Элизабет Брандейдж

Увиденное и услышанное

Elizabeth Brundage

All Things Cease to Appear

© 2016 by Elizabeth Brundage

© Липинская А. А., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. T8 Издательские технологии, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Омега-Л», 2023

* * *

Отзывы о романе Элизабет Брандейдж «Увиденное и услышанное»

«Призраки, убийство, жуткий психопат, кажущийся нормальным, и превосходное письмо. Мне очень понравилось».

Стивен Кинг

«Пугающий, тревожный, прекрасный – как хрупкий лед над бушующей рекой. Отчасти детектив с убийством, отчасти история с привидениями, “Увиденное и услышанное” – это еще и глубокое размышление о том, как былая вина влияет на настоящее, как то, чего мы желаем, не всегда совпадает с тем, что мы получаем, и как призраки поселяются не только в домах, но и в душах. Один из самых амбициозных, оригинальных и прекрасно написанных романов, которые я читала – и не смогу забыть».

Кэролайн Ливитт, автор романа «Жестокий прекрасный мир»

«Классический детектив с убийством и захватывающий психологический триллер, исследование горя, отношений – романтических, семейных и дружеских – и жизни в маленьком городке».

BookPage

«История, которая сжимается, словно кольца удава, – не та книга, которую вы захотите читать ночью в одиночестве».

Kirkus Review

«Темная, жуткая драма».

Entertainment Weekly

«"Увиденное и услышанное” – это захватывающая история с привидениями, психологический триллер, роман, от которого невозможно оторваться… А по сути это история о твердости духа и бесстрашии женщины, о ее силе воли и уме. Сильный, прекрасный роман».

Кейт Кристенсен автор романа «Астрал»

«Изысканно и жутко… Вся соль – в языке, которым пишет Брандейдж, в выразительных портретах супругов по обе стороны ужасной бездны».

Time

«Одновременно высокое искусство и завораживающий триллер – в этой книге немало чудес, например персонаж, не менее пугающий и зловещий, чем герои Патрисии Хайсмит».

Беверли Лори, автор книги «Гарриет Табмен: воображая жизнь»

«Проницательно и эмоционально».

People, рубрика «Книга недели»

«Выдающийся роман… Трагедия оставляет неизгладимый отпечаток на людях и местах в пронзительной новой книге Брандейдж. И детектив, и история с привидениями – и абсолютно блестяще».

Library Journal

«Захватывающе».

The Anniston Star

«Немного готики, убедительная картина нравов и великолепный язык».

New York

«Пронзительный, искусно построенный роман Брандейдж воплощает лучшие качества литературного триллера… То детектив с убийством, то готический роман, то семейная драма или любовная история, это трагическая, выдающаяся книга».

Publishers Weekly

«Динамичный портрет молодой женщины, брак которой, как и она сама, находится в состоянии свободного падения».

Booklist

«Черт, мне это нравится… За маргаритками, сельскими домиками, алкогольными вечеринками и местными драмами прячется что-то мощное, тревожное и пугающее – отношения мужчин и женщин, местных и приезжих, взрослых и детей».

Луиза Янг, автор романа «Дорогая, я хотел тебе сказать»

Посвящается Джоан и Дороти

Каким заклятьем юную неопытную деву Он сочетает с ненавистной старостью?[1]

Уильям Блейк. «Видения Дщерей Альбиона»

Прекрасное конечно, возвышенное бесконечно.

Эммануил Кант

Под звездами – вселенная скользящих чудищ.

Герман Мелвилл

Ферма Хейлов

Это ферма Хейлов.

Вот старый коровник, и темная дверь словно говорит: «Найди меня».

Вот флюгер, вот поленница.

А это дом, полный нерассказанных историй.

Раннее утро. С ясного неба пикирует ястреб. В воздухе кружится голубое перышко. Воздух холодный и чистый. Дом притих – кухня, голубая бархатная кушетка, белая чашечка.

Ферма неизменно поет нам – погибшие семьи, солдаты, жены. Когда шла война, они явились со штыками и силой проложили себе путь, топая по лестнице грязными сапогами. Патриоты. Гангстеры. Мужья. Отцы. Они спали в холодных постелях. Они тащили из погреба банки с консервированными персиками и сахарную свеклу. Они разжигали в поле большие костры, и пламя, змеясь, устремлялось в небеса. Огонь смеялся. Их лица раскраснелись, рукам было тепло в карманах. Они жарили свинину и обрывали с костей сочное розовое мясо. Потом они облизывали жирные пальцы – вкус знакомый и странный.

Были и другие – много, – кто брал, отнимал и грабил. Даже медные трубы и делфтскую плитку[2]. Они забирали все что могли, оставляя лишь стены и голые полы. Бьющееся сердце в подполе.

Мы ждем. Мы терпеливы. Мы ждем новостей. Мы ждем, когда нам расскажут. Ветер пытается рассказать. Деревья колышутся. Что-то заканчивается – мы это чувствуем. Скоро мы узнаем.

Часть первая

23 февраля 1979 года

Снова пошел снег. Полшестого вечера. Почти стемнело. Она только успела расставить тарелки, когда залаяли собаки.

Ее муж положил нож и вилку, недовольный, что его ужин прервали.

– Ну, что еще там?

Джун Пратт отодвинула занавеску и увидела соседа. Тот стоял весь в снегу, с босоногим ребенком на руках, оба без пальто. Девочка, кажется, была в пижаме.

– Это Джордж Клэр, – сказала она.

– С чем приехал?

– Не знаю. Машины не видно. Должно быть, пришел пешком.

– Холодина ужасная. Лучше посмотри, что ему нужно.

Она впустила их с холода. Он стоял перед ней, держа ребенка, словно приношение.

– Моя жена… она…

– Маме больно, – всхлипнула малышка.

У Джун не было своих детей, но она всю жизнь разводила собак и увидела в детских глазах то темное знание, понятное всем животным, – что мир полон зла и непостижим.

– Лучше вызови полицию, – сказала она мужу. – Что-то стряслось с его женой.

Джо вытащил из-за воротника салфетку и пошел к телефону.

– Давай найдем тебе носки, – сказала она, забрала девочку у отца и унесла в спальню, где посадила на кровать. Она недавно положила свежевыстиранные носки на батарею и теперь взяла пару и натянула теплые шерстяные носки на детские ножки, думая, что, если бы ребенок был ее, она отнеслась бы к нему с большей любовью.

Это были Клэры. Они купили дом Хейлов летом, и вот теперь пришла зима. На дороге стояло всего два дома, но она толком не видела соседей. Разве что иногда утром. Либо он проносился мимо в небольшом авто, спеша в колледж, либо жена выводила ребенка на улицу. Порой ночью, гуляя с собаками, Джун могла заглянуть в дом. Она видела, как они ужинают: малышка сидит посередине, женщина встает, садится, потом снова встает.

