные, но тут было нечто большее. Как воссоединение с моим бунтарским прошлым. Я не курила с увольнения из Скибо.

Я затянулась и втянула легкими сероватую отраву, наслаждаясь этим самовредительством. Может, мне опять исчезнуть? Просто сбежать и в третий раз начать все с чистого листа? Но Претча засняла мое крыльцо. А если я исчезну, те мужчины придут за мной и найдут там моих дочек.

Я могла хоть сейчас идти покончить жизнь самоубийством, и на секунду это показалось разумным, но потом я поняла, что на фотографии Претчи меня увидят в последний раз. По твитам под ней можно будет проследить мою историю. Хэмиш разузнает о моем прошлом, и когда-нибудь ему придется рассказать об этом нашим девочкам. Потом они подрастут и начнут искать обо мне информацию, прочитают газетные статьи и судебные заключения. Такой они меня и запомнят. А не целующей их в макушку или зачерпывающей ладонями воду, чтобы смыть мыльную пену с их спинок. Не дожидающейся их у школьных ворот под дождем. Они запомнят мать избитой, жертвой насилия. Чокнутая фантазерка, пьяница-одиночка, психичка – неудивительно. Неудивительно, что она покончила с собой. Я видела, как то, что мой отец повесился, опустошило маму, как тяжело ей было это пережить, и помнила, что каждый раз, как оказывалась в тупике, я машинально думала, что это все из-за него. И эту заразу я передала бы им.

В полицию идти за помощью бессмысленно, слишком велико влияние Гретхен Тайглер. Я умудрялась бегать от нее девять лет. Интересно, что случится, если бежать ей навстречу. Эта мысль меня немного приободрила. Затея опасная, но я и так была на грани самоубийства. Зато она не бросится в погоню за моими девочками, если я сама побегу к ней навстречу.

Я попросила у Фина новую сигарету, и он скрутил мне еще.

– Мне кажется, нам нужно заправиться, – сказала я, повернув ключ зажигания.

Я вырулила из канавы, и колеса разметали гальку по дорожному гудрону.

– Фары, – напомнил Фин.

– Да, точно, – ответила я и включила дальний свет. – Потому что так мы будем в безопасности.

Ехали мы молча.

Я жутко вымоталась, вся в своих мыслях, у меня даже от сердца отлегло, что я решилась на безрассудство. Я встречала людей, у которых в жизни ничего особо не происходит. Всю жизнь живут на одном месте, катаются в отпуск, приезжают назад, едят, и так изо дня в день. Ни взлетов, ни падений. Я раньше думала, то ли это все обман, то ли люди дальше своего носа не видят, то ли нарочно выбрали себе такой удел. Но это как повезет. А со мной слишком много чего приключилось. Слишком много жизней. Слишком много событий. Больше я не вынесу.

– А почему ты все время читаешь?

Я аж вздрогнула, услышав голос Фина. Я и думать забыла, что он еще здесь.

– Все время я не читаю.

– А Эстелль говорит, постоянно. Я слышал, ты читаешь, переодеваясь на йогу, а иногда, когда она тебя подвозит до дома и через пару часов возвращается, то так и застает тебя в прихожей, все еще в пальто, за чтением.

– Читать же вроде полезно?

– Так следить за весом вроде тоже полезно?

Тут он застал меня врасплох. Своей шуткой. Я спросила:

– А когда с едой у тебя началось?

Он вздохнул.

– Группа только раскрутилась. Все с ног на голову перевернулось. Я просто сосредоточился на чем-то одном. Это я мог контролировать, а все остальное вышло из-под контроля. Тяжело, когда тебя как будто постоянно обсуждают и осуждают, а ты как личность только начал формироваться.

– Еще не обзавелся панцирем, – добавила я, и ему понравилась аналогия.

Я рассказала, что чтение для меня – как самолечение. Что иногда я просто не перевариваю этот мир. А подкасты – то же, что и чтение, когда глаза и руки заняты, и Фин сказал, да-да, у него с едой похожая история. Самолечение. А потом еда возобладала, и он уже не мог остановиться. Это же химический спад. Возникает ощущение, что это самое важное. Держать питание под контролем. Это все-таки не книжка, книжку можно просто отложить.

Я не стала говорить это вслух, но, бывало, я читала книжки и просто не могла их отложить, причем не всегда они были так уж хороши, я просто не могла остановиться. Как-то раз я зачиталась и случайно дочитала книжку (не заметила даже, что последние 140 страниц – просто сноски к тексту), а читать мне больше было нечего. В приступе паники я вернулась к началу и прочитала книжку заново.

– Ну, – ответила я, – зато тебя хоть что-то в этой жизни радует.

– Ага, – улыбнулся он в ответ, – одна отрада в жизни, и та меня убивает. А когда кто-то рядом все видит, от этого еще хуже. Люди же все видят, молодые люди, и я чувствую себя в ответе, когда не справляюсь. Не хочу, чтобы меня запомнили только за это, ну знаешь? Чтобы болезнь была моим единственным вкладом.

– Так, может, тебе нравится быть в центре внимания?

– Хм. «Робеющий в лучах прожектора». Не думаю.

Он цитировал мне их самый громкий хит, что мне показалось довольно вульгарным.

– Фин, зачем ты приходил ко мне домой?

Он пожал плечами:

– Я просто несколько часов бродил по городу и думал о себе любимом. Я сейчас стараюсь поменьше зацикливаться на себе, а тогда я оказался поблизости, вот и решил подумать о ком-то другом. Это часть моих духовных практик. Стараться переключать внимание на других.

– И как оно, работает?

– Иногда. Я же тут. А мог бы дальше шляться и себя костерить.

– Но вместо этого ругался со мной, я угрожала тебе запеченной курицей, а потом мы попали в чудную аварию.

– Да, это мы удачно вышли из дома. А ты как будто помешалась на этом подкасте. О чем там речь?

А мне было так лень что-то выдумывать, и я просто рассказала как есть, что познакомилась с Леоном, когда работала в гостинице, что он мне импонировал, а в подкасте на него как будто клеветали, что Леон был человек хороший, хоть и бесшабашный слегка, и слегка безрассудный, но не откровенно подлый. Гретхен Тайглер – вот настоящая язва. Она и раньше шла по головам, уж мне ли не знать, но ее влияние было так велико, что никто и пикнуть не смел. Пока я все это рассказывала, мое желание увидеться с Адамом Россом только росло, с тем самым Адамом, который читал между строк, кому не надо было все разжевывать до мелочей.

Не выпуская руль, я сказала Фину посмотреть видео дайвера. Его оно настолько ужаснуло, что мне пришлось ненадолго свернуть на обочину. На него оно, наверное, сильнее подействовало, потому что он смотрел его в машине, за окном стояла темень, а его тело пожирало самое себя.

– Видел свет, который исходил у мальчика изо рта?

Фин кивнул:

– Он что-то говорил?

– Нет. Это был отсвет, с налобного фонарика дайвера.

– Меня сейчас вырвет.

Но его не стошнило. Мы посидели, пока ему не полегчало, и поехали дальше.

Когда мы тронулись, я рассказала ему, что Гретхен Тайглер уже препятствовала следствию. Она была выше закона.

– Ты встречалась с ней в том отеле?

– Нет, я с ней никогда не встречалась.

– У тебя есть какие-то улики против нее?

– Она не оставляет улик. Я знала про нее еще до встречи с Леоном.

Я сказала, чтобы он нашел на сайте фотографию Леона с детьми. Он увидел ее и воскликнул:

– Господи, ты только посмотри на них.

Мне было так приятно это слышать, что он разглядел их, их жесты, их нежность друг к другу.

– Снимок сделали за час до того, как он предположительно убил их. Я к тому… – я свернула на пустынном перекрестке налево, – разве он похож на человека, который собирается убить своих детей?

Фин разглядывал фотографию.

– Не похож ведь, правда? – продолжала я. – Он улыбается. Такой счастливый. Виолетта, его дочь, надела колье, которое он ей купил. Просто посмотри на этих замечательных детей, как он ими гордится.

Он замялся, а потом спросил:

– А кто их снимал?

– Что?

– Они же держат бокалы с шампанским, руки у всех на виду. Ни у кого нет селфи-палки. И телефон ни на что не опирается, а значит, снимали без таймера. Если на борту они были втроем, то кто тогда их снимал?

20

Некоторые улицы в Форт-Уильяме сделали пешеходными с тех пор, как я сюда ездила. Припарковаться нам пришлось далековато, но я нашла дом Адама Росса по памяти. Последний раз я там была как будто несколько жизней назад.

Его квартира находилась на верхнем этаже перестроенной виллы грузинского негоцианта, из окна открывался вид на прекрасную площадь. В муниципалитете попытались сделать эту площадь зоной отдыха для местных, обставив ее горшками с растениями, вымостив асфальтом и поставив громадную стальную скамью в виде уютного дивана «честерфилд». На стальном диване повсюду собирались лужицы, иллюстрируя собой пустые надежды на уют, которые предоставляла площадь, обдуваемая всеми ветрами и омываемая колючим дождем.

Стоя на лютом холоде, я глянула на немытые окна с гниющими занавесками, и у меня возникло дурное предчувствие, как будто Адам мертв. Я не связывалась с ним уже много лет, но знала, что он не переезжал. У него было шаткое здоровье, и под этим я имею в виду, что он всю жизнь сидел на героине.

Входная дверь была увесистая и сидела низко, на целую ступеньку ниже мостовой, которую с течением лет не раз наслаивали.

Я позвонила в дверь. Тишина.

– Никого? – спросил Фин.

Я окунулась в такое далекое прошлое, с таким своеобразным эмоциональным багажом, что меня взбесило уже одно присутствие Фина.

Он стоял, зацепив одной рукой кармашек куртки, просунув только самые кончики пальцев, будто позировал для модного каталога. Его снова трясло, и ему опять было за это стыдно.

– Тебя трясет из-за того, что ты совсем тощий?

Он смотрел напуганно.

– Я тебя пилить не буду, просто скажи. Найдем тебе парочку свитеров.

Звонок вдруг раскатился эхом по пустующей площади, нарастая, отражаясь от витрин магазинов и стального дивана, так что раздавался будто сразу отовсюду. Я толкнула дверь. Та отворилась и накренилась, повиснув на разболтанных петлях. Мы прошли в бетонную прихожую.

Когда строительный кооператив выкупил дом, фасад сохранили, но остальное все перестроили. Пол в прихожей был бетонный, брашированный и выкрашенный наполовину в темно-красный. Лестницу, которая когда-то, видимо, закручивалась изящной спиралью, теперь обтесали и приладили к ней пластиковые перила. Свет внизу не горел, и мы из темноты взбирались к рассеянному свету. На лестничной площадке стоял Адам Росс, свесившись через перила – ему, как всегда, не терпелось встретить гостей. Он улыбался во весь рот, обнажая гнилые зубы.

– Анечка-поганечка! – взялся он меня распекать. – Сколько тебе уже стукнуло?

– Адам! Я уже вся в морщинах! – радостно воскликнула я и отбросила волосы, показав свой лоб – точь-в-точь стиральная доска.

– Чокнуться можно! – Адам расплылся в улыбке, мол, вот это да, старый друг заявился посреди недели к нему на порог аж в десять вечера. – Ты ж у нас теперь стареющая хаусфрау, растерявшая свою красоту!

– И муженек мой только что сбежал к молоденькой, – ответила я, и мы рассмеялись.

Что замечательно в Адаме и что я в нем так любила, так это что он много страхов повидал в этой жизни. Тяжело все время находиться в обществе ванильных мерзавцев. Обычные люди искренне могут расстроиться из-за неудачной прически, сложного кроссворда или заболевшей кошки. Тяжело удержаться и не закатить глаза или сказать что-нибудь неуместное. Я частенько говорила неуместные вещи – очнись, заткнись, тебе сколько лет. Такое не говорят человеку, который скулит по поводу малейшей несправедливости или сентиментальной мелочи. Но Адама Росса жизнь тоже потрепала, как и меня. Его не нужно было ограждать и оберегать, и он понимал, какие темы лучше не бередить. Родственная душа. Я могла рассказать ему все что угодно. Большая редкость, и дорогого стоит. С большинством из нас хоть в чем-то да приходится сюсюкаться.

Мне трудно описать его внешность.

Вот если выжать и закинуть в раковину чайный пакетик, он будет там лежать, весь из себя испитый и помятый. Но если оставить его сохнуть в раковине с недельку, скорей всего в тепле, то он изменится до неузнаваемости, как будто никогда и не был чайным пакетиком. Краешки выцветут до белизны. Нутро все усохнет. Что-то подобное случилось и с Адамом.

Мне кажется, мы оба думали, что он уже должен был откинуться от наркотиков. Он работал на частных яхтах, потом устроился инструктором по яхтингу, потом рыбаком, а потом уже нанялся на траулер. В таких профессиях не очень-то приветствуется употребление клонящих в сон препаратов. Я беспокоилась за Адама и то и дело проверяла в «Фейсбуке», как он там. Постил он что-то только в завязке. Хронология его постов напоминала электронные часы, в которых пора поменять батарейки:

Три месяца!

Семь дней!

Сутки!

Год!

Три месяца!

Комментарии под постами всегда были доброжелательные и ободряющие, но с течением лет они все редели, становились короче и однообразнее. Как и большинство наркоманов, он был просто невыносим.

– Как я тебе? – Он выставил напоказ свои тощие руки, точно какой-нибудь бодибилдер.

– Шикарно, Адам, как всегда, ну а по правде, довольно херово.

– О, я знаю. Но спасибо. Давай, заходи. – Он отступил и пропустил меня вперед, потом заметил на лестнице Фина и при виде его лихорадочно заморгал. – Это же Фин Коэн?

Коэн совсем растерялся. Он вопросительно посмотрел на меня, но я сама не знала, что сказать. И зашла в квартиру.

Раньше, когда мы с Адамом тесно общались, с ним жила его девушка, и я навещала их в свои выходные, но теперь все ее вещи исчезли. Я хотела спросить о ней, но забыла, как ее звали. В квартире было очень опрятно, вещи лежали аккуратными стопками, а по следам на ковре было видно, что его пылесосили.

Мы с Фином прошли в ярко-рыжую гостиную и сели рядышком на диван. Адам стоял в проходе, потирая руки и делая вид, что это вовсе не Фин Коэн пришел к нему в гости.

– Могу я предложить вам чашечку чая с печеньем, что скажете?

– Нет, Адам, я пришла спросить тебя кое о чем по делу.

– Отлично, – ответил он, – потому что у меня ни печенья нет, ни чая с кофе.

Он встал напротив нас, скрестил ноги и плюхнулся в позе лотоса на пол.

– Помнишь Леона Паркера?

– Он работал с нами в замке?

– Нет, он был из гостей, приехал с членом клуба, ее звали Лилли Харкен. Голландка. Очень хороша собой. Хамка.

– Не помню таких. Они ходили на яхте со мной?

– Сомневаюсь.

– Ох, ну тогда я их точно не знаю. А Маккей случайно не в курсе?

– Альберт Маккей?

– Он справлялся о тебе, когда ты уволилась. Разнюхивал по мелочи. Даже как-то спросил меня, не объявлялась ли ты, что с его стороны, ну, сама понимаешь… щедро.

Альберт Маккей слыл человеком не слишком чувствительным, но во мне он почему-то принимал особое участие. В замке он работал управляющим. Увольнял меня он крайне неохотно. Сказал, характер у меня «неподходящий для работы в сфере услуг», что я сочла за большой комплимент. Сказал, что с гостями нужно вести себя дружелюбно, намекая, что не стоит их бить. И все же он потом писал рекомендательные письма, причем многие настолько хвалебные, что от них буквально несло враньем.

– Я думала съездить к нему, повидаться.

– Он был бы страшно рад, – кивнул Адам. – Так что ты хотела про яхты спросить?

Я рассказала Адаму про яхту Леона, двадцатиметровую шхуну, и как он, по идее, сам отдал швартовы. Тот ответил:

– Да, это можно сделать в одиночку. Не так уж это и сложно.

Я сказала, что Леон отплыл без навигационных огней и отключил радиосвязь, хотя вышел из Бискайского залива ночью. Адам ответил, а вот это опасно. Я сказала, знаю, они все погибли. Спросила, видел ли Адам съемки с места крушения на видео страховой компании. Все три тела обнаружили в гостиной. Господи, нет, сказал он, морякам такую жуть смотреть незачем. Это все для гражданских. Я ответила, ладно, но меня волнует вот что: Леон заплатил экипажу наличными, еще в начале круиза.

Адам обождал, потом резко мотнул головой и наклонил ухо ко мне поближе, как бы требуя продолжения.

– Чего? – хихикнул он.

– Он заплатил им наличными в начале круиза.

– Адам прыснул со смеху и затряс головой:

– Нет, быть не может.

– Так и было.

Адам тряс головой, наморщив нос:

– Что?

– Он заплатил им всю сумму, вперед.

Адам рассмеялся:

– Никто так никогда не делает. Нам платят раз в месяц, а деньги перечисляют на счет с офшорного банка. Знаешь, кто обслуживает все эти яхты? Люди навроде меня. Вот ты бы мне дала наличные в полной уверенности, что я не сбегу?

– Но, Адам, ты же… – Я не знала, как это сказать, чтобы не прозвучало уничижительно. Наркоман? Или торчок – терпеть не могу это слово. Терпеть не могу, когда так говорят.

Адам понимал, почему я запнулась. Он кивнул на свои тощие ноги, скрестил руки. Между двумя костяшками зияла дыра – ему там вырезали целый кусок, когда случился абсцесс. Шрам был глубокий и туго стягивал кожу. Фин переводил взгляд с него на меня.

– У меня тут вроде как небольшая зависимость, – пояснил Адам. – А в таких делах это не очень-то располагает к добропорядочности.

Коэн понимающе кивнул. Он глазел по сторонам, оглядывая бедную комнатушку, пытаясь понять, что к чему.

– Анна, никто заранее не платит экипажу наличными. Люди в любой момент могут свинтить. Работа тяжелая, сплошные переработки.

– Только он им правда заплатил, и вот в чем вопрос: зачем это ему было надо?

Адам рассмеялся.

– «Вот в чем вопрос»? Какого черта ты тут удумала?

Фин был крайне взбудоражен:

– Мы тут слушали подкаст, и я увидел фотку, когда на борту, по идее, никого больше не было, но это не селфи. Значит, на борту был кто-то еще.

– А-а-а-а-а-а, – осклабился Адам, – так вы расследуете это дело? Типа, как детективы?

– Ага, – ответил Фин.

– Ну развлекайтесь. – Он отвесил Фину снисходительный кивок, а после глянул на меня и рассмеялся: – В чем дело, Софи?

Я тоже засмеялась, но заметила, что Фин нахмурился, услышав это имя. Случайно с языка сорвалось. Я попыталась выкрутиться из положения блефом:

– Мне нравился Леон! А тут говорят, что он убил своих детей, но я так не думаю. Я тут пытаюсь выяснить правду.

– Хммммммм. Ну-ну, – Адам ухмыльнулся. – Сладкий вкус правосудия.

Но уж он-то понимал, что дело тут не только в этом. Он понимал, что все гораздо серьезнее, и ждал от меня разъяснений, поощрительно кивая. Даже не заметил, что назвал меня Софи. Зато Фин заметил и поглядывал на нас, дожидаясь разъяснений.

Брови у Адама то вздымались, то хмурились.

Оба ждали от меня того, чего я не могла рассказать. Я не хотела рассказывать Адаму про Гретхен Тайглер. Я не хотела говорить ему еще об одной девушке. Я не хотела рассказывать Фину, кто такая Софи.

Адам все кивал, и я кивала в ответ, думая про себя, скорее бы закончился этот неловкий момент. А потом мы хором рассмеялись.

– Ну вот, такие дела, – я решила соврать, – а чем еще заняться в понедельник вечером?

Он тоже усмехнулся.

Пока мы топтались на месте и заговорщицки хихикали, Фин просто сидел в растерянности, робко улыбаясь, крепко задумавшись. Адам вдруг резко оборвал смешок, глянул на Фина и предостерегающе на меня посмотрел, мол, не обижай его и не втягивай в неприятности. По нему сразу видно, что он вообще не в курсе. Адам хоть и потрепанный жизнью, но человек порядочный.

– Ну что ж, – Адам обдумал ситуацию. Глубокомысленно кивнул. Помычал. – Ладно. Экипаж не ступит на борт, если учует хоть малейший намек, что может остаться без оплаты. Тут есть о чем подумать. Два-три месяца жизни. А иногда, если хозяин дрянь, переживаешь, что зарплату могут урезать за всякие, ну знаешь, оплошности.

– Например? – спросил Фин.

– Если припозднишься на берегу. Или откажешься от дежурства, или сломаешь что. Всякое бывает, – он пожал плечами. – Дело может обернуться так, что платить в итоге будешь ты.

– А если он хотел покончить с собой, но симпатизировал экипажу, – сказал Фин, – поэтому и заплатил вперед?

– Нет, – упорствовала я, – не собирался он покончить с собой.

Но он меня поправил:

– Этого мы не знаем. Вы были едва знакомы.

Адам покачал головой и нахмурился.

– Ой, ладно вам, все мы когда-нибудь об этом задумывались.

– Члены экипажа говорили, что он вел себя очень спокойно.

– Да, – печально отозвался Адам. – Так бывает, ну знаешь, когда человек уже все решил, прямо перед этим он совершенно спокоен. По-мученически, что ли. Мне как-то доводилось это пару раз наблюдать.

Мы посмотрели на помятое живое безобразие, сидевшее на полу. Я задумалась, какой же рискованный образ жизни вел Адам. Я видела, как он отдавал дань памяти друзьям в «Фейсбуке», неизменно молодым, улыбчивым на смазанных фотографиях. Когда-то он спас мне жизнь. И наверняка не мне одной.

Он вопросительно вскинул брови:

– А Леон случайно не разорился? Банк ведь замораживает счета. Может, он хотел убедиться, что точно рассчитался с экипажем, потому что не был уверен, что по возвращении будет располагать деньгами?

– Я не знаю, разорился он тогда или нет.

– Альберт точно знает, – сказал он. – У Альберта чутье на банкротство, как у меня – на барыг.

Тут он был прав. Альберт Маккей наверняка был в курсе, но я не знала, расскажет он мне или нет. Человек он был патологически скрытный. Придется что-нибудь придумать, чтобы разговорить его.

21

Машина еще не успела остыть, когда мы вернулись. Из-за затхлого запаха сигаретного дыма и лопнувшей подушки безопасности складывалось ощущение, будто ты вернулся на вечеринку, где случилось и было сказано много неприятных вещей.

Мы захлопнули двери и устремили взгляд на Бен-Невис, горделиво возвышавшийся вдали.

– Почему он назвал тебя Софи?

– Адам-то?

– Да.

– А он меня так назвал?

– Сама знаешь.

– Я не заметила.

– Он назвал тебя Софи.

– А! Так звали его бывшую девушку.

Фин хмыкнул и помолчал.

– Если честно, я бы и не подумал, что вы друзья. Он больше… Не знаю, – Фин немного смутился, подтягивая ремень безопасности. – Ты больше похожа на женщину из среднего класса…

Я засмеялась.

– Да неужели?

Мне хотелось поскорей сменить тему, так что я пристегнула ремень и сказала:

– В общем, сомневаюсь, что Леон разорился. У него жена – одна из самых состоятельных женщин в мире.

– Но они ведь подписали брачный договор.

– Даже если бы Леон разорился, я точно знаю, он бы не покончил с собой.

– Ты не можешь знать наверняка. – Фин говорил свысока, но он не знал Леона.

– Я знаю. – Мои слова звучали непреклонно, хотя откуда мне было знать. Еще пару часов назад я сама чуть не покончила с собой. Что я, наверное, хотела сказать, так это что Леон – хороший человек. Мне нужно было в это верить, но, возможно, раньше мне это было нужней, когда я прозябала в страхе и без единого друга. Я уже было настроилась на свою волну, как вдруг меня сбил Фин:

– Мне кажется, ты сама себе врешь.

– ДА КОГДА ТЫ УЖЕ, НА ХРЕН, ЗАХЛОПНЕШЬСЯ?

Он обернулся на меня и улыбнулся, не такого я ожидала, все-таки прикрикнула я на него неслабо, да еще и матом, в надежде напугать его и утихомирить.

Но не тут-то было. Он мягко возразил:

– Ты слишком рьяно за это взялась, понимаешь? Вы же с ним едва знакомы. Ну правда, в чем дело?

– Забей. – Я завела мотор.

– Что это вообще за замок Скибо?

– Этот замок принадлежал Эндрю Карнеги. Сейчас там элитный курорт. Альберт работает в Скибо управляющим, и он знал Леона. – Я вырулила на шоссе. – Альберт знает всех, он же в элитном секторе. В его обязанности входит знать последние сплетни о людях подобного толка. Он обладает энциклопедическими знаниями о них и знает больше, чем любая желтая пресса. Наверняка он в курсе, что об этом говорят.

– А почему нельзя просто спросить его об этом по телефону?

– Он старомодный и крайне благовоспитанный. Он слишком осмотрительный и не рискнет обсуждать это по телефону.

– Так ты к нему поедешь убедиться, что Леон не убивал своих детей?

– Я еду спросить его про финансовое положение Леона и про Гретхен Тайглер. О ней он точно знает. Не сомневаюсь.

Фин барабанил пальцами по рулю.

– Анна. Ну правда, что мы тут делаем? Просто бежим от реальности? Кстати, я только за, если в этом все дело.

– Я хочу вернуть Леону доброе имя.

– Сейчас? Сегодня? После того, что было утром? Да ладно.

– Слушай, – я свернула на обочину, – я тебя с собой не звала. Может, ты уже свалишь, найдешь себе какой-нибудь отель? Езжай уже домой.

Фин сидел не шелохнувшись, безмятежно глядя в окно. Потом, как будто чуть не забыл, он вытащил кисет с табаком и скрутил две сигареты. Одну предложил мне. Я взяла.

Мы закурили. Я много лет как бросила курить и вот сейчас вспомнила, как это абсолютно омерзительно и невыносимо притягательно и как у меня при затяжке подскакивало давление, а настроение рикошетило в разные стороны.

Он махнул рукой на дорогу:

– Езжай.

– Мне кажется, тебе пора выметаться.

– Я могу сойти когда угодно. Но не сейчас. Ты езжай.

И я поехала, и мы курили, взатяг, и я все думала, не стоит мне курить.

– Серьезно, Фин, я не понимаю, почему ты все еще здесь. Ты мог сойти у ресторана или остановиться где-нибудь в отеле в Форт-Уильяме.

Я-то думала, он заведет шарманку, как он, мол, за меня беспокоится. И никак не ожидала от него такого.

Он выдохнул и пошамкал губами:

– Ладно. Я не мог пойти в отель, потому что я без гроша. Даже картой расплатиться не могу. Так что либо ты везешь меня домой, либо я еду с тобой.

– Могу дать тебе денег на дорогу.

– А ты хочешь, чтобы я уехал?

Я сама не знала. Мне не то чтобы хотелось остаться одной, но пререкаться с ним было нудно, и все-таки ничего другого мне не оставалось.

– Короче, – начал Фин, – я уже давно скрываюсь, но сейчас меня опять заметили. Я попал в поле зрения и не хочу, чтобы меня увидели сломленным. Понимаешь? Мне надо чем-то занять себя, понимаешь, о чем я?

– Нет. – Меня все раздражало, а его – развлекало. Не лучшая комбинация.

– Я это к чему: по-моему, ты понимаешь, к чему я, – давай устроим себе приключение, порасследуем, выясним, кто сделал ту фотографию. Может, даже сделаем об этом свой подкаст. Выложим его в «Фейсбуке» и «Твиттере».

– Нет! – Меня эта затея крайне встревожила. Я вроде как повысила голос и слишком разогналась, пытаясь его припугнуть, но Фин и бровью не повел.

– Ой, да ладно тебе, будет весело. Дело вроде занятное.

– Нет! – Дорога сужалась, а ехала я очень быстро, все быстрей и быстрей, панически быстро.

– Притормози! – Фин указал на знак, предупреждающий о крутых поворотах.

Я все-таки притормозила.

– В смысле а зачем? Все уже сказано.

– Ничего не все, тебе еще есть что сказать. А про фотографию разве кто-нибудь спрашивал? В смысле вдруг у нас хорошо пойдет? Можно делать прямое включение и скидывать ссылки в «Твиттер», будет прикольно.

– Фин, смотри, ты же не слушаешь подкасты. Все может очень далеко зайти. Уличишь не того – и тебя легко засудят, сделаешь малейшую ошибку в аргументации – и на тебя накинутся всем скопом и засмеют. Могут даже за речевой тик затравить…

– За тик? Какой, например?

– Один ведущий каждое второе слово «хмыкал» – «разозлился, хммм», «в дальнейшем, хммм», «другими словами, хммм». У него не было звуковика, чтобы отредактировать запись или указать на ошибку. Ему пришлось уйти из соцсетей, потому что стоило что-то запостить, как в ответ ему прилетало под сотню комментариев «хммм». Это жестокий мир. Подкасты – это как комедийные шоу или футбол: про себя все думают, что тут уметь-то нечего, но они заблуждаются. Ни хрена они не умеют. А еще нужно иметь свое сообщество, чтобы привлечь аудиторию.

Он потряс передо мной телефоном:

– Аудитория у нас имеется. Они только и ждут, когда я с ними заговорю.

Дурацкая затея, широкая аудитория мне вообще не сдалась.

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь.

Но его мои слова нисколько не смутили. Я подумала, что он, наверное, и не такого от Эстелль натерпелся. Она ведь тоже взрывная особа.

– Фин, это ужасная затея. Такое надо в студии записывать, чтобы звук был хороший.

– Чушь. Никто уже давно не делает студийки. Если вставить этот вот микрофончик в разъем для наушников, то можно выжать очень даже неплохое качество. Смотри, – он вынул из кармана черный замшевый мешочек на тесемке, открыл его и достал микрофончик, размером с мой большой палец, не больше. – Мы в дороге на него писали наброски для песен. Качество звучания такое хорошее, что один мужик с ним записал и выпустил целый альбом.

– Ни в коем случае. Только попробуй, тут же брошу тебя на обочине.

– Брошен дважды за день. – Он смахнул соринку с рукава на твидовом пиджаке.

– Господи, какой же ты самовлюбленный.

– И тебя это раздражает?

– Еще как. Пуговицы наглухо застегнуты, ботинки идеально начищены. Как будто ты целыми днями только и делаешь, что любуешься отражением в зеркале. Серьезно, ты не настолько хорош собой.

– Мода – это же не любование собой, это защита. Броня для повседневной жизни.

– Ну, тогда ты носишь херову тучу брони. – К тому моменту я уже отбросила всякую вежливость. Меня насторожили разговоры о подкасте и то, с какой беспечностью Фин предложил привлечь к нам еще больше внимания. Много ума не надо, чтобы через меня выйти на Фина, через Фина на Эстелль и там уже выяснить, что она поехала навестить родных в Португалию и взяла с собой моих девочек.

Он вздохнул и вдруг спросил, ни с того ни с сего:

– Слышала когда-нибудь про Билла Каннингема?

– Нет.

– Это его слова, что мода – как броня. Я вспомнил о нем, потому что он жил в мансарде над Карнеги-холлом.

– Тем самым Карнеги-холлом?

– Да. Снимал комнату. Прожил там целую вечность. Комнатушки над концертным залом сдавали как квартиры-студии разным художникам, никто еще тогда не рвался жить в Нью-Йорке. Он занимался модной фотографией и первым придумал снимать уличную моду. Делал потрясающие снимки, но так и не поднялся на этом. Он говорил: «Никто не сможет диктовать тебе правила, если ты не берешь у этого кого-то денег». Мне нравится. Я частенько о нем вспоминаю.

– А Эстелль тоже нравилось?

Он посмеялся и отвернулся к окну. Потом опять засмеялся:

– Бедная Эстелль. Она сама не знала, на что подписалась.

То же можно было сказать и про Хэмиша, но я была не такая добрячка, как Фин.

Мы ехали и курили, потом остановились у заправки в Инвернессе купить газировки, потому что изо рта у нас несло куревом. Я вынудила Фина съесть шоколадный батончик, и под моим надзором он все съел. Я пригрозила, что если он опять хлопнется в обморок, то я остановлю машину и спихну его в канаву, а сама поеду дальше. Он ответил, что это довольно сурово, но вполне справедливо.

Мы снова двинулись в путь и добрались до висячего моста через залив Мори-Ферт.

– Далеко мы забрались, – буркнул Фин. – В смысле, что такого может знать какой-то управляющий, ради чего стоит тащиться в такую даль?

Я достала телефон и включила последнюю серию подкаста. Серию про Гретхен.

22

Серия 6: В чем подвох с Гретхен Тайглер?

В этой серии я хотела бы поговорить о Гретхен Тайглер и Леоне Паркере.

Убийства совершили на борту. А Леон был на борту. У него были и средства, и навыки, и это он срежиссировал всю ситуацию. Он мог быть виновником. Как по мне, очевидное наблюдение, но следствие Леона не тронуло. И вот вопрос – почему? А ответ: почти наверняка – из-за Гретхен.

Каждое поколение считает, что мир с их смертью просто рухнет. Будь то «черный мор», Судный день или ядерное оружие, что сотрет всех с лица земли, людям тяжело представить, что мир и дальше будет жить после их смерти. Может, потому что если мир грохочет себе дальше, значит, что бы мы ни делали, это не имеет значения. Не такие уж мы важные особы. Зато Гретхен Тайглер, возможно, как раз из таких. Ее состояние, история ее семьи, ее связи настолько внушительны, что с ее смертью мир, вполне возможно, просто опустит руки и схлопнется, ведь Гретхен – это прямое следствие множества эпохальных событий двадцатого века.

Она родилась на перекрестье двух громадных капиталов и в свои двадцать три унаследовала больше, чем ВВП половины всех мировых государств, вместе взятых. В отличие от большинства богатеньких детишек, Гретхен не спускала денежки в свое удовольствие. Наоборот, всего через несколько лет с того момента, как она вступила в наследование, Гретхен утроила состояние благодаря жестким махинациям и сомнительным вложениям, от которых по этическим причинам большинство отмахнулось бы.

Это выдающаяся женщина. Она баснословно богата и никогда, ни разу, не общалась с репортерами. Не было прецедентов. Она даже для школьного альбома отказалась фотографироваться. А выпустившись, вместо своей фотографии она подала фотокарточку Элеоноры Рузвельт, где та была особенно хороша, – довольно прозорливо для семнадцатилетней девушки из Калифорнии конца восьмидесятых. Но причин для опасений оказаться в центре внимания у нее хватало. Три поколения причин для опасений.

Начиналось все так: где-то в 1900-х годах один щупленький немец покинул свой родной Вайль-ам-Райн под Фрайбургом и пешком отправился в Париж. Там он открыл магазинчик и стал торговать кремом для лица. Многие тогда продавали крема для лица, рынок был перенасыщен, но что выяснил Отто Тайглер задолго до того, как это стало общеизвестно и вошло в историю как эффект Веблена. Стоило Отто непомерно заломить цену на крем, и люди стали покупать его как показатель социального статуса. И уже не важно, действенный был крем или нет. Покупали ведь не столько крем. Покупали именно эксклюзивность. Женщинам, которые могли его себе позволить, хотелось этим похвастаться. Мужчины покупали его как нарочито роскошный подарок для жен и любовниц. Знаменитости тоже хотели приобщиться и с радостью соглашались, чтобы их имена упоминались в рекламе.

Отто достаточно поднаторел в игре общественных влияний и формулу держал в секрете. Он выстроил и разрекламировал лабораторию, где высокооплачиваемые химики разрабатывали новые продукты.

Невзирая на ценник, по числу продаж его крем для лица обошел всех конкурентов, и Отто Тайглер сколотил на этом целое состояние. И воспользовался им для продвижения своей истинной страсти: фашизма.

В Германии фашисты вербовали людей из рабочего класса, но фашизм Отто Тайглера строился на эффекте Веблена: поначалу он создал видимость престижа, основав лигу выдающихся и состоятельных правых реакционеров. Они устраивали изысканные приемы для сбора средств, давали балы и концерты. Эта богатая, роскошная элита привлекала целую армию чуть менее состоятельных, но амбициозных сторонников. Они, в свою очередь, приводили сторонников еще менее состоятельных, и в итоге лига обзавелась целой армией нищих разъяренных чернорубашечников.

Францию тридцатых годов накрыло волной иммиграции. С юга пришло полмиллиона беженцев из Испании, спасавшихся от Гражданской войны. А с севера и востока тянулись евреи, которых гнали из родного дома нацисты и погромы. Отто Тайглер снабдил французское правительство щедрым вложением, чтобы то взамен репатриировало немецких евреев. Он основал газету, призванную разжигать ненависть к евреям и испанцам. С началом нацистского вторжения Тайглер стал виднейшим приверженцем соглашательского режима Виши. Потом началась война, и мы все знаем, чем она закончилась.

Но изучить отголоски войны не менее занимательно.

Солдаты поначалу рвутся в бой за идеалы, а под конец воюют за товарищей. И этот случай – не исключение. После войны Тайглер главным образом хлопотал о своей фашистской братии из лиги.

В царившем хаосе взаимных обвинений мирного времени, когда любую женщину, принявшую от немца в баре напиток, могли в назидание изнасиловать и публично выбрить ей голову, Тайглер и его товарищи стояли друг за друга горой. Франция нуждалась в инвестициях, и корпорация «Тайглер» открывала новые заводы. В администрацию нанимали членов лиги, а в качестве рабочей силы – армию чернорубашечников, и за пару десятилетий дело разрослось и превратилось во всемирно известный бренд.

У Отто и его жены, Терезы, был единственный ребенок, дочь по имени Франсуаза. Она росла в утробе режима. Уже восемнадцати лет Франсуаза выезжала на интеллектуальные вечера и кинопремьеры, делала ручкой для фото с трапа самолета в разных роскошных местах. Что бы она ни делала, все служило рекламой для корпорации, ведь заголовки хором кричали: «единственная наследница состояния Тайглеров». И тут в 1961 году Франсуаза внезапно пропала из виду. В «лагере» Тайглеров с тех пор никто не упоминал ее имени.

Вот что с ней случилось: на одной из вечеринок в Монте-Карло Франсуаза отклонила приглашение пойти вечером в казино. В компании было человек двадцать, и всем не терпелось поехать, кроме Франсуазы и еще одного гостя. Ей казино уже порядком наскучило, а второй гость – юноша, ровесник Франсуазы, – не одобрял азартных игр. Тем вечером их оставили наедине. Он разительно отличался от всех тех мужчин, кого она знала. Он был загадочен, придерживался многих непривычных для нее представлений о политике и об истории Европы. Он вышел из богатой чикагской семьи, звали его Фредди Клерхе, и он был раввином.

Франсуаза и Фредди сбежали вместе в Калифорнию. Прожили в браке двадцать семь лет.

Семейство Клерхе тоже раздирали разногласия, точь-в-точь как Тайглеров. Это был громадный раздробленный клан чикагских промышленников, которые подавали друг на друга иски и встречные иски. Франсуаза с Фредди держались в стороне. Жили они скромно и счастливо, родили одного ребенка и назвали девочку Гретхен.

Она росла в Сан-Диего и с дедушкой и бабушкой не общалась. Ее родители умерли с разницей в год, отец – от мышечной дистрофии, а мать от инсульта, оставив Гретхен на произвол судьбы, когда ей был всего двадцать один. Она всегда была чрезвычайно скрытна, что делает ее первую и последнюю вылазку в свет такой странной.

Ее бабушка, Тереза Тайглер, овдовела и была уже в преклонном возрасте, когда умерла ее отреченная дочь. Семидесятидевятилетняя Тереза Тайглер не могла присутствовать на похоронах, поскольку ее молодой бойфренд ревновал и не любил отпускать ее одну из дома.

Тереза встретила Антона фон Белера на благотворительном приеме. Красавец двадцати шести лет, он работал официантом в компании выездного ресторанного обслуживания. Под конец приема Антон помог семидесятидевятилетней Терезе перебраться из кресла-каталки в машину, сам взобрался на соседнее сиденье, и они отправились домой. Шесть месяцев спустя Антон все еще жил в ее доме и хвалился, что его банковский счет пополнился сотнями тысяч франков.

Вот в чем проблема, большинству из нас не знакомая: возле богатеев всегда роятся мухи. Они притягивают хищников. Это одновременно и опасность большого богатства, и то, что вызывает у других желание обогащаться. А богатеи на пороге смерти привлекают мух больше всего, или, может, им уже сил не хватает отмахиваться. Кто-то слеп к хитросплетениям таких отношений, но далеко не каждый. Кому-то это даже нравится. Кого-то эта расстановка сил и побуждает наживать богатство. Терезу все, похоже, устраивало. Она теперь не выезжала из дома, раз Антон был против. Пошли слухи, что она переписала завещание в пользу фон Белера и лишила Гретхен наследства.

Ее работники вызывали полицию, но офицеры не могли выдворить фон Белера против воли Терезы. Ее адвокаты пытались выселить его своими силами, но Тереза подписала доверенность, давая ему право делать в доме все, что вздумается. После этого фон Белер начал вывозить предметы искусства и складировать их у себя в помещении для хранения. Говорил, они меняют интерьер.

Гретхен на тот момент уже исполнилось двадцать три. До этого она ни разу не встречалась с бабушкой, но, заслышав о планах Терезы, по собственной инициативе вылетела в Париж. Подгадав момент, когда фон Белера не было дома, она заставила дворецкого впустить ее навестить бабушку.

Гретхен спокойно попивала чай и обсуждала с бабушкой погоду, праздники, справлялась о ее самочувствии, а вокруг них частное охранное агентство устанавливало по всему дому камеры и микрофоны.

Гретхен вернулась две недели спустя, забрала все оборудование и передала видеозапись без цензуры в СМИ. Странный поступок с ее стороны. Она могла хотя бы вырезать те кадры, где Терезу моет медсестра или где она пользуется уборной, но Гретхен этого делать не стала. Однако репортеров привлекли не эти интимные кадры.

На видеозаписи к Терезе приходили банкиры с бухгалтерами и обсуждали с растерянной женщиной ее счета, налоговые обязательства и офшорные инвестиции. Тереза проворачивала невиданных масштабов махинации по уклонению от налогов вот уже много десятков лет. Наконец Тайглеры перешли черту и оскорбили французов.

Дальше дело быстро пошло: новое завещание Терезы не признали по суду, а фон Белера осудили за abus de faiblesse – мошенничество против беспомощного потерпевшего. Его заставили все вернуть – деньги, акции, предметы искусства. Ирония в том, что самые ценные произведения из коллекции Тайглеров принадлежали двум испанским беженцам и итальянскому еврею: Пикассо, Дали и Модильяни.

Всех, кто работал на Терезу, уволили и нашли им замену. А спустя четыре месяца она и сама умерла. Согласно прежнему завещанию, вступившему в силу, наследство перешло Гретхен. Она стала невиданно богата, по крайней мере по документам.

Когда она переехала в особняк Тайглеров в Нейи-сюр-Сен, то обнаружила, что фон Белер был не первым прекрасным искателем приключений, запустившим лапу в карман ее семьи. Сбережений осталось всего ничего. Потом, раз уж они теперь вели бухгалтерскую отчетность, все офшорные счета пришлось закрыть, что нанесло громадный ущерб семейному капиталу. Им выставили соответствующий счет по задолженности за неуплату налогов. Внезапно Гретхен оказалась не такой уж и богатой.

Она поставила целью вернуть былое состояние с помощью своих юристов. Компания, которую она выбрала, как раз недавно взяла на себя управление футбольным клубом. Гретхен вдруг решила инвестировать в футбол. Ее карьера в области финансирования футбола по меньшей мере вызывает сомнения. Один итальянский клуб за шесть месяцев распался из-за банкротства, стоило ей изъять инвестиции, а пенсионный фонд, как оказалось, давно пустовал. И повторялось это не раз – дважды в Греции, однажды в клубе нижней лиги Испании. Финансирование футбола – сфера темная, границы размыты. Но, несмотря на строгие порядки, крупный денежный оборот привлекает иногда недобросовестных инвесторов, прибегающих к помощи подставных компаний и к бухгалтерским хитростям.

А потому: о чем пойдет речь дальше, говорить непросто. По закону, даже за намек на допущение, что некое событие повлекло за собой другое, нас могут засудить. Поэтому дальнейший пассаж тщательно сформулировал наш адвокат, и я зачитаю его вам слово в слово:

«Двенадцать лет назад к Гретхен Тайглер устроилась работать юная помощница по имени Дофин Луар. С тех пор Луар ни на шаг от нее не отходит. Они крайне сблизились.

К делу не относится, но: примерно в это же время появился обличитель от испанского футбольного клуба, выдвинувший обвинения в финансовых махинациях. Невзирая на происшествия, которые в совокупности можно рассматривать как кампанию по устрашению, мужчина настаивал на своем, выступая онлайн и в интервью местным репортерам. Обвинитель утверждал, что работает на бухгалтерскую компанию, проводившую аудит в футбольном клубе.

Факт второй: обличителю пригрозил судебным иском офис головной компании футбольного клуба.

Факт третий: мужчина погиб. В его доме случился пожар, однако внезапно налетевший тропический ливень затушил огонь. Пятеро экспертов обнаружили тело, но обгорело оно лишь частично. Вскрытие показало, что его пырнули острым предметом еще до того, как занялся пожар. Если бы нежданная буря не погасила пожар, никто бы и не узнал об убийстве. Убийство до сих пор не раскрыли.

Еще один не относящийся к делу факт: в прошлом году на всем известное издание подали иск за неправомерные домыслы о гибели того мужчины. Издание проиграло судебное дело, выплатило компенсацию и прекратило свое существование».

Впервые я услышала что-то хотя бы отдаленно критичное касательно Гретхен Тайглер. Трина Кини поступает либо очень храбро, либо очень глупо. Я сочла, что последнее больше похоже на правду. Будь у нее издатель или головная компания, охраняющая свой капитал, они бы точно ей не дали такого сказать.

Но мы не будем вдаваться в подробности. Это не имеет отношения к нашей истории.

И тем не менее. Все это уже кануло в прошлое, когда Леон и Гретхен начали встречаться. Им было пятьдесят семь и сорок восемь соответственно, и они какое-то время вращались в одних и тех же кругах. Поженилась пара в Париже. На свадьбе было два свидетеля: ее помощница, Дофин Луар, и секретарь при офисе le marié[4].

На расспросы репортеров о свадьбе Гретхен не отвечала. Леон ответил, что они теперь женаты и очень счастливы. Их свадьба всех застала врасплох. Никто даже не знал, что они вместе.

Браком по расчету их союз никак не назовешь. Он коренным образом переменил их жизнь.

В первые несколько месяцев брака Гретхен уже появлялась на публике и даже посетила пару вечеринок. Стала путешествовать в свое удовольствие, неизменно с Леоном. Они побывали в Швейцарии, в Индии.

Съездили во Фрайберг, к дальним родственникам, и открыто ходили по парижским ресторанам, иными словами, она не выкупала помещение, чтобы поесть в приватной обстановке, а ела на людях, вместе с другими клиентами, – видимо, по настоянию Леона.

Леон выставил свой дом в Сэндбэнкс на продажу, запросив за него двадцать один миллион. Он переезжал жить вместе с Гретхен в Париж.

И, видимо, не только Леон помогал ей стать лучше, но и Гретхен оказала на него положительное влияние. До этого он уклонялся от отцовских обязанностей, а теперь стал выделять время на встречи с Виолеттой и Марком, вдали от их матерей, иногда на пару с Гретхен, иногда и один. Между ними завязались отношения. Оба ребенка признавались, что давалось им это непросто, им только предстояло узнать друг друга поближе, проработать горькие обиды и другие проблемы. Виолетте, видимо, пришлось особенно тяжко. Детских травм у нее накопилось немало. Она говорила друзьям, что Леон ей не нравится, что он бестактный и тупой придурок. Но Леон не сдавался.

Может ли статься, что такие перемены в образе жизни оказались ему не по плечу?

Леону было под шестьдесят, Гретхен – под пятьдесят. Перемены тяжело даются. Леон, по-видимому, переосмыслял свою жизнь и перебирал в уме все то, что у него случалось в прошлом. А вдруг ему не понравилось, какая вырисовывается картина? Мог ли он решиться на самоубийство, но побоялся оставить детей? Не было гарантий, что Гретхен станет их обеспечивать.

Справедливости ради, Гретхен сторонилась внимания общественности и огласку следствия по делу Леона могла счесть нежелательной. Возможно, заявление на щедрую выплату по страховке на Дану она не стала подавать, опять-таки, дабы не обнаружить заведенное дело. Или, может быть, как богатейшей женщине в мире, эти выплаты для нее – пустой звук. Ни полиция, ни СМИ к ней не обращались, как будто бы ее вообще из этой истории вычеркнули.

За столько ниточек не потрудились потянуть.

На одном немецком телеканале вышло интервью. В нем выступил один из местных, узнавший Марка Паркера в новостях, поскольку тот снял у него комнату через Airbnb и ночевал там за день до того, как Дана зашла в гавань. Этот самый мужчина гулял по причалу в ту ночь, когда Дана затонула. Он заявил, что видел на палубе девушку прямо перед тем, как на яхте отдали швартовы. Полосатое платье, описывал он, длинные светлые волосы. Это интервью исчезло из архивов телекомпании и упоминалось только на «Реддите» теми, кто в то время видел передачу.

Амила с Сабиной накопили только треть всей суммы, нужной для открытия пекарни. Амилу осудили на основании спорных фактов. Она не удосужилась подать апелляцию. А всего через несколько месяцев Сабина открыла пекарню. Гретхен Тайглер – женщина очень и очень богатая.

А что случилось с бриллиантовым колье? О нем больше никто не проронил ни слова.

Еще в первой серии я говорила, что если присмотреться к фактам этого дела, то решение суда кажется просто немыслимым.

По-моему, случилось вот что: по-моему, Леон нарочно устроил тот вечер, чтобы остаться наедине с детьми. Он занимался яхтингом. И Дану он знал изнутри. У него был доступ и к машинному отделению, и к еде с шампанским.

Он подсыпал что-то в шампанское, потом отправил Марка вниз, послал Виолетту отдать швартовы, а сам остался в рубке. Я думаю, он-то и вывел яхту в открытое море и взял курс на Атлантический океан. Если наркотики тогда уже начали действовать, он мог из-за рассеянности забыть про радиосвязь и огни. Я думаю, он пригласил детей в гостиную, подал еду, а когда все потеряли сознание, заложенная в машинном отделении взрывчатка закончила начатое.

Той ночью Леон убил своих детей и себя. Печально, но факт. Гретхен Тайглер, может, и скорбела об утрате, и сердце у нее разрывалось, но уж таков удел всех членов семьи, когда доходит до убийства. Будь на то ее явное указание или косвенное, но силой одного имени Гретхен весь ход расследования шел так, чтобы не затронуть ни саму Гретхен, ни ее окружение. Из-за этого ни в чем не повинная женщина томится в тюрьме. Амила Фабрикасе сможет выйти на свободу только в шестьдесят один год. Ее напарница Сабина служит ей надежной опорой.

Спасибо, что прослушали наш «трукрайм»-подкаст на MisoNetwork.

Любите готовить? С «Фаст amp;Фреш»…

Я выключила запись.

– Что? – переспросил Фин. И только тут я поняла, что бормочу себе что-то под нос.

Я хмыкнула:

– Тайглер.

– Ужасно, – отозвался он. – Зачем она так поступила со своей бабушкой?

– Да это еще ягодки. Уж поверь мне. Она куда страшнее дел натворила.

– К примеру?

Но рассказывать пришлось бы слишком много, а мы уже подъезжали к замку Скибо.

– Смотри, – шепнула я.

Мы свернули с главной дороги, и тут Фин приподнялся в кресле. Стена вокруг поместья была невысокая. Через нее спокойно можно было осмотреть ухоженную территорию и замковые постройки. Я буквально чуяла запах денег или как минимум отсутствие любых других запахов, а это, пожалуй, и есть их настоящий запах.

23

Я подъехала к шлагбауму и нажала кнопку домофона. Когда-то я там работала и уже заранее знала, как на это отреагируют в замке. Начальник службы безопасности в холле стюардов пойдет проверять записи бронирования и отметки в журнале учета прихода и ухода сотрудников. Наверняка теперь уже с айпада, хотя в мое время журнал был бумажный. Он или она хмурит брови и гадает, кто бы это мог быть в половине двенадцатого ночи в понедельник. Работники обычно приезжали с пятницы до пятницы. Наверное, охранник смотрит сейчас на экран и видит нас с Фином, улыбающихся в камеру.

Из домофона раздались помехи.

– Добрый вечер, мадам. – Они давали мне понять, что видят меня. – Чем могу служить?

– Здравствуйте, эээ, я здесь раньше работала и вот проезжала мимо, понимаю, что уже поздно, но я хотела узнать, Альберт Маккей здесь все еще управляющий?

– А ваше имя?

– Анна Маклин.

– Не могли бы вы минутку подождать, мадам?

– Разумеется.

Звук отключился, и мы остались одни.

– Маклин? – спросил Фин.

– Моя девичья фамилия.

– Я думал, вы не женаты.

– Так и не поженились, все время откладывали, но я взяла фамилию Хэмиша ради детей.

– А, – пробормотал он. – У тебя, похоже, много имен.

Очевидно, он еще не видел твиты обо мне. Их было значительно меньше, чем твитов о нем, но, видимо, он просто пролистал их – может, принял за рекламу или флуд. Но вряд ли мне удастся вечно от него все скрывать. Про себя я отметила, что надо бы подчистить несостыковки.

Трескучий голос снова вернул меня к жизни:

– Мадам, проследуйте, пожалуйста, к главному корпусу. Мистер Маккей сказал, вы знаете, где находится боковая парковка.

Шлагбаум поднялся, и мы поехали по безупречно гладкой гудронной дорожке, мимо конюшен справа и загона слева, вверх по склону. Мы поднялись на гребень небольшого холма, и перед нами раскинулся пейзаж, как будто кто-то из-под сцены поднимал декорации.

Сперва взору открылись холмы у кромки воды, бледные и округлые. Потом слева проступили очертания моря – серое месиво, а в бухте посредине поблескивали огоньки нефтяных вышек в очереди на ремонт. Они высились на отмели, будто великаны, бредущие по щиколотку в воде домой на чашечку чая. Наконец и замок выступил из-за завесы стратегически высаженных деревьев.

Фин тихонько охнул, и во мне поднялось чувство гордости, как будто это был мой собственный дом.

Обсаженный башенками и асимметричный, замок был величаво подсвечен прожекторами, спрятанными в кустах. Выстроен он был из ярко-желтого песчаника, в каждом окне горели огни и висели шторы в тон отделке. Несмотря на масштабы, замок выглядел гостеприимно, как будто в обыкновенном доме кто-то устроил прием и мы были приглашены.

Мы обогнули замок и подъехали к боковой парковке. Она была исключительно для резидентов и на удивление пустовала, не считая пары вместительных автомобилей. Я ни разу не бывала тут в ноябре. Мы вышли, заперли машину и направились по крупному хрусткому гравию к парадной двери. Дверь скрывалась в каменной галерее, достаточно широкой и высокой, чтобы вместить конный экипаж. Распахнутые наружные створки вели в каменный вестибюль с небольшим гардеробом для промокшей одежды и грязной походной обуви.

Нас крайне церемонно поприветствовал швейцар в мундире и открыл стеклянные изящно гравированные внутренние двери, приглашая внутрь.

После чего оставил нас одних бродить в поисках мистера Маккея.

Центральный холл замка Скибо, должна вам сказать, самый до смешного напыщенный ансамбль, какой я только видела в местной архитектуре. Зала была двухэтажная, с изящной резной галереей, опоясывающей второй этаж и ведущей дальше, к спальням. В исполинском камине пылало полено и еле грело комнату. По обе стороны стояли красные диванчики на громадном персидском ковре. Но начиная с лестницы комнату совсем не в ту степь занесло. Прямо напротив дверей развертывалась в виде бабочки громоздкая двухмаршевая лестница, а под ее левым сводом стоял большой церковный орган. Медные трубы поблескивали, отражая ленивое пламя у нас за спиной.

На площадке между пролетами, где лестничные марши разветвлялись, протянулась целая стена витражей, выполненных по заказу Эндрю Карнеги. На них изображались благодеяния Карнеги in vivo[5]. Ни намека на то, что он отдал приказ людям Пинкертона стрелять в забастовщиков или избегал на вечерах Генри Фрика. Не было там и производственных травм на плавильных заводах.

Эндрю Карнеги стоял в сюртуке, улыбаясь, среди восхищенных рабочих, и раздавал направо и налево советы под ликование бедняков. Как-то раз, подвыпивши, я стояла перед витражами, и мы с Адамом Россом добрых пятнадцать минут хохотали над этим нагромождением глупостей.

Холл был доверху напичкан нелепейшим символизмом – хорошо, судьба уберегла и я не оказалась тут на Рождество.

Швейцар вернулся и, точно пастух, загнал нас через узенькую дверцу в темный коридор для прислуги. Большую часть дома отвели под скрытые коридоры, чтобы прислуга сновала по ним и не попадалась на глаза. Мы спустились в кабинет Альберта. Швейцар коротко постучался и отворил дверь.

Кабинет был небольшой; в каминной решетке догорали угли. Полки были заставлены серыми папками на кольцах под документы. Рабочий стол был безупречно чист, на нем лежали только ручка да блокнот, и тот захлопнут. Даже компьютера не было. Альберт Маккей встал из-за стола и слегка поклонился.

– Мисс Маклин, – поздоровался он, как будто я только вышла из комнаты и просто вернулась за шарфиком.

Могу поклясться, он был в точной копии костюма, в котором я его последний раз видела лет девять назад: белая рубашка под жилетку, зеленые атласные брюки и броги.

Мы оба перебороли себя, чтобы не расплыться в улыбке.

– Здравствуйте, мистер Маккей, это мой друг Фин.

Альберт обошел рабочий стол и пожал Фину руку. Я видела, как он смеряет Фина взглядом, сверху вниз, оценивая стоимость его костюма.

– Приятно с вами познакомиться, мистер Коэн.

Ну конечно же он знал, кто такой Фин. По долгу службы Альберт знал каждого потенциального постояльца. Он выказал к нему интерес, а значит, он еще не знает, что у Фина ни гроша за душой.

– Как тут у вас очаровательно, – вежливо заметил Фин.

Альберт поблагодарил.

– Ну что ж, пройдемте в мой дом? – сказал он, причем это был не вопрос, он ведь даже не спросил меня о причинах визита, что уже странно.

Он взял со стула пиджак и провел нас по коридору к черному ходу.

Выйдя на улицу, мы обогнули глухую замковую стену, срезали через зеленый дерн мимо клумб и вышли к широкой дороге, ведущей в любой уголок на территории замка. Подъездную аллею обрамляли исполинские секвойи. Трава по обочинам была такая зеленая и аккуратно подстриженная, что казалась искусственной. Вот это было зрелище, не то что сам замок. Он располагался в Тайди-Вайлдс – сельской местности без вони, кроличьего дерьма и грязищи. Мне такое по душе. Не очень-то люблю сельскую жизнь.

Я обратилась к Альберту:

– Тут так тихо. Не ожидала, что нас впустят через главный вход.

– Мистер Росс звонил предупредить, что вы с мистером Коэном скоро приедете, и я сказал вас пропустить.

– Мне нужно с вами кое о чем посоветоваться.

Альберт кивнул:

– Я так и думал… Давайте сперва доберемся до дома.

Мы свернули с главной дороги налево и пошли по тропинке, с которой открывался вид на застекленный купол над бассейном. Мы оглянулись, и я толкнула Фина, чтобы он не пропустил такую картину.

Свет под куполом не горел. Словно космический корабль в стиле стимпанк приземлился на берегу озера.

– Как там Адам?

– Все еще жив.

Альберт покачал головой.

– Ни дать ни взять святой Лазарь этот мальчишка. Передоз за передозом, каждый раз с того света вытаскивают. Ужасно жаль его матушку.

– Боже, сколько она от него натерпелась! – воскликнула я, но мы уже на пару ухмылялись.

Адам был такой славный малый, что даже слухи про его передозы звучали как забавный анекдот.

Мы уже прошли значительную часть пути, и тут я вспомнила, что припарковались мы у входа в замок.

– Может, лучше переставить машину?

Альберт на секунду задумался.

– А что за машина?

– БМВ.

– Какого года?

– Прошлого. Икс-5.

– Тогда не страшно, пусть стоит. У нас сейчас тихо.

Машина Хэмиша была достаточно люксовой для гостевой парковки Скибо. Он был бы польщен.

Альберт провел нас еще немного вперед, а потом мы срезали через газон. Мерзлая трава хрустела под ногами. Фин поднял глаза и одобрительно присвистнул.

Домик строился как один из роскошных коттеджей для членов клуба, но достался Альберту ввиду какой-то неисправности в сауне, которую никто не удосужился устранить.

Стены были обшиты красными деревянными панелями, необтесанными по краям, что придавало облицовке естественную шершавую текстуру. Крыльцо шло по всему фасаду, а навес над ним опирался на столбы из стволов зеленой окраски – на них отчетливо проступали сучки на месте спила ветвей.

Альберт поднялся на крыльцо и остановился у входной двери. Взялся за дверную ручку, но не сразу за нее потянул. У меня мелькнула мысль, а может, он живет вместе с парнем или у него какой-нибудь пони вместо жены, и вот он думает, как бы нам это преподнести, пока мы не переступили порог. Но он помолчал и отворил дверь.

Я снова судорожно насторожилась. Такого не было с тех самых пор, как я ушла из Скибо. Возможно, эти чувства захлестнули меня как раз по возвращении сюда, спустя столько лет. Мне стало очень неспокойно. Все вокруг как будто таило угрозу. Стало тяжело отсеивать звуки и образы.

Внутри никого не было. Все было без изысков, никаких личных вещей, ни фотографий. Как будто мы попали в дом напоказ, но это было в стиле Альберта. Прагматизм класса люкс.

Он закрыл за нами дверь и спросил:

– Шерри кто-нибудь будет?

Я решила подтрунить над ним:

– Кто вообще пьет шерри?

– Я пью, – он улыбнулся. – Значит, чаю?

На том и порешили, после чего мы увязались за ним на кухню, но ему это, похоже, не понравилось. На столешнице стоял и размораживался обед на одного из замкового буфета. На этикетке была указана энергетическая ценность продукта, и я подумала, что, может, из-за этого он и смутился.

Мы сели за кухонный стол.

– Что ж, Анна, о чем вы хотели со мной посоветоваться?

– Вы помните голландку из клуба по имени Лилли Харкен?

Он вдруг запел густым баритоном:

– Лилли Харкен, моя милая Лилли Харкен, – на мелодию «Лили Марлен».

Я подхватила, а Фин стушевался.

Альберт пояснил:

Мисс Харкен была не слишком положительной дамой…

А я дополнила:

– Та еще брюзгливая сучка.

Альберт закатил глаза все в той же, до боли знакомой манере и обратился к Фину:

– Не слишком положительной и, к несчастью, не лучшим образом воспитанной дамой. Большая редкость, чтобы разговор с персоналом не заканчивался колкостями с ее стороны. А потому на обратном пути в комнаты для персонала за какой-нибудь очередной подушкой помягче мы пели «Лили Марлен».

– Нет чтобы назвать ее свиньей, по заслугам.

– Это только испортит тебе настроение и помешает обслужить следующего гостя.

– Но она ведь правда та еще свинья сварливая. В смысле, все ей не так…

Одним взмахом пальца Альберт призвал меня умолкнуть.

– Хватит.

Он не потерпел бы грубостей в адрес гостей, даже самых ужасных. Он обожал богатых и власть имущих, обожал королевскую семью и звезд кино, он считал, у них над нами есть привилегии, потому что они лучше нас. Он перенял весь их снобизм и одевался так же, как они. Идеальный прислужник. Точь-в-точь рабочая модель стокгольмского синдрома. Мы с Адамом ни за что не смогли бы так жить. В сфере услуг у нас не было будущего, Альберт это в нас обоих подметил.

– Так что там? Насчет мисс Харкен.

– Когда я тут еще работала, она приезжала со своим кавалером, Леоном Паркером, помните такого?

Он кинул на меня предостерегающий взгляд. В молодости я бы тут же прикусила язык. Но я повзрослела.

– Так вы его помните?

– Хм. Леон Паркер впоследствии женился, не так ли? В отличие от мисс Харкен.

– Все верно.

– Незавидная участь выпала на долю мистера Паркера, насколько я знаю.

– Так вы его помните?

– Весьма смутно. Насколько помню, мы высылали ему приглашение на повторный визит вскоре после сообщений о свадьбе. Но он не ответил.

– Выходит, он был очень богат? – сказала я, кивнув в сторону Фина.

– Вообще-то нас интересовала его жена.

Фин подался вперед:

– Гретхен Тайглер?

– Гм.

– И она приезжала? – спросил Фин.

– Нет. – Настроение у Альберта подпортилось, и он теперь скрипел зубами и слегка порыкивал на Фина. Видимо, он был уже не расположен к разговору. Но я-то знала: ему есть что сказать.

Я мотнула головой в его сторону:

– А вы знакомы с Гретхен Тайглер?

Он бросил на меня грозный взгляд:

– Тема закрыта.

– Так вы знакомы! Что она за человек?

– Очень влиятельный. Тема закрыта, Анна.

– Извините, а где тут туалет? – спросил Фин.

Альберт сказал ему – на втором этаже, через спальню сразу за лестницей. Хотя я знала, что был туалет и за кухней. Мы проводили Фина взглядом и услышали, как он поднялся по лестнице и закрылся в ванной.

– Альберт, вы знаете Гретхен Тайглер?

– Нет, зато вы ее знаете, верно?

– Что…

Он поднял руку, призывая к молчанию, и дождался, чтобы Фин спустил воду. Тогда он наклонился ко мне, вдруг весь побагровев, и прошептал:

– Тебе своих проблем не хватает, Софи Букаран?

24

Спустившись вниз, Фин застал нас в совсем ином настроении. Отнюдь не веселом. Альберт сидел нахмурившись, а я просто оторопела. Альберт сказал ему, что мы решили пройтись по замковой территории и посмотреть, что тут переменилось с моего отъезда. А он пусть подождет нас тут. Мы ненадолго. Он не стал объяснять, почему не позвал с собой Фина.

На улице моросило, а мое дорогое кожаное пальто не было предназначено для прогулок по горам. Альберт одолжил мне из своего гардероба ветровку.

Мы вышли на улицу, а Фин остался на кухне, в замешательстве попивая чай и копаясь в смартфоне. Мы встретились взглядами, и Фин ободряюще вскинул бровь, решив, что я сейчас засыплю Альберта каверзными вопросами про Леона и Дану. Я сдавленно улыбнулась в ответ. Не зная, вернусь я вообще или вижу Фина в последний раз. От этой мысли стало грустно, как ни странно – он ведь был ужасно назойливый.

На улице поднялся ветер. С моря налетали шквалы дождя. Мы пошли напрямик вверх по склону, в потемках, как будто нам куда-то нужно было по делам.

Бесполезно избегать этой темы. Пора объяснить, кто я такая, откуда и почему я в бегах. Долгое молчание тяжело прерывать. Выслушать меня, пожалуй, будет непросто. Вам уже рассказывали эту историю, но только с другой точки зрения и совсем иначе.

Но знаете, как это часто бывает со щекотливыми историями: от рта до уха – целая пропасть. И может, вы вообще ничего не услышите.

25

Если я скажу вам их имена, вы решите, что знаете, кто я. Но нет. И я не стану говорить о той ночи в отеле в районе Сохо. Я не стану называть футболистов по имени. Я не стану говорить, за какой конкретно Лондонский клуб они играли. Все это можете почерпнуть где-нибудь в другом месте.

Я не стану говорить о полученных травмах, внешних и внутренних, или о том, что случилось в суде, что говорили обо мне, моей предыстории, моей маме. Моя мама была замечательной мамой. Она сделала все, что могла. Мои проступки – моих рук дело. Я не стану говорить, что жюри и часа не потратило на рассмотрение девятнадцати пунктов обвинения.

Вначале люди умоляли меня обо всем рассказать. Предлагали деньги. Писали на почту, звонили, стучались в дверь. Душещипательный сюжет. Ваша версия событий. Что произошло на самом деле. У вас есть обязательства перед другими девушками.

Перестать рассказывать об этом не было каким-то тактическим ходом, просто каждый раз, как я рассказывала свою историю, становилось только хуже. Я пришла к выводу, что это какой-то наговор, словесное проклятие, которое я сама на себя навлекла. Но стоило мне перестать, как на меня все накинулись, рассуждали о моих мотивах, о таких «как я» девушках и какие же мы ненормальные. Говорили, что таких надо лишать анонимности, если дело проиграно. Как меня ни называли в интернете.

Пламя раздувала одна из оппозиционных колумнисток. Вы наверняка ее знаете. Она тогда была известна авторской подписью «Она говорит, о чем все остальные только думают».

Я задавалась вопросом: неужели все правда так думают?

Она сказала, это было с обоюдного согласия. От начала до конца. Даже насилие. Иногда девчонки любят пожестче. Она сказала, я хотела закадрить футболиста, ради денег и славы, но потом проснулась в отеле и поняла, что это мной воспользовались, а не наоборот, и тогда задумала с ними покончить. И тогда я обратилась в полицию. Она отмечала, какой урон могла причинить моя мстительность: миллионные убытки в правах на трансляцию, банкротство футбольного клуба с шатким финансовым положением. Слава богу, есть такие инвесторы, как Гретхен Тайглер, готовые поддержать родную британскую индустрию.

Я могла загубить не одну карьеру, разрушить не один брак, травмировать детей. Она все еще в деле, эта журналистка. Все еще сыплет мнениями.

На ток-шоу и передачах со звонками в студию неделями мусолили это дело. Ох уж эти девчонки. Ох уж эти девчонки, о чем они только думают – гуляют по ночам, танцуют, завидуют.

Даже те, кто встал на мою сторону, не хотели знать правду.

Их волновало только то, что вписывалось в их повестку. Они только хотели подловить на преступлениях своих врагов. Я стала отправной точкой в историях, которые они и так хотели рассказать. Ко всеобщему разочарованию, я оказалась не такой уж беспомощной жертвой: моя мать преподавала в лондонской Школе востоковедения и африканистики. Меня уже приняли в Баллиол-колледж. Я тогда напилась, но все равно считаю, что это не давало им права меня изнасиловать.

Первый раз я рассказала обо всем в полиции. И это мне запомнилось больше всего, потому что запись ставили на слушании, чтобы показать, какая я бессовестная лгунья.

Губа моя опухла и треснула, я сама сидела в шоке. Голос был как будто и не мой вовсе, запинался, язык заплетался, я путалась в деталях, меняла на ходу цвета пиджаков и ковров.

Меня допрашивали в серой комнатушке со стальным столом, привинченным к полу. Со мной были две женщины и камера. Одна из полицейских, сержант уголовного розыска Патриша Хаммингсворт, задавала вопросы. Вторая сидела со скучающим видом, откинувшись на стуле и в упор уставившись на меня.

Патриша поначалу отнеслась ко мне с сочувствием. Она мне понравилась. Я рассказала ей о том, что случилось.

Она взглянула на мою разбитую губу. «Это они тебя так?»

Я тронула ранку. «А, это?»

Она кивнула, склонив голову, жалостливо. «Да. Вот это. Это они с тобой сделали?»

«Нет, это я, по-моему, сама, до встречи с ними. Я упала с лестницы, потому что была немного подвыпивши».

Она моргнула и отстранилась, отсев от стола. Когда она открыла глаза, всякое тепло в них улетучилось. Ко мне она уже сочувствия не питала. Я просто поражалась: как падение с лестницы приравнялось к согласию? Она выспрашивала, сколько я той ночью выпила. Я пыталась вспомнить, но, разумеется, как выяснилось позже, я выпила гораздо больше, чем думала. Это стало серьезным пятном на моей репутации, как будто напиться – значит лишиться прав на защиту закона.

Была ли я из состоятельной семьи?

Я помню, как меня покоробила эта резкая смена темы. Из какой семьи?

Она повторила: была ли я из состоятельной семьи?

А мне откуда знать. Мама недавно умерла, воспитывала меня в одиночку, буквально на днях умерла, а денег у нее не водилось. У нас не водилось. Я пошла по барам, потому что у меня только что умерла мама и я пыталась как-то поднять себе настроение.

«Как я считаю, в ту ночь была ли я готова на безрассудный поступок?»

Готова на что? Я не понимала, что происходит.

Вопросы становились все туманней, сбивчивей, и все они касались моего душевного состояния и настроения на тот момент, когда я увидела тех знаменитых парней. Я не слежу за футболом. Они были в костюмах; я их приняла за банкиров. Я спросила ее: «Зачем вы задаете мне эти вопросы? Как это связано с тем, что они со мной сделали?»

Потом она спросила, есть ли у меня молодой человек.

Слава богу, подумала я, она хочет, чтобы кто-нибудь за мной заехал.

Нет, с надеждой в голосе ответила я, у меня сейчас никого нет, но меня может забрать подруга, Таша. У нее есть машина.

А молодого человека разве нет? У такой-то красавицы? Я поблагодарила за комплимент. Очень любезно с вашей стороны, но нет, я ни с кем не встречаюсь. Но за мной может заехать Таша. Она водит машину…

«Софи, откуда у вас шрам над глазом?»

Шрам? Это я в детстве с велосипеда упала. Теперь-то я понимаю, к чему она вела: может, в прошлом на меня уже нападали? Может, я взяла привычку строить из себя жертву?

Она спросила, не пошла ли я по барам в поисках парня.

О боже. Я вдруг увидела все это с ее точки зрения. В стельку пьяная, с разбитой губой, в поисках приключений, увидела парней при деньгах и машине, с именем и матерями, которые все еще живы.

Но замалчивать уже было поздно. Я не могла соврать. Я была пьяной. Моя мама буквально на днях умерла. Я имела право в расстроенных чувствах напиться, и чтобы меня не изнасиловали и не избили четверо мужиков. Но я не могла взять своих слов обратно, и не успела я глазом моргнуть, как мы уже были в суде. А там уже и делу конец. Невиновны. Есть известная фотография, где один из футболистов в костюме от «Прада» победно машет кулаками на фоне Олд-Бейли[6].

Уже после суда.

Дальше – хуже, как снежный ком. Об этом говорили на каждом шагу, в ток-шоу и соцсетях, и говорили все про меня – почему я солгала, когда я солгала. А они как будто вообще ни при чем. Они не потеряли спонсорские сделки, не лишились работы. Их клуб всецело их поддержал.

В Сеть слили мое имя, а потом и адрес. Мой дом закидывали яйцами. Звук разбившегося о стекло яйца звучит как выстрел. Какая-то девушка плюнула в меня прямо на улице. Мужчины собирались у меня в саду после закрытия пабов, пели под окнами спальни клубный гимн и хохотали. Мамину машину посреди ночи спалили. Полиция убеждала меня переехать. Я не хотела. Я жила там с мамой, а теперь ее не стало. Там было все, чего она касалась.

Как-то ранним утром возле дома я услышала чей-то крик. Женщина показывала пальцем на мое крыльцо. На крыльцо прибили кошку.

Серенькую кошечку, тощую, совсем котенка, еще не готовую встретиться с миром один на один. Пробили голову гвоздем. Струйка почерневшей крови запеклась на желтой двери. Фотография оказалась в газетах. Это уже был перебор: люди любят кошек. Я выдохнула с облегчением. Подумала: теперь-то все поймут, что тут творится. Но нет. Люди сказали, я сама это подстроила, чтобы привлечь внимание, – давила на жалость.

Тяжело терять веру в людей, когда ты еще молод. От этого не оправляются, не до конца. Я скрылась. Скрылась даже от своих друзей.

В тот раз было страшно, но создавалось ощущение, что это пройдет. Пока не выступила еще одна девушка.

Первый раз я об этом услышала дома по радио: сообщение о том, что по делу появился свидетель.

Она была той ночью в номере отеля и давала показания в полиции. Я не помнила, чтобы со мной была еще одна девушка. Подтвердит она мои слова или нет? А если да, то будет ли второе слушание? Я не в силах опять через это пройти. Или она назовет меня лгуньей, вдруг она приспешница футбольного клуба? Если так, то меня обвинят в лжесвидетельстве? И посадят в тюрьму? У меня не было денег на залог или адвокатов.

В ступоре от нерешительности, я должна была хоть как-то отвлечься, так что пошла на кухню что-нибудь себе приготовить. Поесть в те дни уже было большим достижением. Я бросила все силы на одну-единственную задачу: пожарить себе яйцо и сделать бутерброд. Достала сковородку и случайно влила чересчур много масла. Включила горелку. Пошла достать из холодильника яйца. Разбила одно и вылила его в слегка шипящее масло. И села наблюдать. Вдруг зазвонил мобильник – я аж подпрыгнула. Он лежал позади, на столе. Я повернулась спиной к сковородке, взяла телефон и глянула на экран.

Сержант Патриша Хаммингсворт.

Я до сих пор помню звук шкворчащих в сковородке яиц у меня за спиной. Я не решалась снять трубку и держала палец над кнопкой, сердце колотилось как бешеное.

За спиной брызгало раскаленное масло, а в руке трезвонил телефон. Тут-то я и ощутила сжавшую мне горло заскорузлую руку. Я заметила в окне его размытое отражение: темные волосы, вытянутое лицо. Мужчина был высокий и широкоплечий, он подхватил меня за талию и шею, стоило мне только нажать кнопку вызова.

Патриша все слышала. Она потом проходила свидетелем по делу о моем исчезновении. Она слышала, как я давилась слюной и задыхалась. Потом сдавленный крик, и что-то металлическое тяжело громыхнуло. После чего телефон отрубился. Когда они прибыли по месту жительства (как говорят в полиции), то обнаружили следы борьбы, но сама Софи Букаран пропала. Повсюду кровь, на кухне разгром. Следствие постановило, что я числюсь умершей.

Оказалось, что вторая девушка подтвердила мои показания. Той ночью она лежала без сознания в соседней комнате, всеми забытая. Она очнулась и услышала, как я звала на помощь, умоляла их прекратить. Она все видела, но не решилась сразу заявить в полицию. Ей было стыдно оттого, что она меня слышала, но спряталась и не пришла мне на помощь.

Только кто-то слил ее показания. И кое-кто другой уже заранее знал, что она заговорила и что дело снова откроют, еще до того, как Патриша позвонила мне. Ущерб составил бы миллиарды, разве что некому было бы дать повторные показания. Мне было девятнадцать. Меня все презирали. Семьи у меня не осталось. Я была никому не нужна. Никому не нужная девчонка.

Я смутно помню, что случилось в тот вечер на кухне, ведь я об этом никому не рассказывала, но вот что мне запомнилось: как мои ноги оторвались от пола, как я задохнулась, как телефон упал на стол, как тот мужчина подхватил меня за талию и шею и крепко прижал, оттащив меня подальше от телефона. Я протянула руку к сковородке, пытаясь ухватиться за ручку. Он скинул меня на пол и выхватил из-за пояса за спиной нож. Я развернулась и с размаху саданула его сковородкой, облив ему лицо кипящим маслом.

Масло пристало к коже. Он пошатнулся, еле держась на ногах, закрыв лицо руками. А я все лупила его сковородкой, снова и снова, дико вопя. Я заметила на полу чужой нож и отшвырнула его ногой.

Во время нападения возникает некая занятная мучительно интимная связь. На опознании я бы узнала его руки из сотни других. Я запомнила его запах и как выглядит его правая мочка. Этот запах, смесь сигаретного дыма и спертого аромата сандала, до сих пор меня преследует, явственно, живо, так что хочется сорваться и бежать.

Он повалился, а я все била и била. Била даже тогда, когда он перестал шевелиться. Столько было крови, ярко-красной. Я не могла остановиться. И била до тех пор, пока не задрожали от изнеможения руки. Наверное, я мысленно перенеслась в номер отеля к тем парням и выместила весь свой панический ужас на лежавшем без чувств, забрызганном кровью мужчине. Я увидела кусочек обожженной кожи, отошедшей у него с подбородка, приоткрывшей плоть, и жалость возобладала. На тот момент он все еще дышал. Тут я уверена.

И что мне было делать? Звонить в полицию, я думала, не выход. Думала, они и тут найдут, как выставить меня виноватой. Дыхание было поверхностное, глаза опухли, на переносице зияла рана. Под ним собралась лужа крови. Лежал он совсем неподвижно.

А кто он такой? Не похож был на футбольного фаната, решившего меня проучить. На нем не было фанатской футболки, и он не произнес ни слова. Он был в темной одежде и не кричал, не угрожал мне. А просто хотел, чтобы я умерла.

Я обыскала у него карманы. Фотография, где я стою у себя возле дома. Билеты на автобус. Чеки из супермаркета. Пухлый конверт, незапечатанный, набитый пятидесятифунтовыми купюрами. Десять тысяч фунтов, как я выяснила позже. В конверте я нашла визитку корпорации «Тайглер». На обратной стороне карандашом был выведен номер, а рядом нацарапаны буквы «Д. Л.». Я раньше уже слышала про Дофин Луар. И знала про корпорацию «Тайглер».

Я глянула вниз и заметила, что мужчина весь побледнел. Я подумала, что он умирает. И кинулась бежать. Вверх по лестнице в спальню: сгребла штаны, паспорт, пальто. На бегу поцеловала мамину фотографию, прижала к груди. Брать ее с собой не стоило. По ней меня могли опознать. Я еще раз поцеловала ее, поставила назад и рванула.

Паспорт мне недавно обновили. Я думала сбежать во Францию, но не знала, кто за мной гонится. Если это Дофин и корпорация «Тайглер», то худший вариант – лететь во Францию.

Так что я накинула капюшон и на метро доехала до вокзала Чаринг-Кросс. Оттуда пешком добралась до станции Лондон-Юстон и села на поезд дальнего следования до Форт-Уильяма – о котором я тогда и знать не знала. Две недели я скрывалась в отеле, закрашивала характерный шрам карандашом для бровей, надвигала пониже капюшон и подстригла волосы. Я говорила мало, но когда говорила, то подделывала легкий шотландский акцент. Акцент – важный показатель подлинности, и тут я преуспела. Я держалась в тени, насколько это в принципе было возможно.

Три недели не высовывалась и тут в супермаркете встретила Адама Росса. Я так давно ни с кем не говорила, что голос у меня звучал сдавленно и натянуто. Но ему было без разницы. Адам не имел ничего против странностей. Он весь дрожал и обливался потом. В жизни не видела, чтобы насквозь больные люди умудрялись так держать осанку. Он вроде бы завел речь о чипсах, не помню точно, что он тогда говорил. Было десять утра, и он спросил, есть ли у меня с собой деньги, и я ответила, немного есть, на что он спросил, не могла бы я купить ему выпивки. Не «стаканчик», не «пару стаканчиков». Я подумала, что это такая прелестная местная фразочка, но вскоре поняла, что Адам подразумевал именно «выпивку». В неопределенном количестве. Он спустил все деньги на героин, и ему нужно было хоть что-то.

Я сочла это за шанс отработать акцент. Он все еще хромал, но Адам не придирался. Мы отлично провели время в том пабе. Я даже почти не пила. Пил Адам.