Из-за снега шерифу пришлось добираться добрых полчаса. Женщины обычно чувствуют, когда мужчины их хотят, и Джун смутно осознавала, что Трэвис Лоутон, бывший одноклассник, находил ее привлекательной. Теперь это не имело значения, но не так-то легко забыть тех, с кем вместе рос, и она старалась внимательно его слушать и заметила, как он добр к Джорджу, пусть и допускала, по крайней мере в мыслях, возможность, что он сам виновен в беде, приключившейся с его женой.

Он думал об Эмерсоне[3], «ужасной аристократии природы». Потому что есть на свете вещи, которые невозможно контролировать. И потому, что даже сейчас он думал о ней. Даже сейчас, когда в том доме лежала его жена, мертвая.

Он слышал голос Джо Пратта, говорившего в телефонную трубку.

Джордж ждал на зеленом диванчике, его потряхивало. В доме пахло собаками, и он слышал, как они лают в вольерах. И как они только все это выносят? Он уставился на широкие доски пола. Из погреба тянуло плесенью, запах проникал в самое горло. Он закашлялся.

– Они уже в пути, – сказал Пратт с кухни.

Джордж кивнул.

В коридоре Джун Пратт говорила с его дочерью ласково, как обычно говорят с детишками, и он был благодарен за это, даже слезы навернулись. Все знали, что она подбирает бездомных животных. Он сам видел, как она идет по дороге в сопровождении пестрой стаи – женщина средних лет в красном платке, хмуро смотрящая в землю.

Потом – он не знал, сколько прошло времени, – подъехала машина.

– Вот и они, – сказал Пратт.

Вошел Трэвис Лоутон.

– Джордж, – сказал он, но руки не подал.

– Привет, Трэвис.

Городок был маленький, и они знали друг друга. Он был в курсе, что Лоутон учился в Политехническом институте Ренсселера[4] и по возвращении занял должность шерифа, и Джорджа всегда поражало, насколько он поверхностный для образованного человека. Впрочем, Джордж не то чтобы хорошо разбирался в людях, и заинтересованные лица то и дело напоминали, что его мнение недорого стоит. Джордж и его жена не были старожилами. Местным нужно добрых сто лет, чтобы признать, что кто-то живет в доме, много лет принадлежавшем одной семье, чья печальная история стала частью местной мифологии. Он не знал этих людей, а они, разумеется, не знали его, но за те несколько минут, что он стоял в гостиной Праттов в мятых камуфляжных штанах и криво повязанном галстуке, с отсутствующим взглядом водянистых глаз, который так легко принять за взгляд безумца, все их подозрения подтвердились.

– Дайте-ка посмотрим, – сказал Лоутон.

Они оставили Фрэнни у Праттов и пошли по дороге, он, Лоутон и помощник Лоутона, Уайли Берк. Уже стемнело. Они с мрачной решимостью шли по промерзшей насквозь земле.

Дом усмехался.

Они постояли с минуту, глядя на него, потом вошли через крыльцо, заваленное зимней обувью, теннисными ракетками и сухими листьями, и прошли на кухню. Он показал Лоутону разбитое стекло. Они поднялись по лестнице прямо в грязных сапогах. Дверь в спальню была закрыта, и он не помнил, чтобы закрыл ее сам. Но ведь, наверно, так и было.

– Я не могу туда войти, – сказал он шерифу.

– Ну, ладно. – Лоутон по-отечески коснулся его плеча. – Оставайтесь здесь.

Лоутон с напарником прошли внутрь. Он услышал вдалеке сирены. От их резких звуков подгибались ноги.

Он ждал в коридоре, стараясь не шевелиться. Потом вышел Лоутон и привалился к косяку. Он осторожно посмотрел на Джорджа.

– Ваш топор?

Джордж кивнул.

– Из сарая.

В машине Лоутона без мигалок они поехали в город по темной скользкой дороге, скрежеща по снегу зимними покрышками. Он сидел с дочерью за сеткой, разделявшей салон. Оказалось, что это отделение напротив старого железнодорожного депо, в здании, где раньше, судя по всему, была школа. Стены грязно-желтые, с черной отделкой. Старые железные батареи аж шипели. Женщина из отделения отвела Фрэнни к автомату с закусками, выдала ей несколько четвертаков из пластикового пакета и подняла, чтобы она могла закинуть их в щель, а потом поставила на место.

– Теперь смотри, – сказала женщина. Она потянула рычаг, и вниз упала пачка печенья. – Бери, это тебе.

Фрэнни посмотрела на Джорджа, ища одобрения.

– Все хорошо, милая, бери печенье.

Женщина открыла створку внизу автомата.

– Давай, протяни руку, не укусит.

Фрэнни потянулась в темное нутро машины, чтобы достать печенье, и улыбнулась, гордясь собой. Лоутон опустился перед ней на корточки.

– Вот, дай-ка помогу, малышка. – Он взял пакет, открыл и снова протянул ей, и они все смотрели, как она достает печенюшку и ест. Лоутон сказал: – Спорим, что вкусно.

Фрэнни жевала.

– И ты наверняка проголодалась.

Она сунула в рот вторую печенюшку.

– Ты хоть позавтракала сегодня? Я вот ел хлопья. А ты?

– Крекеры.

– Правда?

– С вареньем.

– А что ела на завтрак твоя мама, Фрэнни?

Она с удивлением посмотрела на Лоутона.

– Мама болеет.

– Тяжело, когда мама болеет, правда?

Она закрыла упаковку, с пальцев посыпались коричневые крошки.

– Сегодня кто-нибудь приходил в дом?

Фрэнни, не обращая на него внимания, шуршала упаковкой, ей нравился звук.

– Фрэнни? Шериф с тобой разговаривает.

Она посмотрела на отца.

– Коул приходил?

Она кивнула.

Лоутон спросил:

– Коул Хейл?

– Он иногда бывает у нас, – сказал Джордж.

– Точно Коул? Ты уверена?

У Фрэнни задрожала нижняя губа, по щекам потекли слезы.

– Она же сказала, что да, – ответил Джордж. Он подхватил ее и прижал к себе, чувствуя раздражение. – Думаю, пока что хватит вопросов.

– Хочешь еще разок попробовать, Фрэнни? – В руках у женщины был пакет с четвертаками.

Фрэнни заморгала мокрыми глазами и вырвалась из его объятий.

– Да, хочу.

– Все будет хорошо. У меня тут целая куча мелочи. А еще у нас есть телевизор.

Они разрешили ему позвонить родителям. Он позвонил из автомата в коридоре. Мать попросила его повторить еще раз. Он стоял там под зеленой лампой, и слова лились сами собой.

– Они уже едут, – сказал он Лоутону.

– Хорошо. Можем войти.

Лоутон провел его в небольшое помещение с высокими темными окнами. Он увидел свое отражение в стекле и отметил, что горбится, а одежда на нем мятая. В комнате пахло грязью, сигаретами и еще чем-то, видимо горем.

– Садитесь, Джордж, сейчас вернусь.