Он сказал, что там, где он работает, нанимают на лето, если вдруг мне нужно. Я поразилась, что он вообще трудоустроен. Жить придется по месту работы, на серьезно охраняемой частной территории. Звучит лучше некуда, ответила я, но у меня нет документов, и я не хочу, чтобы меня нашли. Адам пожал плечами и ответил, не вопрос, лады, тогда смотри: через Форт-Уильям проезжают толпы туристов, оставляют без присмотра куртки с рюкзаками. Так он может, если нужно, раздобыть мне удостоверение.

Вот так я и стала Анной Маклин и устроилась на работу. Пробыла там неделю. Еще одну. Месяц. А в итоге все восемь. Со временем я перебралась в Глазго, встретила Хэмиша и обзавелась детьми. Обустроила дом. Много лет все было тихо. Никто мной не интересовался.

Я любила Хэмиша. Мне нужно это сказать. У меня уже не всегда получается вспомнить за что, но я помню это чувство, все было по-настоящему. Деньги и вещи – моя награда в качестве жены богача, – не из-за этого я с ним сошлась. Я была с ним невзирая на деньги. Если вам доводилось податься в бега, то вы понимаете, что вещи – это просто вещи. Даже богатеи не могут находиться в двух комнатах одновременно.

Когда я забеременела, я опять себя перекроила. Я бросила курить, материться и бить людей подносами. Теперь я стала покладистой. Анна Макдональд из Глазго состояла в родительском совете, агитировала за покупку ламинатора в учительскую. Ходила по магазинам и много читала. По чужому паспорту не могла выезжать за границу, поэтому сказала, что боюсь летать на самолетах, и в отпуск мы ездили в Корнуолл.

Я жила свою лучшую жизнь.

Но девочки росли, и сдерживаться становилось все сложней. Прежняя Анна продиралась изнутри. Сперва стали просачиваться прошлые обиды. Потом агрессия, и вот ее уже скрывать было трудно. Чтение и прослушивание ранним утром разных историй помогало мне выправить маску.

Эстелль Коэн стала первой, кто разглядел за ней меня истинную. Как одна трофейная жена в другой, она увидела внутренний конфликт и наслоение масок, и что за этим стоит нечто большее. Только я вышла из ступора раннего материнства, как Софи начала заявлять о себе. Ее-то и увидела Эстелль.

Теперь все маски сорваны. Я уже не Анна Макдональд, урожденная Маклин, учтивая молоденькая женушка из Глуши-под-Абердином. Я – Софи Букаран, никому не нужная девочка, и я все еще жива.

А ненужным девочкам положено нажить себе проблемы с алкоголем или подсесть на наркотики. Им положено опять пасть жертвой, уже другого человека и в другом месте. В лучшем случае они становятся борцами против того, жертвой чего они пали. Что бы с ними ни случилось, все будет связано с нападением. Их заклеймили. Они теперь заложницы происшествия. Их жизнь неразрывно с ним связана.

Но это все неправда, ведь нас таких по миру уйма. Каждая пятая. Мы так же долговечны, как сама любовь. Мы занимаемся своими делами, воспитываем детей, управляем странами, развязываем войны и раскрываем преступления. Мы молчим о том, что с нами случилось, потому что, раз уж мы выжили, это означает лишь одно: все было не так уж и страшно. И никогда – что это мы капец какие потрясающие.

А я вот капец какая потрясающая.

В свои девятнадцать я рванула что есть мочи и попросту потеряла свое клеймо. У меня и так есть что рассказать, мне без нужды пускаться в пикантные подробности или напрашиваться на жалость.

Эта история – одна из многих.

26

Мы поднялись на холм с видом на море.

– Альберт?..

– Еще рано. – Он двинулся дальше.

Альберт знал, кто такая Софи Букаран. Он откуда-то знал, что Гретхен Тайглер представляет для меня опасность. Об этом знал только мужчина, на которого я налетела со сковородкой, и Дофин Луар. Я понимала, что чем дальше мы отходим от дома, тем страшнее то, что он хотел мне сказать. Сердцебиение мое стало тягуче-медленным, меня охватило знакомое оцепенение. Тело привыкает к выбросу адреналина. На определенном этапе остается только леденящая апатия.

На ватных ногах я пошла за ним к рощице на склоне холма. Он зашел в густую тень и присел осмотреть горизонт. Я последовала его примеру.

Перед нами расстилался фьорд, ведущий в Северное море. На отдалении мерцал огнями Дорнох, с винокурни Гленмóранджи доносился кисловатый запах забродившего ячменя. Вдалеке будто игрушечная легковушка взобралась на мост, и ее фары-близнецы прорезали тьму. Было время, когда я до того развила свою бдительность, что могла определить размер машины по звукам двигателя.

Альберт сунул руку в карман и достал оттуда пачку сигарет. Сигареты были марки Marlboro Lights, самой популярной лет двадцать назад. Марка для среднего класса, легкие сигареты, а это обличает стремящегося завязать курильщика, который в свое время страшно смолил.

– Не знала, что вы курите, Альберт.

Он вытащил одну себе и протянул мне остальную пачку.

– Надо бы бросать.

Я достала сигарету и вернула пачку.

– Я сегодня первый раз опять закурила.

– И как тебе?

– Омерзительно. Великолепно.

Он слабо улыбнулся, и мы прикурили. Взгляд у него как будто потемнел, но по его лицу и так не скажешь, уж тем более в таком сумраке. Но я видела, что он сидит стиснув челюсти, аж губы побелели.

Я спросила:

– Давно вы знаете, что я Софи?

– С тех пор, как Леон Паркер приезжал сюда с Харкен, – он понизил голос. – Он меня тогда спросил, состоит ли в клубе Гретхен Тайглер. Думаю, он уже какое-то время гонялся за ней. Говорил, ты знаешь ее имя, и спрашивал, не упоминал ли я при тебе ее имя. Ловко он придумал выведать. Я ответил, что упоминал, только это неправда. Потом я сам навел справки. И вышел на тебя по упоминаниям о Тайглер.

– Вот так запросто?

Он взглянул на мой шрам и дотронулся до своей брови:

– Довольно характерная метка. Плакаты о розыске были на каждом шагу. Ты знаешь, что с ней случилось?

– С Гретхен?

– Не с Гретхен, – он укоризненно на меня посмотрел. – С другой девушкой. Она тоже затаилась, но ее нашли. Куда ей было с тобой тягаться. У тебя настоящий талант.

– Кто ее нашел?

– А ты как думаешь?

Мы немного посидели, размышляя об этом. Потом Альберт сказал:

– Особа довольно проблемная. Страдала от кокаиновой зависимости. Росла в приемной семье.

Альберт говорил без задней мысли, но и что с того, какое у нее прошлое? Его послушать, так ее убили из жалости, но она погибла насильственной смертью. Тут было бы уместнее упомянуть тяжелое прошлое убийцы, а не девушки. Меня ужаснуло, как бездумно Альберт повторял при мне эту чушь. Но ведь он работал на элитном курорте, выслуживался перед богатеями целыми днями, заискивал перед ними, разделял их жизненные ценности. Явно не из скептиков. Нам, наверное, не стоит касаться вопросов политики, если я хочу сохранить к нему симпатию.

Я сидела, курила и старалась сдержаться и никак его не одернуть. Пот, выступивший от подъема в гору, начал остывать. Одежда под ветровкой прилипла к телу.

– Леон меня, конечно, разочаровал, – сказала я, на самом деле говоря об Альберте, – он мне нравился.

– Неужели?

– А вам нет?

Он пожал плечами:

– Мы с ним одного возраста. Как его ровесник, я о нем, наверное, другого мнения.

– И какого вы о нем мнения?

Он поджал губы и снова повел плечами:

– Карьерист. Делал ставку на свое обаяние. Хороший нюх на деньги, с виду несколько отчаявшийся.

– Отчаявшийся, как будто на мели?

– Ну, думаю, когда-то он был очень даже богат, но это было раньше.

– А мне он нравился, в то время он был, как сказать, вроде и гость, но при других обстоятельствах мог бы быть другом.

Он цинично осклабился и затянулся:

– Они тебе не друзья, Анна. И никогда ими не будут. Запомни, – он посмотрел на меня. Такое чувство, что на прощание, как будто смотрит на меня в последний раз, и тихо-тихо сказал: – Не высовывайся и держись подальше от этого Коэна. Он привлекает слишком много внимания.

– Я лишних неприятностей не хочу.

– Тогда держись в тени, иначе ждать беды. Тайглер не может позволить себе осложнений, типа твоего публичного появления, только не сейчас. Ее компания выкупила контрольный пакет акций того самого клуба. Они приобрели участок без подряда в пять квадратных километров в самом центре Лондона. Можешь себе вообразить, во сколько он им обошелся?

– Не могут же они закрыть стадион. Это будет вопиющий публичный скандал.

– О, закрывать они его и не станут. Просто прогорят на управлении и будут вынуждены продать его в счет уплаты долгов. Уйдет немало времени. Все вполне законно, но сейчас наступил очень тонкий момент. Заявлять о себе прямо сейчас – хуже некуда. Тебе нужно скрыться, особенно теперь, когда за дело взялись феминистки.

– Кто-кто?

– Феминистки. Тебе посвятили хештег – #ПравосудиеДляБукаран.

– Теперь понятно, почему это всплыло в ленте у Фина в «Твиттере».

– Ну так вот, эти феминистки и раскачивают лодку, выводят на чистую воду людей, которые тебе угрожают. Отследили их по IP-адресам и обнародовали имена. Они все осложняют, будет нелегко держаться в тени.

Меня так и подмывало сказать, что это насильники с миллиардерами, которые наняли убийц, осложняли мне жизнь, а не союзники. Но он мне был как дядюшка, а за обеденным столом политике не место. Но надо было ответить хоть что-то, и я тихонько сказала:

– Не думаю, что их уместно называть феминистками.

Альберт только улыбнулся. Мы сидели и курили. От сигарет першило в горле, так что я посильней затянулась и перевела взгляд на море. Я силилась вспомнить, что мне понравилось в Альберте. Здесь я была в безопасности. Альберт меня уберег. Я вспомнила, с каким терпением он отнесся к тому, что я не могла найти номер страхового свидетельства на имя Анны Маклин. Я беспокоилась на этот счет, держала собранный рюкзак под рукой, готовая податься в бега. Когда я проработала там с месяц, он перестал о нем спрашивать и сказал, что Департамент по налогам и таможенным сборам прислал ему номер.

Я спросила:

– Вы меня тогда прикрыли? В тот раз со страховым свидетельством…

Он улыбнулся, так широко и беспечно, что я впервые за все время заметила ямочку у него на щеке.

– Ну, это мелочи, – скромно ответил он. – Я рад, что ты выкарабкалась. Пойдем обратно.

Мы встали и отряхнулись. Альберт разворошил примятую траву, скрыв следы нашего пребывания. Наблюдая за ним, я подумала – интересно, зачем мы ради этого разговора забрались в такую даль. Он мог и шепотом пересказать мне все это, пока Фин не спустился. Мы забрались сюда, чтобы никто никогда не узнал, как Альберт мне тогда помог, ведь он осознавал последствия, если бы об этом прознали. Он защищал меня, а я даже не замечала. Он и был мне тем самым другом, которым я вообразила Леона.

– Альберт, – я положила ему руку на плечо. – Спасибо вам.

Он задержал дыхание и весь напрягся, будто я ударила его электрошокером. Обстановка накалилась.

Я только хотела отблагодарить его за подаренное лишнее время. За моих девочек. За отведенные мне минуты спокойствия. За книжки, которые я успела прочесть. За моего трусливого Хэмиша со всеми его недостатками, которого я до сих пор люблю, за каждое Рождество и все эти годы. Жизнь, подаренная им, была будто сказка, которой я себя утешала, истекая кровью на кухонном полу в мамином доме.

Он лихорадочно моргал, глядя мне на руку, пока я ее не убрала.

Мы зашагали вниз по склону, отчего колени сразу заныли, как водится на спуске, и направились к коттеджу. По темной земле пронесся одинокий заяц. Так чудесно было снова гулять по холмам, под широким и безлунно-серым небом. Дышать свежим воздухом. Внезапно обрести свободу на древней, полузабытой земле, полнящейся ложью и неприкаянными людьми.

Пока мы спускались, я опять задумалась над случаем со страховым свидетельством. Кое-что тут не сходилось. Хронология не совпадала. Альберт получил страховой номер через месяц после моего прибытия, а Леон тут объявился лишь семь месяцев спустя. Неужели Альберт с самого начала понял, кто я такая? Неужели он узнал меня еще в день собеседования? А сейчас тогда зачем умолчал? Я взглянула на его затылок и решила не спрашивать. Мое интимное «спасибо вам» и так уже добавило неловкости.

Мы шли по краю рощи, огибавшей проездную дорогу, возвращаясь окольными путями ко входу с кухни. Из коттеджа лился свет, теплый и манящий.

Я чуть было не ступила носком в квадрат света, лившегося из окон коттеджа, как Альберт резко остановил меня, подняв руку.

Кухня вся просматривалась через высокие французские окна.

Фин сидел за столом, вцепившись в подлокотники стула и задрав голову, с перепуганным лицом.

Перед ним стоял крепкий мужчина в темной одежде. Держа у Фина перед носом охотничий нож.

27

Мы осторожно подошли поближе, продвигаясь в темноте.

Фин заговорил. Я слышала его, и голос у него срывался.

– Нет, нет, – сказал он, – я приехал с другом проведать одного человека. Нет, я не знал зачем, по сути, я даже не знал, что это за место вообще. Нет! Нет у меня пистолета! Зачем мне вообще пистолет? Это мой телефон! – он протянул его мужчине. – Какого хрена вы тут тычете в меня ножом?

Прижавшись к стене, оставаясь в тени, Альберт потянулся к ручке двери. Я ожидала, что он выбьет дверь, но нет. Он просто открыл ее, причем не слишком-то расторопно, вошел на кухню и крикнул:

– ТЫ!

Мужчина быстро обернулся к нам. Одет он был непримечательно, в черное, как и мужчина, ворвавшийся ко мне на кухню много лет назад. Блеклая одежда, самая обыкновенная, такую никто не запомнит, куртка да штаны – ничего примечательного, и сказать-то нечего о них. К замку он решительно не имел отношения. Службы безопасности Скибо одевались, как егеря, в неброское походное снаряжение из массмаркета. Твидовые куртки и зеленые штаны.

Он глянул на меня пустыми глазами:

– Софи Букаран.

Я уголком глаза заметила, как он сунул нож в кожаный чехол на ремне. И тот ярко блеснул в свете лампы. Фин сидел совсем рядом. Он диким взглядом следил за ножом.

– Софи Буканан? – Фин встал со стула. – Что за нахрен тут творится?

Мужчина замахнулся, практически нехотя, и резко ткнул Фина в солнечное сплетение. Хватая ртом воздух, Фин повалился обратно на стул, как будто котенка ударом стряхнули с колен.

Я кинулась в другой конец комнаты:

– Его не трогай, сука! – Подбежала к мужчине и оттолкнула его, но тот лишь усмехнулся и схватил меня за локтевой сустав, надавив на какие-то точки, отчего у меня искры из глаз посыпались. И подкосились колени.

Он потянулся было за ножом.

– ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗДЕСЬ. – Это был Альберт, и говорил он с расстановкой.

Мужчина ослабил хватку. Он глянул сверху вниз на хрипевшего Фина, оглянулся и понял, чем это ему грозит. Отвесил Альберту легкий поклон. Альберт указал ему кивком на входную дверь, прошел вперед, а тот – за ним следом, прихватив меня сильнее и ведя за собой.

Мы вывалились из кухни. Фин встал, но я взглядом велела ему сесть и не двигаться с места. Мужчина перехватил мой предостерегающий взгляд и замялся.

– А смысл? – произнесла я. – Только посмотри на него. Он и так уже одной ногой на том свете.

С нами обоими ему бы было труднее управиться, даже притом, что Фин смотрелся таким дохляком. В зазоре у него между ляжками вполне могла уместиться еще одна ляжка. Мужчина издал смешок и, еще сильнее сжав мне руку, потащил по ступенькам на улицу, спеша нагнать Альберта.

Мы пошли через кустарник по тропинке, петлявшей между старой изгородью. Альберт шел впереди. Назад он не оглядывался. Странно мы прошлись, недолго, но напряженно. С каждой секундой я ждала, что Альберт вот-вот подведет нас к растяжке, обернется и начнет стрелять или обернется и рубанет ударом карате, как старый добрый герой. Но с каждым шагом Альберт продолжал бездействовать. Время будто остановилось.

Я не хотела признать очевидное. Почему Альберт заколебался и не сразу повернул дверную ручку, когда заходил в дом? Когда он догадался, что я – Софи? Зачем он отводил меня на вершину холма?

Мы проходили по темной аллее, и тут Альберт обернулся. Я думала, он подает мне знак. Но все было не так. Он переглядывался с мужчиной. Слишком уж долго. Взаимопонимание, значит. У них был план.

Альберт сводил меня прогуляться, чтобы мужчина успел пробраться в дом.

Он все это время знал, что я Софи Букаран. Альберт никогда не был моим союзником. Он не работу мне давал и хорошие рекомендации, а держал меня на поводке, не выпуская из вида. Я для него была разменной монетой, и вот он пустил меня в ход, когда моя цена возросла.

– Альберт, – взмолилась я, – он же убьет меня.

Альберт не мог смотреть мне в глаза.

Я крикнула ему в лицо:

– Чертов подхалим бездушный! Он ведь убьет меня на хрен.

Затылок Альберта стал пунцовым, и он прибавил шагу.

Мы вышли на парковку для персонала. Альберт поднял руку, нажал на сигналку, и из темноты мигнула фарами машина, к ней мы и направились. Рука сжимала меня все сильней.

Избегая на меня смотреть, Альберт открыл заднюю дверцу и отошел от машины. Мужчина пригнул мне голову и грубо затолкал на заднее сиденье. Я упала на бок. Он схватил меня за ноги и запихнул внутрь. Потом отошел и занес было руку, чтобы захлопнуть дверцу.

Но вдруг на нас будто лавина обрушилась.

28

Дверь машины снесло. Мужчины куда-то пропали. Ночь стояла тихая. Я с трудом приподнялась и увидела – дверца отлетела, сама по себе, и заскрежетала по асфальту. Потом я услышала стон. На земле зашевелилось тело, метрах в десяти от меня, в темноте. Мигнули красные фары-близнецы, и загорелись фары заднего хода.

Это была машина Хэмиша. Сигналки до тех пор не горели, а мотор работал так тихо, что никто не ждал машины, гнавшей восемьдесят километров в час, пока она в нас не врезалась и не сорвала подчистую дверь.

Машина Хэмиша круто сдала назад, веером раскидав гравий, и остановилась прямо напротив меня. Передняя дверь распахнулась. За рулем сидел Фин Коэн. Я выпрыгнула с заднего сиденья и залезла к Фину.

Тот дал со всей мочи по газам, едва я залезла по пояс. Я захлопнула дверь и вцепилась в край сиденья.

В зеркало заднего вида я успела заметить, как Альберт, пошатнувшись, встал, обхватив руками голову, а второй мужчина перевалился на земле, прижав к телу руку.

Фин въехал вверх по склону и перевалил за холмик, к парадным воротам. Шлагбаум был опущен. Причем тяжелый, металлический – в рамках антитеррористических мер; я подметила это еще на въезде. Мы бы никогда через него не проехали. Фин резко дернулся влево, снес деревянную ограду загона, проехал с километр по заросшему густой травой выпасу, потом снес еще один участок ограды, полностью обогнул металлический столб и выехал с территории на дорогу.

Фин резко выкрутил руль вправо и выехал на главное шоссе, еле вклинившись перед тяжелым грузовиком, мигнувшим нам фарами.

Мы поспешно оторвались от возмущенно загудевшего грузовика и направились к мосту через фьорд Дорнох и дальше на юг.

Я обнаружила, что сложенная на приборной панели подушка безопасности была теперь с моей стороны. Нетвердой рукой я нащупала и застегнула ремень безопасности.

Фин ошалело смотрел на дорогу:

– Звони в полицию.

– Нет. Только не в полицию.

– Анна, я только что сбил двух людей. Нам надо позвонить в полицию.

Я схватила его локоть:

– Пожалуйста, Фин, умоляю, не надо полиции.

– Почему он звал тебя по имени девушки Адама Росса?

– Не знаю.

– Вы с Адамом их что, ограбили?

Даже близко не угадал.

– Ради денег на героин? – спросил он, еще дальше уходя от правды.

– Да, – ответила я. – Так и было.

Он подозрительно нахмурился и не поверил мне, но поехал дальше, нависая над рулем, нервно поглядывая в зеркало заднего вида, следя за дорогой и постоянно поглядывая на обочину. Мы добрались до протянувшего вдаль шоссе А9. Если они на хвосте, то обнаружить нас не составит труда.

– Можем ненадолго спрятаться здесь, – предложила я. – Сейчас налево.

По винокурне Гленморанджи проводили неплохие экскурсии. Я не раз тут бывала, хоть и не очень-то люблю виски. Зато я знала там укромное местечко, где можно укрыться. Мы погасили фары, вырулили по отвесному съезду и припарковались. Я сказала – лучше нам, наверное, тут переждать, пусть проедут.

С минуту мы сидели молча.

– В общем, – начал Фин, и брови у него подскочили, – я не верю в эту историю с Адамом.

– Почему?

– Ты не наркоманка.

– Как знать…

– Ты мне и так не нравишься, вполне сошла бы за наркоманку. Только под типаж не подходишь. Но отсюда, я так понимаю, ты уволилась с подмоченной репутацией?

– А ты неплохо водишь, – я сделала слабую попытку сменить тему. – Табачку еще случайно не найдется?

Он кое-как выудил из кармана кисет и протянул его мне, но тут же отдернул, как будто придерживал козырь. – Ну так что. Кто такая Софи Буканан?

Он не расслышал фамилию. Загуглить он меня не сможет.

– Просто имя, под которым я когда-то жила.

Он недоверчиво на меня посмотрел, как будто видел в первый раз:

– Ты что, воровка?

– Нет.

– Занимаешься промышленным шпионажем или типа того?

Это было бы отличным прикрытием, но я еще не отошла от шока и не смогла бы убедительно его развить.

– Дело в том… – Я не нашлась что сказать. – Это произошло давным-давно.

– Анна, у него был долбаный нож. А как ты, вне всяких сомнений, могла догадаться, у меня нож-к-горлу-фобия.

Он выражался крайне формально – оттого, наверное, что жутко перепугался.

– Я не думала, что так получится.

– Надо вызвать полицию. – Он потянулся за телефоном, но я схватила его за руку.

– В полицию звонить нельзя, я серьезно.

Он вперился в меня взглядом:

– Я ни хрена не понимаю, к чему ты тут клонишь. Мужчина с ножом сам из полиции?

– Нет. В полиции хорошие парни, просто… – Я заметила на заднем сиденье свое кожаное пальто. Он, наверное, еще в коттедже Альберта нашел в кармане ключи от машины и понесся к гостевой парковке. Он уже поехал к выходу, минуя замок. Мог бы уехать и спастись сам, но не стал. Он развернулся и пришел мне на помощь. – Почему ты просто не уехал?

– У меня нет денег на бензин.

– А.

– Я думал об этом, но меня бы совесть заела. – Он был честен с собой. Это достойно восхищения. – Мы же приехали сюда не затем, чтобы оправдать Леона?

Я вздохнула:

– Все чуточку сложнее, да.

– Расскажи мне вкратце.

Я не знала, с чего мне начать.

– Ну, на самом деле я не из Абердина.

– Понятно.

– Я из Лондона.

– Ага. Ты знаешь мужика с ножом?

– Нет.

– Так он не твой бывший?

– В первый раз его вижу. Кто-то послал его за мной. Чтобы меня убить.

– В смысле тебя заказали? – Он решил, что я вру. – С какого? Ты же домохозяйка! – Я слишком надолго замешкалась, и он сказал: – Ладно. Когда решишься завязать с враньем и рассказать, что за хрень тут творится, дай мне знать; но они-то вызовут полицию?

Я улыбнулась:

– Нет.

– Маклин, Буканан, Макдональд. Имей в виду, я выясню, кто ты.

Я рассмеялась.

– Не выйдет. Раньше с голоду помрешь.

– Не обольщайся. Эстелль много лет дожидалась. – Фин выглянул на темную дорожку, ведущую к шоссе. – Давай рискнем, – он включил фары и опять завел машину.

– Голодать совсем необязательно.

– Не то чтоб у меня была свобода выбора.

– От зависимостей так-то избавляются.

– Да что ты? Занятно. Молодцы, так держать. – Он подъехал к отвесному склону и опасливо подался вперед, осмотрев дорогу влево и вправо на предмет предательского света фар на горизонте.

Осторожно выехал на шоссе, постепенно набирая скорость. О себе Фин говорил неохотно. Я вдруг ощутила укол сожаления и поняла, что скучаю по Хэмишу, который без умолку болтает о себе.

– Ты себя вконец угробишь, если не будешь лучше питаться.

– Да-да, – ответил Фин, нахмурив брови и поглядывая в зеркало заднего вида, – вот уж спасибо, блин. Помогла так помогла.

На шоссе не было ни души.

– Но ведь правда.

– Кто такая Софи Буканан?

– Ты так окончательно себя добьешь.

– Как тебя зовут на самом деле?

Мы зашли в приятельский тупик и дальше ехали молча. На короткий миг слева мелькнуло Северное море. Шеренга нефтяных вышек мерцала огоньками в темноте, точно не к месту выставленные в ряд рождественские елки.

Альберт говорил мне держаться подальше от Фина и не высовываться. Им с Тайглер это только на руку. Я вспомнила другую девушку, мою темную сторону, этот вакуум под боком – вылитая я. Она скрывалась, и она погибла. Прятаться и дальше было небезопасно, но я так прикипела к этому образу жизни. И не готова была с ним расстаться.

Я стала рассуждать, зачем Леон женился на Гретхен Тайглер. А что в этом такого ужасного? Может, он не знал о ее репутации. Но тут я прислушалась к себе и поняла: мне мучительно хотелось, чтобы Леон оказался человеком порядочным, а это, очевидно, неправда. Все знали, что за человек Гретхен Тайглер. Теперь, оглядываясь назад и вспоминая, как он травил свои байки, глядя куда-то в сторону, таская сигареты у той, кто перебивался на работе горничной, я вижу – он их не мне рассказывал. Он практиковался ради совсем другой публики. Господи, я совершенно не умею выбирать друзей.

Пока я размышляла, мы все ехали по темному шоссе в тишине. Кроме нас, никого вокруг не было.

– Ну что, Анна-Софи, как далеко от этих типов ты хочешь забраться?

– Как можно дальше.

– Я так понимаю, паспорт ты с собой не брала?

– Вообще-то брала.

– Ну ладно.

Я не сразу сообразила, что направляемся мы в аэропорт Инвернесс. Я не могла сесть на самолет. Мой паспорт был на имя погибшей. Тревогу бы забили на всех погранпостах страны.

Но до этого кризиса был еще час езды, так что я устроилась поудобнее и решила насладиться поездкой.

29

Аэропорт был маленький. Слева от нас – спокойное море, перед нами – пустая парковка, а справа – светлое здание аэропорта. Взлетная полоса тянулась между выходом из терминала и скоростным шоссе в сторону Нэрна. Сквозь стеклянные стены мы увидели за стойкой стюардессу, с припухшим и наштукатуренным лицом, которая отсиживала раннюю смену.

Мы вошли.

Она сказала, что международных рейсов не будет до завтра, но мы ведь могли добраться до Лондона и пересесть уже там?

Мы отошли посоветоваться, и Фин сказал, что мы могли бы отсидеться в замке одного его друга во Франции, около Клермон-Феррана. Может, поедем туда через Иль-де-Ре? Можем пройти по следу Паркеров в городе, поговорить с тем мужчиной из Airbnb и расспросить его о том, кого он видел той ночью на палубе. Я ответила, конечно, я с радостью, отлично придумано. Я соглашалась на все, потому что никуда не собиралась ехать. Я собиралась податься в бега.

Я купила нам дешевые билеты на ближайший рейс. Для внутреннего перелета паспорт мне не понадобился, вылетали мы в Гатвик в 6:20 утра. А сейчас было четыре ночи. Еще два с лишним часа ожидания.

Мы сели в кресла, и я согласно кивнула Фину, мол, да, пусть спросит Трину Кини, можно ли ее расспросить о финансовом положении Леона. Может, за чашечкой кофе? Такая вот валюта знаменитостей. Большинство из нас просто задали бы долбаный вопрос, и все. Но я на все была согласна, потому что даже и не думала садиться в самолет.

Фин вымотался. Он хотел уже пройти контроль и болтаться у выхода на посадку, попивать кофе из автоматов и дремать в креслах. Аэропорт был просто крохотный. Стоило пройти контроль, и я в ловушке. Я сказала, что хочу побыть одна и пойду пока переставлю машину на стоянку длительного хранения. Он насторожился и настоял, чтобы я записала его телефон, а потом заставил меня на него позвонить, чтобы у него был мой номер.

– Ну и, Ван Гога, что ли?

– Что?

– Ван Гога, что ли, украла?

– Да.

– Хм. Оно того стоит. – Он вздохнул и медленно поднялся. – Пойду прилягу, а то упаду.

Я встала следом.

– А я переставлю машину в какое-нибудь не такое заметное место.

Он ответил:

– Не знаю, летала ли ты раньше этой компанией, но тут обязательно прийти за полчаса до отлета, иначе тебя не пропустят.

Я кивнула.

– Серьезно. Меня как-то не пропустили на контроле, хотя самолет стоял прямо у выхода на посадку.

– Ладно, ладно.

В зоне вылета терпеливо ждал охранник, переминаясь с ноги на ногу. Я видела все то, что было за конвейером и дальше, за рамкой металлоискателя, – ряды кресел и стеклянные окна с видом на узкую взлетную полосу. Фин прошел вперед, отдал охраннику свой паспорт, вынул все из карманов, снял ботинки, скинул куртку и сложил вещи в контейнер. Он легонько махнул мне рукой и прошел через рамку.

Приятный он человек.

Я вернулась к машине.

С Северного моря задувал штормовой ветер, вздымая у берега пенистые волны. Я запахнула пальто и стояла, подставив лицо всем ветрам.

А ведь где-то там, в сотнях километров отсюда, мои девочки лежат себе в постельках под одеялами, сомкнув ресницы на мягких, как помадка, веках, а волосы у них струятся по тугой подушке. Когда взойдет солнце, им нужно будет выбрать хлопья на завтрак, выпить молока и собраться в бассейн. Мои дети в безопасности. Все остальное не имеет значения.

Я сбегу, любого, кто бы ни явился, отвлеку на себя ради них. Может, и у той девушки были дети. Может, она тоже думала о них, когда мужчины пришли за ней. Может быть, последнее, что она испытала, – это чувство благодарности и облегчения.

Капот машины Хэмиша помялся в том месте, которым Фин снес дверь другой машины. Я провела рукой по глубокому шраму сбоку капота и села обратно за руль.

Завела машину, не включая фары, и сдала назад через пустую парковку, пока не заехала на стоянку длительного хранения. Фин мог выйти меня искать. Если я уеду сейчас и он об этом узнает, он может позвонить в полицию. Я хотела, чтобы он уехал в целости и сохранности. И решила подождать до вылета. А если он не сядет в самолет, найду какой-нибудь другой способ от него улизнуть.

Я поймала радиоволну с соул-музыкой и какое-то время сидела и слушала, пытаясь снова настроиться на утешительные мысли о дочках. Но как-то не могла за них ухватиться. Я знала, что за мной придут и другие, раз уж я опять объявилась, и что они не остановятся, пока я не исчезну навсегда. Все дело в деньгах, если только Альберт не соврал насчет продажи стадиона, но мне так не кажется. Ему было все равно, что говорить. Он-то рассчитывал, что меня уже не станет, да и как-то слишком уж конкретизировал, на вранье не похоже. Я загуглила футбольный клуб. Они и впрямь взялись за реконструкцию стадиона. В заявлении совета директоров говорилось, что они надеются возобновить работу стадиона через три года.

Сперва я краем глаза заметила фары: с главного шоссе съезжала машина, слишком резко завернув к аэропорту. Судя по ширине оси и высоте кузова – джип.

Я вылезла из машины и захлопнула дверцу, потом присела на корточки и отползла подальше, протиснувшись меж двух ближайших машин. И стала наблюдать.

Джип наискосок промчался по пустой парковке и встал возле главного входа. Оттуда вылез кто-то в черном и забежал в терминал. Пока человек шагал по ярко освещенному залу, я узнала в нем того мужчину с ножом. Челюсть у него опухла и с одной стороны покраснела. По нему было видно, что он ужасно зол.

Охранник перед зоной вылета взял у него телефон и просканировал электронный билет, проверил паспорт и велел ему снять ботинки и положить их в корзину на конвейерной ленте. Он провозился с ними целую вечность. А все из-за шнуровки.

Я позвонила Фину и сказала шепотом:

– Прячься. Мужчина с ножом на подходе.

Фин повесил трубку.

Я выжидала за машинами, наблюдая оттуда за джипом. Он проехал до ближайшего парковочного места для инвалидов и встал, не заглушая двигатель. В отсвете ламп терминала я разглядела за рулем Альберта. Он глянул в мою сторону и прямо подскочил на месте. Присмотрелся. Узнал машину Хэмиша.

В салоне джипа вдруг зажегся свет, и Альберт потянулся вниз за телефоном. Он кому-то звонил.

Теперь уже к аэропорту приближалась пара ярких фар, и с шоссе плавно вырулил автобус. Он проделал полный круг по односторонней парковочной полосе аэропорта и пристроился у самого входа. Альберт все еще висел на телефоне, но внимательно следил за автобусом.

Несколько пассажиров вышли и скрылись в боковой двери терминала. Работники. На посадку никто не пришел, но автобус медлил, тарахтя мотором.

Альберт повесил трубку. Еще раз оглянулся на машину Хэмиша. Потом на автобус.

Из-за здания аэропорта выкатилась неповоротливая багажная тележка и припарковалась бок о бок с автобусом. Водитель вылез, подошел к двери автобуса и приветственно махнул рукой водителю. Тот махнул ему в ответ и нажал на кнопку. Боковая дверца автобуса распахнулась, и открылся просторный багажный отсек. Водитель вернулся к тележке и начал выгружать с нее большие коробки.

Альберт следил за ним, подавшись вперед, раздосадованный, что ему не видно сам багажник. Он вылез из машины, оставив дверцу джипа нараспашку, и торопливо обежал автобус, чтобы заглянуть в отсек. Но водитель тележки закончил с разгрузкой и дважды хлопнул по корпусу, подав сигнал водителю автобуса, и тот нажал на кнопку и закрыл багажник. Дверца багажного отсека закрылась прямо у Альберта перед носом. Он заспешил обратно в джип.

Наш самолет улетал через тридцать три минуты. Мне хотелось позвонить удостовериться, что Фин в безопасности, но он мог спрятаться и не поставить телефон на беззвучку, и я бы выдала его звонком.

Автобус снялся с места и поехал прямо на меня, мазнув светом фар мне по самой макушке. Я легла на живот и перекатилась под одну из машин. Когда свет исчез, я приподняла голову и увидела, что мне навстречу движется еще одна пара фар. Джип ехал следом за автобусом, прочь от аэропорта. Они решили, что мы спрятались в багажном отсеке.

Мимоходом я заметила, что Альберт не один. На пассажирском сиденье сидел мужчина с ножом.

Я дождалась, пока огни миновали, и когда машина въехала на круговой перекресток, я позвонила Фину.

– Я в женском туалете спрятался, – прошептал он. – А ты-то где?

Я опрометью кинулась в терминал.

Охранник мельком глянул на мой паспорт и пропустил без лишних вопросов. Я на всех парах ворвалась в крохотный серый зал ожидания, где по разным углам притулились заспанные пассажиры. Фин стоял между двух автоматов с напитками – сразу видно, на взводе.

– Они уехали?

– Решили, что мы прячемся в багажном отсеке автобуса. Поехали за ним в Инвернесс.

И тут мужчина в светоотражательном жилете у стойки объявил по громкой связи посадку. Для громкоговорителя зал был не такой уж большой, мог бы просто сказать.

Мы предъявили билеты, и нам показали на винтовой самолет на гудроновой посадочной полосе. Обычный маленький кукурузник, в три места на оба ряда.

Мы сели рядом. Меня всю трясло и мутило, я была настолько взвинчена, что запросто бы вырвала кресла из креплений, даже не напрягаясь. Усидеть на месте было чрезвычайно тяжело.

Фин достал телефон и полез проверить свой аккаунт в «Твиттере». Фото Претчи набрало чуть ли не семьдесят тысяч лайков, но обо мне никто уже не упоминал.

Я достала свой телефон, аккуратно повернув его экраном к себе, чтобы Фину не было видно, и забила в поиск #ПравосудиеДляБукаран. Я была удивлена и необычайно тронута. Не обошлось и без угроз с оскорблениями, но многие возражали и хорошо обо мне отзывались, говорили, смелости мне не занимать, но что я была совсем юна и меня оклеветали. Вообще, нашлись и такие, кто слишком уж меня выгораживал и говорил обо мне, как будто я какая-то святая мученица. Люди в открытую упоминали Гретхен Тайглер, говоря о ней с пренебрежением, прикрепляя ссылку за ссылкой на статьи о полицейской по имени Патриша Хаммингсворт. Патришу на шесть лет посадили в тюрьму за то, что она брала взятки от личной помощницы Гретхен, Дофин Луар. Луар оспорила решение суда, и ее признали невиновной. Я закрыла статью и выключила телефон.

Заглянула в телефон Фина. Он уже не просто листал комментарии под фотографией Претчи, он выложил новый пост, буквально четверть часа назад загрузил. Там был аудиофайл. Под ним уже набралась пара тысяч лайков и ретвитов, буквально на наших глазах. Он улыбнулся, страшно довольный собой:

– Я записал это в зоне вылета, пока не объявился тот мужик.

– Ты песню выложил?

– Нет, – он перевел телефон в режим полета. – Это черновая серия подкаста про Леона Паркера. Сколько, минут восемь? Не больше. Так, ерунда, всего лишь голосовая запись про Скибо и несколько скриншотов, но дело уже пошло в гору, – он показал мне твит. Тот уже собрал семь тысяч лайков, и с каждой минутой их набегало все больше.

Над нами нависла стюардесса и с улыбкой посмотрела на телефон Фина:

– Сэр, вы отключили телефон?

Он нажал на кнопку, и экран потух.

– Отключил, – сказал он, улыбнувшись в ответ.

– Спасибо. – Она вернулась в нос самолета, села к нам лицом на откидное сиденье и застегнула ремень безопасности.

– Фин? Что ты наделал?

Он простодушно пожал плечами:

– Я просто сказал, что Леон не совершал самоубийство. Что на борту был кто-то еще, кто и сделал фотографию… – Голос у него стал затухать, как только он увидел выражение моего лица.

– Фин, если кто-то был тогда на яхте, этот человек убил троих людей. И тут ты на весь мир заявляешь, что мы в курсе.

Тут загудели пропеллеры, и самолет начал выруливать на взлетную полосу. Шум стоял оглушительный.

– Я ПОДУМАЛ, БУДЕТ ВЕСЕЛО.

– НЕУЖЕЛИ?

– НУ, НЕМНОЖКО ЖЕ ВЕСЕЛО…

Нос самолета резко задрался, гудение пропеллеров переросло в отчаянный вой, и я изо всех сил завопила:

– ТЫ СОВСЕМ ИДИОТ?!

30

Сердце все еще стучало как бешеное, когда мы приземлились, от дурманящей смеси негодования с изнеможением.

Гатвик был безвкусный и огромный. Мы тащились по невзрачным коридорам, по угрюмым эскалаторам, проходили через белые двери. Я резко настораживалась при виде каждого мужчины в черном, каждого укромного уголка, каждого рывка багажной ленты.

Пройдя зону прилета, мы очутились у рядов кафешек и магазинчиков. Фин повел нас к стойке «Старбакса». Пошел сделать заказ и встал в конец едва продвигавшейся очереди, оставив мне послушать свой подкаст.

Запись была ни к черту.

Кошмарного качества звук, на фоне кондей жужжит, слышно, как люди покупают в автоматах банки с напитками и как хлопают дверьми в туалет. Это продолжалось все восемь минут. Голос у него звучал мягко и непринужденно. Он сказал, что сейчас переживает «непростой период» в жизни и отправился в приключение с одной своей «подругой», Анной Макдональд, что прозвучало, будто я его девушка, но он не хочет этого афишировать. Потом сказал, что мы расследуем крушение Даны, по пятам подкаста «Смерть и Дана», поскольку считаем, что Леон не совершал самоубийства и своих детей не убивал. Он упомянул фотографию – кто ее сделал? Мы думаем, что на борту той ночью был четвертый пассажир, и планируем выяснить кто и разгадать эту «маленькую тайну бытия».

И в довершение он выдал: «Ну что ж, до скорых встреч, дорогие любители тайн».

Он вернулся с двумя чашками кофе и маффином. Я вытащила наушники и бросила их на стол. Он сел, распаковал маффин, разломил его пополам и откусил полноценный кусок. Кивнул на свой телефон.

– Что думаешь?

– «Маленькая тайна бытия»? Какого черта? Это же тройное убийство.

На тот момент под твитом набралось пятнадцать тысяч лайков, и число их возрастало до нелепого быстро.

Он снова откусил от маффина.

– Трина Кини сказала, что встретится с нами с утра…

– Да. Заткнись. Ты. Уже.