Он уселся за стол. Когда дверь закрылась, он почувствовал, что отрезан от всего и остался в обществе собственного отражения. Было слышно, как поезд едет через городок, медленно и громко. Он посмотрел на часы – было начало восьмого.

Дверь открылась, и Лоутон вошел с двумя стаканчиками кофе и с папкой под мышкой.

– Думал, вам понадобится. – Он поставил кофе и достал сахар в пакетиках. – Вам с молоком?

Джордж покачал головой.

– Не надо. Спасибо.

Шериф сел, открыл папку и отхлебнул горячего кофе, осторожно держа стаканчик за края. Он достал очки из кармана рубашки и протер линзы салфеткой, потом поднес их к свету, еще раз протер и надел.

– Хочу, чтобы вы знали, искренне соболезную вам по поводу Кэтрин.

Джордж лишь кивнул.

Телефон зазвонил, Лоутон ответил и что-то записал в блокноте. Джордж сосредоточился на том, чтобы просто сидеть на стуле, сложив руки на коленях. Он словно в бреду подумал о Рембрандте. Снова посмотрел на свое отражение в окне и решил, что для человека в такой ситуации выглядит еще сносно. Он отбросил волосы со лба и огляделся. Стены были серые, цвета каши. Когда-то он гордился своим чувством цвета. Как-то летом, еще в колледже, он стажировался в Кларке[5] у Уолта Дженнингса, специалиста по цвету. Он снял дом на холме и влюбился в девушку, жившую напротив в викторианском доме, хоть они ни разу не поговорили друг с другом. Все то лето она читала «Улисса»[6], и он помнил, как она выходила на террасу в бикини и ложилась в шезлонг. Она читала минут пять, потом клала толстую книгу на живот и поворачивалась лицом к солнцу.

Лоутон повесил трубку.

– У нас тут ограбления случаются нечасто. Обычно заскучавшие юнцы в поисках выпивки. У вас есть враги, Джордж?

– Насколько я знаю, нет.

– А у вашей жены?

– Нет. Мою жену все любили.

– Кто-то не любил.

Он подумал о девушке с темными грустными глазами.

– Я не знаю, кто мог бы такое сделать.

Лоутон посмотрел на него и промолчал, так прошла долгая минута.

– Мне пора. Фрэнни надо покормить ужином.

– В той машине много чего есть.

Джордж взял бумажный стаканчик и почувствовал пальцами тепло. Кофе был горький и еще настолько горячий, что он обжег язык. Лоу тон достал пачку «Честерфильда».

– Будете?

– Бросил.

– Я тоже. – Он поджег сигарету медной зажигалкой, глубоко затянулся и выпустил дым. – Вы все еще в колледже?

Джордж кивнул.

– Во сколько вы возвращаетесь домой?

– Около пяти, может, чуть раньше.

Лоутон снова что-то записал.

– Значит, вы подъезжаете к дому, а потом что?

Джордж рассказал, как поставил машину в гараж и вошел в дом.

– Я понял, что что-то случилось, когда заметил стекло. Потом я поднялся наверх и увидел ее. Она… – он закашлялся. – Просто лежала в ночной рубашке. С этим… – он остановился. Он не мог это произнести.

Лоутон сунул сигарету в стаканчик и выбросил в мусорную корзину.

– Давайте вернемся на минуту назад. Пройдем вместе через кухню к лестнице – вы ничего не заметили? Что-нибудь необычное?

– Ее записная книжка была измята, бумажник. Не знаю, что в нем было. Повсюду лежали монеты. Наверно, они что-то забрали.

– Сколько налички она держала в бумажнике?

– Трудно сказать. На текущие покупки, едва ли больше.

– Видимо, недостаточно. Так мне всегда жена говорит. Но вы же знаете женщин. Они никогда не знают, что у них есть. – Он посмотрел на Джорджа поверх очков.

– Я же сказал, видимо, просто деньги на покупку продуктов.

– Хорошо. А потом?

– Я поднялся по лестнице. Было холодно. Окно было открыто.

– Вы его закрыли?

– Что?

– Окно.

– Нет. Нет, я не хотел…

– Что-либо трогать? – Шериф посмотрел на него.

– Именно, – сказал Джордж.

– Потом что?

– Потом я нашел ее, и она… – У него забурчало в животе, и он едва не выблевал слова. – У нее… была эта штука в голове… и всё… было в крови.

Он схватил мусорную корзину, и его вырвало на глазах у Лоутона. Зашел помощник Берк и забрал корзину. Такая серая металлическая штука, какими пользуются в начальной школе.

– Вы в порядке, Джордж?

– Ни разу не в порядке.

Берк вернулся и принес другую мусорную корзину. Он постоял с минуту, глядя на него, потом вышел и закрыл за собой дверь.

– Во сколько вы сегодня утром вышли из дома?

Казалось, на этот вопрос невозможно ответить. Наверно, в полседьмого. У него в восемь были занятия. Он запомнил небо, густые облака. Поездку на работу. Пробки, как всегда. Людей в машинах за замерзшими стеклами.

– Моя жена, – сказал он. – Они спали.

– Во сколько она обычно вставала?

– Не знаю. Думаю, около семи.

– Ваша жена работала?

Он помотал головой.

– Здесь – нет. В городе работала.

– Кем?

– Она была художником – расписывала стены, занималась реставрацией.

Лоутон снова сделал запись.

– Что вы все делали вчера вечером?

– Ничего, – сказал он.

– Ничего?

– Поели и легли спать.

– Алкоголь был?

– Немного вина.

– Во сколько вы легли?

Джордж попытался думать.

– Видимо, в одиннадцать.

– Позвольте спросить. Ваша жена… обычно крепко спала?

– Нет. Не особенно.

– А дочь? Она хорошо спит?

Джордж пожал плечами.

– Думаю, да.

Лоутон покачал головой и улыбнулся.

– С нашими мы ой как намучились. Никто не спал всю ночь подряд. А потом ни свет ни заря уже на ногах. – Лоутон посмотрел на него и молчал еще целую минуту. – С маленькими детьми в браке непросто, – сказал он. – Не думаю, что люди сами представляют насколько. Но, полагаю, женщинам больше достается, как считаете?

Джордж смотрел на него и ждал.

– У женщин такое тонкое чутье, правда? Малейший писк – и они вскакивают.

У него уже мозг заболел. Яркий свет, жужжание люминесцентных ламп. Он попытался посмотреть шерифу в глаза.

– Слушайте, я вот не могу понять одну вещь, Джордж. Вы поехали на работу, так? Ваша жена спит, ваша дочь спит. В доме тихо. А потом через некоторое время – как вы сами говорили, верно? – пока они спят, случается вот это. Согласны?

– Не знаю, что еще и подумать.

– Давайте предположим, что это произошло через некоторое время после вашего отъезда, после полседьмого и прежде, чем ваши жена и дочь проснулись – скажем, с семи до восьми. Похоже? Нам нужно сузить рамки.

– Хорошо.

– Давайте предположим: без четверти семь. Этот тип где-то снаружи, может, он даже видел, как вы уехали. Он находит топор у вас в сарае, так? Проходит примерно сотню футов до дома и вламывается через дверь кухни. Мы не знаем зачем. Может, ограбление, вполне возможно, мотив нам пока неясен, но пока все похоже на правду?

Джордж все обдумал и кивнул.

– Итак, уже около семи. Вы все еще в машине, едете на работу. Добираетесь до студгородка, паркуетесь, идете в кабинет. Тем временем дома кто-то убивает вашу жену. – Лоутон подождал минуту. – Согласны с таким сценарием, Джордж?

– А что, у меня есть выбор?

– Вы же сами так сказали, разве нет?

Джордж просто посмотрел на него.

– Кто-то разбил окно. Кто-то поднялся по лестнице. Кто-то вошел в вашу комнату. А ваша жена не проснулась?

– И?

– Вам это не кажется странным? Она же молодая мать.

– Она спала, – сказал Джордж. Боль в голове усилилась. Он боялся, что ослепнет.

– Кто-то принес топор в ваш дом, – сказал Лоутон, медленно вставая. – Они пронесли его по лестнице. Они вошли в вашу комнату. Они стояли над кроватью, глядя на вашу спящую жену. Они подняли топор вот так, – он поднял руки над головой, – и опустили его, и бумм! – Он ударил ладонью по столу. – Один удар. Этого хватило.

Джордж заплакал.

– Вы что, не понимаете? Мне уже худо от всего этого. Не видите?

Едва он решил, что вызвал у Лоутона сочувствие, шериф вышел.

Он подумал, что ему нужен адвокат.

Шериф обещал, что допрос будет коротким, но затянулось все на пять часов. Лоутон и Берк по очереди задавали ему одни и те же вопросы снова и снова, надеясь, что Джордж сломается и сознается в убийстве жены.

– Мы бы хотели поговорить с вашей дочерью, – сказал Берк.

– У нас есть люди, которые знают, как говорить с детьми в таких ситуациях, – мягко добавил его напарник.

«И получать ответы, какие им нужно», – подумал Джордж.

– Не думаю, – сказал он.

Берк нахмурился.

– Она была в доме. Она могла что-то видеть. Думаю, вы хотите узнать.

Джорджу не понравилось выражение его лица.

– Этого не будет, – отрезал он. – Я не допущу.

Копы переглянулись. Берк покачал головой, поднялся и вышел. Вскоре зазвонил телефон.

– Алло-о-о, – сказал Лоутон подозрительно жизнерадостно. Он выслушал и положил трубку. – Здесь ваши родители. Видимо, ваша дочь устала. – Он внимательно посмотрел на Джорджа. – Она хочет домой.

– Да, – сказал Джордж. – Я тоже. – И он действительно очень хотел. Но у них обоих больше не было дома. Все кончено.

– Ваши родители сняли вам номер в Гарденинн.

Он с облегчением кивнул. Он не мог себе представить, что сегодня вернется в тот дом – вообще когда-нибудь вернется.

Лоутон проводил его. В вестибюле на пластиковых стульях сидели его родители. Он их не сразу узнал. Они казались постаревшими. Фрэнни сидела на полу и ставила на клочке бумаги штампики «Служебное дело».

– У нее все руки в чернилах, – сказала его мать недовольно, ее французский акцент был заметнее, чем обычно. – Фрэнсис, встань с грязного пола.

Она притянула Фрэнни к себе на руки. Лишь тогда, когда между ними оказался ребенок, она взглянула на него.

– Мама, – сказал он и наклонился поцеловать ее. Лицо ее было холодным. Его отец встал, мрачнее тучи, и пожал ему руку. Они посмотрели на него, явно неохотно.

– Папа, – заплакала Фрэнни, протягивая к нему руки, напрягая пальчики, и он вдруг вспомнил, кто он такой. Он подхватил ее, благодарный за ласку, и, когда она прижалась к нему, нашел силы вежливо попрощаться с Лоутоном.

– Мы бы хотели увидеть вас здесь сразу с утра, – сказал он.

– Зачем?

– Нужно все закончить.

– Мне больше нечего сказать, Трэвис.

– Может, что еще надумаете. Будем ждать вас в полдевятого. Если хотите, пришлю за вами патрульную машину.

– Ничего, я приду.

Они молча пересекли парковку и сели в коричневый «мерседес» его отца, старый, пахнущий сигарами. Его мать захватила для Фрэнни мандарины, печенье «Лулу» и две бутылки молока. Кэтрин научила ее пить из чашки, но по ночам ей все еще была нужна бутылочка. При мысли об этом у него слезы навернулись на глаза. Он не знал, хватит ли ему решимости самому растить дочь.

Пока они ехали в гостиницу, Фрэнни уснула. Все молчали. Он на плече внес ее в тихий холл, потом в лифт. Его мать заказала два номера.

– Почему не оставишь Фрэнни с нами? – спросила она. – Мы же рядом. Тебе явно нужно отдохнуть.

– Нет, – ответил он. – Она будет со мной.

Он знал, что голос его звучит холодно, но ничего не мог поделать. Бледные настороженные лица. Они хотели знать. Им была нужна причина, почему это случилось именно в их семье. Стыд. Им были нужны факты. Интимные детали, до которых никому нет дела. Они невольно подозревали – он подумал, что это естественно. Может, ему нужно даже простить их.

Нет. Он ненавидел их за это.

Вдруг оказалось, что родители словно чужие, беженцы, которые случайно оказались с ним до конца – каким бы тот ни был. Они ушли к себе в номер и закрыли дверь. Сквозь стену он слышал их приглушенный разговор, хоть и не мог представить, что именно они говорят друг другу. Когда он был мальчишкой, их спальня была за стеной, и они часто говорили допоздна. Джордж засыпал, пытаясь разобрать о чем. Его отец сидел в ногах кровати, снимая туфли и носки. Мать сидела в ночной рубашке, с блестящим от крема против морщин лицом, держа на коленях газету. Они были строгими и суровыми родителями. Отец поддерживал дисциплину и иногда бил его ремнем. Джордж помнил, как это было стыдно.

В комнате было две кровати; она казалась чистой и безопасной. Он как можно осторожнее опустил Фрэнни на постель, но она проснулась и немного испугалась.

– Папа?

– Я здесь.

На несколько минут комната заинтересовала ее, покрывало с рисунком «огурцами», винного цвета шторы, дорожка в тон. Она встала и запрыгала на кровати. На миг, когда она зависала в воздухе, улыбка освещала ее лицо; потом она встала на четвереньки, словно щенок, и перекатилась.

– Иди сюда, моя радость. – Он притянул ее к себе и крепко обнял.

– Папа, ты плачешь?

Он не мог ей ответить. Он плакал горькими слезами.