Он съел весь маффин сам. Мне не хотелось. Он был веганский и без того имел привкус отчаяния. Я потягивала кофе. Голова раскалывалась. Я не знала, то ли дать Фину пощечину, то ли просто встать и уйти.

Мимо открытого «Старбакса» проплывали стайки пассажиров. Из зала получения багажа выходили семьи с громадными чемоданами на колесиках, все уставшие и раздраженные после долгих перелетов. Мимо сновали бизнесмены со своими портфелями.

Чтобы успокоиться, я вернулась мыслями к девочкам. Девочки мои на каникулах. Просыпаются, слезают с постелей, которых я в глаза не видела. Шепчутся о том, что случилось с их папой, волнуются за меня. Пробираются тайком до завтрака к телевизору, как будто сейчас воскресенье. Мои девочки…

– Я считаю, ты невероятно желчная женщина, Анна.

– Захлопни свою пасть анорексичную, Финдлей.

– А. Ошибся, признаю.

Я хлопнула рукой по его телефону.

– Что ты тут устроил, саморекламу какую-то?

– Просто хотел немножко поразвлечь людей.

– За счет моего погибшего друга? – На самом деле меня возмущало другое, но я взбесилась и была настроена выиграть спор.

На секунду он умолк от неожиданности, но тут же парировал:

– Ты сама начала. Это ты меня заставила послушать, как он погиб.

Тут он меня подловил.

– Слушай, – сказал он. – Я без злого умысла. Просто пытаюсь хоть крупицу радости привнести в этот мир. В «Твиттере» все говорят, что я умираю, – какой посыл это дает людям с анорексией? Я ни хрена не умираю. Я живу, интересуюсь жизнью. Это важно, потому что я у всех на виду. Ситуация непростая, но я стараюсь справиться. Скоро все прознают, что от меня ушла жена и у нее теперь ребенок от какого-то богатенького пожилого адвоката. Это унизительно, но я стараюсь справиться. Я хочу, чтобы помимо этих слухов было что-то еще, хотя бы даже то, как я переехал твоего бывшего начальника – и, кстати, до сих пор не понимаю, в чем там было дело…

– Что ты сказал?

– Почему мне пришлось переехать двоих человек, чтобы вытащить тебя…

– Нет. До этого.

– Что от меня ушла жена? – Я видела, как до него постепенно дошло, что я понятия не имела. – Что у нее ребенок… – Голос у него затих.

Моя рука так и лежала у него на телефоне. Он протянул ко мне руку и положил свою костлявую ладонь на мою:

– Так они тебе не сказали. Ох, Анна.

Ребенок, значит. Нет. Они мне не сказали.

Мы просидели там довольно долго.

Фин допил свой кофе. Мой остыл. Как и я.

Где-то минут через десять он меня поднял, и мы спустились вниз на лифте. Он купил билеты, и мы сели в поезд. Поезд тронулся в путь.

В вагоне было свободно, но кто-то узнал Фина – я заметила, как девушка присмотрелась к нему и отвернулась. Она пыталась сфотографировать его на телефон, держа его в руках и ухмыляясь, делая вид, что читает или вроде того. Это было так очевидно и она с таким нахальством и злорадством это делала, что мне аж поплохело.

Когда она сошла, я прошептала:

– А это не может быть твой ребенок?

Фин долго молчал. Дыхание у него стало сбивчивым. Я поняла, что он едва держал себя в руках, и не стала настаивать. Мы проехали две остановки, и только тогда он ответил:

– Ты не понимаешь, что такое анорексия.

Что-то я понимала, но не осознанно, тоже верно. Может, голодание влияет на количество сперматозоидов или делает тебя импотентом? Но как об этом спросишь, чтобы никого не задеть?

Ребенок, значит.

Получается, они останутся вместе. Создадут семью. Эстелль – отличная партия, Хэмишу с ней повезло, и девочки ужасно обрадуются малышу, но нам с Фином – нам крышка. Мы оказались лишними в собственной жизни, проходным эпизодом в жизни наших любимых. Я словно соскальзывала с края мира в бездну. Тут я расплакалась. Фин взял меня за руку и сжимал мою ладонь, пока я не успокоилась.

Мы так и держались за руки, пока ехали на хлипеньком поезде, катившем по дождливому серому Лондону. Никакой романтики. Ни сексуального подтекста. Мы держались за руки, как Гензель с Гретель в первую ночь в лесу. Мы оба тосковали и, я думаю, оба были благодарны за то, что рядом кто-то есть, кто-то добрый.

31

Я не планировала идти на встречу с Триной Кини. Мне просто не хотелось оставаться одной. И тем не менее ее холодность по отношению к нам внушила мне горячую преданность Фину и нашему дурацкому предприятию. Или, может, я просто вжилась в свою роль и вошла в раж.

Суть в том, что я испытывала двоякое чувство, когда мы с Фином только пришли. А под конец была готова горы свернуть за наше право выпускать его болтовню. Вот почему я после этого пошла в турагентство и купила два билета до Ла-Рошели.

Мы шли по оживленной улице возле станции на Оксфордской площади, как вдруг заметили Трину Кини, сидевшую под навесом кафе. Она сидела одна за металлическим столиком и читала что-то с телефона. Никому бы в голову не пришло садиться там за уличный столик. Улица была узенькая и шумная, а тротуар кишел мусорными бачками и меловыми досками-штендерами. Но пепельницы на столике не было, и она не курила.

Трина оказалась молодой и стройной женщиной, с кожей темно-шоколадного цвета, усыпанной веснушками. Черные волосы ее вились мелким бесом и распушались на кончиках. На шее у нее висела голубая ленточка от бейджика поверх серого офисного пиджака. Даже издалека она казалась взволнованной.

Трина подняла глаза, увидела нас на подходе, и при виде Фина ее взгляд на мгновение просиял. Очевидно, она его узнала, но тут же сделала бесстрастное лицо, поджала губы и выставила защиту. Я подумала, что вряд ли эта встреча хорошо закончится. Но оно и понятно. Фин выпустил подкаст, опровергая ее теорию, и сделал это, предварительно с ней не связавшись. Меня осенило, что, несмотря на всю свою обходительность и старое доброе обаяние, Фин мог повести себя очень грубо.

Мы все представились друг другу, пожали руки и придвинули стулья. Бейджик у нее на шее оказался пропуском в здание Би-би-си за углом.

Фин попросил прощения за негативные отзывы, которые она получила из-за его ответного подкаста. Она помотала головой и закусила губу.

– Ничего страшного, – ответила она, хотя все явно было иначе. – Наш подкаст стали скачивать, чтобы узнать, что именно вы опровергаете. Вы даже подняли нас в рейтингах.

Знакомый тембр ее голоса, ее интонации перенесли меня обратно в нашу кухню до того, как все проснулись, потом в ванную, когда Хэмиш колотил по двери, и на шоссе, по которому мы отчаянно гнали вдоль озера. Я не могла отвести глаз от ее губ в надежде, что она снова заговорит.

Фин спросил:

– Вы работаете на Би-би-си?

Она кивнула.

– Админом. Сама ничего не пишу.

– Но хотели бы работать телеведущей?

Она нахмурилась:

– Давайте сразу покончим с формальностями: можете передать этой сучке, что я его не удалю.

– О чем вы?

– Я просто поражаюсь, честно, мне ведь нравится ваша музыка.

Тут вышел официант, и разговор прервался. Мы заказали чай. Трина угрюмо выжидала, глядя то на столик, то на меня. Она была прямолинейна и жутко раздражена. Не стану врать: она мне очень понравилась. Официант вернулся в кафе, и Трина спросила:

– Она вам платит? Или вы с ней звездные друзья? Рекламу друг другу делаете?

– О чем вы? – не понял Фин.

Рев мусоровоза на соседней улице раскатами прокатился по окнам зданий вокруг.

Трина ответила:

– Это она заставила вас записать его, так?

– Извините, – сказал Фин, перекрикивая проезжавшие машины, – но о ком вы вообще говорите?

Она прицокнула и усмехнулась.

– Проехали.

На подносе подали чай, и мы сидели и смотрели, как официант все расставил, пролил молоко на шлифованный металлический столик, вытер его, взял с нас оплату, ощупал карман в поисках сдачи. Все это время Трина Кини покусывала щеку и нервно дрыгала коленкой под столом, глаза у нее так и бегали, пока она в уме репетировала дальнейший пассаж.

Официант ушел, и Фин повторил:

– Извините, Трина, но что, по-вашему, происходит?

– Ха!

– Зачем вы согласились с нами встретиться?

Она на секунду задумалась.

– А вы зачем хотели встретиться со мной?

Я объяснила, что мы хотели задать ей пару вопросов касательно этого дела, что мы не прояснили пару моментов, но на протяжении всего моего монолога она строила гримасы, никак не относящиеся к сказанному, и я в итоге выдохлась и опустила руки.

Фин опять перехватил инициативу:

– Например, что случилось с колье?

Она прищурилась:

– Вы и без меня прекрасно знаете.

– НЕТ, НЕ ЗНАЕМ. – Это я истошно заорала, но на улице стоял такой шум, что вряд ли это прозвучало как-то особенно зло, просто очень внятно.

– Его прислали Гретхен Тайглер ПО ПОЧТЕ.

Теперь кричали мы обе, и уже не ради четкости артикуляции.

Мы все потеряли счет времени, но Фин теперь еще и потерял нить разговора.

– Гретхен Тайглер? Которая жена нациста?

Трина обернулась к нему:

– Как будто САМИ, ВАШУ МАТЬ, НЕ ЗНАЕТЕ.

Он вскинул руки:

– Так. Давайте мы все успокоимся.

Я спросила:

– Вы думаете, нас подослала Гретхен Тайглер?

Трина откинулась на спинку стула.

– А вы хотите сказать, что не подсылала?

– Трина, посмотрите сюда, – я откинула челку, показав ей бровь. Поначалу она растерялась, но потом присмотрелась, внимательно разглядывая шрам.

Мы встретились взглядами.

Она отвернулась и беззвучно ругнулась. Потом неспешно повернулась ко мне и тихо сказала:

– Я хотела бы расспросить вас о том самом дне.

Я пролепетала:

– Я об этом не распространяюсь.

– Все решили, что вас нет в живых. Где вы пропадали все это время, Софи Букаран?

– Пряталась.

– А другая девушка – она была с вами?

Я покачала головой:

– Мы никогда не встречались.

Она прошипела:

– Это все Тайглер.

– Я знаю, – ответила я. – Я своим ушам поверить не могла, когда услышала, о чем вы говорили в подкасте. Поверить не могла, что вы решились изобличить ее.

– Я не знала, что изобличала ее.

Возможно, в будущем мне уже не удалось бы с ней поговорить, поэтому я выпалила:

– Как вы тогда сказали: никто не говорит о ней всю правду. Никто не решается с ней тягаться. Не могу вам передать, как много для меня это значило.

Тут она насторожилась:

– И что?

– Ничего, просто спасибо вам. А еще у вас чудесный голос. Приятный тембр.

Она неловко ухмыльнулась и кивнула, глядя в пол:

– Ну. Это все очень приятно. Я не знала, что не стоило о ней говорить. Но спасибо.

Фин не поспевал за нашим шепотом. Он мог лишь с трудом расслышать нас сквозь шум машин. И предложил нам всем пройтись. Трина согласилась, у нее оставалось еще сорок минут на обеденный перерыв. Мы повернули на восток, вышли на улицу поспокойнее и зашагали дальше.

Фин обратился к Трине:

– Нас заинтересовала ваша история, поскольку моя подруга, Анна, слушала подкаст и узнала того, о ком вы там говорили.

– Ваша подруга Анна кого-то узнала? – она иронично ухмыльнулась. Я легонько покачала головой, и она поняла, что Фин не сострил, а правда ничего не знал.

– Анна дружила с Леоном.

Я кивнула:

– Мы общались десять лет назад, задолго до того, как он женился на Гретхен. Он тогда встречался с одной голландкой. Я работала в отеле, где они отдыхали. Мне кажется, он бы такого не сделал. Я уверена, что он не покончил с собой.

– Десять лет назад он бы не стал кончать самоубийством? Оптимистично. Это порыв, а не черта характера.

Она была права. Это мимолетный порыв. Под влиянием момента. У меня прямо от сердца отлегло, что эта слабость не досталась мне в наследство от отца и что я не передам ее моим девочкам, что это просто импульсивный порыв.

Трина прошептала:

– Вы считаете, я не права?

– Нет, я думаю, тут вы правы. Многие подходят к самому краю, но это не значит, что у них есть предрасположенность или что это само по себе неизбежно.

– В смысле про самоубийство Леона.

– По большей части правы, но я все равно считаю, что на Дане был кто-то еще.

– Нет, в том смысле, что я сделала окончательный вывод. Как правило «тру-крайм»-подкасты завершают фразой «возможно, этого мы никогда не узнаем». Такая жалкая отговорка. Мне всегда так казалось. Поэтому я и сказала однозначно, что это был он. Теперь я более чем уверена, что это она его покрывала.

– Как вы не боялись Гретхен Тайглер?

Она вздохнула:

– Честно, я о ней понятия не имела. В смысле знала про ее богатство, ее странное происхождение, но кто бы мог подумать, что она вот такая? Я ее в подкасте даже не уличала ни в чем, просто сказала, что ее авторитет мог повлиять на ход полицейского расследования. В этом даже нет ничего провокационного. Теперь-то я просто в дичайшем ужасе.

– Мне уже осточертело дрожать от ужаса перед ней.

Мы оказались на широкой улице, тут было предостаточно лежачих полицейских, деревьев, звуковой ландшафт помягче. Фин шел впереди, но вдруг остановился и свернул в открытые ворота, махнув нам следовать за ним. И мы зашли в парадный двор Британского музея.

Вверх по лестнице, потом через парадную дверь, и мы подошли к столу охранника; тот проверил наши сумки. Затем прошли через металлоискатель и очутились в странных сероватых сумерках застекленного внутреннего дворика. Побрели в западное крыло и сели там на скамеечку: мы с Фином по краям, а Трина посередине.

Мы оказались с тыльной стороны Розеттского камня. Он стоял в стеклянной витрине, и туристы толпились по ту сторону стекла, глядя прямо в нашу сторону.

– Это все Тайглер, – обратилась Трина к Фину. – Она со мной связалась относительно подкаста.

– Гретхен Тайглер угрожала вам?

– Не напрямую. Она кое-кого подослала. Мне велели удалить подкаст. Мол, «это ущемляет интересы семьи», так она сказала. «Аморальное пренебрежение чувствами человека». Все в таком духе. Она выбрала для встречи кафе, где мы с вами только что были, потому что там шумно.

– Чтобы вам не удалось записать разговор?

– Именно.

– И вы выбрали его же, чтобы мы не смогли втайне вас записать?

Трина, как бы извиняясь, пожала плечами:

– Я не знала, что вы за люди и на кого работаете. Она всерьез мне угрожала. Предлагала деньги, чтобы я его удалила. А когда я отказалась, пригрозила, что вышвырнет меня с платформы. После этого они устроили встречу с владельцем, но тот послал их куда подальше, и тогда они попробовали выкупить его платформу за сорок тысяч. Он, слава богу, из богатой семьи и не нуждается в наличных. Иначе пришлось бы прогнуться. В общем, подкаст поднялся на третье место по количеству скачиваний, и все благодаря тому, что вы его назвали кучей дерьма. Чем больше он раскручен, тем спокойнее мне.

– Но я не говорил, что это куча дерьма.

– Вообще-то было такое.

– Нам очень понравилось. Мы просто не согласны с вашим выводом. Да и не такие уж большие это деньги – сорок тысяч.

– Серьезно? А по-моему, немаленькие. На подкастах денег не заработаешь.

– Но вас же спонсируют.

– Едва хватает оплатить аренду студии. Нам же за это не платят. А «Патреон» – одна сплошная трата времени.

– Вы пишете подкасты бесплатно?

– Ну да. Я не против, мне только в радость. Не нужно распинаться перед комитетом скучающих гендиректоров, пока энтузиазм твой тает на глазах. Можно просто записать его и выложить, а там уже либо послушают, либо нет. Это не навсегда, но пока – что есть, то есть.

– Здорово, – кивнул Фин, тепло улыбаясь, – так же зарождался рок-н-ролл.

– Кто-нибудь придумает, как заставить их раскошелиться и сделать это официальной профессией, но пока до этого не дошло, и мы еще весьма уязвимы. У нас, по сути, нет редакторов или корпоративных структур, которые бы проверяли текст эфира и предостерегали нас от промахов. Тайглер та еще психопатка, но если об этом не положено публично говорить, то откуда, черт возьми, мне было знать? И так стараешься никого не оклеветать, но с этими жуткими богатеями нельзя просто нечаянно просчитаться и отделаться извинениями. Не все так просто.

Вдруг она умолкла и оцепенела, завидев женщину, прогуливавшуюся по соседней галерее. На секунду Трина отвлеклась на нее, но тут же расслабилась:

– Не она.

– Эта женщина похожа на ту, которая к вам приходила?

– Да. Стройная блондинка, опрятная, ее так просто и не опишешь, безучастная такая, с прохладцей в голосе. У меня от нее прямо мурашки по спине.

– А что все-таки случилось с колье Виолетты?

– Я узнала об этом только после завершения подкаста. Собиралась позже вставить этот момент, но с правками можно возиться бесконечно. Гретхен Тайглер получила колье неделю спустя после крушения Даны. Оно пришло обычной почтой, в конверте с мягкой подложкой, и она его выкинула, не догадавшись, что он представляет ценность для полиции.

– Вранье.

– Ну да, но так она объяснилась в полиции. Гретхен была в Париже во время крушения Даны – на случай, если вам интересно.

– Вы слышали что-нибудь о финансовом положении Леона? – спросил Фин.

– Ага, Леон обанкротился. Дану он купил по дешевке, чтобы перепродать уже в Англии. Был один покупатель. Вот Леон и переправлял ее с Керкиры. Но да, он совсем разорился.

– Нет, – возразила я, – у него же был многомиллионный дом.

– Заложен и перезаложен под завязку, – ответила Трина. – Он пытался продать его. Люди порой впадают в отчаяние. Вы бы лучше про Амиду спросили. Есть у меня фотография…

Она нашла ее у себя в телефоне. Это была вырезка из журнальной статьи, на фотографии стояла стройная темноволосая женщина в безукоризненно белом шефском кителе на фоне окна в старомодной булочной, а на стекле позади нее – выведенная золотыми буквами надпись. На предплечье у нее стояла плетеная корзина, наклоненная к зрителю, чтобы продемонстрировать хлеб. Хлеб как раз и был в центре внимания как для фотографа, так и для женщины. Она смотрела безмятежным взглядом на корзину. Подпись была на французском, «La Dame du Pain».

– Это и есть она?

– Да. Что-то с ней стряслось, но что, я не знаю. Она не подает апелляцию. Я не знаю, то ли ее принуждают, то ли шантажируют, то ли ей не повезло с юристами.

Я отошла в туалет, и Трина вышла следом. Я поняла, что она хотела поговорить. Она выждала, пока мы не подошли к умывальникам, и перехватила в зеркале мой взгляд.

– Фин Коэн не в курсе, чем вы тут занимаетесь, так ведь?

Так и было, и я чувствовала тут свою вину.

Она отряхнула руки насухо.

– Вы знаете, что случилось с девушкой, которая дала показания по вашему делу?

– Да. Поэтому я и держалась в стороне.

– И очень зря. Им пришлось проводить опознание по стоматологическим слепкам. Не стоило ей подаваться в бега. Ее разыскивали только приспешники Тайглер. На ее месте я дошла бы на хрен хоть до самой королевы и голосила бы в мегафон.

Разошлись мы на хорошей ноте, обещая держаться на связи. Трина обняла меня и прошептала, что я настоящий герой. Она хотела как лучше, только вот герои, как правило, умирают. Мы попрощались с ней на улице.

Взяли билеты на завтрашний рейс, а потом нашли какой-то захудалый отель. Весь пропахший капустой. Два номера обошлись нам до нелепости дорого, но я расплатилась за них деньгами на расселение.

Я поставила телефон на зарядку, разлеглась на постели и уснула, как была, в обуви и пальто.

Спала я как убитая, прямо как погибшая девушка, и снилось мне, что я разлагаюсь на дне океана и ничего меня уже не тревожит.

32

Паспортный контроль располагался в темном тупике в конце коридора. Я хотела, чтобы Фин стоял от меня как можно дальше. Летела я по паспорту Софи Букаран, а раз уж была объявлена погибшей, меня могли под руки вывести из аэропорта. Я не хотела его вовлекать.

Он понимал, что я темню, и не хотел вставать в другую очередь, так что я обратила все в игру, как раньше хитростью скармливала Лиззи брокколи, приговаривая, что это деревья, а она – великан. Давай наперегонки, сказала я, так будет веселей. Он улыбнулся и ответил, мол, ладно, но на деле просто потакал мне. Он не понял, в чем тут игра.

Он уже стоял по ту сторону ленты в очереди к своему окошку, подогнув одну ногу, почесывал руку и копался у себя в телефоне. Я попыталась сымитировать его беззаботность, но вышло как-то скованно и странно. Я скакала на месте, почесывалась, распрямлялась во весь рост, часто сглатывала.

Фин попытался было пошутить со мной через решетчатую загородку, но я его проигнорировала. Он вроде бы слегка обиделся, но тут его подозвали к окошку.

– Моя взяла! – крикнул он мне.

Я покачала головой и отвернулась, как от чокнутого незнакомца. Передо мной оставался один человек, походник, светлокожий блондин с дредами, в лоскутной рубашке с этническим принтом, ссутулившийся над стойкой. Таможенник велел ему отойти – свирепым, непреклонным голосом. Он взглянул на паспорт хиппи, потом на самого хиппи и опять на паспорт.

Походник что-то сострил и рассмеялся. Но таможенник не смеялся. Не сводя глаз с походника, он сунул паспорт в считыватель и кинул обратно на стойку, закатив глаза. Тот сгреб его и торопливо отошел.

Мой черед.

Обмирая и почти не дыша, я подошла к нему и протянула паспорт Софи Букаран. Он положил его страницей с чипом в считыватель и взглянул на меня, потом на фотографию. Потом опять на меня. Обождал. Цвет лампочки под ним переменился, и он вернул мой паспорт на стойку. Я взялась за паспорт, но тот его придержал. Мадам, не забудьте на будущий год обновить.

Спасибо.

Фин ждал меня уже на той стороне.

– Порядок?

Я кивнула. Вся дрожа.

Мы плавно двинулись по дьюти-фри. Шоколад и сумочки. Ярко-белый электрический свет. Магазины были прекрасно оформлены. Все двигались в некоем слаженном танце, огибая друг друга без единой заминки.

Мой паспорт действителен. У меня оставалось еще восемь месяцев. Я могла отправиться куда угодно. Я так и слышала, как по всему миру для меня распахиваются двери, двери на пляжи, поля, в разные города. Афины, Париж, Джайпур, Нью-Йорк. Нью-Йорк! Мой паспорт действителен. Я могла отправиться куда угодно.

Каким-то образом мы очутились в магазине с кучей часов. Молодая девушка попросила Фина сделать с ней селфи. Она сделала фото и ушла, ни спасибо, ни до свидания. Фин, казалось, даже не заметил, как грубо та себя повела.

– Люди такие грубые.

Фин отнесся ко всему этому очень спокойно:

– Они не нарочно. Люди забывают, что ты тоже человек. Так уж сложилось. Я был еще совсем молодой, когда мы прославились, я бы не дал свое согласие, если бы знал, как все обернется, но тут уж ничего не поделаешь. Я продал свое лицо за сущие гроши, – он пожал плечами. – А вообще, сейчас и за бесплатно отдают свои лица.

Мы шли дальше, купаясь в атмосфере роскоши молла.

– У них есть веганский шоколад, – мечтательно произнес Фин, оглянувшись на большой шикарный магазин напротив.

Я прошла за ним в фиолетово-золотой магазин, где из большого стеклянного шкафа можно было выбрать любой шоколад на свой вкус. Тяжело было цепляться за былые обиды, и все из-за паспорта. Я никогда и не мечтала о путешествиях.

– Какой ты хочешь?

Я неопределенно махнула на какую-то маленькую шоколадку с орехами и заметила, как он поймал взгляд продавца. Господи боже. Я опять будто пустилась в бега. Не то чтобы я собиралась. Но сам факт уже пьянил, как будто я захлебывалась в тонущей машине и вдруг нашла воздушный карман.

Когда мы вышли из магазина, Фин держал шоколадку, но ему явно не хотелось ее есть. Она была размером с детский кулачок. Он откусил кусочек, облизнул губы и хмыкнул, и все жевал, и жевал, и жевал.

Я сунула в рот свой кусочек, пожевала и проглотила. Шоколад был отвратительный, маслянистый такой, и это мой еще не был веганским.

– Вкусно, правда? – улыбнулся Фин.

– Я не то чтобы с ума схожу по шоколаду.

Я колебалась, рассказать ему про паспорт или нет, поделиться ли радостью, но история была не из легких, а я уже взяла в привычку об этом помалкивать.

Фин сунул в рот оставшийся кусок шоколадки, и я вдруг заметила, что нас снимает какой-то мужчина на другом конце зала ожидания. Я отвернулась и понаблюдала за мужчиной в отражении. Он снимал и ухмылялся – с полным осознанием, что пресловутый анорексик ест шоколадку. Видимо, считал это забавным. Я оглянулась на Фина. Он видел, что его снимают, и хотел, чтобы другие увидели. Он делал это на благо людей, которых даже никогда не встретит. Людей, которые могли пойти на поправку. Я видела по глазам, как тяжело ему это дается и как он жутко нервничает, но все равно стоит на своем. Он играл на публику, и зрелище это внушало смирение.

– Фин, мне нужно кое в чем тебе признаться.

– Хммммм, – он все еще прикидывался, что с удовольствием ест шоколад, но сам уже чуть ли не плакал.

Мужчина убрал телефон и ушел.

– Меня зовут Софи Букаран – тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– Десять лет назад меня в отеле изнасиловали четверо футболистов. Это было громкое дело. Их признали невиновными.

Он не нашелся что ответить. Он заглядывал мне в рот, как будто ждал анекдотично-пошлой развязки.

– Футбольный клуб принадлежит Гретхен Тайглер. Вскоре после окончания судебного процесса кто-то попытался убить меня в моем собственном доме, и я сбежала. Все решили, что меня тогда кто-то убил. Еще несколько человек погибло в пожарах при подозрительных обстоятельствах. И все они стояли на пути у Гретхен Тайглер.

С виду казалось, что его вот-вот стошнит, но Фин умудрился выдавить из себя:

– Софи Букаран?..

– Та фотография, где мы стоим у меня на пороге, – по ней ведь понятно, что я жива. Они не могут этого допустить, не сейчас. Вот в чем было дело в Скибо.

Фин с усилием сморгнул:

– Слушай, а можно мы куда-нибудь присядем и ты мне заново все это расскажешь?

– Да.

– Анна, меня сейчас вырвет.

– Нет, не вырвет. Мы сейчас потихоньку пойдем, а я потру тебе спинку и расскажу все сначала.

33

В Сен-Мартене погода стояла теплая и солнечная.

Мы вышли к пристани; после полета и поездки на такси тело все затекло. Я ощутила на своей щеке ветерок, едва заметный запах рыбы и мыла примешивался к его теплому прикосновению. Мы словно оказались далеко-далеко от всех этих событий и даже вроде как в безопасности. Никто не знал, где мы.

Пейзаж казался гиперреалистичной картинкой – из-за того, что я была тут дважды: в воображаемом городе из подкаста и городе настоящем – и шла теперь в потоке истории, фантазии и реальности. Все в Сен-Мартене сопоставилось и состыковалось, а потом слилось с картинкой у меня в голове. Вот тут выстраивали в очередь заключенных и сажали на корабли, отплывавшие на остров Дьявола. Вот пятизвездочный отель «Торак». Вот улица, по которой Виолетта с Марком сошли к пристани, и там уже увиделись с отцом.

Буквально здесь вот проходил Леон с детьми, когда они отправились за пивом и фантой.

Фин тоже это ощутил, но не в той мере. Он не слушал историю так, будто сам в ней участвовал, а для меня тут еще крылось чудо в виде паспорта и открывавшихся передо мной возможностей. Я впервые выехала за пределы Британии с тех пор, как умерла мама. Я могла отправиться куда угодно. Все было словно в новинку.

Фин спросил:

– По кофейку?

Я взяла его под руку.

– Я проголодалась.

Он сказал, что сможет, наверное, что-нибудь съесть. Хотя бы начал есть. Без удовольствия, через силу. На это тяжело было смотреть.

Мы нашли на оживленной пристани кафе, сели снаружи, и официант принес объемные меню. Я заказала крок-месье и спросила, есть ли у них веганские блюда для моего друга. Официант цыкнул языком и вообще как-то ужасно раздражился при упоминании о веганстве. Он ткнул в меню Фина. Можно взять вот это, это или это. Фактически картошку фри с салатом. Фин ответил, ну и ладно. Официант сгреб меню и унесся, будто мы заказали выселить его мать.

– Бесится что-то, – заметила я.

– Может, он пробовал веганский сыр, – хмыкнул Фин.

Мы огляделись. И вот что заметили: отель на причале оказался перестроенным складом. Такое приземистое трехэтажное здание с винтовой лестницей и плиткой в мавританском стиле, обрамляющей дверь. В комнатах были широкие окна и балконы с видом на пристань.

В моем воображении гавань выглядела совсем иначе. Я представляла себе гавань в строгих прямых линиях, а на деле это оказалась бухта в форме капли. Посредине находился островок, усыпанный скромными рыбацкими домиками, складами, сарайчиками под лодки, – перестроенными под рестораны и коттеджи. Через островок тянулась мощенная кирпичом пешеходная улица и рассекала гавань напополам. Все было сделано со вкусом и с шиком.

Пришвартоваться в гавани могло лишь небольшое судно. Сейчас, во время отлива, в грязи стояли, развалясь, только трех-шестиметровые лодки. В Дане было метров двадцать; она была слишком длинной для пристани и всяко слишком широкой для узкого входа в гавань.

Мы курили и строили догадки. Могла ли Дана тут пришвартоваться? Разве она сюда поместилась бы? В моем воображении она была прямо здесь, в центре города, с кафешками и барами под боком. Мы огляделись в поисках панорамного ресторана на крыше, откуда было видно, как она отплыла, но тоже не смогли его отыскать.

Фин подумал, может, они пришвартовали яхту где-то дальше, а сюда пришли на судне поменьше?

Нет, я ведь помню металлические сходни и как Амила бегом прогремела по ним, так что все на нее оглянулись. Дана должна была стоять где-то здесь.

Фин достал телефон с микрофоном и сказал, что хочет коротенько записать последние новости об угрозах в адрес Трины Кини и о пекарне Амилы. Я размышляла о том, что сказала Трина про другую девушку, а именно что никто ее не искал, кроме тех, для кого она стала угрозой.

– Я думаю, мне стоит заявить о себе, – сказала я. – Так, возможно, будет безопаснее, чем скрываться.

– Уверена?

– Ага, – ответила я, хотя уверенности не было.

Фин вставил специальный микрофончик в телефон, и мы представились. Я просто назвалась Софи Букаран и сказала, что, судя по постам из «Твиттера», кое-кто из вас обо мне уже слышал. После чего Фин на одном дыхании, экспромтом записал десятиминутную сводку. Довольно впечатляющее зрелище. Он дважды переслушал запись.

Потом, когда нам принесли еду, заставил меня сделать фото, как он уплетает картошку фри. И опубликовал, не спросив меня. Я считала, что не стоило выдавать наше местонахождение, но Фин ответил, что через пару часов нас уже все равно здесь не будет. Нельзя же за пару часов добраться сюда из Шотландии.

– У них и самолеты есть, Фин, и вообще. У них повсюду связи.

– Ну и ладно.

В душе Фин не поверил мне, что мы в опасности. Наверное, решил, что Скибо – единичный случай.

«Твиттер» откликнулся мгновенно: под фотографией появлялись комментарии, перепосты, люди выражали сочувствие мне, Фину, женщинам, всем подряд. Фин сидел и ел, наблюдая, как цифры все растут и растут.

– Черт. Они знают, что это Сен-Мартен.

– Надо поскорее отсюда убираться.

– Давай еще два часа посидим и пойдем. Столько твитов о привидениях с видео. Как люди верят в эту чушь?

– Люди просто идиоты, – отозвалась я.

– Ну да. – Мой ответ его, кажется, не убедил. – Но надо будет это упомянуть.

– Нам надо это опровергнуть. По-моему, я поняла, что именно там произошло.

– Серьезно?

– Марк Паркер просто хотел подшутить… – Тут у меня в кармане резко зазвонил телефон.

Пришла эсэмэска от Джессики. У нее все хорошо, там весело. В бассейне было дерево (написала она это смайликами). Они поели (смайлик в виде пиццы). Эстелль стошнило (грустный смайлик).

Я написала в ответ: Люблю вас! (Вставила смайлики-сердечки, как ей нравилось.) Ужас как скучаю по вам! Есть минутка поболтать?

Она не ответила. Не знаю, зачем я спросила. Она даже с друзьями не любила болтать по телефону, но мне отчаянно хотелось услышать ее голосок, услышать хихиканье Лиззи. И вдруг у меня зазвонил телефон. Звонок был от Джесс, и я радостно взяла трубку, но ответил мне Хэмиш. Судя по голосу, он жутко разозлился.

– Какого черта ты забыла во Франции?

Я не хотела разговаривать с Хэмишем. Он мог уже выведать про Софи Букаран. По суду мне даже могли отказать в посещении. Я задумалась, как он обо всем догадался, и тут поняла, что он, наверное, подписан в «Твиттере» на Фина или, вернее, на него подписана Эстелль, она-то и увидела фото, поняла, что Фин со мной, и рассказала Хэмишу, где мы.

– У девочек все хорошо?

– Анна, ответь на вопрос. Ты во Франции?

– Типа того. – Не знаю, отчего мне стало так стыдно.

– Я хочу тебе сказать две вещи: НЕ ТРАТЬ все деньги.

– Я и не трачу. – Хотя тут я соврала.

– Это тебе на новую квартиру. Если ты все просадишь, имей в виду, я еще шесть месяцев без пени не смогу снять наличные. Ты же всегда разумно и бережливо распоряжалась деньгами, что с тобой такое творится?

– Зачем ты мне звонишь с телефона Джесс?

Он не слушал.

– Во-вторых, какого хрена ты оказалась во Франции? Ты даже из Глазго за последние три года не выезжала! И кто такая Софи Букаран? Она там с тобой?

– Знаешь что, Хэмиш, ты тоже хорош – взял и укатил в свою долбаную Португалию.

Он опять завел пластинку про деньги. Только я не стала на него орать, не стала защищаться или сыпать ответными обвинениями. По-моему, нам было нечего друг другу сказать, все равно все без толку. Я слушала, представляя, как будто это Софи, а не Анна слушает нытье какого-то чокнутого старикашки. Я подумала, что Софи его послала бы на хрен. Вряд ли она чувствовала бы себя виноватой и загнанной в угол, как Анна.

– Хэмиш, – заговорила я с родным лондонским акцентом, – я знаю, что она беременна, – и повесила трубку.

Я ничего не чувствовала, просто устала. Оттого, что я не стала ввязываться в ссору с Хэмишем, возникло ощущение, что вот и все. По-настоящему все. Дверка тихонько закрылась, и все наши мерзкие дрязги остались за ней.

Мне опять звонили с телефона Джесс, но я уже знала, что это был Хэмиш. Какой дешевый трюк – взять ее телефон, чтобы вынудить меня ответить на звонок. Отвечать я не стала. Мне сейчас было не до его закидонов.

Фин постепенно доедал картошку с салатом и смотрел, как набегают лайки и ретвиты – точно как секунда за секундой истекает наша жизнь.

– Эстелль тебе не звонила?

Он покачал головой.

– А ты ей звонил?

– Мне нечего ей сказать.

Она была подписана на Фина в «Твиттере». И обсуждала его с Хэмишем. И подкаст наверняка тоже слушала, но я думаю, Фин это знал. Думаю, на самом деле для нее он и устраивал представление с поеданием шоколада и картошки фри. Может, он поэтому и увязался за мной, только ради этого и старается. Весь этот спектакль был нацелен на нее. Я не могла его за это ненавидеть. Мне стало жаль его, ведь между нами с Хэмишем все кончено, а между ними, как мне кажется, нет.

Я заплатила и встала.

– Пойдем посмотрим, сможем ли мы еще что-нибудь выяснить.

И мы как ни в чем не бывало не спеша ушли с пристани, а надо было кинуться бежать и бежать без оглядки.

34

Улицы все вымостили и сделали пешеходными, слой песчаной пыли покрывал булыжник, словно пережиток жаркого лета. Местные были одеты как на Северном полюсе, в шарфы, джемпера и перчатки. Я вся вспотела. Мы прошли с полтора километра до бара, где члены экипажа Даны смотрели футбол. Фин сомневался, что нас там ждет теплый прием, и замялся было у двери, но я пошла напролом и заказала кружечку пива.

Помещение напоминало узкий камбуз с ламинированный желтой барной стойкой. Телевизор висел почти под потолком в самом дальнем углу. Барменша принесла мне заказ и увидела Фина, слонявшегося под дверью на улице. Она приветливо махнула ему, мол, заходите. Но он ответил, нет-нет, все в порядке. Тогда она предложила ему в качестве приманки мисочку арахиса, точно пугливому лесному зверьку, и мы все дружно посмеялись над этим.

Я купила ему полпинты, и он зашел и немного отпил.

– Вы ведь Фин Коэн. Музыкант?

Он ответил, так и есть. Ее друг работает в отеле «Торак» управляющим, сказала она. Его зовут Гектор, и он прислал ей сообщение о том, что в городе видели Фина Коэна. Он ваш безумный фанат. Она закатила глаза. Просто безумный суперфанат.

Я задала пару пробных вопросов, но она не горела желанием обсуждать Дану. Она вообще устроилась сюда всего год назад, приехала сама из Варшавы и ничего об этом толком не знает. Слышала только, что экипаж просидел тут всю ночь.

Я восприняла это как своего рода победу, как будто удалось разговорить строптивого свидетеля, и оставила ей чаевые, хотя во Франции это не принято, но она их взяла, поскольку приехала из Польши и достаточно попутешествовала, чтобы не принять это за грубость.

Мы отправились искать комнату с Airbnb, где ночевал Марк Паркер.

Мы забронировали ее, пока ждали вылета в Хитроу. В описании было сказано, что она «situé au coeur de la cité»[7]. На фотографиях она смотрелась зловеще. Хозяин гордо написал: «Тип размещения: настоящая кровать», но напоминало это больше одноместный футон. На стене под странным углом был прикреплен декоративный веер – возможно, прикрывал собой пятна от сырости. Без животных. Не курить. Не устраивать вечеринки.

Мы очень быстро отыскали нужную улицу. Широкую, и повсюду скамеечки под сенью осыпающихся сосен. Дом находился в боковом переулке.

Краску на нем не помешало бы подновить. На беленых стенах скопилась черная пыль. Входная дверь была из дешевого пластика под дерево.

Я постучала, и мы с Фином прислушались. Ручка швабры хлопнулась о каменный пол. В следующую секунду дверь открыл молодой очень высокий лысый мужчина, и я представилась жильцом на эту ночь.

– Без багажа?

– Да.

Он распахнул настежь дверь.

– Проходите.

И повел нас по темному коридору, мимо упавшей швабры, пристроенной в углу, как будто ей объявили тайм-аут. Мы подошли к маленькой дверке, и мужчина открыл ее, обернулся к нам и пожал плечами.

– Vous avez payée, mais…[8] – он кивнул на мое дорогое кожаное пальто и опять пожал плечами.

В комнате ужасно воняло, и обстановка там была не лучше. Окно все грязное, а трещина в уголке была заклеена пожелтелым скотчем. Каменный пол еще не высох. От него резко несло химозным лимоном.

Я улыбнулась в ответ, чего мужчина не ожидал.

– Я заплачу вам еще за три ночи, наличными, прямо сейчас, и мы с другом уйдем, и вы нас больше никогда не увидите.

Он посмотрел на нас, поочередно.

– За что?

– Мы хотим спросить вас про Марка Паркера.

– А что с ним?

– Я хочу узнать, что было у него в багаже.

Как я упоминала, мужчина был высокий, под два метра ростом, и в узком коридоре ему приходилось сутулиться. Он сокрушенно посмотрел поверх наших голов.

– Это маленький остров, – сказал он. – Многие тут не хотят, чтобы мы об этом говорили. Все не так просто…

Он хотел больше денег.

Я ответила:

– Ну ладно, неважно. Плату за сегодня оставьте себе, извините, что побеспокоили, – и я развернулась к выходу.

– Non!

Я повернулась обратно.

– Идите сюда, – он рукой подозвал нас к двери побольше, которая вела на кухню.

Дом был маленький и узкий. Чтобы оборудовать пристройку для кухни, стену с черного входа снесли, а на ее месте соорудили застекленную кубическую веранду. Пахло в этой комнате тоже странно, той же странной лимонной отдушкой. Мне пришло в голову, что запах, может, исходит от самого мужчины.

Он усадил нас на крапчатый, розовый с серым диван, и я отсчитала наличные. Убедившись, что я дала ему верную сумму, он кивнул и начал:

– Марк Паркер забронировал эту комнату всего за неделю до пребывания. Ему повезло, что она ему достается. Много говорили, что это не хорошая комната, но это хорошая комната на одну ночь и по хорошая цена. Очень дешевая. А почему нет? Людям без денег здесь негде остановиться, теперь это место для богатых. Нужны и дешевые комнаты, правильно?

Нужны, спору нет. Помнит ли он, что к нему приезжал Марк?

Разумеется, помнит. Он запомнил много мелочей, поскольку после происшествия его осенило, что этот человек погиб.