Она отвернулась, обнимая плюшевого кролика, и вздрогнула. Широко раскрытыми глазами она смотрела в другой конец комнаты, и тут он понял, что с тех пор, как они были у Праттов, она ни разу не спросила про Кэтрин. Это показалось ему странным. Может, она своим детским умом где-то понимала, что мама не вернется.

Он поправил одеяло и поцеловал дочку в щеку. К счастью, она уснула.

Он сел на другую кровать, глядя на нее. Теперь их осталось только двое. Он попытался думать. Занавески, словно призраки, колыхались без видимой причины. Не без облегчения он сообразил, что просто под ними батарея. Он подошел к окну, отладил термостат и выглянул в ночь – на темную парковку и далекие огни шоссе. Зима стояла долгая и суровая. Снова пошел снег. Он закрыл холодное стекло тяжелыми шторами, прячась от внешнего мира, включил телевизор и приглушил звук. Закончилась реклама, и начался выпуск новостей. Он и удивился, и не удивился, что первый сюжет был про убийство его жены: съемки фермы, пустые сараи, жутковатый кадр с неубранными доильными приспособлениями, мрачное фото дома из офиса оценщика: надпись «Потеряно право выкупа» тянется поперек, словно полицейский баннер. Потом портрет его жены, который напечатали в местной газете: снято на городской ярмарке, ежегодном празднике, куда все приходят есть корн-доги[7] и оладьи – один из немногих уравнителей в городишке, где царит либо богатство, либо бедность, а среднего между ними будто и нет вовсе. Кэтрин в пальто, на щеке нарисованы луна и звезда, похожа на ангела или ребенка. Наконец, его фотография – пропуск из колледжа, на котором он похож на заключенного. Он понимал, что они делают, – и ведь больших усилий не потребовалось.

Он выключил телевизор и пошел в ванную. Свет горел слишком ярко, вентилятор ревел. Он щелкнул выключателем и помочился в темноте, вымыл руки и лицо. Он невольно взглянул на свое новое отражение – белки глаз, изгиб губ, смутные очертания – и подумал, что начинает исчезать.

Он снял ботинки, поставил их на коврик и лег в кровать одетым, укрылся покрывалом. Что они будут делать дальше, арестуют его? Они хотели снова его допросить; что он еще может им сказать? Он пришел домой, нашел ее, схватил Фрэнни и выбежал. Очевидно, они надеялись на признание. Он часто видел такое в кино, а следующим, надо полагать, будет отправка его в тюрьму в цепях. «Такое вполне может случиться», – подумал он. Своей чудовищной возможностью это пугало его до смерти. Он не думал, что вынесет такое.

Наутро, незадолго до шести, кто-то постучал в дверь. На пороге стояла его мать, в халате, суровая и иссохшая. Отец хотел поговорить. Он не спал всю ночь и решил, что следует проигнорировать просьбу шерифа Лоутона и немедленно вернуться в Коннектикут. Поскольку Джордж ничего не знает, подчеркнула мать, второй поход к шерифу будет бесполезен. Еще рано. У них есть время заехать на ферму и забрать кое-что из вещей. Джордж сядет за руль своей машины, и они поедут друг за другом в Коннектикут. Будут за границей штата, пока Лоутон успеет появиться на работе.

Было холодно. Белое небо, бесцветный пейзаж. Вечнозеленые деревья, далекие поля и сараи, неподвижные коровы, бессолнечный горизонт. Дом на Старой дороге, обмотанный полицейской лентой, смотрелся вызывающе. На дверях висела записка.

– Смотрите, – сказал он родителям. – Мне очень жаль. Мне правда очень жаль.

Отец Джорджа кивнул.

– Мы понимаем, сынок. Случилось нечто ужасное. Ужасное.

Они ждали в машине с Фрэнни, пока Джордж зашел через крыльцо, совсем как накануне. Он был в перчатках и понимал, что нельзя ничего трогать. Поверхности присыпали, чтобы увидеть отпечатки, и остался тонкий слой порошка. Теперь это было место преступления, и даже самые обычные предметы словно состояли в сговоре – пластиковая кукла, перемазанная чернилами, подсвечники с потеками воска, торчащая из-под дивана синяя «лодочка» жены. Он видел эти вещи мельком, идя к лестнице, стараясь не шуметь, словно здесь был кто-то еще, словно он совершил вторжение. Он постоял немного, прислушиваясь. Было слышно, как гудят на ветру деревья и бьют часы Кэтрин. Он вспотел – лицо, шея. Его тошнило, он думал, что его сейчас вырвет.

Он снова посмотрел вверх по лестнице.

Нужно подняться. Нужно.

Схватившись за перила, он добрался до второго этажа и ненадолго задержался в коридоре. Было холодно, воздух дрожал. Комната его дочери была бастионом невинности – розовые стены и плюшевые звери выставляли напоказ свое предательство, и он чувствовал ужасную отчужденность, смутную угрозу. Ему страшно хотелось уйти. Этот дом и эта странная ферма словно не принадлежали ему. Они принадлежали этим людям, Хейлам. Он знал, что так будет всегда.

В шкафу Фрэнни он нашел небольшой чемодан и набил всем, чем мог – одежда, игрушки, плюшевые зверята – и вышел в коридор. Дверь в главную спальню была распахнута, словно в приглашении, на которое он не мог ответить. Вместо этого он подался к лестнице, услышав снаружи голоса. С площадки он заметил, что они вышли из машины. Его мать качала внучку на коленях и пела. Фрэнни смеялась, запрокинув голову. «Так не должно быть», – с раздражением подумал он. Никто не должен быть счастлив, в том числе и его дочь, – он знал, что Кэтрин не одобрила бы подобное поведение «в такое время».

Когда зазвонил телефон, звук показался невообразимо громким. Кто это может быть? Он посмотрел на часы: без десяти семь. Звонок разносился по пустым комнатам. Десять раз – и перестал.

Тишина словно прислушивалась.

Потом в конце коридора что-то шевельнулось. Ветер, солнце, недоброе свечение – и он подумал в помрачении: это она. Да, да, это она! Стояла в ночной рубашке у двери спальни, держа ручку тонкой рукой; ореол света вокруг головы. Он почти услышал: «Дай я покажу». Протянула руку. «Пойдем».

Мир стих. Он снова посмотрел на родителей, на дочку – те были странно оживлены, но он более не слышал их и знал, что они сейчас в разных мирах. И понимал, что от него требуется, чего она хотела, его мертвая жена, и он заторопился в их общую комнату. Он подумал, что покончит с собой, если она того пожелает. Он это заслужил. Не защитил ее, ошибочно считал, что она будет здесь счастлива, – и много чего сделал, чтобы не была. А потом он почувствовал что-то, холодную руку на подбородке, и оглянулся. Вот она, кровать. Они убрали окровавленные простыни, одеяло. Остался только матрас с контурами пятна, неровный круг, будто озеро на карте. Он снова услышал ветер, голые ветви деревьев. Снова солнечный свет.