Все случилось вот как: Марк немножко опоздал, потому что автобус из аэропорта задержался. Потом в этот же день он где-то слышал, что на одном из мостов случилась авария. В общем, короче, к делу не относится.

Просто Марк немножко опоздал, но не важно. В дверь постучали, он открыл, и перед ним стоял Марк Паркер. Марк показывает ему телефон с подтверждением брони, и они переговариваются: о, немножко поздновато, ну ничего, извините, что так получилось, не страшно. Входите.

Во что он был одет?

В футболку с постером «Омен». Да, сказал мужчина, наверняка большой фанат ужастиков! Назавтра он надел футболку с постером «Затащи меня в ад»: отличный хоррор, старая школа, Сэм Рэйми, конечно же, гений. В общем, да, Марк заходить.

У него была какая-то сумка?

Да! Сумка огроменная! Я показываю ему комнату и говорю, вау! Такая сумка большая! И очень маленькая комната. Но сумка очень тонкая.

Как под доску для серфинга или буги-бординга?

Тоньше. Он свел указательный палец с большим, показывая – тонкая, как лист бумаги. Только, говорит, по краям эта сумка (тут он сложил ладонь лодочкой, как бы прикрывая или взвешивая что-то) загибается, как футболки и вообще одежда. Мне пришлось передавать ему сумку в комнату! Очень узкая дверь.

А что, по-вашему, было в сумке?

Хм. На ощупь как плотный пластик.

Ламинированный постер?

Что? Что это такое?

Понятие «ламинированный постер» на удивление непросто объяснить на пальцах. Мне пришлось использовать письмо, лежавшее на кухонной стойке, и я пояснила: «Бумага, покрытая пластиком».

– A, feuilleté[9]?

Я не знала, точно ли это оно: твердая такая. Не согнешь. Пластиковая?

Однозначно да. Что там было, внутри?

А вы видели съемку крушения?

Разумеется, кивнул он. Я вижу. Не очень большой фанат на ужастики. Но Марк фанат, очень большой, очень сильно. А я больше сай-фай люблю.

Фин сказал, что Сэм Рэйми был женат на дочери Лорна Грина, который, само собой, сыграл командира Адама в оригинальном «Звездном крейсере Галактика». От этой ерундовой мелочи мужчина пришел в восторг.

Так зачем вы спрашиваете об этом? Там было что-то для кино?

Я ответила, что Марк увлекался кино, он обожал хорроры и, я подозреваю, на тот момент уже видел «Проклятие Даны».

– Ох, – мужчина закатил глаза. – Этот фильм – дерьмо.

– Ну да, так вот, я посмотрела съемки с погружения и знаю, многие думают, что лицо мальчика в каюте было подставлено в кадр постфактум. Но я видела, как у него перед лицом проплывают частички лака, прямо с краю, так что этот вариант отпадает. И я подумала, а что, если эта картинка на самом деле – постер с мальчиком из фильма?

– Нет, – возразил мужчина, – невозможно. Яхта уже месяц провела на дне моря, и постер бы просто… – он сделал жест, как будто что-то крошил, точно потирал передо мной в руках деньги.

– Только если постер не ламинированный, – ответила я. – С хорошей пленкой для ламинирования. Может быть, именно это вы прощупали в сумке? Под футболками и шортами? Ламинированнный постер?

Он поразмыслил. Посмотрел в потолок. Потер друг о друга указательный и большой пальцы, вспоминая сумку на ощупь.

– А-а! Но это же, это вполне возможно! – Он отвел глаза и представил это в уме. – Да! Feuilleté. Если так, это возможно!

– И еще кое-что, – вставил Фин. – Вскоре после крушения вы давали интервью и упомянули, что видели кого-то на палубе Даны той ночью…

– Нет! – он поднял руку, обрывая этим жестом череду вопросов. – Нет!

Никто из нас не понял, что он имеет в виду. То ли он говорит, что никого не видел, то ли советует не соваться с вопросами.

Он поднялся с кресла:

– Вам пора.

Я поблагодарила его, и мы с Фином встали. Пообещали никому не говорить, что он с нами общался. Фин поклонился и поблагодарил его за любезность. Мужчина почему-то растрогался и прямо расцеловал Фина.

По пути назад по узкому коридору он извинился за свой английский. Немецкий получше идет.

– Вы не хотите говорить о том, что видели той ночью?

– О некоторых вещах не стоит говорить – ни за какие деньги. Жуткие люди заглядывают – еще «Затащат в ад». – Он отворил дверь и выпроводил нас. – Вы уж извините.

И он захлопнул за нами дверь.

35

Мы присели на каменную скамеечку на залитой солнцем площади. Фин нашел в телефоне видео с погружения и перемотал на тот момент, где появляется лицо мальчика. Ошметки проплывали с края картинки мимо темных глаз мальчика. Когда из коридора хлынула вода, частички перед ним закружились быстрее. Свет налобного фонарика дайвера отразился от глянцевой поверхности, отчего у мальчика изо рта вырвалась вспышка света. Это оказался ламинированный постер. Мы были почти уверены.

Фин спросил меня, как я это заметила, и я сказала, что узнала про ламинацию все, что только можно. Ценовой ориентир, толщину, долговечность, текстуру ламинатов, под какие форматы бумаги они приспособлены. Если это все-таки ламинированная картинка, то она должна быть формата A3 или, может, А2. Большинство аппаратов могут ламинировать максимум до A4.

С таким большим форматом он наверняка ходил в копи-центр.

Фина впечатлил мой ход мысли.

– Bay. А ты много знаешь про ламинацию.

– Да, родительский совет решился на покупку только после крайне досконального отчета.

– Марк, наверное, распечатал постер в Саутгемптоне. Может, нам удастся найти копи-центр, где он заламинировал постер.

Фин запостил твит с вопросом: мы думаем, что «мальчик» на видео с места крушения на самом деле ламинированный постер с актером из оригинального фильма про Дану. Кто-нибудь из Саутгемптона случайно не знает, не заходил ли там Марк Паркер в какой-нибудь копи-центр? Я думаю, на тот момент мы уже исполнились надежды и уверенности в своей компетенции. Мне всегда нравилось чувство предвкушения от повисшего в воздухе вопроса.

Нам с Фином история про привидений не казалась особенно важной, зато она была жизненно важной для многих других. Сообщество любителей привидений было колоссальным. Вдруг на Фина разом подписалось пятьдесят человек, потом сто, потом тысяча. Они писали комментарии, делали перепосты, обсуждали привидений и тот кадр из видео, делились фотками и гифками мальчика. Голова шла кругом, как все закрутилось, – словно силишься прочитать объявление на вагоне мчащегося поезда. Первое время Фин мучительно пытался уследить за нитью разговора, но в итоге в раздражении всплеснул руками и сдался. Даже телефон отключил. У него и так садилась батарейка.

Он кивнул головой в сторону дома с Airbnb:

– Ему тоже угрожали расправой, если он проговорился, что Виолетта отдала швартовы?

– Ну, если нет, то он бы это просто опроверг. Ему не стали бы угрожать из-за того, чего он не видел.

Мы окинули взглядом тихую площадь. Здесь было так красиво. Выцветшая каменная кладка, яркое солнце, теплый воздух. Мимо нас на детском велосипеде проехал старик, колени у него торчали в разные стороны, а к груди он прижимал бумажный пакет с покупками.

– Фин, я серьезно, надо выбираться отсюда.

– Какая жалость. Такое прекрасное место.

Музей напротив был закрыт, и мы не слышали автомобилей, хотя на улице то тут, то там стояли припаркованные машины. Вдали по площади в сторону пристани прошла женщина. Она была как будто воплощением Сен-Мартена: высокая и стройная, в модных очках и сером кашемировом пончо с отделкой горчичного цвета. Ее светлые крашеные волосы были убраны в идеальный хвост на затылке. Я завязывала дочкам такие же хвостики, но не проходило и пятнадцати минут, как у них выбивались прядки над ушками и беглые кудряшки на затылке. Господи, как же отчаянно я жаждала их увидеть. Я достала телефон и стала листать галерею, чтобы не расклеиться.

– Скучаешь по ним? – спросил Фин.

– Невыносимо. – Но я посмотрела видео с девочками в саду, и оно меня приободрило. Я знала, что они в безопасности. Я посмотрела видео, где они безуспешно пытались прокатиться на велосипеде. В книжках все дети умеют кататься на велике. А мои – ни в какую. На видео они вихляли у дома на четырехколесных великах, Джесс все ныла «я не могу!», а я раздраженно кричала из-за камеры, чтобы она закрыла рот и крутила чертовы педали. Иногда материнство на деле выглядит немного иначе, чем мы ожидаем.

– Пойдем обратно, – Фин встал и стряхнул со спины сосновые иголки. – Вдруг найдем, где причалила Дана, а там уже возьмем такси до аэропорта.

Мы спустились к пристани, опять минуя тот бар, и оказались посреди кучи магазинчиков, торгующих ароматическими смесями и вонючим глицериновым мылом. Мы вернулись обратно и оказались на извилистой улочке. Теперь нас окружала уйма бутиков.

Внезапно Фин остановился. Он смотрел на узенький переулок, ведущий к перестроенным конюшням в симпатичном внутреннем дворике. Посредине на пьедестале высилась огромная бронзовая скульптура в виде толстенького мультяшного ребенка, восторженно тянущего к небу пухлые ручки. Мы пошли к ней и попали в нагромождение крошечных магазинчиков дизайнерской одежды. Наклейки по краю окна рекламировали представленные в магазине бренды: «Гуччи», «Шанель», «Берберри», «Миссони».

– «Миссони», – прошептал Фин.

Оформлен магазинчик был в светло-серых тонах. На витрине в окне было выставлено одинокое платье на вельветовой вешалке и деревянный неотесанный стул, а на нем карточка с надписью от руки «не продается». С виду богато.

Мы открыли дверь и вошли в комнатку с единственной напольной вешалкой на четыре платья и шерстяной шляпой на подставке. В дальнем углу стоял деревянный стол – вероятно, товарищ стула с витрины. За ним сидела женщина с растрепанным каре седых волос. На ней было ярко-желтое платье и по-кошачьи вытянутые очки из прозрачного пластика на такой же цепочке. Глядя на нее, мне захотелось тут же выйти, купить желтое платье, покрасить волосы в серый и развить астигматизм.

Она осмотрела нас сверху вниз, мельком кивнула на туфли Фина и внимательно изучила меня. Навскидку высчитала цену моим широким брюкам от Маргарет Хауэлл, рубашке от «Агнес Би» и пальто.

– Bonjour.

– Здравствуйте, – поздоровался Фин, но та не сводила глаз с меня.

– Это кожаное пальто, серо-коричневое, – оно ведь от «Марни»?

Я кивнула. Она тоже одобрительно кивнула.

– Вы завозите «Миссони»? – спросил Фин.

– Нет, – она сняла свои изящные очки и встала. – Уже нет. Дороговато для нас. Мы теперь закупаем «„М“ как „Миссони“», марку подешевле.

– Дороговато для вас? – спросила я.

Она улыбнулась:

– У нас тут очень скромно. Это же не Монако. Русские сюда не ездят, только французы.

Заявление довольно шовинистское, но я в ответ спросила:

– Когда вы перестали завозить «Миссони»?

– Уф! Десять лет как, – она махнула рукой на название магазина, нарисованное серой краской позади нее, Ela, de 2004. – Через пару лет после открытия.

– Так вы не продавали «Миссони» два года назад, только «„М“ как „Миссони“»?

– Да, только дешевый бренд.

– И продукцию «„М“ как „Миссони“» в Сен-Мартене только вы закупаете?

Она глянула с подозрением. Показала на меня рукой с очками и обернулась к Фину. Очертила вокруг него своими очочками круг.

– Хм, Виолетта Паркур. – На меня она уже не смотрела, она смотрела на Фина. – Вы же Фин Коэн.

Он поклонился.

– Он самый.

Она очертила круг возле уха.

– Я слушаю, что вы сейчас пишете. Здешние люди, недовольные вашим приездом и что вы все это ворошите – я думаю, так лучше. В несезон тут очень тихо. Может, приведете за собой людей. Но есть тут и очень враждебно настроенные.

Фин спросил:

– Она купила платье здесь?

Женщина покивала головой из стороны в сторону, что означало «да».

– Но в репортажах говорилось, что она потратила тысячу евро. Платья от «„М“ как „Миссони“» столько не стоят. Сколько вы за них просите?

Она ухмыльнулась, и на щеках у нее заиграли ямочки. Женщина она была и правда роскошная. Ужасно удручает, когда встречаешь шестидесятилетнюю женщину, которая выглядит так, как тебе и не светит. Вот о чем я думала, когда она подняла руку и выставила большой с указательным пальцы.

– Она купила два? – спросила я.

Едва заметный кивок.

– Одно и то же платье. Дважды. – Ее, по-видимому, радовала эта сделка.

– Зачем ей покупать две штуки?

Та пожала плечами:

– Очень приглянулось платье? Цена? Nettoyer àsec?[10] Иногда богатые покупают две штуки для путешествий, потому что не успеют быстро постирать одну. Я не знаю. Я очень обрадовалась.

Это я видела.

– Два совершенно одинаковых?

– Одинакового дизайна, но одно тридцать шестого размера, а другое – сорок второго.

– А у вас разве не было тридцать восьмого или сорокового?

– Разумеется, были. Но она хотела именно эти размеры.

– И она их оба примеряла?

– Только тридцать шестой. Село идеально.

– А заплатила наличными?

– Non. Она выставила счет на адрес отеля. Я позвонила, и они дали отмашку.

Она теперь едва смотрела в мою сторону и откровенно флиртовала с Фином. Меня там как будто и не было. Это несколько задело мою гордость – не то чтоб между нами с Фином что-то было, но она-то этого не знала, а я стояла в двух шагах. Пока они там строили друг другу глазки. Фин поблагодарил ее и поклонился. Она в ответ сделала реверанс. Атмосфера между ними стала такой эротичной, что можно было сунуть вилку и та не упала бы.

Выйдя на улицу, мы вернулись к аллее магазинчиков мыла и направились обратно, к пристани.

– Два платья! – воскликнула я. – Двух разных размеров!

– Ну да, а что тут такого?

Я объяснила: Виолетта ведь сознательно купила два платья разных размеров. Посмотри на фото с палубы. Она даже близко не тянет на 42-й. Одно из купленных платьев чересчур для нее велико.

– Я все еще не понимаю, что это значит.

– Фин, на борту было две женщины в одном и том же узнаваемом платье. Там был кто-то еще, кто и снял фотографию. Вот почему никто не заметил, что на яхте находился лишний пассажир: они ведь были в одинаковых платьях.

– Экипаж об этом не упоминал.

– И Марк в сообщении матери. Может быть, она пробралась потом, а может, семья ее знала? К примеру, мать Виолетты? Хотя месье с Airbnb Виолетту не видел, так ведь? Он видел кого-то в том платье. Это могла быть она, а могла быть та, другая.

Мы остановились у самого начала улочки, выходящей на оживленную пристань. Фин схватил меня за плечо и указал на море:

– Смотри.

Огромная яхта пришвартовалась чуть не доходя до пристани. Домики из-за нее казались просто крошечными. Яхта была прекрасная, белая с двумя высокими мачтами и чуть коричневатым стеклом, что придавало ей легкий старомодный шарм.

Фин показал на судно и от него прочертил по небу пальцем линию до плоской крыши, откуда просматривалась палуба яхты. С углового столба тянулась сиротливая гирлянда лампочек, тихонечко покачиваясь на ветру.

Тот самый панорамный ресторан на крыше.

И тут картинка сложилась: здесь Виолетта с Марком и спустились, прямо перед нами, в июльском полуденном зное, перешли улицу и направились к стене с краю пристани, как только Дана пришвартовалась. Я так и слышала лязг металлического трапа под ногами Амилы, разлетевшийся эхом у пристани, ощутила охватившее экипаж замешательство, когда они пришли, а яхты и след простыл. Я с головой ушла в эти фантазии, но Фин – и того глубже. Я мельком глянула на него. Глаза прикрыты, щеки легонько зарделись, челюсть отвисла. А позади него я разглядела мужчину, который несся, пригнув голову, по улице, ведущей к пристани.

Метрах в трехстах от нас. Мужчина был крупный, аж на голову возвышался над снующей толпой, в потрепанной кожанке под мешковатые джинсы – одежде дешевой, застиранной и слишком уж восточноевропейской для здешних мест. С красным жилистым лицом, он на ходу так и размахивал сжатыми кулаками, выскочив из открытой дверцы такси. Прочесывал улицу взглядом, кого-то искал. Я инстинктивно поняла, что он пришел за мной.

Я приобняла Фина за талию и как ни в чем не бывало повела его в обратном направлении.

– Прошу прощения? – возмутился он.

– Надо уходить.

Ему не нравились прикосновения, да и то, как жестко я его пихала.

– Отстань.

– Фин, поверь мне. Пошли.

Я искала, где бы спрятаться, но мы уже прошли магазинчики с барами. И я направилась к отелю «Торак».

36

Задыхаясь, я впихнула Фина в двери отеля.

– Я видела мужчину, как в Скибо. Уверена…

– Ты перепугалась?

– Нет, я думаю, он здесь ищет нас. Там, у пристани. Он ищет нас.

– Тот же мужчина?

– Нет. Мужчина другой. Что-то выискивал. Очень подозрительный тип.

Он положил руку мне на плечо и, без шуток, похлопал меня по спине.

– Все хорошо. Ты просто перепугалась. Все хорошо.

– Он искал кого-то, прямо высматривал.

– Ну-ну. Ну-ну, – он еще раз похлопал меня по спине.

В вестибюле было пусто. Небольшое полено трещало в огромном камине, а где-то вдалеке звонил телефон. За столом регистрации стоял щеголеватый мужчина в сером костюме с именным бейджиком. Гектор. Волосы у него были зачесаны стоймя назад, а на лице красовалась затейливая растительность – частично борода на шее, частично усы – словами это не опишешь, только если нарисовать. Он встал и так и замер, не сводя глаз с Фина.

– Месье Коэн, – прошептал он; судя по голосу, его переполняли чувства.

Фин шагнул к столу.

– Эм, здравствуйте?

– Вы же Финдлей Коэн.

– Да. Вы случайно не могли бы помочь нам с подругой? Похоже, мы тут вроде как прячемся.

– Конечно, – он рукой коснулся груди, затянутой в серый пиджак. – Почту это за честь всей моей жизни.

Он провел нас в кабинет для персонала – без окон, с маленьким столиком и тремя стульями, потом развернулся и крайне осмотрительно закрыл за нами дверь. Он глянул на Фина так пылко, что стало не по себе.

– Финдлей Коэн…

Фин попытался улыбнуться.

– Гектор, – начала я, – за нами кое-кто следит. И хочет нам навредить. Крупный такой мужчина. Мы напуганы.

Лицо у Гектора потемнело.

– Здесь вам нечего бояться. Если кто-нибудь придет сюда вам навредить, я… – он взял со стола нож для писем и изобразил, как заколет невидимого нарушителя в самое сердце.

Мы оба вдруг осознали, что оказались в тесной комнатушке с незнакомцем, для которого Фин представляет собой несоизмеримую ценность. Спокойнее от этого не стало.

– Ну, – Фин опустил кинжальчик за острие, – в таких вещах нет никакой необходимости. Очень мило с вашей стороны, конечно. А можно от вас вызвать такси до аэропорта?

Гектор понял, что зашел слишком далеко, приложил руку к животу и постарался совладать со своими эмоциями.

– Конечно. Конечно! Вы присаживайтесь, а такси я закажу. Прошу, присаживайтесь.

Мы сели на кресла напротив стола. Гектор взял трубку и рявкнул кому-то, чтобы вызвали машину и пригнали к черному ходу. После чего он сел за стол и воззрился на Фина.

– Ваша музыка… – сказал он, – очень много для меня значит. У меня на свадьбе, моя жена… ваша песня «Больше никогда».

– У вас на свадьбе? – Фин поежился на стуле.

– У нас на свадьбе. Это было что-то трансцендентное. Встретить вас – огромная честь, радость всей моей жизни. Когда узнал, что вы тут, в Сен-Мартене, я своим ушам не поверил… Прямо не верилось…

Он жестом показал, будто ему начисто снесло лобную долю. Фин учуял лазейку.

– Гектор, вы знаете, зачем мы приехали?

Гектор кивнул.

– Oui.

– Виолетта ведь у вас гостила?

– Oui.

– И тогда была ваша смена?

– Oui.

– Вы с ней встречались?

– Oui.

– Какой она вам показалась?

– Симпатичная, молоденькая, очень радовалась, как заехала в отель. Очень обрадовалась при виде ванной и гостиной, а еще – что много шампуней, корзинки с фруктами везде и все такое.

Отвечая на вопросы, Гектор округлившимися глазами неотрывно смотрел на Фина. Как будто пытался уместить в своем мозгу как можно больше Фина. Фину было так неловко, что у него лицо перекосило. Улыбка изогнулась хмурыми складками и переродилась в ярость, а на губах его билась в конвульсиях бесплодная улыбка.

– Она сняла номер люкс?

– Oui. «Вашингтон». Лучший из лучших. Лучший номер был ей не к лицу. Делала вид, что это не так, но девушка была явно из бедных.

Я улыбнулась мыслям о неудачливой коллеге по подлогу и спросила:

– Как вы догадались?

– Дешевая одежда. К тому же она так радовалась, как заехала в номер. Люди состоятельные принимают это как должное или брюзжат. А номер просто великолепный.

Фин спросил:

– Вы потом отправили все ее личные вещи домой?

– Oui.

– А не осталось адреса, по которому вы их отсылали?

Гектор щелчком открыл ноутбук и, на секунду отведя глаза, ввел пароль. Фин ухватился за возможность перевести дух. Гектор нашел нужный файл и развернул ноутбук экраном к Фину. Я сфотографировала адрес в Венеции.

Телефон на столе продребезжал трижды, прежде чем Гектор взял трубку.

– Oui.

И ту же бросил трубку. Поднялся со слезами на глазах и сказал:

– Месье Коэн, наша встреча подошла к концу.

Фин обошел стол кругом, и Гектор весьма церемонно расцеловал его в обе щеки. Возможно, чтобы Гектор перестал так на него глазеть, Фин распахнул объятия и стиснул его. Гектор был настолько тронут, что тихонько вскрикнул.

Наконец он сокрушенно оторвался от Фина и вывел нас с черного хода во внутренний дворик. Такси уже дожидалось. Гектор наклонился к окошку водителя, дал ему указания, и мы уселись на заднее сиденье.

Водитель поздоровался и тронул машину. Я сползла пониже на сиденье и затаилась, высматривая в краешек окна мужчину с багровым лицом, как будто он вот-вот выпрыгнет перед машиной, как-то нас перехватит. Но мы выбрались из города и выехали на главную трассу, рассекавшую остров вплоть до моста.

Мы выезжали из города, но за нами никого, просто ехали себе и ехали. Нам помог Гектор, помогла и женщина из модного бутика, а все из-за подкаста, все из-за того, что Фин – знаменитость и у нас есть аудитория. Мы как будто в сказку попали, кого ни встречаешь – все добрые, не считая злодеев. Совсем не то что в настоящей жизни. Это лишь всплеск доброжелательности, пока мы всем в новинку, но а вдруг, раз интерес еще не угас, нам удастся с помощью подкаста разоблачить Гретхен Тайглер.

От проблеска надежды у меня аж волосы встали дыбом, я наклонилась к Фину и сказала:

– Я думаю, нам стоит съездить встретиться лицом к лицу с Гретхен Тайглер.

– Анна, можешь мне честно сказать: ты сидишь на чем-то?

37

– Ни на чем я не сижу.

– Типа, на психотропах?

– Я еще не спятила, Фин.

– Я и не говорил, что ты спятила.

– Ты просто мягко выразился, суть вопроса от этого не меняется.

Мы мчали по обсаженной деревьями дороге, приближаясь к какому-то плоскому городишке и раскинувшемуся рядом палаточному лагерю. Деревья постепенно расступились, и по мере приближения к мосту впереди замаячил горизонт. Земля раскрывала объятия морю, и мост на главный остров плавно взмывал в синее небо, обвешанный цветными парящими в воздухе змеями.

Фин выглядел уставшим.

– Мне можешь рассказать.

– Я видела какого-то мужчину.

– Софи-Анна, ты мне нравишься, правда, и я понимаю, что ты за все платишь, но это выматывает.

– В чем дело-то вообще – ты про мужчину? Думаешь, он мне привиделся?

– Я не говорю, что никого не было, просто… может, ты поспешила с выводами.

– Фин, как ты думаешь, куда бы меня повезли в Скибо? Что они, по-твоему, хотели?

Он пожал плечами.

– Поговорить с тобой?

– Ну да, и нож он взял на переговоры. Ты не понимаешь: тут своя предыстория. Они считают, что я снова буду говорить об изнасиловании. Для клуба это просто ужасно, на кону стоят миллиарды. Наша жизнь под угрозой.

Он недоверчиво вздернул бровь.

– Моей жизни ничего не угрожает.

– Фин, ты переехал его на машине. Ты видел своими глазами, что они меня тогда увели. Ты теперь представляешь для них угрозу.

– Ладно. Спасибо, – он прикрыл глаза руками и так и остался сидеть. – Черт, как же рядом с тобой тяжело.

– Да неужели?

– В смысле в Скибо очевидно что-то случилось. Может, он хотел тебя арестовать? Тут я уже не знаю.

– С охотничьим ножом-то?

– Ну, а тот мужчина, от которого мы, судя по всему, бежим, – в смысле я вот ничего не видел.

– А, ну да, раз ты не видел, значит, этого не существует.

– Нет никаких улик, чтобы за нами кто-то гнался, Анна, с тобой много чего приключилось, и я этого не отрицаю, но, может, ты все-таки слегка параноишь?

Я не знала, что ему на это ответить. Я и правда паранойю, но меня уже пытались убить, и тут уж поневоле параноиком станешь.

Фин пробормотал:

– Как они так быстро успели добраться сюда? Об этом ты не подумала? Мы написали в «Твиттере», где мы остановились, всего пару часов назад.

– У них не трое человек в штате, Фин, у них обширная агентурная сеть.

– Агентурная сеть? – он глянул на меня, как будто я лишь подтвердила его догадки.

– Иди ты.

Мы обменялись взглядами. Нежных чувств как не бывало.

– Ну и что, по-твоему, – вспылил Фин, – сделал бы этот «мужчина», если бы поймал нас?

– Убил бы. – Не стоило так прямо говорить об этом, без обиняков, он неслабо перепугался, когда я выпалила это вслух, но я не очень-то умею успокаивать людей.

– Слушай. Было весело, но нам, наверное, лучше все-таки разойтись.

– Да, наверное. – Я старалась придать своему голосу уверенности, ведь не могла же я отпустить его одного, ни в чем не повинного, за границу. – А я поеду встречусь с Гретхен Тайглер. Разберемся с этим раз и навсегда. Я сделаю для тебя запись.

Он углядел отличную развязку для подкаста. И снова попал на крючок.

– Я могу съездить с тобой.

– Нет, Фин, я поеду одна.

– Нет, правда, я хочу с тобой. Правда. Неужели так все и кончится?

Мне хотелось сказать ему «да, так и кончится», но врать я не хотела. «Может» ему не зайдет, но для меня это был первый лучик надежды за долгое время. Я залепетала что-то, мол, может, все образуется, но тут же себя оборвала. Прозвучало неубедительно. В итоге просто отвернулась к мосту, уходящему в море. Как я и говорила, успокаивать людей – вообще не мое.

Мне вдруг захотелось поговорить с кем-то таким же ущербным, как я. Я достала телефон и набрала Хэмиша.

Он взял трубку и вздохнул в микрофон.

– Анна, мне ужасно жаль. Я пытался рассказать, что Эстелль забеременела, когда мы еще были дома, но ты так разоралась и запустила чемоданом, и я…

Он у меня такой трус. Я опять немножко прониклась любовью к нему.

– Хэмиш, послушай, мне нужно кое-что тебе рассказать про Софи Букаран, и после этого я от тебя отстану. Ты должен перевезти девочек в безопасное место. За нами с Фином погоня.

Я заметила, как Фин слегка вскинул брови.

– За вами погоня?

– Да.

– Кто за вами гонится?

– Наемные убийцы.

Брови у Фина взлетели до небес. Он отвернулся к окну.

– Почему? Ты влезла в долги? Проигралась?

– Нет, Хэмиш, это длинная грустная история, еще со времен до нашей встречи. Меня заказали, и они прознали, что со мной Фин. Через Фина они могут выйти на Эстелль и отследить Эстелль до Португалии. А если доберутся до Португалии, то найдут и девочек. Вам нужно отвести их в случайно выбранное место, туда, где будет безопасно.

Повисла тишина, Хэмиш напряженно думал, после чего сказал:

– Анна, это какая-то хитроумная инсценировка, чтобы привлечь мое внимание?

Это было низко с его стороны. Даже паршиво. Так и подмывало вспылить в ответ. Мы говорим подобные вещи, потому что выбились из сил, не подходим друг другу и нам совсем сорвало тормоза, сказала я себе, глядя в окно и наблюдая, как мост уходит в синеву и теряется где-то в Ла-Рошели.

– Хэмиш, будь добр, послушай меня. Я – Софи Букаран. Загугли по фотографиям, и увидишь, соврала я или нет.

38

На выходе из аэропорта Венеции выстроились быстроходные катера из службы водного такси. Водители проводили нас к лодке в начале очереди, и мы неуклюже взобрались на борт и сели сзади на открытом пространстве. Дайвер крикнул нам сверху, не хотим ли мы все же укрыться внутри. Я не хотела. В этой крохотной кабинке посредине катера с задернутыми тюлем окнами было что-то от катафалка.

Мы показали водителю адрес, который дал нам Гектор. Тот просил, «серьезно? Туда?». Мы заверили его, что нам нужно именно по этому адресу. Он заломил неприлично высокую цену наличными и переспросил, точно ли нам туда нужно. Фин ответил, да, все еще нужно, только почему именно наличными? Не туристическое место, ответил водитель. Я сказала, что наличные у нас есть.

Он пожал плечами и прошел по навесной подножке вперед, завел двигатель и осторожно отчалил, вырулив в широкие просторы грязно-бурых вод. Из воды торчали деревянные столбы, отмечая линию фарватера. Смотреть тут было особенно не на что.

Бурая вода, на островках вповалку кучи гниющих складов, опять бурые воды, плавучие доки с крупными лодками в ремонте, снова бурые воды, потом очередной захудалый склад. Не того я, конечно, ждала от Венеции. Я сверилась с картой города, которую мы захватили в аэропорту. Мы заходили в город не под тем углом, минуя все пейзажи с почтовых открыток, с черного входа, вдали от Гранд-канала и прочих достопримечательностей. Адрес, на который выслали багаж Виолетты, находился рядом с вокзалом.

Водитель даже больше нашего устал от бескрайней плоскости воды. Вырулив на путь по прямой, он так ускорился, что катер загромыхал, рассекая водную гладь. Водитель притормозил, осажденный стихией.

Поднялся туман, на горизонте показалась рваная линия зданий. По мере приближения к Венеции мы перешли на тихий ход и обогнули город по кромке. Я ожидала увидеть великие дворцы минувших времен, вздымающиеся над лазурью кисти Каналетто, а тут какая-то муниципальная застройка.

Водитель свернул в узенький канал и повернул еще раз, а канал все сужался, и здания кругом пошли высокие и убогие, окон все меньше и меньше; наконец мы подплыли к склизким каменным ступенькам, ведущим в тусклый проулок. Ни мне, ни Фину выходить не хотелось, но водитель такси утверждал – именно этот адрес мы ему дали, вон там, впереди, 12а Calle de le Beccarie, Cannaregio.

Мы заплатили и взобрались по засаленным ступенькам, внимательно глядя под ноги, в темный проход, где затхло воняло мочой и плесенью, не спуская глаз с открытого дворика в конце улочки. Выбрались на узкую, отсырелую площадь, окруженную высокими глухими стенами. Намалеванные на голом кирпиче граффити наполовину выцвели. Облака над головой рассеялись, и первый этаж залило яркое солнце, то и дело окатывая площадь лучами, словно тюремный прожектор.

Дверь во дворике была всего одна. Старая, обтрепанная и облезлая.

Мы подошли к ней и постучались, замок задребезжал, и дверь, распахнувшись, пронзительно скрипнула. Фин толкнул ее, и мы ступили внутрь, оказавшись в обветшалой гостиной, пропахшей застарелым табаком.

Кругом стояли густые потемки. Окно под потолком пропускало самую малость света, но и тот лишь подчеркивал темноту. Глаз не сразу привык.

Пузырившиеся от сырости стены были выкрашены в темно-синий. Жидковатым слоем. Продавленный коричневый диван был вплотную придвинут к дальней стене. Рядом – два плетеных садовых кресла, а на столе под окном – заляпанная электрическая плитка. Приставленный к соседней стене журнальный столик был весь завален рамками со студийными фотографиями. Девчушка рядом с красивой женщиной, хрупкой блондинкой, запечатленные под вечер, в праздничных платьях, по разным фотостудиям. Не похоже на семейные фотографии. Скорее на вырезки из модных журналов.

Помимо входной, в комнате была всего одна дверь, невысокая и настежь распахнутая. За дверью виднелись изножье накрытой простыней кровати с одеялом без пододеяльника и завалы отсырелых картонных коробок у дальней стены.

Из сумрака спальни раздался хриплый женский голос, жалобно пробормотавший:

– Фабрис? Non ancora!

Я отозвалась:

– Извините?

Из темноты, пришаркивая, вышла Джулия Паркер и встала в проеме. Ей было пятьдесят, но с виду – древняя старуха. С фотографий смотрела красивая женщина, а настоящая вся ссохлась. Нос запал, кожа одрябла. Она была высокого роста, худая как спичка, кожа да кости – не считая вдовьего горба. На ней была длинная сорочка поверх синих треников и аляповатые салатовые кроксы на розовые носки: как будто какая-нибудь сиделка вырядила ее всем на потеху. Она бы просто утонула в платье 42-го размера.

– Chi diavolo sei? Chi vuoi? – Она смерила взглядом меня, потом Фина.

– Джулия Паркер?

– Si.

– Вы говорите по-английски?

– Да.

– Можем мы задать пару вопросов о Виолетте?

Она склонила голову вперед и глянула на нас сверху вниз.

– Вы что, фанаты Даны?

– Нет. Ну, отчасти. Я знала Леона.

Она смерила меня взглядом.

– Когда это?

– Лет девять назад. Я только пару дней назад услышала, что он погиб.

– Хм. Вы были «друзьями» как приятелями или прямо друзьями-друзьями? – Она говорила на английском лондонских элит, с едва заметным итальянским акцентом, но голос у нее был роскошный. Протяжный, с хрипотцой, местами отрывистый. Я так и видела ее молодой и циничной, с налетом очаровательной меланхолии, свойственной только самым прекрасным девушкам.

– Приятелями в прямом смысле этого слова. Мы недолго общались. Я работала в одном отеле в Шотландии. А он туда приехал с девушкой, сущей мегерой. Он выходил на улицу, и мы пересекались у мусорных баков выкурить сигаретку и поболтать. Думаю, ему было до смерти скучно.

Она все еще сомневалась.

– Как ее звали?

– Лилли Харкен.

– Ах, Лилли, – Джулия прошаркала до дивана и села. – Терпеть не могла эту стерву. Такая зануда.

– Леон бросил ее там одну. Она просто рвала и метала. Меня заставили собрать ее чемоданы, и я плюнула ей в крем от La Mer.

Джулия расхохоталась – от души, злорадным смехом. Она изобразила, как намазывает на лицо испорченный слюной крем, и опять расхохоталась, закашлялась, поперхнулась и вся прямо побагровела. Мы с Фином оба слегка переполошились и было шагнули к ней, но та откашлялась и отмахнулась от нас, мол, садитесь, садитесь.

И мы уселись на плетеные кресла. Наконец она перевела дыхание, прикурила сигарету и с улыбкой глянула на меня.

– Чего вы хотите?

– У нас есть пара вопросов. Вы были с Виолеттой и Леоном в Сен-Мартене в день крушения Даны?

– Нет. Я была тут. Полиции пришлось звонить моему другу, чтобы тот пришел мне рассказать. Я не люблю телефоны.

Фин спросил:

– Могу я записать разговор?

На Фина она даже не смотрела, говорила только со мной, и теперь безразлично повела плечом:

– Пожалуйста.

Фин достал телефон и прицепил микрофончик.

– Джулия, люди говорят, что Леон убил себя и детей. Я в это не верю.

Она махнула изможденной рукой.

– Почему это, милочка? Откуда вам знать, что может сделать тот или иной человек?

Она меня слегка обескуражила. Я надеялась найти в ней союзника.

– В общем, мы сейчас рассматриваем другую версию произошедшего. Когда вам пришел из отеля багаж Виолетты, было ли там платье сорок второго размера?

– О, это не ее багаж.

– Не ее багаж?

– Они отправили его сюда. Сама не знаю. У Виолетты таких вещей не было. Они… отель прислал чужую сумку. Одежда не того размера, все не то, слишком велико. Дорогущий шампунь, чужое нижнее белье, все чужое. Я бы связалась с владельцем сумки, но там ни пометок, ничего не было. А в багаже – так странно – все ярлычки с одежды срезаны, и вообще. Странно. – Пока она говорила, я все время поглядывала на микрофончик, и она это заметила. – А все-таки давайте обойдемся без записи.

Фин одарил меня ехидным взглядом. Она бы и не вспомнила про запись, если бы я не привлекла ее внимание к микрофону. Фин выключил его и отложил. Но она уже насторожилась.

– Вот вы, – обратилась она к Фину, – вы не знали Леона. Вас я не знаю. Эти богатые и злые люди, они терпеть не могут… – Тут она осеклась.

Фин сказал:

– Я могу пока выйти, если вам так удобнее.

– Хм, – Джулия кивнула.

– Схожу тогда до магазина. – Еще в дьюти-фри мы позаботились о том, чтобы купить блоки питания и зарядить телефоны, а про табак забыли, и я знала, что ему не терпится закупиться. – Вам что-нибудь нужно?

Она язвительно улыбнулась и обвела рукой комнату.

– Как видите, у меня есть все необходимое.

– Может, сигарет? – предложил Фин.

Джулия прикрыла глаза и почесала шею у груди.

– Вообще, было бы славно. «Пэлл-Мэлл», ментоловые. Их всегда придерживают для меня в лавке Малика за углом.

Она ткнула пальцем в неопределенном направлении.

Фин взял у меня наличные и отворил дверь. Комната на миг наполнилась светом и влажным воздухом, звуками и запахами внешнего мира. Фин вышел и закрыл за собой дверь.

Я разглядывала фотографии на журнальном столике. Тут Джулия еще роскошная женщина, тут Виолетта в детстве, в подростковом возрасте, а тут еще совсем малышка в балетной пачке и с головным убором, стоит в позиции арабеск. На большинстве фотографий была Виолетта.

– Мне очень нравятся ваши штаны, – Джулия смотрела на мои широкие брюки, – в стиле Кэтрин Хепберн.

– Они от Маргарет Хауэлл.

Она узнала бренд и улыбнулась, словно давненько не слышала этого имени.

– Шерсть?

– Да.

– Колючие?

– Нет. Они прошиты шелковыми нитями. А было в багаже, который вам прислали, платье бренда «„М“ как „Миссони“»?

– Такое я бы уж точно заметила.

В этом я не сомневалась.

Она продолжила:

– Все вещи там были большого размера. Размера ну я даже не знаю какого. Слишком велики для Ви, – она указала рукой на дешевую комнату. – Временные меры. Денег нет, так что на время перебрались сюда, пару лет тому назад. Одного моего друга квартира. Бывшего бойфренда из Белграда. Ему восемьдесят семь, – она скривилась в улыбке. – Он в своем маразме, может, и не помнит ни хрена, что я тут живу. До сих пор его люблю. Не мужчина был, а чертов бог, – она похотливо улыбнулась, поглаживая пальцами костлявое декольте.

– А откуда Виолетта достала деньги?

– Не было у Виолетты никаких денег.

– Но ведь она спустила на два платья тысячу евро.

– Ха! Нет. Не было у Виолетты никакой тысячи евро, вот уж точно. Леон, мой чудесный Леон, он совсем разорился. Мы очень, очень долго были на мели, я и Ви. Леон потом вернулся и немного подсобил, но даже у него деньги скоро иссякли. За год до смерти Ви иссякли. Совсем. Пришлось из прекрасной квартиры перебраться сюда. Он говорил еще, что все образуется. Его новая женщина, Гретхен, сказала, что будет нас обеспечивать.

– И как, обеспечивала?

Джулия рассмеялась, и смех перерос в лающий кашель.

– Я что, выгляжу обеспеченной?

– Передумала после смерти Леона?

– Даже раньше. Дофин Луар, ее личная помощница, после свадьбы наняла частного детектива – выяснить, как обстоят дела, и разузнала о его банкротстве. Все разузнала и доложила начальнице. Жирдяйка тупая. Виолетта жутко на нее разозлилась. Но… Гретхен ведь не наводила справки до свадьбы, поэтому – ну знаете – может, любовь? Может же быть? Тут еще, конечно, брачный договор, но ведь она могла и раньше выяснить, что у него ни гроша за душой, стоило ей только захотеть. Зато Луар хотела и выяснила. Может, Гретхен и любила. Какое-то время она нас поддерживала, высылала по мелочи, разве что подразнить.

– А сейчас уже нет?

– Пфф. Прислала извещение. Даже не сама. А через личную помощницу. Обстоятельства изменились. Тварь. Разве так поступают с друзьями? Денег у нее навалом. Когда навалом было у меня, я со всеми делилась.