– Кэти, – прошептал он, – это ты?

Они ехали – одна машина за другой. Фрэнни спала на заднем сиденье, тяжело дыша. Четыре часа шел мокрый снег. Ему нужно было собраться, сосредоточиться. Как же теперь? Вся эта кровь. Ее бледные прекрасные руки, ее тонкие запястья…

Они пообедали; она не ела. Она была хмурая, отчужденная. Спихнула тарелки в раковину. Плечи подняты.

– Я знаю о тебе, Джордж.

– Что?

– Я знаю, что ты сделал.

«Уничтожен, – подумал он. – Никчемная жизнь».

– Я не могу оставаться здесь, Джордж. Я не могу остаться здесь с тобой. Мне надо уехать.

Он хотел ударить ее, но вместо этого сказал:

– Раз ты этого хочешь.

– Ты ни хрена не понимаешь, чего я хочу.

Он помыл руки, потом еще и еще раз.

Он прижался ухом к двери и тихо ее открыл. Она была в белой ночнушке, кожа уже совсем бледная, она подняла глаза и опустила расческу.

Показался залив, длинный, темный, растекающийся по горизонту. На берегу не было мокрого снега. Он свернул с дороги. Нетвердыми ногами ступил на песок, который едва не поглотил его, и упал на колени. Поднялся на ноги и побежал по холодному пляжу, словно человек, вдруг нашедший воду в пустыне, едва осознавая, что родители кричат на него. Он чувствовал себя так, будто это почти конец света и ничего не осталось, ни дня, ни ночи, ни жары, ни холода, ни смеха, ни радости. И он чувствовал себя на своем месте. В пустоте.

Он хотел хоть что-то почувствовать – воду в ладонях, ее запах, жизнь, соль, холодное солнце. Он смутно чувствовал, как вода поднимается по ногам, по бедрам. «Очисти меня, – подумал он. – Я приму крещение».

Его пришлось выманивать обратно. Одеяла, потом горячий суп в какой-то придорожной забегаловке, после того как он переоделся в мужском туалете.

– О чем ты вообще думал, – выговаривала мать, – когда полез в воду? Ты ей нужен, Джордж. Теперь твоя собственная жизнь на втором месте. – Она вполне могла сказать – ты больше не важен, ты не заслуживаешь.

Они ждали на парковке, пока его отец купит мороженое для Фрэнни. Глаза его матери были водянистыми и серыми, как залив. Вся словно сжавшаяся в великоватом пальто, она взяла его за руку, и он почувствовал, что внутри него что-то сломалось.

– Они считают, что это сделал я, – сказал он.

– Ну, так они немногого добьются.

Дул сильный ветер. Ему стало интересно, о чем она думает. Она подняла глаза на неожиданно яркое солнце и прикрыла их.

Они жили в маленьком домишке в бухте, прямо у воды. В детстве у него была лодка, да даже не одна. Когда они вышли из машины, он подумал, стоит ли еще в сарае его «Бродяга». Пришлось напомнить себе, что это не обычная поездка.

Они оставили его одного. Он лежал на кровати в комнате, где провел детство. Вечерело, надвигалась зимняя буря. Внизу, на кухне, радио назойливо предупреждало: ожидается снег, будьте осторожны. Он слышал, как ножки Фрэнни топают по всему дому. Ну, по крайней мере, с ней все хорошо. Однако он и близко не мог вообразить, что она пережила, и сомневался, что когда-либо сможет.

Он ненадолго задремал и проснулся под телефонный звонок. Он решил, что это мать Кэтрин, а может, ее сестра. Потом постучал отец и заглянул в комнату Джорджа. В шерстяном кардигане, осторожно, будто опасался подхватить от сына какую-то заразную болезнь.

– Они звонили сюда, искали тебя.

– Лоутон?

Отец кивнул.

– Они хотят поговорить с Фрэнни.

Джордж покачал головой.

– Не позволю.

– Ладно. Это твое решение.

Отец стоял в дверях и смотрел на него.

– Она не была счастлива, – сказал Джордж. – В смысле со мной.

Отец ждал.

– У нас были проблемы.

Эта информация ничего не меняла, и отец вдруг заговорил очень по-деловому:

– Я связался с тем адвокатом, которого ты предложил. Ему заплатили, и он уже кое-что сделал. Ничего из того, что ты вчера сказал, нельзя использовать против тебя. Оказывается, ты не был обязан соглашаться на допрос. Конечно, тебе об этом не сказали. Если полицейские снова захотят говорить с тобой, потребуется присутствие твоего адвоката. Таковы условия.

– Я не знал, что это возможно, – поднял глаза Джордж.

– С правильным адвокатом все возможно. – Отец бросил на него короткий решительный взгляд и закрыл дверь.

Медленно тянулись часы. Он чувствовал себя в их доме квартиросъемщиком. Он видел их неуверенность, их осуждение. Он думал об этом времени, о временном бездействии взаперти, о своей личной версии ада.

– Тесть с тещей уже едут, – сказала его мать – предупредила. – Они согласились, чтобы похороны прошли здесь.

Она жарила блинчики и несколько уже сожгла – как обычно. В кухне пахло так же, как и в детстве, неизбежные остатки подгоревших тостов, словно ископаемые, свидетельство ее лучших материнских намерений. Она налила ему кофе.

– Когда?

– Через пару часов.

– Ладно, кивнул он, пригубив кофе и не ощущая вкуса – во рту был привкус резины или каких-то ядовитых отходов, страха. Увидеться с родителями Кэтрин будет сложно: быть свидетелем их горя. Ему стало нехорошо, он оттолкнул чашку и встал.

– Я приготовила это для тебя, – сказала мать, протягивая тарелку блинчиков. Лицо ее было бледным, волосы – сухие и ломкие, как сосновые иглы. Почти полдень, а она все еще была в халате, и в забитом углу кухонного гарнитура он заметил стакан джина. – А ты не хочешь узнать, где Фрэнни?

Он спросил ее одним взглядом.

– Твой отец взял ее на автомойку. Тебе нравилось туда ездить.

– Да, – сказал он, но это была ложь. Он всегда немного боялся темного цементного тоннеля на улице Либерти, длинных рядов оборудования, злых желтых пылесосных шлангов, черной-пречерной кожи работников.

– Мне нужно подышать, – сказал он.

– Разумеется. – Мать выглядела опустошенной, иначе не скажешь. – Прогуляться.

Он нашел в шкафу свою старую куртку. Приготовившись к холоду, он спустился по узкой тропке на пустой заброшенный пляж. Все соседи уехали на зиму, и плоская полоса песка тянулась до темной, почти черной воды. Гуляя по берегу, засунув руки в карманы, он нашел смятую пачку «Кэмел»» без фильтра – он курил такие в университете. Он хотел, чтобы в груди снова жгло, и был готов скурить целую пачку. Он смотрел, как низко летящая чайка словно осматривает воду и пляж. Потом поднялась в белое небо и исчезла.