– Но почему, раз уж вы были на мели, Виолетта не хотела бриллиантовое колье?

– Хо-о! – она вскинула руки. – Вы про то колье? О чем Леон вообще думал – так сорить деньгами? Он же банкрот. Так он еще и хуже делает, покупает долбаное колье на публичном аукционе, серьезно? Даже в розницу дешевле! Двадцать процентов в пользу аукционного дома, ни хрена себе! Виолетта – слишком добрая душа, чтобы сказать это вслух, и за нее сказала я: «Ты. И так. Разорился. Прекрати уже сорить деньгами, Леон!» Он этим делал только хуже. Он был очень целеустремленный, понимаете? Но мы же и так его девочки! Нам все это по фигу. Бывает, что есть, а бывает, что нет. Мы-то все равно его девочки.

Тут я поняла, что это Джулия отправила те эсэмэски от имени Виолетты. В них читался ее стиль, ее интонации.

– Но в Сен-Мартене Виолетта забронировала лучший номер отеля. И прилетела частным самолетом.

– Серьезно? Я-то думала, она летала коммерческим рейсом. Ну, может, за нее друг заплатил. Она всегда ухитрялась склонить других за нее заплатить.

– Как это ей удавалось?

Джулия нежно улыбнулась.

– Она была такой красивой, утонченной, людям хочется побыть в ее компании, понимаете? А она, ну, просто приветлива с ними, не знаю, где-то польстит, вышлет счет или как-нибудь намекнет, ну не знаю, – Джулия улыбалась, ерзая на стуле, и описывала в воздухе круги своими элегантными руками. Она рассказывала, как дочь разводила людей на деньги, словно это было танцевальное соло. Если бы мои такое затеяли, они бы лет до тридцати сидели под домашним арестом. Но она вдруг умолкла. Осела. Руки у нее повисли по бокам, а пальцы вцепились в диван. – Мы многое спускали Виолетте с рук. Но вы поймите, ей нелегко приходилось со мной и с Леоном, ну знаете. Конечно, иногда она влипала в неприятности, но я ведь не в своем уме была.

– Какого рода неприятности?

– Ха! О! Ну знаете… – ей больно было говорить об этом, – брала разные вещи у друзей. Потом отдавала! Просто когда Леон меня бросил, он и ее тоже бросил. В смысле, я правда не в своем уме была. Она… – Джулии стало неловко, и она осеклась. – Нелегко ей пришлось. Я была… ну вы понимаете. Вот и спускаешь ей с рук. Так вот, может, какой-нибудь друг за нее заплатил? Она умела вынудить людей, манипулянтка та еще. А может, заплатил Леон? – она пожала плечами. – Non lo so.

– Ее сводный брат, Марк, летел компанией EasyJet, a на ночь забронировал дешевую комнату с Airbnb. Стал бы Леон платить за Виолетту, но не за Марка?

– Нет, не стал бы. Не в его стиле.

На этой ноте как раз вернулся Фин. Он купил ей блок зеленых «Пэлл-Мэлл» – двести штук на десять пачек.

Джулия встала ему навстречу, назвала его душкой и тепло пожала руку в знак благодарности. Потом опять уселась на диван, выпростав руку с сигаретой, а второй придерживая блок, точно комнатную собачку. В жизни не видела особы более царственной.

Она напоминала мне Леона. Наверняка они были отличной парой. Оба красивые, веселые, харизматичные – таким особым экземплярам трудно завидовать, ведь, несмотря на все их недостатки, вранье и легкомысленность, они своим существованием украшают мир.

Джулия узнала это выражение благоговения у меня на лице. Сразу его распознала. Она насупилась и одарила меня кривенькой улыбочкой, а затем отвела глаза и отвернулась, как будто отвечая – да, вот она я. Я – несравненная жемчужина, выпавшая из оправы. Я закатилась в пыль под диваном, и обо мне все забыли. Но если мысленно стряхнуть пыль и уныние, то вы увидите, что я все та же жемчужина.

39

Мы прошли лавку Малика и петляли по весьма угрюмым улочкам, пока не выбрались к широкому каналу, перегороженному глухими стенами складов. Антураж нас слегка ошарашил, а еще я помнила, что нам не стоит терять бдительности. Граждане Венеции не отличаются буржуазным единообразием Сен-Мартена. Тут, на задворках, все потенциально казались убийцами.

Фин видел, какая я стала дерганая.

– Тебе бы успокоиться.

– Но они же выяснят, где мы. До Венеции из Ла-Рошели всего один самолет раз в два дня в несезон. Стоит им сюда добраться и спросить о нас на стоянке водного такси, так они за пару минут нас найдут.

– По правде, Анна, я считаю, ты преувеличиваешь.

– Пойду тогда приму свои лекарства.

Отношения у нас совсем разладились.

Мы шли по улице, пока не вышли к залу ожидания перед вокзалом, ведущему к немыслимо лазурному Гранд-каналу. Здание вокзала было вытянутое, низкое, в стиле немецких палаццо, с бронзовой эмблемой на крыше, напоминающей кокарду гражданской авиации. Просторный вестибюль кишел туристами и разъезжими служащими, направляющимися домой. Невозможно было уследить за всеми лицами и уловить угрозу.

Уговаривая Фина, что ему надо как следует перекусить, я усадила его в водное такси и убедила сесть внутри кабинки. Отыскала в телефоне список веганских ресторанов и показала водителю адрес.

Тот повернул ключ зажигания и вырулил к каналу.

В ноябре Венецию окутывают туманы. Город стоял присмиревший, но нам периодически попадались знаменитые достопримечательности – мост Риальто, музеи, кое-какие дворцы вдоль канала, – и откуда ни возьмись всплывали целые толпы, словно из-под земли вырастали. Одеты эти люди были не к месту и не по сезону, в плащи-дождевики из пластика на летнюю одежду, как будто не в Венецию приехали. Водитель такси объяснил, что неподалеку встали громадные круизные лайнеры и сгрузили несметные толпы туристов где-то в промежутке с девяти до пяти. По его словам, венецианцы ненавидят лайнеры, поскольку пассажиры едят на борту, вообще не тратят денег в городе и перегораживают лучшие виды. Мы видели их у кромки воды: они шагали за поднятыми зонтиками гидов, ни на что не глядя, ничего не видя, просто снимая все вокруг на телефон.

– Что рассказывала Джулия, пока меня не было? – спросил Фин.

Я ответила и добавила:

– Она сказала, что Леон разорится. Она рассчитывала, что Гретхен будет обеспечивать их с Виолеттой, но та ее кинула. Джулия назвала Дофин Луар тупой жирдяйкой. Может, это у нее сорок второй размер.

– Сорок второй – это еще не жирдяйка.

– Фин, она же бывшая супермодель, она на кокаине сидела. Для нее наверняка даже ты толстоват.

Я оглянулась посмотреть, нет ли за нашим катером хвоста, но на воде стояла ужасная толкучка, а такси все были одинаковые.

– Я так понимаю, если там была Луар, она могла все проплатить. В семье ее появление не вызвало бы большого ажиотажа, она могла приехать как доверенное лицо Гретхен и сделать ту самую фотографию. Но как она выбралась с яхты?

Я достала телефон, открыла «Фейсбук» и написала сообщение Адаму Россу: Можно ли выбраться с яхты посреди Бискайского залива?

И тут я вспомнила про тот вопрос, который мы запостили в «Твиттере»: Есть новости про Марка Паркера и магазин канцтоваров?

Фин проверил у себя в телефоне.

– Тут так много откликов, прочесать все будет просто нереально. По большей части там про привидений и про мой обед с картошкой фри. Но в основном про привидений, – он протянул мне телефон. – Хочешь, попробуй сама поищи тут ответ.

Я сомневалась, что смогу найти там что-то еще. И отстранилась.

– Нет. Лучше ты.

Он немного пролистал комментарии и нашел один от фирмы «Почта Коробки и проч.». Во вложениях был малюсенький скан с одной газетной статьи. Опубликованной в «Саутгемптон дейли эхо» сразу после крушения. В статье говорилось, что Марк Паркер заезжал туда перед отбытием во Францию на встречу с отцом. И отдал на ламинацию постер с кадром из одного хоррора. Потом, когда по интернету разлетелось видео с погружения, они опять пустили эту историю, и в статье уже предполагалось, что, возможно, в кадре появляется именно постер. Вся информация была под рукой, просто затерялась в общей шумихе.

Фин заметно оживился после этой находки. Ему хотелось тут же записать очередную серию. А это мысль, ответила я.

Тут Фин сказал:

– Анна, мне тут стало часто попадаться это фото, – и он показал фотографию кошки, прибитой к двери в мой дом.

Я отпихнула телефон.

– Жестоко.

Я пожала плечами:

– Люди…

Фин добродушно кивнул и сказал:

– Мда. Мне очень жаль. И прости, что назвал тебя параноиком. Теперь понимаю, откуда это пошло.

Но слов своих о моей паранойе назад не взял.

Он сунул телефон в нагрудный карман и отвернулся, потом протянул руку и погладил меня по спине. Но сделал это снисходительно, а не сочувственно. Уж разницу-то я различала. Какое-то время мы сидели отвернувшись друг от друга и смотрели из окна на канал. Кругом было пугающе тихо. Разноцветные гондолы стояли в связках, схлестываясь бортиками. Полупустые vaporetti[11] неспешно проплывали мимо.

Тут меня осенило, что нас преследует другое водное такси. Мы добрались до более спокойного участка канала, но теперь, когда наш водитель притормозил, тот, второй, последовал его примеру, он всегда держался рядом. Водитель был в запоминающемся зеленом шарфе. Он стоял у руля, но постоянно отходил назад, принимая указания от кого-то в кабинке. Я уже остерегалась говорить об этом Фину, раз мы совсем недавно говорили о моей паранойе.

Проехав еще пару сотен метров, наше такси пристроилось с краю канала, прошло еще пятьдесят метров, встало рядом со ступеньками, и нам указали проулок, ведущий к ресторану.

Я заплатила и, обернувшись на верхней ступеньке, увидела, что следовавшее за нами водное такси потихоньку подошло к причалу. Шторы в кабинке были задернуты. Фин его тоже заметил.

Я на автомате выпалила:

– Мне кажется, это такси шло у нас на хвосте. Я следила за ним, какое-то зловещее зрелище.

– В Венеции сейчас ноябрь, – Фин нетвердо улыбнулся. – Тут все сейчас немножко зловеще, не думаешь?

Мы поднялись по лестнице к массивной деревянной двери и вошли в теплый зал. Стены были в побелке, пол выстелен шершавым камнем, столиков – по пальцам перечесть. Стояло послеобеденное затишье, а гости были с виду собратья-туристы.

Официант усадил нас у двери и подал холстяные меню.

Мы сделали заказ, и официант уже уходил, как вдруг я ощутила по ногам сквозняк. Дверь позади нас открылась. Я подняла глаза.

На пороге появилась женщина, с высоким хвостиком, в сером кашемировом пончо, которую мы видели в Сен-Мартене. Она встала в проходе, глядя прямо на меня, и очки ее под лампами отсвечивали, затемняя линзы. Не знаю почему, но я кивнула. Она кивнула в ответ и подошла к нашему столику.

Фин тоже узнал ее. И не меньше моего удивился.

– Мистер Коэн, миссис Букаран, могу я присесть?

Ответа она дожидаться не стала. Официант поднес еще один стул и взял ее пончо. Она хотела оставить его при себе, а официант предлагал повесить на вешалку. Та отказалась под предлогом, что повесит пончо на спинку стула. Пока они разбирались, я достала телефон и щелкнула ее на камеру. В зале было довольно темно, и фотографировала я сидя, а она еще стояла. Снимок вышел неудачный, да и женщина была неприметная.

Она присела и на безупречном итальянском сообщила официанту, что есть она не будет – только стакан негазированной воды с лимоном, пожалуйста, после чего представилась:

– Дофин Луар, ассистент Гретхен Тайглер. Как поживаете. – И это был не вопрос. Она изобразила улыбку, обнажив непримечательные ровные зубы.

Фин явно занервничал.

– Вы нас преследуете? – спросила я.

– Кажется, я одновременно с вами была в Сен-Мартене, – она опять оскалила зубы.

– Что вам надо, – продолжила я, – помимо воды?

Она открыла рот и издала какой-то звук наподобие смеха. Потом челюсти схлопнулись, и звук прекратился.

– Я приехала от имени мисс Гретхен Тайглер, – отвечала она, – поговорить с вами о ваших аудиотрансляциях.

Тут я поняла, почему эта женщина так напугала Трину Кини. Веяло от нее каким-то холодком. Она приехала выполнить поручение, и наше мнение на этот счет ее не волновало. Она была такой отстраненной, что слегка даже напоминала робота.

– Мы хотим, чтобы вы прекратили трансляции. Мы готовы заплатить вам за это, – она опять сверкнула зубами.

Вот как Тайглеры ведут дела. Сначала взятки, а потом угрозы.

Я сказала:

– Я так понимаю, у нас есть общая знакомая: Патриша Хаммингсворт.

Она повернула голову в мою сторону. Она послала человека убить меня в кухне моей собственной матери, но в глазах ее не отразилось ни малейшего воспоминания об этом. Как и о Патрише Хаммингсворт. В глазах у нее было пусто, причем настолько, что это уже настораживало.

– Я так понимаю, это вы подкупили Патришу, чтобы та предостерегла других от показаний, подтверждающих мои заявления?

– Суд это опроверг, – отмахнулась та от обвинений, даже глазом не моргнув.

– Суд ничего не «опровергает». Суд может счесть обвинение недоказательным или безосновательным, но никак не опровергнуть его. – В жизни с щепетильным адвокатом есть свои выгоды.

Дофин, на удивление, нисколько не смущало, что они со мной сотворили. Это буквально завораживало. У кого-то просто нет внутренней этики, и они творят, что хотят, пока это сходит им с рук, но большинство хотя бы стушуется, когда их ловят на лжи. Я накрыла ее руку своей и улыбнулась:

– Вот это да! Для своего возраста вы так молодо выглядите!

Она отдернула руку, и я увидела какой-то смутный проблеск у нее на лице. Она чуть моргнула и вернула самообладание. Я снова ее подстегнула:

– Операцию делали?

Она опять моргнула:

– Хирургия творит чудеса.

– Не правда ли? – ответила я, слишком громко и довольно бесцеремонно, прикидываясь, что разглядываю шрамы в линии волос. – Bay! – тут я достала несколько евро и кинула их на стол. – Не считая каменного лица, вы просто жуткая женщина, вам это известно? Чего-то у вас не хватает внутри.

Я встала, и Фин встал следом за мной. Я подхватила сумку и телефон.

Она поднялась нам навстречу:

– На взлетно-посадочной площадке на острове Лидо нас ждет самолет. Мы хотели бы отвезти вас в Париж на встречу с мисс Тайглер. Она вам все объяснит.

Фин глянул на меня. Вопросительно вскинув бровь. Это был отличный шанс напрямую пообщаться с Гретхен, и другого нам, вполне возможно, не представится.

Я ответила:

– Дайте мне ваш телефон, и я перезвоню вам в течение часа.

Та ухмыльнулась, что мне совсем не понравилось, и дала мне визитку. Дофин Луар, личная помощница мисс Гретхен Тайглер, мейл, домашний и мобильный номера и адрес: Нейи-сюр-Сен, Париж.

Мы вышли из ресторана на улицу. Я сразу же прислала смазанное фото Трине Кини и спросила, та ли это женщина, что ей угрожала. Фин был вне себя, все время оборачивался и смотрел по сторонам, будто на нас в любой момент могли наброситься наемные убийцы.

– Хватит, – прошипела я. – Она наверняка наблюдает и поймет, что напугала нас. Держи голову прямо.

Нелегко уверенно расхаживать по Венеции в ноябре. Это по скользкому булыжнику-то и под моросящим дождем. Мы аккуратно семенили, старательно изображая беспечность, вдоль мощеной дорожки, перемахивавшей через крохотные мостики, в ту сторону, где канал расширялся, пока внезапно не наткнулись на толпу китайских туристов, собравшихся в проходе к площади Святого Марка. Это было худшее прикрытие для пары долговязых европейцев. Мы оба среди них казались неестественно высокими.

– Не такая уж она и толстая.

– Я видела ее старое фото, и там она была полновата. Может, села на диету или сделала какую-нибудь липосакцию.

Мы шли и обсуждали на ходу дальнейший план действий. Теперь Фин тоже был напуган, и о моей паранойе даже речи не шло. Мы оказались на извилистых улочках с дорогущими магазинами одежды, сразу видно – для богачей, чего как раз старались избегать в Сен-Мартене. Сандалии на ремешках за две тысячи евро, меховые пальто аж за двадцать. Мы замедлили шаг, и я вслух задумчиво спросила, интересно, каково же было Виолетте жить здесь в бедности. С таким отчетливым контрастом между отсырелой комнатой Джулии и всем этим великолепием. Наверное, от такого станешь алчным, отозвался Фин. А меня бы это злило, подумала я. Справедливый гнев – это сила. На страшные поступки толкает людей – к примеру, заставляет плюнуть в чей-то крем от La Mer, раз этот кто-то вам нагрубил, а вы бессильны что-то с этим сделать.

Паника немного прошла, и, выйдя на широкий пирс, мы подобрались к самой кромке воды, усыпанной столбами барбершопов и пришвартованными гондолами, пока гондольеры толклись на причале и украдкой покуривали.

Я глянула на вереницу частных яхт слева от нас. На фоне этих громадин Дана просто меркла, как и та симпатичная яхта из Сен-Мартена.

На ближней к нам яхте в проемах нижней палубы со строп свисали шлюпки, а с верхней палубы выглядывала лопасть вертолета. Я достала телефон и обнаружила, что Адам Росс ответил на мое сообщение.

Посмотрел я это долбаное видео с места крушения. Будешь мне за это должна! Там же призрак! А вот это трос от «Зодиака».

Он прислал скриншот с белой лентой и от руки обвел ее там красным кружком. Это был тот кадр с видео, где дайвер только-только распахнул дверные створки и уже собрался пробраться в каюту. А снаружи развeвалась гниющая белая лента.

Я загуглила «зодиак» + «яхта».

– Фин. Нет, ты только посмотри на это, Фин. Смотри.

«Зодиаки» производят разных размеров, на одного, на двоих людей, можно хоть до шестнадцати. Это самонадувные спасательные лодки, продают их в канистрах, а надувают с помощью троса, прикрепив его к перилам судна. Стоит потащить за трос, и лодка сама надувается и спускается на воду, оставляя за собой только трос, закрепленный на перилах.

Кто-то вышел на этой лодке в открытое море. Полиция с самого начала не на тот след напала.

– Но кто?

– Может, жуткий тип, что оплачивал чеки? – предположила я. – Она могла устроить это, чтобы Гретхен Тайглер точно не пришлось содержать родню Леона. Она даже бриллиантовое колье на борту не оставила – либо оттуда по почте отправила, либо, вероятнее всего, с собой увезла. Может, Тайглер отписала ей целое состояние, а брак с Леоном мог поставить это под вопрос. Наверняка она негодовала, что ее могли так запросто оттеснить, учитывая все, на что она пошла ради Тайглер.

– Слушай, тут нужно осторожней, – отозвался Фин. – Нельзя же косвенно кого-то обвинять, пока у нас нет доказательств.

Я согласилась, у нас еще много пробелов, но мы все ближе подбирались к ответу.

Мы рассматривали фото с тросами крупным планом, как вдруг от Трины Кини пришло сообщение:

– Это она. БЕГИТЕ.

40

Я набрала мобильный номер с визитки Дофин.

– Мы можем подъехать на место в течение часа, приглашение еще в силе?

– Разумеется. Давайте через час. – Она продиктовала мне бортовой номер самолета и сказала назвать его на входе в аэропорт. – Вы знаете, куда ехать? Аэропорт Ничелли на острове Лидо. – У нее был до ужаса прекрасный итальянский выговор. – Буду вас ждать.

Я не сразу поняла, что на том конце провода уже никого.

Мы с Фином добрели до садов Джардини делла Биенале Арте и наткнулись на одно кафе. Мы заказали возмутительно дорогущий кофе и сели снаружи.

Фин достал телефон.

Первая серия подкаста набрала уже десятки тысяч лайков и ретвитов. Под второй лайки уже перевалили за сто тысяч. Фин пришел в восторг.

Крупные газеты выпускали материалы с рассуждениями о нашей затее с этической точки зрения, в основном ругательные. Стервозная колумнистка, которая якобы «говорит, о чем все остальные только думают», написала в колонке, что и раньше терпеть меня не могла, и сейчас того же мнения. Она винила меня в смерти второй девушки. Были там и биографические очерки про Фина и Софи Букаран. Много было сдвоенных фотографий Анны-на-ступеньках с плакатом о розыске Софи Букаран, с указательными стрелочками и обведенным кружками шрамом.

Софи Букаран не объявляли погибшей, просто отметили как пропавшую без вести. Были там и твиты от полицейских, работавших тогда над этим делом, где они меня просили с ними связаться.

Мы сидели на улице, и на фоне было слышно, как плещутся волны. Фин включил запись, и я начала: «Здравствуйте, я Софи Букаран. Это не часть подкаста, просто для пущей ясности – да, я та самая Софи Букаран, Софи, которая выступала по делу об изнасиловании в отеле Сохо десять лет назад. Вот, собственно, и все, что я хотела сказать по этому поводу». Фин выпустил коротенькое аудио и расписал в подробностях наш перелет, прибытие и нашу встречу с Джулией. Он вставил крохотный отрывок из записи нашего с ней интервью. Мы оба заулыбались, послушав его, оттого, какой у нее был глубокий низкий голос.

– Так странно, – говорила Джулия на записи. – Все ярлычки с одежды срезаны, и вообще. Странно.

Но следующую реплику он вырезал – ту, где Джулия говорит, что она все-таки против записи интервью. Фин не видел тут ничего страшного, он сказал, что именно в этот момент она отозвала свое согласие. Я возразила, что не уверена, имела ли она в виду интервью в целом. Разве она не постфактум отозвала изначально данное согласие на запись? Нет, ответил Фин, все в порядке, не беспокойся.

Вот только я забеспокоилась. Я считала, что Джулия – женщина восхитительная, а использовать ее голос попросту неуважительно, если вдруг она была против. Как-то совесть у меня была не на месте.

Мы еще раз переслушали запись, и звучало все хорошо. Только Фин залил серию в «Твиттер», как у него зазвонил телефон. Звонил его агент.

– Вот это номер! Я и не знал, что у меня до сих пор есть агент. – Он отошел, чтобы поговорить наедине.

Я впервые с Инвернесса осталась одна. А вдруг Дофин Луар – психопатка? Я не знала точно, кто такие психопаты, но уж очень странно, когда встречаешь кого-то, кого ты пытался убить, и не выказываешь никакой реакции. Я подумала о задушевной, чудной Джулии и заскучала по девочкам. Я так по ним скучала, но знала, что с ними все в порядке, пока рядом Эстелль. Они ей нравились, и она нравилась им. Прямо сейчас я ее ненавидела, но девочек я ей могла доверить. Может, я и преувеличиваю. Но это немного приглушало чувство жгучей обиды.

Тут, как будто мои мысли подслушал, зазвонил телефон, и это оказался Хэмиш.

– Я загуглил. Ох, Анна. Мне так жаль. Я и не знал. Ты в безопасности?

– Прости меня за все вранье.

– Я все думаю, что, если бы такое с девочками случилось…

Что это случилось со мной, было, очевидно, недостаточно грустно. Но настроена я была примирительно и ответила:

– Да.

– Ты была совсем еще девчушка. Мне так жаль.

– Все в порядке. Ты перевезешь их?

– Да. Прошлой ночью кто-то вломился в тот дом. Мне звонила полиция. Ничего не украли. Я думаю, они искали тебя.

Мы на секунду в ужасе умолкли.

– Черт, Хэмиш, мне так жаль. – Мы уже нечасто откровенничали друг с другом. Все доверие как испарилось. Было немножко неудобно. – Задело тебя, что они не украли твои ненаглядные якобы антикварные objets d'art[12]?

– Да, задело немного. Наверняка модернисты. – Хэмиш иногда бывает обезоруживающе бесстрастен. – Девочек я перевезу, как ты и сказала, мы позаботимся о них, пока все не закончится.

– Можно мне с ними поговорить?

– Они сейчас плавают.

Мы немного повисели на линии молча, слушая дыхание друг друга.

– Береги их, Хэмиш. Все остальное не имеет значения.

– Хорошо, – прошептал он. – Ужасно жаль, что все так разом навалилось. Анна, прости меня за весь этот бардак.

Он чувствовал себя виноватым и надеялся, что я его успокою. Подозреваю, с Хелен он себя вел точно так же. Как и Леон, Хэмиш был такой обаятельной сволочью. Легкомысленный обворожитель, краснобай, но до мозга костей эгоист. Я, кажется, питала слабость к подобным мужчинам.

– Анна? Прости?

Он вымаливал прощение. Я ничем ему не была обязана, мы ведь уже не семья, но я дала ему поблажку, потому что любила его и, наверное, всегда буду любить.

– Это могло произойти в любой момент, Хэмиш. Дело не в том, что ты ушел от меня, а в том, что Фин – знаменитость. Я рада, что девочек не было дома, когда это случилось. А с тобой, и даже с Эстелль – я просто рада, что они в безопасности.

– Я знаю. Анна?.. – Голос у него стал тоненький, потом совсем оборвался, дыхание сбилось. Глубокие чувства давались ему нелегко.

– Хэмиш, если что-то… если мы в последний раз разговариваем. Я тебя до глубины души любила.

– Анна? Я… тоже люблю. – Голос у него сорвался на фальцет. Он плакал так, что ничего сказать не мог, но и не страшно. Ответное признание мне было не нужно.

– Прощай, Хэмиш. – Я повесила трубку, пригубила кофе и вспомнила, как дома по утрам пила кофе, пока еще все спали и я могла почитать, любимое мое воспоминание. Я предалась воспоминаниям, но тут вернулся Фин.

Улыбаясь и с горящими глазами, он плюхнулся на стул.

– Что говорит агент?

– Она все еще мой агент, и она вне себя от восторга. У нее куча идей для нас по возвращении. Про нас пускают материалы в газетах и журналах, в ток-шоу и на радио, наш подкаст крутят просто везде. А с точки зрения движения #Metoo тут вообще особая история.

Он все болтал, расписывал, что нас ждет, как мы поднимем кучу денег и все в этом роде. Он радостно смотрел в будущее, строил планы.

А у меня совсем другое было на уме. Я просто со всем соглашалась.

– Нам предложили крупный аванс, если возьмемся за книгу. Я с книгой не справлюсь. Может, ты займешься?

Я ответила, конечно, почему бы и нет, напишу.

Кстати, о книге. О чем я только думала? Я даже не задумалась, каково это – писать книгу: шесть месяцев сомнений в себе, слова все не те и не там, параграфы, которые душат друг друга, гражданская война в пределах страницы, смертная скука оттого, что пишешь о себе. Я просто тут же выпалила – да, конечно, почему бы и нет, напишу. Я ответила «да», как будто впервые решила попробовать капучино. Ну раз так, вперед. Если хочешь, я могу прямо сейчас попробовать, пока автобуса ждем.

– Короче, – добавила я. – Вчера ночью в Глазго кто-то вломился к нам в дом.

– Господи боже.

– Знаю.

– Черт!

– Да. Ничего не украли. Хэмиш думает, они искали меня. Очень стремно. Надо съездить разузнать, что задумала эта Луар.

Мы нашли такси до причала при аэропорте Лидо, залезли внутрь и, как местные, застегнули пальто на все пуговицы. Вскоре мы вышли в открытое море, и температура резко упала. Кругом раскинулась холодная водная гладь.

Мы подошли к острову Лидо и пришвартовались у причала при аэропорте. Заплатили водителю сто евро, чтобы он выключил двигатель и зашел вместе с нами в кабинку. Мы выжидали, задернув тюль, и наблюдали. Не прошло и пары минут, как мы заметили лодку, шедшую из города. А потом увидели, как из лодки вышли они. Дофин Луар, а следом – мужчина с багровым лицом, в потрепанной кожанке.

– Вот это тяжеловес, – шепнул Фин.

– Ты думаешь?

– Он ей не ровня. Только посмотри, какие у него громадные руки.

Мужчина потянулся к перилам, и во внутреннем кармане его куртки мы заметили ножны с ножом. Он сел впереди ожидавшей их машины, Дофин села сзади, и они поехали в сторону аэропорта. Тут я сказала Фину:

– Вот от этого мужчины мы спасались в Сен-Мартене.

41

В натянутом молчании, в ужасе мы развернули наше такси обратно в сторону города и высадились у вокзала. Мы знали, что Луар наверняка что-то задумала, что у нее, возможно, есть свои люди, и мы знали, что уже не сядем с ней в самолет, но от одного вида ножа в кожанке у того мужчины нам захотелось моментально и без оглядки бежать. Мы были жутко напуганы. Я хотела переговорить с Гретхен Тайглер, но, похоже, через Луар делать это небезопасно.

На станции я купила два билета в первый класс на ближайший поезд до Лиона, который уходил без малого через час со станции Санта-Лючия и шел с пересадкой в Милане. Я решила, что не стоит ждать его у самой станции. Вокзал был маленький, спрятаться тут негде. Всего в пяти минутах ходьбы отсюда жила Джулия.

Это я предложила вернуться проведать ее. Мне нужно было спросить у нее разрешения использовать запись ее голоса. Затея бесполезная, новую серию мы ведь уже загрузили, но меня загрызла совесть, мне хотелось официально спросить ее разрешения в знак уважения. Фин решил, что с моей стороны это глупо, но мне нужно было дать ей знать, что я хотя бы спросить озаботилась. Таким красавицам, как Джулия, в жизни выпадает нелегкий удел, слишком многое на них проецируют и постоянно задвигают на второй план. Наверное, мне хотелось этим донести, что мне небезразлично ее мнение, а еще, может, хотелось, чтобы она опять похвалила мои брюки. По-моему, я на нее немного запала.

И вот мы пошли к ней назад.

Пробрались по узким закоулкам мимо складов к лавке Малика, а оттуда уже легче легкого. Многие теряются в Венеции, она сбивает с толку, все из-за петляющих улочек и высоченных зданий, мало сквозных просветов и ориентиров, но мы опять отыскали тот дворик и увидели ее дверь. Мы не обратили внимания, что дверь висела нараспашку, пока не подошли почти вплотную.

Фин тронул дверь и кончиками пальцев толкнул ее. Дверь со скрипом распахнулась, и открылась темно-синяя комната. Мне пришлось схватить Фина за руку, иначе он вошел бы внутрь.

Мы встали в проеме и моргали, вглядываясь в темноту комнаты. Я разглядела ноги Джулии.

Дырку на подошве ее розового носка. Один из кроксов слетел и лежал, багровый от крови, метрах в трех, ближе к двери в спальню.

Я встала перед Фином. Его затошнило.

Джулия лежала на спине, с побелевшим лицом, рот и подбородок весь в кровавой жиже. Нож, видимо, пробил ей легкое. Ее пырнули столько раз, что ее розовая сорочка стала темно-красной, и соцветие на груди мокро поблескивало. На полу валялся кухонный нож. Она, наверное, всего за пару минут истекла кровью до смерти, но за это время доползла через всю комнату до журнального столика, заставленного фотографиями в рамках, оставив за собой сгустившийся местами в лужицы кровавый след.

Она проползла весь этот путь и теперь держала в руке рамочку с фотографией Виолетты. Той было лет семь, она стояла в балетной позе, с выпяченным в пачке животиком.

Тут я заметила, что глаза у Джулии открыты.

Желание закрыть глаза мертвым, по-моему, присуще всем людям. Когда умерла мама, мне нужно было закрыть ей глаза, чтобы ее защитить, хоть она и умерла – моргать ведь она уже не могла. Но Джулии глаза никто не закрывал.

Спальню всю перетряхнули, перевернули кровать, а содержимое коробок было раскидано по полу. Валялась пустая коробка, а под ней виднелся кровавый след.

Неужели Джулия туда ползла, пока они все перетряхивали? Или они ждали и смотрели, как она умирает, а потом взялись копаться в ее жалких пожитках? У Джулии ничегошеньки не было. Тот, кто перетряхивал квартиру, явно не деньги искал.

– Вот теперь и правда нужно вызвать полицию, – прошептал позади меня Фин.

– Нет, господи, только без итальянской полиции. Они сто лет нас будут тут мурыжить. Надо выбираться, прямо сейчас.

Мы вышли и закрыли за собой дверь. Быстрым шагом заторопились обратно на станцию, запыхались, голова закружилась.

– Там повсюду наша ДНК, – шепнул Фин, как только мы прошли лавку Малика.

– Не думай, Фин, просто шагай вперед.

Шли мы очень быстро. И зря. Теперь мы заблудились. Я не могла сосредоточиться, да и вообще смотреть вокруг, в глазах стояли слезы, сердце колотилось, а кругом все выглядело одинаково. Мы могли опоздать на поезд.

– Стой, – сказала я. Он встал, и я тоже. Прислонились к стене. Подышали.

– Наша ДНК… – заскулил Фин.

– Смотри: мы давали ее адрес водителю, заставили его три раза прочитать, а потом выпустили с ней интервью. Следы ДНК – это меньшая из наших проблем.

– Что происходит? Кто ее убил?

Мне хотелось верить, что убийство Джулии не имело к нам отношения, но в глубине души я знала правду. За нами первыми придет полиция, когда найдут тело. Нам не дадут уехать из страны. Надо было выбираться прямо сейчас.

Не решаясь спрашивать дорогу, мы пошли на свет с набережных Гранд-канала и, прибившись к толпе служащих, добрались до станции Санта-Лючия.

Внутри, сквозь лабиринт стеклянных витрин, вился путь на платформы под открытым небом. Возле «Восточного экспресса» собралась толпа на поезд до Вены. Наш поезд находился на соседнем перроне, и нам пришлось продираться сквозь толпу ошеломленных фанатов.

Мы нашли свои места, в самом начале вагона, и сели за столик друг напротив друга. Никакого шума, да и вряд ли кто-то в последний момент побежит к хвосту поезда. Только бизнесмен один скользнул в вагон и уселся в противоположном конце, по диагонали от нас, настолько далеко, насколько возможно, но нас это вполне устраивало.

Я подняла глаза и увидела, что Фин, закрыв лицо руками, рыдает.

– Ну, Фин, ну что ты. Перестань.

Вот только перестать он не мог.

– Я больше не хочу в этом участвовать, – заныл он. – Хочу домой.

Мне хотелось того же. Мы сами не знали, что делали. А вдруг они нашли бы девочек, или Эстелль, или Хэмиша?

И вот мы сидели, избегая встречаться взглядом, и горевали по утраченному величию в лице Джулии, пристыженные, до смерти напуганные и несчастные.

Поезд рывком тронулся с места и, постепенно оставляя Венецию позади, пошел через лагуну в густой прибрежный туман.

42

Те из вас, кто еще тогда следил за подкастом или слушал его позже, наверняка ждали этой главы. Простите, если тут я вас разочарую.

Серия подкаста «Мы напились с наемным убийцей» взяла целый ряд наград и побила все рекорды по количеству скачиваний. Людям она показалась веселой, и странной, и трогательной, и запросто завоевала их сердца, только случилось все совсем иначе. Мы напивались не с каким-то там весельчаком, травившим жуткие байки, – по крайней мере, это далеко не вся история. Я привожу текст серии ниже курсивом. Можете его пролистать, если не хотите портить воспоминание.

Истинная суть истории зависит от того, когда она рассказана, где и кому. В той серии подкаста низким голосом пьяница со странным акцентом травит дикие байки. Но в контексте смысл меняется. И вот вам контекст.

Мы были в шоковом состоянии и лихорадочно соображали, что теперь делать. До тех пор было весело, хотя и страшно, мы пренебрегали только своей безопасностью, но теперь из-за подкаста погибали люди, с которыми мы проводили интервью. Не думаю, что мы с Фином были к такому готовы.

На тот момент я думала, что есть два варианта: либо Гретхен заказала Джулию, чтобы нас припугнуть, либо Джулия что-то знала и ее убили, чтобы та нам не проболталась. Но ведь никто не знал, что мы вернемся и найдем ее, а значит, это не предупреждение. Что меня поразило, так это степень насилия. Джулию столько раз пырнули. С ожесточением. В порыве чувств. В любом «тру-крайм»-подкасте вам скажут: тут что-то личное. Глаза ей закрывать не стали; бездумно обронили коробку посреди кровавого следа до фотографии Виолетты. Но что меня больше всего беспокоило, ведь я примеряла на себя последние мгновения жизни Джулии, так это вот что: фотография не была прижата к сердцу. Она не обнимала фотографию Виолетты. Фотография лежала картинкой вверх, как последнее послание миру, подведение итогов: вот все, что было ей дорого в жизни.

Я выглянула в окно поезда. Мы постепенно пересекали лагуну сквозь стелющийся густой туман. Фуры и машины на дороге стали будто выцветшие и призрачные.

Мы сидели, уставившись на мокрые, напуганные лица друг друга. Фин так и продолжал рыдать. Это напомнило мне об одном упражнении на доверие: семейный психолог сказала нам с Хэмишем сесть напротив, колено к колену, и смотреть друг другу в глаза – по ощущениям, часов семь кряду, и все это время я только и думала: «Ненавижу тебя».

Мы с Фином вытащили телефоны и хотели было покопаться в них, подуспокоиться, но связь пропала, а вайфай был «временно недоступен». Пытаясь прийти в себя, я взялась листать фотографии девочек, но наткнулась на селфи, где мы с Эстелль стоим в обнимку в парке на весеннем концерте. Щеки у нас горели, и мы обе смеялись, а на заднем плане красовался викторианский эстрадный павильон. Я отложила телефон.

Сквозь двери между вагонами просматривался вагон-ресторан. Я вытерла лицо и пошла купить чего-нибудь выпить.

Пройдя автоматические двери, мимо просторного туалета, доступного для кресла-каталки, я попала в вагон-ресторан с отделкой из красно-белого пластика, совсем новехонький. Внутри вагон был усеян высокими стоячими столиками. Стойка с сидячими местами для завтраков выходила к окну. Тут сзади подошел Фин и встал рядом со мной.

Низкорослый итальянец за стойкой обратился ко мне:

– Виопа sera, signora. Cosa vorresti?

Итальянский y меня ужасный. И мне было жутко неловко, когда я пыталась заказать две маленькие бутылочки вина, по одной мне и Фину, на что обслуживающий меня официант ответил отказом. Две маленькие бутылочки обойдутся нам дороже одной полноценной бутылки вина. Не думаю, что я с ним тогда согласилась, но все было как в тумане, а я, в расстроенных чувствах, старалась не выдать свой ужасный итальянский.

Мужчина откупорил целую бутылку белого вина, поставил на стойку, накрыв ее одним-единственным пластиковым стаканчиком, и спросил у Фина, что ему угодно. Фин хотел водки, но мужчина опять-таки на очень быстром певучем итальянском возразил, что это неразумная трата. Фин не понял, что тот ему говорил, покивал, показал что-то руками, и официант воспринял это как заказ на полбутылки водки.

Вышло очень дорого.

Ни я, ни он уже не могли мыслить трезво. Фину каким-то образом всучили яичный сэндвич с огроменной пачкой чипсов «Паприка Экстрим». Они еще сыграют свою роль в нашем приключении, довольно неожиданным образом.

Вернувшись на свои места, мы устроились за столом и взялись за бутылку. Поначалу алкоголь успокоил, согрел, унял боль. Совсем как лекарство. В любом другом месте можно было бы на этом успокоиться, встать и уйти, вот только мы застряли на неторопливом поезде до Милана. Нам предстояло еще десять часов пути и пересадка в Милане, чтобы добраться до Лиона, а мы как будто останавливались на каждой станции. Вот почему мы стали пить дальше, хотя алкоголь уже сделал все, что мог сделать хорошего.

Может, вы уже заметили, но сон во всей этой истории почти не фигурирует. Мы выкраивали пару часиков то тут, то там – в самолетах, в залах ожидания аэропортов, но, по сути, жили на адреналине. Фин был ужасно худой, а я вообще особенно не пила. Потом еще и отопление в вагоне включили. Я на мгновение, как мне показалось, прикрыла глаза и тут же отрубилась.

Я услышала, как буквально у меня под ухом кто-то разговаривал, и различила голос Фина. Я смутно задумалась, что там такое, мне правда хотелось узнать, но проснуться я никак не могла. Где-то с час я пролежала в отключке. Поезд уже тронулся со станции Виченца, и тут я проснулась, с пересохшим горлом и опухшими глазами.

Что я увидела перед собой, глубоко меня поразило.

Напротив меня, рядом с Фином, сидел тот самый мужчина из Сен-Мартена, это его мы видели с Дофин Луар. Они с Фином улыбались, подавшись вперед, и завороженно слушали человека, сидевшего рядом со мной.

Бутылка водки Фина стояла на столе пустая. Они почти прикончили вторую такую же. Вино тоже прикончили, как и сэндвич с яйцом, только запах остался. Я резко дернулась вперед в попытке стряхнуть с себя сон, и они все радостно на меня обернулись.

Я потерла глаза. Они уже прилично нализались, но Фин их всех переплюнул.

– С добрым утром, принцесса! – сказал здоровяк по соседству со мной. – У меня тост! За нашу принцессу!

Слово «принцесса» он почти что прошипел. Не по душе мне было, как он это сказал.

Я посмотрела на него. Румяный такой, в старомодном сером пиджаке с большими накладками на плечи и засаленными лацканами. Пахло от него сигаретами с водкой, смесью розовой воды и затхлого пота. Может, эти двое заодно? С виду один в один. Но на пьяную голову и в полудреме я не смогла сообразить, что происходит.