Час-другой спустя он услышал машину и высокий голос тещи:

– Фрэнсис Клэр, надо же, как ты выросла!

Он застегнул воротничок перед зеркалом, заправил рубашку, стараясь не смотреть себе в лицо.

Он спустился вниз. Его мать на кухне развлекала Фрэнни раскрасками. Она внимательно смотрела на ребенка, словно на бумаге должно было появиться некое откровение, хотя Фрэнни просто рисовала цветочки. Он поцеловал ее в макушку.

– Какая хорошая картинка, Фрэнни.

– Это маргаритки. – Она нажимала на карандаш, рисуя траву жирными штрихами.

– Правда здорово, – умилилась его мать. Она подняла глаза, одобряя или любуясь им, он не мог точно понять и знал, что это не имеет значения. Мать была на его стороне, как бы то ни было. – Они там с твоим отцом, – сказала она.

Когда он вошел в гостиную, там было тихо. Роза и Кит сидели на диване и смотрели на него, не узнавая, словно просто ждали автобус. Не говоря ни слова, Джорж нагнулся и поцеловал тещу, потом пожал руку ее мужа.

Роза встала обнять его, ее трясло.

– Что случилось, Джордж? Что сталось с нашей Кэти?

– Если бы я знал.

Глаза ее наполнились слезами.

– Кто мог такое сделать?

– Разумеется, это пытаются повесить на меня, – сказал Джордж.

Роза заморгала и отвела взгляд. Все ее тело словно сжалось, и он убрал руки, а она снова села.

– Я не знаю, что случилось, – сказал он. – Я знаю не больше, чем вы.

– Просто ужасно, – сказала она в пустое пространство. – Просто ужасно.

– Вам что-нибудь принести?

– Нет, спасибо. Я просто посижу.

К его облегчению, прибежала Фрэнни с рисунком.

– Бабушка Роза, смотри, что я нарисовала.

– Ой, да ты настоящая художница, да? Иди к бабушке на ручки. – Она притянула к себе ребенка. – А кому я сейчас подарю поцелуй? Ты его поймала?

Фрэнни помотала головой и протянула пустые ладони.

– У меня его нет.

– Может, в кармане?

– У меня нет карманов!

– Может, в башмачке? Спорим, что да!

Фрэнни слезла на пол, сняла туфлю и как следует ее встряхнула.

– Вот он! Он выпал, словно камешек, – и она протянула руку бабушке, чтобы та взглянула.

– О, я так и знала! Положи-ка сюда, – сказала Роза, наклоняясь вперед.

Фрэнни коснулась бабушкиной щеки, и Роза крепко обняла ее.

– Боже мой, это лучший поцелуй на всем белом свете.

Снег перешел в дождь. Они сидели все вместе, и в окно лился холодный свет. Его отец смотрел спорт по телевизору – баскетбол, студенческие соревнования. Джордж выпил немного джина. Прошла половина тайма, и тут по грунтовке подъехала машина.

– Вот и Агнес, – встрепенулась теща.

– Я пойду. – Джордж подошел к двери, радуясь, что можно хоть что-то сделать, и смотрел, как невестка с мужем выходят из машины. Агнес недавно забеременела и уже располнела. Пол нес обернутое в пленку блюдо с едой, держа жену под руку.

– Агнес, – сказал Джордж и поцеловал ее в щеку.

Взгляд ее колол, словно иголки.

– Как такое возможно?

– У меня нет на это ответа.

Он обнял ее на минуту, некрепко, без нежности. Она была ростом ниже Кэтрин, круглоплечая, крепкая. Она разорвала объятия и вытерла глаза. Муж ее прошел внутрь.

– Привет, Пол, – сказал он, протягивая руку.

– Соболезную.

– Дай возьму. Проходите.

Они все слишком много пили. Розе то и дело становилось худо. Принесли воду и таблетки. Они старались сдерживаться ради Фрэнни, но их показной энтузиазм смущал ее, она плакала и вырывалась.

– Пора спать, детка.

Когда он подхватил ее на руки, она смеялась, кричала и лягалась.

– Нет, папочка, не пора.

Он уложил ее в гостевой комнате, на одной из сдвоенных кроватей, и натянул одеяло до подбородка.

– Тебе тепло?

– Где мамочка?

– Вопрос встревожил его, и он попытался это скрыть.

– Она на небесах с Боженькой, милая. Помнишь, что мама тебе говорила?

– Бог живет на небе.

– Верно.

– Но она мне нужна, папочка.

– Ты можешь пошептаться с ней. Шепни – и она услышит.

Она посмотрела на потолок.

– Там?

– Да, там. – Он поцеловал ее в лоб. Она посмотрела на него, и он обнял ее. Она крепко вцепилась в него. – Мама с тобой, Фрэнни. Она всегда с тобой. Поняла?

Фрэнни отвернулась и закрыла глаза. Он посидел немного, глядя на нее. Он почувствовал, что в дверях кто-то стоит, повернулся и встретился взглядом с матерью. Он снова почувствовал, что за ним следят. Теперь она его страж, подумал он и вышел с ней в коридор.

– Она ничего не сказала?

– Нет.

Ее взгляд был жестким.

– Я просто не могу не думать. Она весь день была в том доме.

– Я знаю.

Она недовольно покачала головой.

– Должно быть, она что-то видела.

– Возможно, мы никогда не узнаем.

– Это плохо. А тот мальчик? Интересно, он как-то с этим связан?

– Он просто ребенок, мама.

– Дети сейчас такие, знаешь ли… Это другой мир. Он вздохнул. Ну что тут скажешь?

– Прости, мама, – наконец сказал он.

Она посмотрела на него странно, словно пытаясь понять, что он имел в виду.

– Я знаю, сынок. Я знаю.

Вечером Агнес захотелось прогуляться. Он взял у матери сигареты и пошел с ней, подняв над их головами зонтик. После колледжа она какое-то время жила с ними в городе. Он познакомился с ней поближе и понял, что она склонна к компромиссам. Легко принимала вещи такими, какие они есть, и на работе, и в отношениях. «Ее муж просто бестолочь», – подумал он. Он чувствовал, что она восхищалась Кэтрин, но никогда ей не говорила, что, впрочем, часто случается. Сестры – они такие, надо полагать.

Ветер с залива словно размыл цвета. Они стояли и смотрели на воду. Он закурил.

– Хочу, чтобы ты знал, – начала она, – ты можешь мне доверять.

– Понял, – сказал он. – Хорошо. Я это ценю.

– Я имею в виду, в чем угодно.

Он кивнул.

– Я знаю, что ты здесь ни при чем.

– Я не знаю, что и сказать, Агнес.

– Представить себе не могу, каково тебе сейчас.

– Это очень сложно.