Фин представил меня здоровяку, сидевшему рядом со мной: это Дэми. Дэми, это…

Меня зовут Анна, ответила я. Не то чтобы я этим заявляла о своей личности. Совсем еще спросонья, не успев прийти в себя, я забыла, кем я на тот момент по идее была.

Дэми обернулся и пожал мне руку. Ухватившись за нее слегка крепковато. Ладони у него были как лопаты, и в руку мне впилась уйма колец. Костяшки все в шрамах. Его руки мне напомнили схватившие меня за шею на кухне мозольные руки, когда я еще была Софи. Неужели это тот самый мужчина, пытавшийся меня убить? Я вгляделась в лицо, но не узнала его. Он следил за мной слезящимися глазами с желтушными белками. Губы у него изогнулись в улыбке.

Он поднял бокал, указав им на меня:

– Тост!

Фин объяснил, что Дэми подошел составить нам компанию, когда я уснула. Он устроился вон там, когда мы сели в поезд, помнишь? Фин показал на место, которое до этого занимал застенчивый бизнесмен. Я помотала головой, но Фин этого не заметил. А я имела в виду, что никого там больше не было, когда мы садились на поезд. Кто-то зашел уже после нас и сел туда, откуда мы бы его не увидели. Но Фин был пьян. Он совершенно об этом забыл.

Так вот, продолжил Фин, когда я уснула, Дэми присел немножко поболтать и выпить, а потом, на остановке в Падуе, на поезд сел еще вот этот малый! Он указал мне на мужчину рядом с ним. Не думаю, что Фин его узнал.

– Привет! – откликнулся тот. – Меня зовут Звиад! – Английский у него был хороший. – Простите. Мы съели ваш сэндвич, но вы не волнуйтесь. Я принес еще водки!

Это вызвало у Дэми восторженный возглас.

– Знаешь, кто это такой? – спросила я Фина, показывая на Звиада.

Те оглянулись друг на друга и расхохотались.

– Это тот самый человек, который нас преследовал!

– Знаете, – сказал Звиад, весь из себя румяный, широкоплечий, с голосом на удивление мягким, – мисс Букаран, должен вам признаться: для меня это честь. Вы ведь дама знаменитая, – он прижал руку к груди и поклонился, насколько позволял ему столик.

– Откуда вы родом?

– Албания.

Я перевела взгляд на второго мужчину.

– Вы тоже?

– Нет! – ответил Дэми, наигранно оскорбившись. – Сам-то я грузин.

Тут все бурно расхохотались. В течение всего путешествия, если вдруг повисало молчание или пропадал настрой, кто-нибудь повторял эту шутку, и все тут же смеялись. Так и продолжалось вплоть до удушения гарротой в туалете.

Фин объяснил, что Звиад сел на поезд и, ну, сама понимаешь…

– Нет, – отвечала я, – не понимаю.

– Ну, – сказал Фин, – очевидно, на твой счет он имел намерения отнюдь не благородные.

– Приказ есть приказ, – извиняющимся тоном хмыкнул Звиад.

– А я тут уже выпивала с нашим дорогим Дэми.

Фин со Звиадом глянули на меня. Оба вскинули брови. Разве Дэми Звиаду начальник? Нет, не похоже. Он был весь в шрамах. Лет сорока. С виду похож на русских бандитов, из тех, что в Лондоне сидят на террасах у русских кафешек в районе Суисс-Коттедж, целой гурьбой за столиком – и все в дешевых костюмах, покуривают и прихлебывают кофе. Он был грузин, а значит, примыкал к ворам, преступной мафии, которая насчитывает множество поколений, имеет особую жесткую культуру и специфическую форму одежды. Как я поняла, Звиад прекрасно знал, кто такой был Дэми. Он бы не доставил нам хлопот, пока с нами Дэми. Даже у быдла есть своя вертикаль власти.

А вот Фин и не заметил, что Дэми – бандит. Фин решил, что Дэми – просто харизматичный попутчик, такой обеспокоенный свидетель, защищавший нас от Звиада.

– Вы действуете по приказу? – спросил Дэми Звиада. – От кого?

Звиад заметно стушевался:

– От нанимателя.

Дэми ухмыльнулся и сощурил глаза:

– Хорошо, наверное, когда есть работа.

Звиад до корней волос покраснел. Я не понимала, что происходит. Наверное, какие-то бандитские разборки.

– Еще вам байку расскажу! – объявил Дэми, хлопнув по столу. – Догнаться надо!

Когда во все стаканы подлили, Дэми сделал глубокий вдох и начал:

– Как-то раз…

– А можно под запись? – нетрезвым движением Фин протянул ему обеими руками телефон с микрофоном.

Деми глянул на них. Затуманенным взглядом. Моргнул. Пил он больше всех, но мыслил до сих пор куда трезвее нашего. Он пожал плечами и с надутым видом ответил:

– Пожалуйста.

Фин включил диктофон и поставил на стол. Так и началась та серия подкаста:

– Жил-был один человек, и звали его, допустим, Дэми. Ха-ха-ха-ха!

На этой реплике Фин со Звиадом рассмеялись.

– Вырос этот самый Дэми в маленьком городишке. Ничего там не было. Все были очень бедные, НО оттого, что все были бедные, никто и не знал, что у них ничегошеньки нет. Ну вот есть у меня палка, а у тебя две палки, ты и чувствуешь себя богачом, верно говорю? Все относительно. А там одни убогие домишки с земляными полами да детишки тощие, полдня голодные, шныряют везде, и никто за ними не присмотрит.

Картина вырисовывалась мрачная, но как Дэми любовно об этом рассказывал, с полуулыбкой на губах и голосом даже ниже обычного, склонив голову на грудь.

– Детишки в той деревне все сплотились, – он нарисовал на столе большой круг. – Да? Присматривали друг за другом. Но двое мальчишек сдружились особенно, Дэми с Ергеем. Одногодки. Оба жили без отцов. Один помер, другой срок мотал. Ергей вообще мужик бешеный. Такое выкинет порой, очень вспыльчивый. А вот Дэми, он человек скорее рассудительный, серьезный. Ни капельки не похожи.

Так вот, растут они и дружат, ближе, ближе, ближе. Подросли и поехали судьбу искать в большой город. Вместе на улице спали, вместе пили, делали… всякое. В общем. Нашли они работу. Как у тебя, Звиад. Время идет, Дэми работает на босса, и Ергей на него же, только в другом городе. Долгое время они друг с другом не виделись. Очень, очень долго.

Голос у Дэми стал мягкий, точно шелковый, глаза подернулись поволокой. Он будто сам вернулся в те времена, заново переживал их.

– И вот, в тот день Дэми получает приказ. Кто-то ворует наши деньги, в кругу своих, и мы знаем: вор – один из двух. Надо уладить. И вот Дэми едет по адресу, садится ждать, наблюдает и видит, как те двое, кого ему надо убить, выходят из бара. Дэми опускает в машине окно и подзывает их. Одним из них оказался Ергей.

Фина это прямо ошеломило, а Звиад прикрыл рот рукой. Дэми прервался, так его переполняли чувства, он едва мог слово вымолвить, но это все печаль пьяницы, мимолетная и неглубокая. Мне показалось, он уже не раз рассказывал эту историю и знал, что заходит она на ура.

– И вот эти двое садятся в машину к Дэми. Ергей на переднем сиденье. Он так рад повидаться с Дэми. Как давнишние друзья, сидят, наверстывают упущенное – ну привет, как сам, чем занят? Достают бутылку. Сидят в машине, курят, пьют, хорошо проводят время. Наконец Ергей говорит: «А ты-то тут зачем, Дэми?»

И Дэми отвечает: «Ты знаешь зачем».

Он наполнил стакан и залпом выпил.

«Сам знаешь, зачем я приехал, Ергей».

И вот Ергей понял зачем. Теперь они оба знают.

Так вот, Дэми оборачивается и всаживает второму пулю в голову, БАХ. В машине труп. И знаете, что говорит Ергей?

Ергей говорит: «Дэми. Я рад, что это сделаешь ты».

Такой вот он был человек. Знает, что тут ничего не поделать, и находит в этом что-то хорошее.

Дэми это задевает за живое. И вот, они выбрасывают труп из машины, прямо в придорожную канаву.

Дэми жестом показал, как тот перекатывался, и на лице у него заиграла улыбка. Тут я и поняла, что никакая это не байка, а воспоминание, и задалась вопросом, нам-то он зачем это рассказывает.

– Так вот, сидят они и треплются. Травят байки со времен их жизни в деревне, как они рыбачили, играли, лазали по крышам и бегали в школу голодные. И как они потом вместе уехали, как в город приехали и стали важными шишками.

И вот идут они на пару пропустить последнюю рюмку. Вообще-то, даже не одну. ОЧЕНЬ даже немало, – хихикнул он. – Пьют сидят, ну а Ергей рассказывает, как на самом деле было, про все лихие кражи, про лихие деньки, как воровал у боссов, даже спал с женой большого босса! Лихо пожил – настоящая исповедь вышла, последняя исповедь.

А Дэми рассказывает Ергею обо всех своих убийствах, обо всех печальных, дурных делах – обо всем, что он когда-либо совершал.

И вот, на исходе ночи снова в машине сидят, и Ергей говорит: «Ну ладно. Вот теперь уже пора. Пора тебе меня убить».

Но Деми отвечает: «Ергей. Я не могу».

А Ергей ему: «Ты должен. Порядок такой. Ты должен убить меня, а иначе тебя убьют».

Но друга убить Деми никак не может. Пытается, но не может. И плачет. Говорит: «Вот убью тебя, и кто я тогда? Животное, вот кто».

Он говорит Ергею, что убить его не сможет, но тому придется насовсем исчезнуть. Дэми заставляет Ергея бежать.

И Ергей исчезает. На время. Боссу Дэми говорит, что убил его, а тело скинул в реку. Только тела так и не находят. Время идет, а тела все нет. Их это настораживает. Вскоре уже никто не верит, что Дэми убил Ергея. Зато Дэми спас друга детства. Он сделал свой выбор. И вот Ергей исчезает. На время.

Но Ергей мужик лихой, и времена лихие. Война гражданская, новый режим, закручивают гайки, давят торговлю и вот это все, а главный босс, он же чует неладное. Полиция вся у него в кармане. Он и говорит им – разыщите Ергея.

И знаете, как полиция его разыскала? Они написали письмо его матери и сказали, что тот выиграл в лотерею. Главный приз: какой-то долбаный айпад. Приходит он домой забрать свой новенький айпад, и – на тебе!

Фин со Звиадом рассмеялись. На записи слышно, как они смеются над наивностью Ергея. Оба смеются, будто их такими фокусами не проведешь. Вот только их уже обвели вокруг пальца.

Я тоже смеялась. Сложно было устоять, но я смотрела, сама себе удивляясь, что тоже смеюсь, и видела, что, хотя Дэми смеется, глаза его холодны. Глазами он прикидывал степень угрозы от двоих мужчин, сидевших перед ним. Звиад вовсю хихикал, мускулы аж ходуном ходили. Он нагнулся к столу, и Деми подсел поближе, заглянув под кожанку Звиада. Я видела: Дэми приметил нож. Увидела, как он моргнул, опять засмеялся и как ни в чем не бывало продолжил историю.

– Так вот, полиция вяжет Ергея, когда тот приходит за айпадом. Ергей тот еще олух. Ладно, говорит, меня берите, только маме пусть дадут айпад!

А полиция ему: отпустим мы тебя, Ергей, понял? Ты нам не нужен, нам бы рыбу покрупней. Говорят ему, что босс убил его друга Дэми за то, что тот Ергея не убил. Босс отхватил Дэми яйца. Босс сварил Дэми живьем.

Ергей в отчаянии. Он и знать не знал, что Дэми убили. Что станется с ним, ему все равно, Ергею главное – босса сместить. Вот он и выложил полиции все, что босс приказывал Дэми. Кого именно его подсылали убить, кого он завалил, а кого не он. Тот выдает им всё, он ведь хороший друг и хочет боссу отомстить за убийство Дэми.

Но Дэми-то не убивали.

А полиция работала на босса. Они обманом выманили у Ергея показания против него, и вот Дэми уже под арестом. А все потому, что тот любил друга детства.

Ергея полиция отпустила. И приговорили его жить с сознанием того, что он натворил.

Дэми подлил себе в стакан.

Фин спросил:

– А что случилось с Дэми?

Дэми поднял глаза:

– Его за все эти убийства арестовали. Столько дел закрыли! И для ментов хорошо, и для босса. А Дэми посадили в тюрьму, и на второй день его там убили.

За столом все были сбиты с толку.

Дэми воскликнул:

– А! А вы подумали, что Дэми – это я? Расхожее имя, Дэми! А вы подумали, что это я тот самый парень?

Фин со Звиадом громко и с облегчением расхохотались, сказав, что это просто гениально. Они ведь правда думали, что это он! Ха! Вот облапошил! Ха!

На этом серия обрывается.

Его история была о том, как убивают людей, о том, что полиции веры нет, про неизбежность смерти и наказания. Но кроме меня, этого никто не услышал.

Когда смех подутих, Дэми наклонился вперед и прошептал Фину:

– Расскажу еще одну историю, историю из жизни, если выключишь диктофон.

Фин выключил диктофон, а Звиад подлил себе водки и опрокинул стакан.

– Кто из вас, – спросил собравшихся Дэми, – слышал про Сучью войну?

– Я слышал! – ответил Звиад. – Я слышал про Сучью войну.

– Ясное дело, ты-то наслышан! – отозвался Дэми, отмахнувшись от него, точно не брал в расчет надежного покупателя. – А вот Финдлей Ко-Хен. Вы вот знаете эту историю?

Фин помотал головой.

– Ну что ж! – сказал Дэми. – У всех стаканы налиты? Всем налить!

Он наполнил нам всем стаканы. Все поднесли стаканы к губам. Вот только мы с Дэми не выпили. Мы накренили стаканы и после причмокнули, но пить не пили. Он к чему-то готовился, но за мной не следил, я ведь женщина.

Дэми опять завел шарманку и развел руки в стороны, как бы приглашая нас за собой.

– Как-то раз далеко-далеко на востоке группа мужчин объединилась в некий клуб! И в клубе этом были правила. Так вот, мужчины эти, умные мужчины, храбрые, красавцы, – он похлопал себя по щеке, захлопал ресницами, и все рассмеялись, ведь Дэми-то совсем не красавец, – объединились эти умные красавцы-мужчины и создали в своих интересах тот клуб. И правил в нем было немало. Но самое первое правило: не сотрудничать с авторитетами. Даже газету полицейскому не передать, даже бумажку в камере тюремной не взять, свет не включить. Ни в чем не содействовать авторитетам. Воровской закон. Воры.

Я глянула на Фина со Звиадом. Они ловили каждое слово Дэми. Его истории пугали публику и льстили ей, будто намекая, что им есть место среди подобных людей, живущих легендарную жизнь, что жизнь и смерть в их руках. Только они не слушали, что говорил нам Дэми. Это была запретная история. Ему нельзя было даже вскользь упоминать о ворах перед гражданскими вроде нас. Нельзя было произносить слов «воровской закон» и вообще признавать, что такой феномен имел место. Он собирался всех нас перебить.

Фин этого не знал, но вот Звиад уж мог бы заметить.

– Воры заправляли всем. Сельским хозяйством, поездами, сигаретами, НО: тут явились нацисты! Немцы! И вот авторитеты говорят: Вы! Красавцы-мужчины! Можете выйти из тюрьмы, если пойдете воевать с нацистами! Идите и вступайте в армию. И кое-кто пошел. Кому-то претили нацисты. Кто-то потерял родных на войне и был зол. А кое-кто был из евреев. Евреев нацисты, прямо скажем, не жаловали – не уверен, знаете вы или нет…

Все кивком показали, что это мы вообще-то знаем. И Дэми продолжил:

– Но что в итоге: вышли они из ГУЛАГа. Пошли воевать за правительство. Нарушили правила клуба.

После войны правительство изъяло их из армии, но стоило им только вернуться в привычную жизнь – бум! – а их обратно в лагеря посылают, теперь уже за новые преступления, взяли да вернули назад. Это героев войны, убивавших нацистов. Но кому какое дело. Взяли да посадили обратно.

Так вот: вернулись те в ГУЛАГ, а воры незапятнанные, не воевавшие, стали называть их суками за то, что те спелись с властями. А эти самые суки, они мужики тертые. До самого Берлина дошли. Вообще, в Берлине около четырех тысяч нацистов покончило с собой из-за слухов, что эти мужики на город идут. Вот какие были мужики. Только закон нарушили…

И вот, настоящие воры нападают на сук и отказываются с теми работать, сгоняют их отовсюду, избивают. Ведут себя с ними, как с последними доносчиками.

Вы только представьте. Идешь ты воевать с нацистами, может, ты и сам из евреев, – он пожал плечами и махнул рукой на Фина. – Ну мало ли. Каждый вправе воевать и защищать своих. А как иначе? Только потом… Таких людей в ГУЛАГе преследуют, – он глянул на Звиада и обратился конкретно к нему: – Одни тебя в жопу имеют, а другие в рот.

Звиаду стало жутко, но Дэми не дал ему отвести взгляд. Звиад опустил было голову, но стоило ему поднять глаза, а Дэми тут как тут, поджидает его.

Дэми прошептал ему:

– Вот знал ты об этом?

– Нет, – ответил Звиад. – Об этом я не знал.

Дэми не сводил с него глаз. Напряжение нарастало. Звиад пытался вести себя как ни в чем не бывало. Он взял пачку «Парики Экстрим» и открыл ее, якобы с непринужденным видом, но заметно трясся. Теперь мы все перепугались, но слишком были пьяные, чтобы успешно это скрывать. Звиад взял было чипсину, но во рту все пересохло, и проглотить ее он не смог. Признав свое поражение, он положил пачку обратно на стол.

– Но! – продолжал Дэми, осклабившись на Звиада. – В итоге суки думают, ну ладно, к черту это все – сами понимаете. Возьмем перебьем этих всех настоящих воров и захватим власть. Всех их перебьем. Вот и стали убивать их, прямо на месте. В тюрьмах, в лагерях, на улицах, в клубах. Такая вот воровская война. Сучья война. Воровская война. Шла эта самая Сучья война лет двадцать-тридцать. Суки убивали воров, воры убивали сук, и так по кругу. Пришло новое поколение, и по следам отцов раскололось ровнехонько надвое. Даже раздельные тюрьмы выстроили, чтобы держать нас порознь.

Он откинулся в кресле и сделал большой глоток чистой водки.

Я встретилась глазами со Звиадом. Теперь он, видимо, понял, как опасен Дэми. А Фин и в ус не дул. Он так напился, что уже ничего не соображал.

Дэми открыл было рот, чтобы залить еще водки, и, по-видимому, как-то так поднял язык, что изо рта у него брызнула слюна и безупречной дугой приземлилась на стол. Заметив это, он удивлено рассмеялся, показывая пальцем на забрызганную скатерть.

Звиад засмеялся, но смешок вышел какой-то сдавленный и неуклюжий.

– Да, – ухмыльнулся ему Дэми, – такая вот Сучья война.

Звиад весь съежился и хмуро уставился на стол. Исходившая от него угроза как испарилась. Все мы это ощутили.

Фин оглянулся на меня и удивленно распахнул глаза, точно зевака на ярмарке. Он был мертвецки пьян.

– Так куда вы двое едете, еще раз, принцесса? – спросил Дэми.

– В Париж, – соврала я. – Пересадка в Милане. А вы куда едете?

Фин легонько затряс головой, но не стал мне перечить.

– В Париж, куда и вы, принцесса. До Милана еще целый час. – Он поднял за меня тост, и глаза у него стали темные и злые. – Надо больше водки!

У нас осталось еще треть бутылки, но тут Звиад вскочил на ноги.

– Я пойду, – он чуть было не отдал честь. На ватных ногах развернулся и пошел в сторону вагона-ресторана.

Дэми встал следом со словами:

– А я пойду отолью.

Назад Звиад уже не вернулся.

43

– Вот сейчас было стремно, – констатировал Фин. – Вся эта штука про тюрьму? Это правда?

– Фин, он рассказывает это, чтобы нас запугать, – ответила я. – Дэми – наемный убийца.

Фина это очень заинтриговало, он опять достал свой телефон.

– Может, расспросить его об этом?

– Надо скорее выбираться отсюда. Дэми за нами пришел.

– Нет. Он уже был в поезде. Он едет в Париж.

– Фин, он сел уже после нас. Помнишь, нет?

Но Фин был недостаточно трезв, чтобы хоть что-то сопоставить. Он медленно заморгал и только сильнее запутался.

Я объяснила:

– Он настоящий преступник. И либо выслеживал нас, либо случайно заприметил и понял, что на мне можно срубить деньжат. Меня ведь заказали. На кону большие деньги.

Для Фина это стало новостью.

– Да он обычный бизнесмен.

Есть один отличный способ развеять самообман, и прекрасно, если это удается, но у нас не тот случай.

– Фин, ты просто конченый идиот.

– Но ведь он забавный, – возразил Фин, как будто это весомый довод. – Ты уверена?

В самый неловкий момент вернулся Дэми – прошествовал по проходу, застегнул ширинку и наигранно крякнул от удовольствия. Он сел обратно и наполнил нам троим стаканы. Но Звиаду подливать не стал.

– Тост! – провозгласил он.

И начался очередной тур упоенного пьянства, или пьянства притворного.

Звиад к нам так и не вернулся. Дэми обронил, что туалет засорился и, если вдруг приспичит в туалет, туда лучше не ходить.

В течение следующего получаса Фин поглядывал на соседнее сиденье, все гадал, куда же подевался Звиад. Даже вслух порой спрашивал, куда тот ушел, но Дэми отвечал что-нибудь утешительное или чем-нибудь его отвлекал, говорил, что ресторан набит битком, или опять пускался бандитские байки травить, на этот раз нестрашные, ведь в Фине он вообще не видел угрозы.

Хотя в какой-то момент он напрягся. Фин, в стельку пьяный, наклонился слишком близко и прошептал:

– Это же вы убили нашу знакомую, Джулию?

Дэми задумался.

– Кого это?

– Нашу знакомую, Джулию Паркер, еще тогда, в Венеции, ее закололи, пырнули много-много раз.

Тут я услышала какой-то шум, едва заметный, приглушенный стук, доносившийся из засорившегося туалета.

Дэми хихикнул.

– Закололи? Ножом? Типа, в панике?

Тут он изобразил, как протыкает Фина пальцем, испуская тонким голоском крики ужаса. Забавная вышла сценка, но он и сам понимал, что это сейчас неуместно. Фин неловко посмеялся: не судите строго. Когда жуткие типы шутят, люди смеются.

А стук все нарастал. И тут гортанный звук, какой-то низкий то ли рык, то ли хрип, привлек внимание Дэми, и он переметнул взгляд на двери вагона.

– Мужчина не пырнет ножом, – сказал он. – Зачем вы у меня такое спрашиваете? Где убили вашу знакомую?

Но все его внимание сосредоточилось на двери в туалет.

– В Венеции, – ответил Фин.

– Очень жаль! – кивнул Дэми. – Еще тост!

Внезапно в коридоре что-то тяжело громыхнуло, и Дэми аж вздрогнул. Прозвучало это, будто кто-то повалился на стену. Фин ничего не слышал. Он уронил голову на стол и спал.

Дэми, неуклюже поднявшись, уронил и расплескал оставшуюся водку. Ох! – сказал он. Не страшно! Он сходит купит еще, ничего страшного. Ладно, ответила я и прикрыла глаза, чтобы Дэми наверняка заметил, как я засыпаю. Он отошел, а я сквозь ресницы за ним наблюдала и видела, как он пошел к дверям, вышел из вагона, и тут открылась дверь в туалет. Дэми протиснулся внутрь и захлопнул за собой дверь.

Мы подъехали к безлюдному бетонному перрону. Поезд сбавил ход. На мелькавших станционных указателях я прочитала «Брешиа». Фин спал лицом на столе.

– Фин, вставай! – я встряхнула его, но тот лежал в отключке. Я попыталась поднять его, но, даже такого худющего, не смогла. Лежал он мертвым грузом. Он выскользнул у меня из рук прямо на пол и сполз под стол. Поезд встал у пустого вокзала. Я сунула руки Фину под стол и запихнула туда же все наши вещи, будто мы сошли с поезда. И поспешно пробежала через весь вагон к туалету.

Дверь была заперта. Я слышала – внутри что-то чуть слышно стучало, будто кто-то со всей силы бился головой об стену. Я прильнула ухом к двери и услышала чье-то кряхтение.

Я открыла дверь на платформу и стала ждать, слушая, как стук все слабел, становился все тише и тише, а потом и вовсе затих.

Я швырнула пачку «Паприки Экстрим» на перрон, целясь к выходу, и в полете пачка рассыпалась, а чипсы разлетелись продолговатой дугой, будто мы их уронили, выбежав из поезда.

Я свесилась с двери вагона и крикнула под самым туалетным окошком: «ФИН, БЫСТРЕЙ!»

После чего рванула через весь вагон и забилась под стол, вжавшись рядом с Фином, уже вовсю храпевшим.

С грязного пола я видела в проходе самый низ двери в туалет. Она распахнулась. Ноги Звиада были неподвижны, а сам он обмяк на полу. Дэми перешагнул через него, пихнув его ноги за дверь и закрыв ее снаружи монеткой. После чего его ноги скрылись по направлению к выходу. Наверное, хотел выглянуть на платформу.

Прозвучал сигнал к закрытию дверей.

Я закрыла глаза. Двери вагона мягко сомкнулись, и поезд тронулся с места.

44

Когда поезд тронулся в путь, я подняла глаза, и Дэми перехватил мой взгляд. Всего на мгновение. Я выбралась из-под стола, и он следил за мной сквозь стекло, пока ветер трепал его волосы, а поезд катил прочь с платформы.

Я стояла в проходе, и руки у меня дрожали, а сердце припустило галопом. Мне показалось, что меня вот-вот стошнит, но все прошло, а потом опять – будто вот-вот стошнит. Некоторое время я так и металась, тем временем Фин сладко спал на полу.

Я присела.

Через пятьдесят минут поезд неохотно подъехал к Милану. Как часто ходят поезда из Брешии, я не знала. Дэми мог уже нас догнать.

Я выволокла Фина из-под стола, поставила на ноги и буквально на себе стащила с поезда. Спотыкаясь на ходу, мы прошли через перрон в главный зал. Отвечаю, он так стоя и уснул, пока я читала табло отправления поездов. Я нашла номер платформы, с которой уходил скорый поезд в Лион, и заставила Фина бежать.

Мы едва-едва успели на поезд, запрыгнули перед самым закрытием дверей и, пройдя по вагонам, устроились на этот раз в середине состава. Не думаю, что я когда-нибудь еще сяду в хвост поезда, да и в любой вагон с одним-единственным выходом.

Путешествие продлилось шесть часов без перерывов. Сиденья были неудобные. Вагон вонял средством для уборки туалетов. Нигде я не была так рада оказаться. Мы развалились на своих местах, и я отрубилась, а через двадцать минут вздрогнула и проснулась, вся вялая и в ознобе. Фин окончательно продрал глаза и, хоть еще не протрезвел, уже радостно копался в телефоне. «Национальное сообщество французских железных дорог» раздавало вайфай. Стоит ли говорить, что он это сделал, пока я спала, а именно залил подкаст с историей Дэми в свой «Твиттер». О том, что стряслось со Звиадом, я рассказала ему только потом.

– С чего ты взяла, что он хотел нас убить?

– Он сам об этом говорил.

– Ничего он не говорил.

– Говорил, Фин. Та его история про Ергея? И про Сучью войну.

Фин усиленно сморгнул.

– Но это же просто истории.

– Просто так ничего не бывает.

Он настоял, что надо позвонить в итальянскую полицию, вдруг Звиад еще жив, откуда нам знать, но когда с десяток лет избегаешь властей, поневоле станешь настороженной. Так что позвонил им Фин, поговорил немного, все сильнее повышая голос, все больше выходя из себя, и в итоге передал мне трубку.

Диспетчер не говорил по-английски и даже не подумал поумерить сильный итальянский акцент. Я и пытаться не стала переходить на ломаный итальянский. Я знала, разговор записывается, а это может показать, что мы пытались известить полицию об убийстве Джулии и Звиада, но без толку. Что нам только на руку. Можно будет потом представить это как доказательство нашей невиновности. Я, насколько могла, потянула разговор, а потом повесила трубку. Я не знала, что во всех вагонах поезда стояли камеры наблюдения и они засняли, как Дэми тащил Звиада в туалет.

Наверное, я в жизни так не выматывалась. Меня как будто выжали до последней капли, но в таком взвинченном состоянии было не до сна. Я прислонилась головой к окну и стала смотреть, как в сером рассвете мимо проплывают горы, и скучала по дочуркам, пока Фин все копался в своем телефоне.

– Ох, – вдохнул он. – Анна…

Он показал мне свою ленту в «Твиттере». Серия с Дэми уже заполонила ретвиты, но один комментарий всплывал каждые тридцать секунд. Он был сгенерирован ботом. Такое не отследишь. Во вложении была фотография моих девочек.

Я эту фотографию ни разу в жизни не видела. Девочки на ней были в своих причудливых хеллоуинских костюмах, которые они тогда надели в школу. Видимо, взято из чьего-то поста в «Фейсбуке». Они стояли у ворот и, обнявшись, улыбались до ушей. У Лиззи не было передних зубов. Одна и та же фотография, снова и снова.

Подписанная «Позвони мне, целую, Д. Л.».

45

В Лионе мы остановились в безликой корпоративной гостинице километрах в двух от вокзала. Сняли на двоих один номер. Мы не ощущали себя в безопасности, чтобы оставаться поодиночке. Или спать. Да даже растянуться на постели. Оба мы, говоря площадным языком, нехило пересрали.

Я подъела все бесплатные печеньки и, уставившись в замызганное окно, попивала жиденький горячий шоколад. Когда мне уже стало невмоготу, лишь бы пройтись, мы вышли на улицу. И отправились мы в пекарню Сабины.

Мы целый час шли быстрым шагом. И это было здорово. Мы дошли до района с шикарной одеждой, прямо у площади Якобинцев, и тут я заметила, что Фин оглянулся на одну витрину и кожа у него на шее собралась в пять ровненьких складочек. Он еще сильней схуднул с тех пор, как мы в это ввязались. Господи, как я соскучилась по Хэмишу. Соскучилась по его красивым рукам, по его недостаткам и не обремененному сомнениями эгоизму. Соскучилась по нашим ссорам из-за «Кэнди краш». Соскучилась по тому, как зарывалась лицом в его предательскую грудь и волоски щекотали мне нос.

– Сюда.

Фин уставился на витрину магазина, заставленную чудными пирожными.

– Серьезно? – удивилась я, по глупости решив, что он проголодался.

– Это пекарня Сабины.

– А.

Он вытащил телефон, пристроил микрофончик и включил диктофон. Потом улыбнулся мне, сунул телефон в верхний кармашек твидового пиджака, так что микрофон высовывался наружу, и смело шагнул в магазин.

Вдоль серых оштукатуренных некрашеных стен были выставлены крохотные яркие пирожные – розовые с зеленым, коричневые с голубым, мини-эклеры и наполеоны – сплошная классика, только в миниатюре. Маленькие произведения искусства. За стойкой стояли две женщины, обе в шефской форме. Сабина оказалась блондинкой и удивительно напоминала Амилу. Мы сразу поняли, что это она, хотя и никогда не видели ее фотографий, – все потому, что она нас узнала.

Она скрестила руки и обратилась к нам на английском:

– Выметайтесь. На хрен. Отсюда.

– Ох, – опешил Фин, его застал врасплох такой накал враждебности. Он неловким жестом поднял руку, будто приветственно махал ей с мостика в паре километров отсюда. – Эм. Привет.

– Вон!

Она откинула крышку стойки и вышла, разведя руки в стороны, вытесняя нас к двери на улицу. Вышло как-то сумбурно. Она-то двигалась очень проворно, только с жаркой кухни, ну а мы едва тащили ноги, точно пара бомжеватых хипстеров – не спавши, с бодуна, преисполненные жалости к себе. Почему-то мы пришли к общему выводу, что стоит ей выдворить нас на улицу, и шанса с ней поговорить у нас уже не будет. И мы уперлись.

Я наступила ей на ногу. Та сжала губы и повернулась ко мне, удивленно распахнув глаза. Надо сказать, Сабина оказалась крохой и смотрела на меня снизу вверх под довольно-таки острым углом. Запросто могла бы откусить мне руку, если бы ей так вздумалось.

– Амила невиновна, – выпалила я. – Разве вам не хочется ее освободить?

Ее трясло от гнева.

– Амила больна. Амила ужасно больна, и ей в тюрьме неправильно поставили диагноз.

Оперировать теперь уже поздно, но вам на это наплевать, ведь это все не вписывается в вашу историю.

Она попробовала вывернуть свою ногу из-под моей, но я только сильней навалилась.

– А что, если мы ее вытащим?

Она замерла.

– В смысле, устроите побег?

– В смысле, докажем, что это был кто-то другой.

Она фыркнула, и даже не один раз, а дважды, и шепнула:

– Вы не знаете, что это за люди.

– Вы про Гретхен Тайглер?

Она взглянула на нас, на каждого поочередно, и ухмыльнулась:

– Она вас убьет.

– Уже пыталась.

Тут она прислушалась. Я ослабила хватку.

– Когда?

– Только что, в поезде. Двое наемников. И до этого тоже. – Я приподняла прядь волос и показала шрам, но та не поняла.

– Elle est Sophie Bukaran[13], – сказала женщина за стойкой.

Имя это Сабина узнала. Она кивнула на меня с уважением.

– Так вы ее знаете?

– Знаю.

Фин вдруг выпалил:

– Как вам удалось открыть свою пекарню?

Сабина моргнула.

– Я знаю, что до вынесения приговора Амиле денег у вас не было, а потом вдруг раз – и появились. Как же так вышло?

– Вы меня в чем-то сейчас обвиняете?

Фин слишком вымотался, чтобы увиливать.

– Да, именно. Мне интересно, как это так у вас вдруг появляются деньги и Амила решает не подавать апелляцию.

Сабина горько рассмеялась, глянув на улицу у нас за спиной, и стояла даже не шелохнувшись. Потом очнулась и перевела взгляд на нас.

– Входите, – велела она. – Входите, сюда.

Сабина развернулась, посмотрела на мою ногу, и я ее убрала. Девушка прошла обратно за стойку и подождала нас, а затем мы двинулись за ней на кухню.

Там было безупречно чисто, все приборы и столешницы из нержавеющей стали. Звук тут по качеству, как в жестянке, ужасный. Слишком много твердых поверхностей. Она дождалась, пока мы подошли, и сказала:

– Гретхен Тайглер заплатила мне, чтобы я убедила Амилу не подавать апелляцию. Мне заплатила наличными ее секретарь. Пришла сюда с деньгами в сумке и сказала, что Амиле надо только отсидеть свой срок и не подавать апелляции, и тогда эти деньги мои. Она открыла сумку и показала мне содержимое. Крупная сумма.

– И вы взяли деньги?

– Взяла. Ее было уже не спасти. Она умирает, но так мы сможем оплатить паллиативное лечение, когда в суде решат, что она уже на волоске. Так что я взяла деньги, подписала договор о неразглашении и открыла пекарню. Раз в месяц я навещаю Амилу и каждый день посылаю ей фотографии хлеба, показываю каждую утреннюю партию. А когда приезжаю ее навестить, если попадаю в день, когда она в силах разговаривать, мы говорим о хлебе, о пекарне и о пирожных.

– В силах разговаривать?

Сабина понурилась. Собравшись с духом, она перешла на шепот.

– Мигрени у Амилы, из-за чего она и убежала с Даны в Сен-Мартене, появились из-за опухоли мозга. Она умирает. Ее дважды оперировали, но опухоль все равно возвращается. На апелляцию уйдет много лет. Она не доживет до заседания суда. Будь она на свободе, можно было бы найти лечение получше, она могла бы сделать операцию за границей и, может, пошла бы на поправку. Но сложилось иначе. Она сидит в тюрьме, зато вот это все, – Сабина обвела рукой кухню, – это именно то, чего она хотела. Так что вы скажите там, – она ткнула мне в грудь, – скажите им. Скажите им, как я взяла у этой твари кровавые деньги и дала ей повод думать, что я предала Амилу, что меня всего-то надо было поманить деньгами. Пусть все так думают. Но мне не безразлично, потому что для моей Амилы я могу сделать только одно. Я встаю каждое утро в половине четвертого и пеку замечательный хлеб, и делаю это с любовью, ради Амилы. Я каждый день фотографирую этот хлеб, распечатываю фото и, прежде чем мы открываем двери для покупателей, кладу его в конверт и отправляю почтой Амиле, ведь читать она уже не может. Зато может смотреть на картинки. И вот я каждое утро отправляюсь на почту. Каждое утро целую конверт и шепчу ее имя. Моя Амила стоит десяти таких Гретхен Тайглер, и моя Амила умирает, а с ней умираю и я. А теперь выметайтесь отсюда и даже не думайте опять приходить.

Что мы и сделали.

На улице Фин достал из кармашка телефон, вытащил микрофон, положил его в мешочек и затянул шнурок. А затем убрал в карман.

– Не уверен, стоит ли использовать эту запись, – сказал он.

Наверное, мы оба слегка присмирели.

– Да. Лучше сотрем ее. Можно пересказать все самим.

Мы немного прошлись. Я размышляла о Сабине, о ее готовности к тому, что люди будут дурно думать, о непреклонности ее любви. Она могла соврать, но это, как мне кажется, вряд ли.

Тайглер беспощадно распоряжалась данной ей властью. Столько жизней исковеркала. У нее и тут могли быть шпионы, она могла уже узнать, что мы ходили к Сабине. Вдруг мы и ее подвергли ужасной опасности, одним уже разговором, как Джулию.

Я вдруг выпалила:

– Ну его на хрен, сил моих больше нет. Поеду в Париж, посмотрю в лицо хоть этой Гретхен Тайглер.

– Но ведь в Париже Дэми, – возразил Фин.

– Буду ему только рада.

Мы двинулись дальше, пытаясь понять, что теперь будет. Я думала, что Фин решит остаться или поедет к другу в Клермон-Ферран. Но он вдумчиво кивнул и сказал:

– Хорошо. Я с тобой.

В поезде в Париж я отправила эсэмэску Дофин Луар:

Буду завтра на вилле в Нейи. Передайте Гретхен, что я буду говорить только с ней.

Та ничего не ответила.

46

Мы снова напились, и снова в поезде, но в этот раз вышло тоскливее, Дэми-то с нами не было, и байки травить было некому.

В Париж мы приехали еще довольно поддатые.

Я искренне не понимаю, как мы очутились в таком дорогущем отеле. Не знаю, на такси мы добрались или как так получилось. От вокзала вроде бы далековато, чтобы добираться пешком. А может, и пешком дошли. Понятия не имею. Помню все отрывками.

Но мы туда добрались и поняли, что это гостиница, по огромной вывеске «ОТЕЛЬ», потому и зашли.

Мы были пьяные, измотанные и растрепанные. Пошатываясь, мы подошли на ресепшен. Никто не попросил нас уйти. Я смутно помню, как ухмылялась красивая девушка, объясняя нам про завтраки, а Фин рядом со мной легонько покачивался на каблуках.

Она сказала, что у них остались только апартаменты. Я подумала, может, она нас спутала с какими-то высокопоставленными пьяницами, но та взяла у нас паспорта, отсканировала их и вернула. К Фину она обратилась по имени, поприветствовала его, и другой мужчина проводил нас к лифту. Вроде бы мужчина.

В апартаментах была гостиная с огромным телевизором и диваном с кучей подушек. Все в бежевых тонах. После гостиной шла обеденная комната, а из нее дверь вела в спальню с гигантской манящей кроватью – изголовье в сером шелке, накрахмаленные белые льняные простыни и чересчур много подушек.

Фин попытался сунуть нашему провожатому чаевые, но тот отказался от денег.

– Это просто восторг, – сказал он, безо всяких предисловий.

– Чего-о? – Фин еще раз попытался сунуть ему чаевые.

– Подкаст с поезда. Дэми. Гениально. Спасибо, – и вышел, закрыв за собой дверь.

Мы проспали десять часов. Тут ничего интересного не расскажу. Надо отметить, что спали мы с Фином отдельно – я на диване, а он на кровати. В какой-то момент я приняла ванну. А потом принял ванну он. Слушать об этом, в общем-то, скучно, но опыт был божественный. Так чудесно было помыться.

За ночь, пока мы спали, случилось вот что.

Подкаст произвел настоящий фурор. По большей части из-за рассказа Дэми про Ергея и хихикавших на фоне Фина со Звиадом. Я переслушивала эту серию и признаю, она хороша.

А еще: тело Звиада обнаружили в туалете. Его задушили. Звиаду был тридцать один, и в Дурресе у него осталась жена с семилетним сынишкой. Дэми вычислили по записям с камер слежения и пару часов спустя разыскали в районе площади Пигаль. Арестовали и предъявили обвинение в убийстве Звиада. Убийство Джулии ему не вменили. На самом деле его звали Ергей.

Проснувшись наутро, мы ничего об этом знать не знали, а проснулись мы поздно, часам к десяти, и заказали завтрак в номер. Подвезли тележку с кофе, круассанами с джемом и мюсли в миндальном молоке. Мы открыли шторы в гостиной и сели завтракать, закинув ноги на стол, разглядывая из окна парижские крыши. А если встать на стул и сильно высунуться в окно, то можно было разглядеть и Эйфелеву башню. Мы с Фином оба проснулись с похмелья, не зная забот, и только потом до нас понемногу начало доходить.

Я забеспокоилась. И Фин это заметил.

– Что думаешь сказать ей?

– Думаю рассказать, что случилось с Леоном.

– Разве она сама не знает?

– Надо полагать, что нет.

Я оглянулась на Фина. Он уплетал хлопья с миндальным молоком. Миска была небольшая, но это он уже взял добавку. Сразу видно, что ел с удовольствием. Я улыбнулась.

– Улыбаешься, потому что я сижу ем?

– Нет, я улыбаюсь, потому что мне не все равно. Зависимость, она же как воронка, да? Засасывает всех вокруг. Еще полмесяца – и я буду в слезах ломиться в дверь туалета и умолять тебя хоть крекер съесть.

Фин засмеялся, прикрывая рот рукой, чтобы хлопья не разлетелись в разные стороны.

Он доел вторую порцию. Потом взялся за телефон и стал листать ленту.

– Ни хрена себе. Как все закрутилось-то.

Он показал количество просмотров. Дикие числа, счет шел на сотни тысяч. Тогда, наверное, был самый пик, и лучшего момента для разоблачения Тайглер уже не представилось бы.

– Я еду с тобой, – сказал Фин.

– Никуда ты не едешь.

– Нет, еду. Я еду с тобой.

Мне казалось, Фину лучше со мной не ходить. Все могло закончиться очень плачевно. План был хлипенький: строился он на трех факторах, которые запросто могли накрыться. Мы заспорили, но Фин и слышать ничего не хотел.

– Я еду с тобой, – заладил, и все тут. Планто мы придумали, но на виллу Тайглер ему ехать было необязательно. Я вспомнила, как Джулия лежала на полу, упершись остановившимся взглядом в потолок.

– А вдруг не сработает, Фин? Я ввязываюсь в очень опасную авантюру. Какой тебе смысл идти? Никакого. А если я пойду одна и меня там убьют, на этом все и кончится, ты ни при чем.

– Я еду с тобой, – уперся он, – и не дам тебя в обиду.

– А что ты сможешь сделать? В обморок на нее упадешь?

– Я спас тебя в Скибо. Я еду с тобой. – Он встал, зашел в ванную и запер дверь.

Что есть, то есть. Он ведь и правда спас меня. Теперь осталось только поболтать с дочурками. Я позвонила Хэмишу, и мы устроили словесную перепалку при детях.

– Ну как ты?

– Я отлично, Анна, а ты как сегодня?

– Как вы перебрались, нормально?

– Даже лучше, чем рассчитывали. Номера нам дали классом повыше, так что оно того стоило.

– Ну да, я тут в опасности, а он там деньги бережет. Так держать.

– Да, сберегли пару десятков тысяч евро, так что по итогу все окупилось. – Как я и говорила, он бывает суховат.

Мы оба подсознательно понимали, что не стоит раскрывать, где мы находимся, чисто на всякий случай. Правда, Хэмиш обмолвился про какую-то поездку и перелет, так что, насколько я могла судить, они уже были далеко не в Португалии.

Я слышала, как девочки на фоне смотрят телевизор. Он передал им трубку.

Мы поболтали, все как обычно. Нет смысла пересказывать. Мы делали вид, что все в порядке, и болтали всякую чепуху, хоть для меня это и было бесценно. Я все твердила, как я их люблю и как я рада, что им там так весело. Джесс болтала без умолку. По-моему, она пыталась уверить меня, что я для них на первом месте. Не хотела лишний раз упоминать Эстелль или хорошо при мне о ней отзываться. Но я им не желала будущего, в котором я всегда соперничала бы с Эстелль. Не такого я для них желала.

И попросила Джесс позвать к телефону Эстелль. Она спросила, точно ли все будет в порядке. И я ответила, конечно, мы же друзья. Папочка ее еще и знать не знал, а мы уже дружили, ты разве не помнишь?

Она передала трубку Эстелль.

– Эстелль?

– Да?

– Ты в курсе, что происходит?

– Да.

– Если что-то случится, я хочу, чтобы девочки запомнили нас лучшими друзьями. Можешь чуточку приободриться?

– А, да, конечно же! Конечно, Анна, по этому поводу даже не волнуйся.

Эстелль питала те же слабости, что и я. Может, этим мы друг другу и понравились. Она сказала:

– Девочки вели каникульные дневники, они потом тебе покажут, чем все это время занимались. Они тебе расскажут обо всем, как вернутся. – Не описать словами тот момент, когда ты осознаешь, что неродной человек любит твоих детей ничуть не меньше тебя, очень уж яркое чувство – обжигающая смесь из благодарности, и облегчения, и любви.

– Я его не била, Эстелль. Просто чтобы ты знала. И между нами все было кончено. Тут он не соврал. У нас и правда не клеилось.

– Ну и отлично! – ответила Эстелль на публику, не мне. – А как там Фин?

Фин до сих пор сидел в ванной. Из крана в раковине подозрительно долго хлестала вода.

– Фин притворяется, что моет руки, но, по-моему, на самом деле срыгивает хлопья.

Она хохотнула, и я тоже рассмеялась с ней на пару. Дверь в ванную открылась, и оттуда вышел Фин.

– Можно мне с ним поговорить?

Я перехватила взгляд Фина.

– Если честно, Эстелль, не уверена, захочет он с тобой говорить или нет…

Но Фин захотел. Он потянулся к телефону, взял трубку и ушел в другую комнату. Говорил он шепотом. Я не знаю, что они обсуждали. Но когда Фин вернулся, звонок он уже сбросил, а глаза у него покраснели.

– Что ты ей сказал?

– Попрощался, – он взглянул на меня. – Жить дальше иногда так тяжело. Тебе не кажется?

Я забеспокоилась, что, по его словам, Фину без разницы, пусть даже нас сегодня убьют.

Тяжело, но это если моей жизни ничего не угрожает, а иначе я им всем задам.

Он улыбнулся.

– К черту это все, поехали к Гретхен.

– Ты же собираешься вернуться, правда, Фин?

– Да. – Но прозвучало это неубедительно.

– Только действуй по плану.

– Конечно.

Я знала о его депрессии и безрассудстве, знала, что он исхудал и что мне лучше было бы оставить его в том отеле. Я позволила ему пойти со мной, потому что испугалась идти в одиночку. Я трусиха, и подруга из меня плохая.

Мы спустились по лестнице.

В том отеле нам явно было не место. Остальные гости расхаживали в повседневных кашемировых свитерах и платьицах от-кутюр. Пока мы шли по вестибюлю к парадному выходу, я заметила на крохотной дощечке за стойкой ресепшена расценки на номера. Наши апартаменты стоили шесть тысяч за ночь. Тогда я чуть ли не понадеялась, что назад мы уже не вернемся. А то пришлось бы сотню лет в судомойках ходить.

47

Вилла Тайглер стояла не у самой дороги, а поодаль, скрытая за тенистой аллеей и стеной в два с половиной метра, поблескивавшей сверху битым стеклом. По оба конца на высоких столбах были прикреплены камеры. Ворота серого металла, высоченные и зарешеченные, в тон металлической панели, перегородившей вид на дом.

Фин достал телефон, подсоединил микрофончик и включил диктофон.

– Вот мы и подошли к воротам виллы, – торжественно заявил он. – Идем на встречу с Гретхен Тайглер. Ворота довольно внушительные, на трех огромных засовах, и повсюду камеры.

Он кивком показал мне на звонок. Я сделала глубокий вдох, занесла руку и нажала на кнопку. Но мы ничего не услышали.

На месте домофона висела металлическая серая коробочка с микрофоном и маленьким стеклянным глазком. Надо думать, за нами уже наблюдали. Фин опять сделал мне знак кивком, и я занесла было руку, но тут тяжелый засов на дверях отворился. Фин толкнул створку плечом, и мы проникли на территорию особняка.

С тусклой парижской улочки мы вдруг словно попали в совсем другой мир. Заровненный белый гравий обрамлял два симметричных квадратных газона по обе стороны дорожки, ведущей по извилистым ступенькам к двери. Дом представлял собой девятнадцатого века виллу, двухэтажную, довольно скромных размеров, бледно-желтого цвета с выкрашенными в зеленый лепными лозами, обвивавшими по диагонали фасад. Снизу лозы были пышные и разлапистые, а кверху все мельчали, становились все детальнее. Довольно миленько.

Засов на воротах закрылся у нас за спиной. Вот мы и попались в ловушку.

Мы переглянулись. Я понадеялась, что с виду я не так напугана, как он. Фин сделал шаг вперед по гравию, и тут мы поняли, что он здесь не только для красоты. Каждый наш шаг эхом отзывался по всему двору, резонируя от металлической панели у ворот.

Мы выжидали.

Не знаю, чего мы там ждали, собак или снайперов, но ничего не случилось.

Голос у Фина прозвучал совсем сипло, когда он пробормотал в микрофон:

– Мы в ловушке. Ворота за нами закрылись, и теперь мы приближаемся к парадному входу.

Мы пошли по хрусткой дорожке к ступенькам, и наши шаги ужасно громко раздавались в звуковом вакууме. Мы встали у подножия лестницы. Ничего не случилось. Мы поднялись по ступенькам к парадной двери.

– Мы уже у двери, – шепнул Фин.

Я постучала. Мы услышали, как приближаются чьи-то шаги, и дверь отворилась. Горничная, филиппинка лет за шестьдесят, в серой форме и накрахмаленном белом передничке, пригласила нас войти, даже не взглянув на нас.

Мы вошли в прихожую.

То, что снаружи выглядело виллой девятнадцатого века, изнутри смотрелось натурально как Сан-Диего, будто ее выпотрошили и переделали в уродливый калифорнийский отель года эдак 1987-го.

Прихожая была приземистая и просторная, совмещенная из трех комнат в одну, с черно-белой плиткой на полу и редкой мебелью. Между парой двухстворчатых дверей стояла обезглавленная статуя обнаженной женщины из белого мрамора. Сидений тут не было.

Филиппинка бережно закрыла вслед за нами дверь на оба засова, сверху и снизу. Потом опять обернулась и показала на телефон у Фина в руке.

– Non.

Она проследила, чтобы он вытащил микрофон и убрал его в мешочек на шнурке. Потом наблюдала, как он отключил диктофон и церемонно сунул в верхний карман своего пиджака.

– Он записывает? – неожиданно спросила она по-английски.

– Нет, – ответил Фин, похлопывая по кармашку.

Она покосилась на край телефона, торчавший из кармана аж на сантиметр, в нерешительности, верить ему или нет.

Фин сказал ей, что гарнитура располагается снизу, рядом с динамиком.

– Пока он у меня в кармане, звук туда не проходит. Потому я и ношу с собой вот это, – он показал ей съемный микрофончик и засунул телефон обратно в нагрудный карман.

Она посмотрела, уверившись, что телефон торчит другим концом вверх, затем отвернулась и вышла в боковую дверь.

Мы остались ждать. Видимо, во время перепланировки провели и звукоизоляцию: мы ничего не слышали – ни приглушенных шагов, ни бормотания радио, ни рева машин с улицы, ни реактивных двигателей над головой. Это несколько обескураживало.

Фин на минутку прислонился спиной к стене. Он весь побледнел.

Тут вдруг дверные створки перед нами распахнулись.

В дверях, холодно улыбаясь, стояла Дофин Луар, одетая в белое платье с запáхом, с серебристым поясом, в открытых туфлях на босу ногу, в очках в стальной оправе.

– Здравствуйте, – сказала Дофин. – Спасибо, что приехали встретиться с нами. Будьте любезны, пройдемте за мной.

Она развернулась и спустилась вниз по ступенькам, величавым взмахом руки приглашая нас проследовать за ней.

Венецианского акцента у нее как и не было. Теперь она заговорила с чистым южнокалифорнийским выговором. Как знаток акцентов, она была чертовски хороша, надо отдать ей должное.

Мы прошли за ней в просторную комнату, стены которой были сплошь увешаны кремового цвета коврами. Там никого не было, только гигантский телевизор на стене с гигантским же кремового цвета диваном. В дальнем углу была стеклянная стена, за которой открывался вид на протяженный газон. Вдали виднелась крыша застекленного туристического катера, медленно скользившего по Сене.

Дофин подошла к стене по правую руку, приложила три пальца к квадратной панели, и в стене распахнулась дверь. Мы прошли следом за Дофин в каменный коридор. Он шел вдоль дальней стены дома и спускался вниз. Проходил он, видимо, под землей, хотя планировка дома была довольно путаной, но в итоге мы выбрались на застекленную викторианского стиля веранду, пристроенную сбоку дома. Ее расчистили от полочек с горшками для посадок, заново отделали и превратили в стерильное пространство. Такое яркое, что даже глаза заслезились.

Тут-то, в ослепительной белизне, на диване в бело-желтую полоску и сидела маленькая женщина в синем платье, в очках в стальной оправе, с убранными в шиньон светлыми волосами.

Она встала нам навстречу. Сцепив руки перед собой, давая понять, что рук пожимать она не намерена.

– Здравствуйте, – сказала она. – Я Гретхен Тайглер.

48

Гретхен с Дофин поочередно предложили нам чаю с пирожными. Фин отказался, говоря, что мы бы лучше перешли сразу к делу, спасибо. Те ответили согласием, да, чай с пирожными не помешает, да-да, сейчас вызову горничную. Они его как будто даже не слышали. Тут я поняла, что взвинчены они не меньше нашего.

Дофин нажала кнопку связи на стене и велела кому-то принести нам чай с макарунами.

Сквозь помехи в ответ послышалось:

– Oui, madame.

Одеты обе женщины были похоже, но внешне были совершенно разными. Дофин была стройная и высокая, длинноногая, а Гретхен – низенькая и коренастая, с широкими бедрами; только когда Дофин присела рядом с Гретхен, то в точности отзеркалила позу хозяйки. Положила ногу на ногу, сцепила на коленях руки, просто невероятно, как она улыбалась Гретхен и ловила каждый ее жест, подделываясь под нее, подражая. Только Гретхен обернулась на меня, как Дофин вслед за ней глянула мне в лицо, и вся навеянная Гретхен теплота в ее глазах словно улетучилась. Будто я какое-нибудь дерево или стол.

– Я так понимаю, – акцент у Гретхен был калифорнийский, голос мягкий, – вы расследуете смерть моего мужа, Леона?

Я кивнула.

– В каком-то «подкасте»?

– Да.

– И даже были с ним знакомы пару лет тому назад? – Видно, разговаривать она умела только в форме вопросов.

Я кивнула. Во рту так пересохло, что я даже не решалась заговорить.

– Ну что ж, – она осклабилась с отвращением, – очень мило.

Мы с Гретхен смерили друг друга взглядами. Так ужасно она со мной обошлась, так жестоко, когда я была еще совсем юна и уязвима, а теперь и бровью не ведет. Я поражалась, как ей наглости хватает. А она все смотрела, сверля меня взглядом, как будто это я тут нарушитель спокойствия. Что творилось у нее в голове, что могло бы оправдать тот поступок? Даже представить себе не могу.

Видимо, она была того же мнения обо мне, судя по тому, как мы сцепились взглядами. Тут вмешалась Дофин, и уж точно не ради меня.

– Наши пути уже пересекались, – ввернула она. – Насколько знаю, вы когда-то пользовались именем Софи Букаран?

– Нет. Я не пользовалась именем Софи Букаран. Меня так звали. Но люди иногда меняют имена, не так ли, Дофин?

Дофин как будто в первый раз меня увидела. Она склонила голову, и щека у нее дернулась в любопытной улыбке.

– Ха! – хмыкнула она, немного заинтригованная.

А вот Гретхен это не заинтриговало. Моя затравка ни на йоту не разожгла ее любопытства. Ей хотелось только поскорей со всем этим покончить. Уголки губ у нее опустились:

– К нам тут заглянул один ваш знакомый.

Она зыркнула на Дофин, коротко отдав ей взглядом приказ. Дофин поднялась и опять нажала кнопку в стене, после чего села обратно. Они выжидающе уставились на дверь в другом конце комнаты. Мне кажется, я уже знала, кто оттуда появится. Почему бы им его не пригласить? Я ведь больше никого так не боялась.

Дверь отворилась, и в комнату вошел тот самый мужчина, поприветствовав всех собравшихся. Он был крупного телосложения, одетый так, словно готовился к бою, с ужасным шрамом во всю шею до самого подбородка. Я узнала бы его и без квадратиков привитой кожи на щеке и подбородке.

Темные волосы, длинные ресницы, узкий подбородок. На секунду я вернулась в мамину кухню, за спиной шкворчало в сковородке масло, и меня аж передернуло от имени Патриши на экране зазвонившего телефона.

По-моему, он ждал, что я в ужасе ахну. Он давно уже ждал этого момента. Наверное, гораздо чаще вспоминал меня, чем я его. Всякий раз, ложась на операцию, или когда саднили шрамы, или кто-нибудь бросал на него жалостливый взгляд. Он так жаждал встретиться со мной, а я ему все испортила своим безразличием.

– Знаешь, кто я? – спросил он.

– Тот парень в масле, – ответила я и пожала плечами. – Ну и что? Хочешь еще раз попытать удачу?

Он скорчил грозную рожу, но это не сработало. Чего он не знал, так это что меня уже ничем не напугаешь. Я и так была напугана, причем довольно давно. Его бесило мое безразличие. Он обследовал комнату на предмет объекта для запугивания и тут заметил Фина, отощалого, немощного. Он резко встал на изготовку лицом к лицу с Фином, рассчитывая, что того хотя бы передернет. Но остался ни с чем.

Фин неспешно подошел к нему, закрыв меня собой, и протянул ему руку.

– Добрый день, – любезно поздоровался он. – Очень приятно познакомиться. Меня зовут Фин Коэн.

В замешательстве Шрамованый ухмыльнулся и крепко стиснул Фину руку. Я заметила, что он встал в стойку, будто ждал от Фина дзюдоистского броска или хука. Но ничего такого Фин не сделал. Просто пожал мужчине руку, глядя ему прямо в лицо.

Женщины в комнате смотрели, как мужчины долго и упорно жмут друг другу руки. Момент был крайне щекотливый, но Фин знал, что делал: он хорошенько рассмотрел его лицо. Когда Шрамованый окончательно удостоверился, что никаких борцовских выпадов или бросков дзюдо не предвидится, одно сплошное рукопожатие, он разжал руку, потащился обратно к стене и выжидательно сцепил руки перед собой.

– Вы с мисс Тайглер давние знакомые, – обратилась я к нему. – Где вы познакомились?

Он оглянулся на Гретхен, но та уклончиво повела плечом. Eй уже было все равно, кто что скажет. Наша история подходила к концу.

– В Лондоне? – спросила я. – Когда шел тот процесс об изнасиловании?

Они переглянулись. Гретхен легонько помотала головой.

– Да, об изнасиловании, – повторила я. – Дело против парней, которые меня изнасиловали.

Никто ничего не сказал. Я уже видела, что Гретхен начала выходить из себя и заерзала. А я и рада была.

– Ты ведь и вторую девушку убил и дом ее поджег? – спросила я Шрамованого.

Он медленно моргнул.

– Да неважно, – отмахнулась я. – Допустим, это ты ее убил после попытки убить и меня. Ты же тогда всю кухню мне кровью забрызгал? А ведь у полиции остались образцы. – Я обернулась к Гретхен: – Слышала, вы продаете Фулхэмский стадион.

Она закусила губу.

– Понятия не имею, о чем вы. – Она повернулась к Шрамованому, открыла рот и набрала было воздуха, вот-вот скомандует ему меня вывести, как вдруг ее прервал загремевший за дверью фарфор.

– А! – хлопнула в ладоши Дофин. – Вот и чай!

Горничной, как выяснилось, оказалась та самая филиппинка, которая открыла нам дверь. Она вкатила чайную тележку с изысканным фарфоровым сервизом и тарелку разноцветных макарунов, выложенных в красный, зеленый и желтый круги. Я так понимаю, Гретхен и Дофин сидели на какой-то диете, судя по тому, как они завороженно притихли при виде пирожных.

Горничная вывезла тележку на середину комнаты и хотела было разлить чай по чашкам, но ей велели уйти, и она удалилась.

Дофин поднялась и сама налила чаю. Тут мы с Фином синхронно сообразили, что чашек принесли всего две. Долго с нами тут возиться не собирались.

Фин пошел ва-банк:

– На самом деле мы пришли спросить вас о крушении Даны, мисс Тайглер, если позволите. Это займет всего пару минут.

Гретхен перевела взгляд с пирожных на торчащий из кармашка Фина телефон.

– Вы же не записываете?

Фин ответил:

– Теперь в этом уже нет смысла, не так ли? Все мы понимаем, чем это кончится.

Гретхен пожала плечами, с безразличием на грани скуки.

Но Фин не отступал.

– Все мы знаем, что Амила Фабрикасе невиновна, – начал он. – И на борту той ночью был кто-то еще, кто потом сбежал. Колье, которое должно было затонуть вместе с яхтой, у вас. История о том, как вам его послали почтой, буквально держится на честном слове. На съемках с погружения можно увидеть трос от надувного «Зодиака». Мы знаем, Виолетту кто-то посадил на самолет в Сен-Мартен, оплатил ей апартаменты в отеле, купил два платья разных размеров. Там был кто-то еще, и этот кто-то вывел Дану с пристани. Потом накачал Паркеров, а сам уплыл на «Зодиаке», пока яхта не затонула. И колье он забрал с собой. Просто не смог его так бросить. Но себе он его не оставил. А передал вам.

Гретхен гнусно осклабилась:

– Выходит, в привидений вы не верите?

Фин осклабился в ответ.

– А вас все это, видимо, нисколько не удивляет. То есть… – Он шагнул вперед и сделал нечто странное: а именно взял ярко-зеленый фисташковый макарун и откусил большущий кусок. – Почему вас это не удивляет? – На пол полетели крупицы зеленой обсыпки. – Вы и так все это знаете, верно?

Та изумленно рассмеялась, как настоящая леди, гортанным смехом:

– Что вы под этим подразумеваете?

Я ее уже просто терпеть не могла. Мне претила ее ложная праведность, ее предпочтения в интерьере, как она притащила Шрамованого, чтобы меня припугнуть. Леон и сам был не праведник, но как он мог жениться на ней? Как он выносил ее общество? Может, он и нуждался в деньгах, чтобы обеспечивать обе семьи, но должны же были быть в его кругу нормальные миллионерши, кто-нибудь хотя бы с крупицей харизмы или чувства стиля, хоть чего-нибудь. Гретхен была омерзительна.

– Леон совсем обанкротился, да? – громко спросила я. – Вы знали об этом, когда пошли за него?

Гретхен шмыгнула носом и поджала губы:

– Он ловко это скрывал.

– Наверняка вас это разозлило, когда вы узнали.

– Неважно, на тот момент мы уже поженились.

Тут я уже решила, да пошло оно все на хрен, встала и взяла без спросу малиновый макарун.

– Но разозлило это вас прилично, вы ведь даже отозвали всякую финансовую помощь Джулии?

Я откусила кусочек. Боже, как же пирожное было восхитительно. Такое сладкое и сочно-цитрусовое, лимонное с малиной, мягкое и хрусткое, я даже чуть не пропустила, как Гретхен пробормотала: «Я не отзывала финансовую помощь Джулии».

Она взглянула на Дофин, а та нагнулась к ней и мягко пояснила:

– У юристов возникли трудности с документами Джулии. Она не захотела подписать контракт. Они уже разбираются. Это все временно.

Гретхен проворчала:

– Мне об этом ничего не говорили.

– Они уже разбираются.

Фин возразил:

– Могли бы выслать ей портфель с наличными, – он обвел рукой с наполовину съеденным макаруном роскошную комнату.

Гретхен злобно ухмыльнулась:

– Ну да, конечно, чужим деньгам ведь счету нет?

– Дофин соврала, – перебила я. – Это не временно. Джулия в течение двух лет не получала никакой поддержки.

Гретхен нахмурила брови, настолько озабоченно, насколько умела.

– И на что она живет?

– Все у нее в порядке, – небрежно отмахнулась Дофин. – У нее есть дом, какой-то бывший ухажер пустил ее пожить.

– Не дом, а пара отсырелых комнат, – поправила я.

Дофин дернула плечом и заверила Гретхен:

– Она вполне там счастлива.

– Нет, Джулия совсем не счастлива. Она мертва. Ее убили. Два дня назад убили множественными ударами в грудь. Она три метра проползла по комнате, истекая кровью, захлебываясь в собственной крови, пока не добралась до фотографии Виолетты. Так и лежала, сжав ее картинкой вверх на груди, когда мы ее обнаружили.

Гретхен была искренне потрясена. Рука у нее затряслась. Дофин заботливо приобняла ее:

– Не нужно беспокоиться.

– Не грустно вам? – спросила я Дофин.

Та насторожилась.

– Разумеется. Это просто ужасно.

– Нет, в смысле, не грустно было вам вот так бросить мать? Ты ведь и убила Джулию, правда, Виолетта?

Виолетта вдруг вскочила, и тарелка вдребезги разбилась об пол. Ее лимонный макарун разлетелся на кусочки, словно желтое взрывное облако. Она взглянула на него, хотела было что-то сказать, но не стала. И перевела взгляд на Гретхен. Лицо ее озарилось теплой, любящей улыбкой. Только на этот раз Гретхен не ответила ей той же теплотой. Она отпрянула и прошептала:

– Что ты наделала?

Виолетта пропустила это мимо ушей и кивнула на меня Шрамованому, но Гретхен сделала ему знак рукой.

– Виолетта, – прошептала она, – что ты натворила?

Виолетта обернулась к ней и опять прибегла к теплой улыбке:

– Вас защищала, Гретхен, больше меня ничего не волнует. – Акцент у нее снова проступил итальянский. Ее голос звучал бледным эхом роскошного тембра Джулии.

Они переглянулись: Гретхен, вся сжавшись в ужасе от услышанного, а Виолетта со счастливым, преисполненным любви лицом, будто мамочка с рождественской открытки. Ее реакция на потрясение Гретхен была так дика, причем дика настолько, что стало понятно – Виолетта мастерски изображает чувства, которые ей не присущи. Я вспомнила нашу встречу в венецианском ресторане и то пугающее чувство, что она могла съесть суп или пырнуть меня в лицо и ничего бы по этому поводу не испытала.

Я продолжила, стараясь не смотреть на Фина:

– Джулия ползла через всю комнату за твоей фотографией. А ты за ней наблюдала? Наблюдала, как она умирает? Или деловито шарилась в ее пожитках в поисках багажа из отеля «Торак»? Ты и поверить не могла, что она хранила высланный ей из отеля багаж? Все это время хранила. Но тебе надо было забрать чемодан, ведь он доказывал, что это Дофин была в том отеле. Он весь в ее ДНК. Да и размер был даже не твой. Это труп Дофин гниет в гостиной комнате на Дане. Ты вынудила ее привезти тебя на самолете Гретхен в Сен-Мартен и снять тебе апартаменты в отеле…

– Они прекрасно дружили! – воскликнула Гретхен.

Но остановиться я уже не могла.

– Вы, дамочка, просто тупица несчастная! Виолетта все это время водила вас за нос. Дофин случайно не было немного одиноко? Может, у нее не водилось друзей? Совсем одна осталась, раз работала на вас?

Гретхен вздрогнула.

– Ну разумеется. И каково же было ее счастье, когда с ней захотела подружиться распрекрасная Виолетта. Она не верила своим ушам. Ведь это Виолетта завязала отношения? У нас столько общего! Вы только вдумайтесь.

Я видела, как та прокручивает в голове историю и только теперь понимает, что Виолетта обманула ее упитанную спутницу Дофин, а затем перенаправила все это обаяние на Гретхен.

– Виолетта, это же ты выбрала платья и выслала ей чек? Дофин наверняка приняла это за дружеский жест. Даже родственный. Но это у нее сорок второй размер, а не у тебя.

– Послушайте, Дофин им не желала зла, – Гретхен вскочила на ноги. – Она была хорошим человеком. Она была хорошим человеком.

– Дофин им не желала зла? – Я поверить не могла, что мы вернулись к тому, с чего начали. – Вы вообще в своем уме?

Но Гретхен не просто все отрицала, она почти рыдала:

– Дофин так рьяно меня защищала. Она любила Виолетту, да, но не хотела, чтобы мне их всех пришлось обеспечивать. Она так за меня беспокоилась. Прямо с ума сошла, совсем на нее не похоже: она отравила шампанское. И всех их убила. Виолетта просто хотела меня защитить.

– С чего это все рвутся вас защищать? Вы же просто избалованная в край миллионерша.

Это ей пришлось совсем не по душе:

– Да, Виолетта вывела Дану в открытое море и потопила ее. Она сделала это ради меня, и я ей благодарна. Она ведь понимала, что еще один публичный скандал я не вынесу. Я не могу… – Тут Гретхен рухнула на диван, закрыла лицо руками и разрыдалась. Виолетта села рядом и, сочувственно склонив голову, стала гладить ее по спине.

– Нет, дорогая, – залепетала Виолетта, – я прошу тебя, не плачь. Если ты заплачешь, я тоже заплачу, прошу.

Глядя на них, я поняла, что Гретхен плакала, потому что в душе она знала, что настоящая Дофин никого не травила. Она знала, что все это дело рук Виолетты, и помогла ей замести следы, потому что ей так было легче, чем уличать Виолетту, вызывать полицию, участвовать в похабном, обличительном расследовании и отвечать перед судом на унизительные вопросы об отношениях с Леоном и его деньгах.

Тут я вмешалась:

– Дофин тут ни при чем. Это все Виолетта. И вы это знаете.

Гретхен зарыдала еще громче, пытаясь заглушить мои слова. Плакала она уже в открытую и безвольно уронила руки на колени. Виолетта склонилась над ней и, ободрительно кивая, взяла ее за руки. Теперь я поняла, что, по мнению Гретхен, она пала жертвой той правды, которую я ей против ее воли навязала. Тут стало ясно, почему она так повела себя во время дела об изнасиловании и почему считала, что в порядке вещей было заставить меня замолчать. Даже сейчас, после убийства второй девушки и покушений на мою жизнь, Гретхен все еще считала, что это я ей угрожаю. Жалость к себе порождает тиранов, это ключевой аспект жесточайших режимов, но в случае с Гретхен тут было кое-что еще. Тут была еще и лень. С Виолеттой было удобно, та ее обхаживала, нянчилась с ней, и Гретхен так и прикрывала бы ее, пока это было в ее интересах.

– Бедняжка Гретхен, – сказала я. – Не вам тут решать.

Она подняла глаза и посмотрела на меня, лицо заплаканное и красное.

– Решать?

– Решать, когда все это кончится. С Виолеттой. Она решит за вас.

Гретхен глянула на руки Виолетты, сложенные лодочкой вокруг ее собственных:

– Я считаю, вам пора замолчать.

Но я не замолчала.

– Вы по завещанию случайно не Дофин все оставляете?

Гретхен вздрогнула и зажмурилась. Виолетта выпрямила спину и глянула на Шрамованого, пытаясь перехватить его взгляд, но тот смотрел на Гретхен и не замечал ее. Я останавливаться не собиралась.

– А Виолетта и есть Дофин. Вы сами за нее поручились, она забрала себе паспорт Дофин, ее личность, всю ее жизнь. Вы же сами понимаете, что она замышляет?

Гретхен поднялась и зашипела на меня:

– Мне на тебя смотреть противно, ясно? Пьяная пошла с четырьмя мужиками в отель! А чего ты от них ожидала?

Она пыталась вогнать меня в ступор, хотела, чтобы я замолчала, но мне приходилось слышать вещи и похуже:

– Она убьет тебя, тупая ты, самовлюбленная сволочь.

Я заметила в глазах у Гретхен промелькнувший ужас. Знала ведь, что я права.

Она вскинула руку, и Шрамованый кинулся ко мне. Меня так поразило, с какой скоростью он подскочил, что я плюнула ему в лицо. Розовая с крупинками малины слюна закапала с изрезанного шрамами подбородка.

Тут я заметила у него в руке пистолет. Он держал его за ствол и занес над моей головой.

Одно лишь слово, раз за разом. Вот и все, что я услышала, а потом в глазах потемнело. Это был Фин, и он орал:

– ПОРА! ПОРА! ПОРА!

49

Я очнулась, но голова болела так, что глаз было не открыть. Сперва пошевелила пальцами. Потом босыми ногами. Что-то мягкое. Прохладный ветерок смахнул прядь волос мне на щеку. В какой-то момент я открыла воспаленные глаза.

Изголовье у кровати было в сером шелке. Я лежала в огромной постели, на хрустких, накрахмаленных льняных простынях. Одна в комнате. Из открытых окон открывался вид на крыши Парижа. Я снова оказалась в наших апартаментах.

Попробовала было встать, но голову молнией пронзила боль такая, что я вскрикнула и улеглась назад. В глазах пульсировало от боли.

– Ну привет. – В дверях стоял Фин.

– Боже, сколько я тут пролежала?

– Сутки, – он присел на край постели. – Временами даже приходила в сознание.

– Целые сутки? – Я ощупала голову. На лбу прямо над правой бровью вздулся бугорок размером с яйцо, горячий на ощупь.

– Тебя уже проверили на гематому, но надо будет еще раз провериться. – Он принес таблетки от боли. – Они волнуются, вдруг у тебя сотрясение.

– Записать получилось?

Фин вынул из нагрудного кармана пиджака телефон и глянул на него:

– Да. Мы все время были в прямом эфире. И все засняли. Шрамованого крупным планом, признание Виолетты, да все. Но, – тут он посерьезнел, – есть и плохие новости: мы потеряли часть аудитории, пока ждали в вестибюле. Они подключились потом, когда ты обличила Виолетту. Это был просто фурор. Полицейские вели наблюдение, а когда вошел Шрамованый, они, ясное дело, подорвались. Он не в одной стране уже объявлен в розыск. Полицейские ждали сигнала у ворот.

– У ворот?

– Ну, просто горничная открывать не стала, им же не было назначено. Пришлось перелезать через забор.

– Что произошло?

– Французская полиция арестовала Гретхен и Виолетту по обвинению в нашем потенциальном убийстве по предварительному сговору, но итальянцы тоже хотят допросить Виолетту, относительно Джулии. У них есть записи камер слежения, ее там засекли у лавки Малика. Совет директоров футбольного клуба выпустил заявление, где говорится, что обвинения по поводу продажи стадиона необоснованны, но СМИ уже вовсю на них напустились. Расследование о крушении Даны возобновили. Я рассказал, что Альберт сделал в Скибо, но мне ответили, что нужно больше свидетельств преступного умысла. Нельзя арестовать кого-то только потому, что человек негодяй.

– Несправедливо как-то. Ну и как у нас просмотры?

– Миллионы. Чуть отстаем от Трины Кини. Она хочет устроить перекрестный подкаст.

– А давай. Она мне нравится.

Понемногу до меня дошло, что из гостиной доносятся какие-то звуки, чье-то шиканье, шепот и отдаленный бубнеж телевизора.

Фин заметил, куда я смотрю, и улыбнулся:

– В общем…

Тут он встал, пошел к двери и вышел в другую комнату. Даже дверь за собой не закрыл.

Но я, наоборот, обрадовалась, что он не стал закрывать дверь, после того как услышала его голос, а затем чей-то визг. Я сразу поняла, кто это был. В комнату влетели Джессика с Лиззи и запрыгнули ко мне на кровать.

Они потрогали мою шишку и сказали, что на ощупь горячо. Я прижала их к себе. Так сильно плакала, что намочила их пухлые ручки. Лиззи решила, что я плачу, потому что у меня болит голова, и они поочередно стали усердно целовать мою шишку, осыпая ее колющими жаркими поцелуйчиками, одна за другой. Мне было жутко больно, но хотелось, чтобы это никогда не кончалось. С каждым поцелуем я размышляла о том, как Сабина любила Амилу, как мама любила папу и как я сама была на волоске от самоубийства. Трина оказалась права. Это мимолетный порыв, звоночек о необходимости перемен. А если бы я поддалась, меня бы тут не было, на этой громадной кровати в Париже, и крохотные губки не целовали бы мое больное лицо. Я все преодолела, это был настоящий триумф, а ведь стольким людям так и не довелось этого испытать.

Вот и все, что я хотела сказать. В этой истории и так предостаточно было эмоциональных моментов, слез, отчаяния и всего прочего.

Хэмиш тоже приехал, на пару с Эстелль. Я все еще злилась; понятное дело, есть в жизни место для ненависти, но сейчас было не место и не время. Я ощущала благодарность, что могу позлиться на таких чудесных людей. Может, просто головой повредилась.

Врача еще раз вызвали в отель, и технические ассистенты с помощью переносного томографа проверили, нет ли кровоизлияний в мозг или тромбов. Серьезного ничего, но нам сказали звонить, если что-то изменится.

День выдался просто прекрасный. День всепрощения.

Фин поел, девочки рядом, а с Хэмишем мы обсудили всю мою ложь и тоску, вспомнили маму. Она была добрая, высокого роста, а лицо ее украшал дивный персидский нос, и она им ужасно гордилась. Она любила работать в саду и омлеты, а еще она преподавала в лондонской Школе востоковедения и африканистики и писала книги по своей тематике и о ближневосточной поэзии. Это была прекрасная женщина. Наверное, я потому отчасти и сбежала без оглядки, что не смогла смириться тогда с ее смертью. А еще из-за покушения, добавил он, и судебного разбирательства. Ну да, сказала я, не без этого. Мы сидели вместе на кровати и обсуждали судебный процесс, что там говорилось, о чем меня спрашивали. Хэмиш плакал. А ведь он адвокат, и вот он плакал от того, как со мной обошлись на суде. Это тронуло меня до глубины души.

Он сказал, что не в обиде, хоть я и соврала ему во всем. Я извинилась за то, что так часто думала, как бы его убить. А он извинился, что наплел Эстелль, будто я его била. Сказал, что просто искал оправдания себе и как бы меня очернить. Ему ужасно жаль, он просто злился на меня. Он все расскажет Эстелль. Хотя я до сих пор не знаю, рассказал он ей или нет.

Понимаете, Хэмиш может показаться в этой книге той еще сволочью, но это неправда. Он – отец моих детей. Он хороший отец и был мне добрым другом. Мы с ним оба не без греха. Если бы эту историю рассказывал он, может, я сама показалась бы той еще сволочью, если даже не большей, чем и так уже есть.

Фин пошел пройтись с Эстелль, а когда они вернулись, он прилег рядом со мной на постель, и мы какое-то время болтали. Он сказал, что она до сих пор его любит, но не может жить с его болезнью. Что ей хочется от жизни большего, и он считает, что все по-честному. Наверное, это разбило ему сердце, и тогда я взяла его за руку и во благо ему солгала: все будет хорошо. Когда-нибудь все пройдет. И «женщина» он «все еще привлекательная».

Мы поговорили о Дофин Луар и бедном Марке Паркере, которые оба погибли, а еще о Леоне. Другом я его уже не считала, я понимала – он был жадный до наживы и продажный, но еще он был харизматичный и обаятельный, на первый взгляд даже очаровательный, а я люблю блестящие вещички. Но больше всего мы говорили о второй девушке – о том, что она из себя представляла и какой невероятной храбростью надо было обладать, чтобы заявить о себе после всего, что на ее глазах случилось со мной. Как героически она тогда поступила.

– Мне кажется, надо все о ней выяснить и опубликовать, – сказал Фин, – почтить ее память.

Но я засомневалась. Мне хотелось думать о ней как о безымянном солдате, о знаковой фигуре, символизирующей всех девушек, которые не стали молчать, – всех тех храбрых девушек, которые видели, как распинают их предшественниц, и все равно решили бороться. Павших тоже было немало, но она за всех них постояла.

Мы смотрели мультики по телевизору, не отвечали на звонки. Нам и не нужно было никого другого. Тем вечером мы сидели все вместе. В апартаментах собрались все самые важные люди, и мы сами это знали и были благодарны за то, что мы есть друг у друга. Большинству людей даже час жизни не доводится вот так провести.

Где-то к десяти утра действие лекарства начало проходить, туман вдруг рассеялся, и только тут я осознала: господи боже.

Меня ведь не убили. Я выжила. Меня обследовали с помощью переносного томографа врач с двумя ассистентами, и все это в апартаментах самого дорогого отеля в Париже. И собрались мы тут всей компанией. Тем временем машина Хэмиша уже пять дней стоит на парковке в аэропорту, а я истратила все деньги, разъезжая по Европе со своим подкастом, но никакого осязаемого дохода от него ждать не приходится.

И это значило лишь одно: остается только написать эту чертову книгу.

Об авторе

Дениз Мина – автор трилогии «Гарнетхилл», а также серии книг о Патрике Михане и Алексе Морроу. Получила награду «Трикстон Олд Пекюлье» за лучший детективный роман года, в 2014 году попала в Зал славы Ассоциации детективных писателей. Роман «Длинное падение» в 2017 году завоевал премию Макилванни в номинации «Шотландский детектив года» и премию Гордона Берна. Дениз также является автором пьес и графических новелл, составителем телевизионных и радиопрограмм. Живет и работает в Глазго.

Примечания

1

Выдающийся шотландский архитектор, пионер движения «зеленого строительства»; при жизни его работы были малоизвестны за пределами Глазго, однако оказались оценены по достоинству американскими архитекторами во второй половине XX в. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Бомбардировка Великобритании силами авиации гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 г.

3

Волосы пострижены коротко спереди и по бокам, а сзади остаются длинными.

4

Жениха (фр.).

5

При жизни (лат.).

6

Здание Центрального уголовного суда в Лондонском Сити.

7

Расположена в самом сердце города (фр.).

8

Деньги ваши, но… (фр.)

9

Слоеная (фр.).

10

Можно отдать в химчистку? (фр.)

11

Речные трамваи (um.)

12

Предметы искусства (фр.).

13

Это Софи Букаран (фр.).

Content

Дениз Мина
Обвинение

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Об авторе

Примечания