Она положила руку ему на предплечье и поцеловала в щеку, он почувствовал запах духов, которые она нанесла с утра, «Шанель № 5», такие же, какими его жена пользовалась со времен колледжа, и он подумал, что это, возможно, неспроста. В тот момент Агнес казалась незнакомкой. Он понял, что едва ли толком знал этих людей. И они, разумеется, не знали его. Они уже пришли к собственным выводам относительно убийства его жены. И, как хороший зять, он подчинился, приняв стоическую позу обвиняемого.

В понедельник утром, за несколько часов до похорон, объявились полицейские. Его отец видел их в городе – явных чужаков. В конце дороги припарковались две машины с репортерами, вознамерившимися заснять его. Они были и на кладбище. Джордж и все остальные увидели это позже в выпуске местных новостей, две семьи над могилой. Их лица, искаженные горем.

На следующий день в дверь постучали двое прихвостней Лоутона. Джордж был у себя наверху, он пытался отдохнуть. Он слышал, как мать впустила их, голоса их наполнили гостиную, будто они хотели, чтобы он услышал каждое слово.

– Он не согласен на допрос без присутствия адвоката, – сказала его мать.

– Ладно, – сказал один из них. – Мы понимаем. Но скажите своему сыну, что мы ведем расследование. Было бы полезно поговорить с ним. Он знал свою жену лучше, чем мы все. Нам несомненно понадобится его помощь.

Его мать ответила что-то, что он не расслышал, и они ушли. Из окна спальни Джордж видел, как они спустились на пляж, и куртки их раздувал ветер. Один набрал песку в ладонь и подбрасывал, словно монетки. Второй что-то сказал, и он засмеялся, потом оба подняли глаза к окну. Застигнутый врасплох, Джордж попятился и опустил занавеску.

* * *

Примерно неделю спустя он снова поехал в Чозен[8] за вещами – банковской книжкой, чеками, украшениями жены. Она когда-то говорила ему: хочешь что-то спрятать – положи на самое видное место. Отец предложил поехать с ним, но ему нужно было сделать все самому. Ему нужно было побыть в доме одному, с ней.

Он три часа вел машину в полной тишине. В одиночестве он смог позволить себе подумать о девочке, о том, как она посмотрела на него в последний раз.

Наконец он свернул с дороги, боясь, как бы за ним кто-нибудь не подсмотрел исподтишка. Он внимательно оглядел деревья, поля – никого. Дом выглядел заброшенным. Выйдя из машины, он осознал, что боится. Во рту пересохло, голова болела. Он напомнил себе, что здесь – его история, и кое-что было даже хорошо.

Полиция приехала и уехала. Дом выглядел использованным, истоптанным чужаками. В их старой комнате было пусто. Кто-то приходил отмыть кровь. На стенах ее не осталось. Он подумал – интересно, кто же это был, есть ли специальные сотрудники, которые этим занимаются. Он постоял над кроватью, глядя туда, где раньше лежала жена. Вдруг он схватил матрас, дернул вверх, выкинул в коридор, потом вниз по лестнице и на улицу, потея и ругаясь. Он вытащил его в поле по снегу и льду и оставил лежать на земле. Потом он пошел в сарай искать бензин. Канистра оказалась неполной, но бензина хватало, и он облил матрас. Одной спички было достаточно.

Он стоял и смотрел на огонь.

Чозен, Нью-йорк, 1978

1

Перед самым началом зимы забрили коров. Мать отослала детей наверх, но мальчик и его братья смотрели из окна. Грузовиков было два, с решетчатыми бортами, и он видел, как коровы сбились вместе, и слышал, как они жалобно мычали – старая ферма была их единственным домом. Потом начальник, квадратный дядька в клетчатой рубахе и перчатках, замахал рукой, будто в ней было лассо, и первый грузовик двинулся, поднимая густую бурую пыль. Их отец ждал, скрестив руки на груди и словно ожидая удара. Мужчина подошел, шаркая расстегнутыми сапогами, пиная комья грязи, и протянул ему бумажку, сказал что-то; в холодном воздухе слова превратились в пар. Он коснулся полей шляпы, словно извиняясь, и забрался в кабину, нажал на газ и уехал. Снова поднялась пыль, скрывая солнце. С минуту мальчик не мог разглядеть отца и подумал, что это похоже на фокус: вот у тебя что-то есть – а вот уже и нет. Ненадолго стало тихо, потом небо раскрылось, словно его рассекли надвое, и наземь пролился дождь, молотя по старым жестяным ведрам.

Не глядя на братьев, он сбежал вниз по лестнице, увешанной кривобокими портретами почившей родни, с черными от грязи перилами, по вытертому полу, смутно осознавая, что мать на кухне, распахнул двери и выбежал под дождь, мимо хлева с пустыми стойлами, в поле смятой травы, и все бежал, бежал. Вверх на холм, по жесткой земле, по растоптанным одуванчикам и, наконец, когда уже больше не мог бежать, остановился, уперся ладонями в колени, глотая холодный воздух, зная, что больше не плачет и что он слишком большой для этого. Он посмотрел вниз, на ферму, где мать сначала носила его, потом рожала, потом держала, совсем кроху, на руках, и снова заплакал, на этот раз так, как плачут мужчины, когда знают, что сейчас будет.

Его звали Коул Гарольд Хейл. Его назвали в честь прадедушки, который купил ферму в 1908 году и превратил ее в молочную ферму. Отец Коула, Кэлвин, вырос здесь и учил Коула с братьями делать все так, как когда-то учил его собственный отец. Кэлвин и школу-то не окончил, но, если спросить его, всегда знал, что ответить. Неважно о чем – знал он буквально все. Он был высокий и сутулый и ходил в старом красно-буром пальто, с таким выражением лица, будто стекла наглотался. Руки у него были большие, как летающие тарелки, и они буквально налетали на собеседника в самый неожиданный момент. Он говорил кодом, которого не понимал даже Эдди. Он бил их мать. Двери закрывались, и он уезжал на грузовике.

Впрочем, той ночью он никуда не поехал. Он остался в сарае с бутылкой виски. Наконец мать пошла его искать. Она стояла в дверях, держа одеяло, словно спящего ребенка, но он его не взял. Она вернулась в дом и легла на диван лицом к стене. Коул накрыл ее тем самым одеялом и подождал. Вдруг она что-нибудь скажет, например что он хороший, добрый мальчик, как она часто говорила, но она молчала, и он ушел искать братьев.

В комнате плохо топили, было холодно, и все трое легли одетые, соприкасаясь руками и ногами и глядя в потолок. Уэйд уснул первым, как всегда. Он был спокойный. В отличие от старшего, Эдди. Беспокойство не давало Эдди спать. Он открыл окно, вылез на крышу, сел там и закурил, а когда вернулся, принес с собой холод и вонь сигарет.

Утром миссис Лоутон пришла со своим сыном, Трэвисом-младшим. Мать Коула умылась, причесалась и накрасила губы. Она стояла перед зеркалом, застегивая кофту. У нее были желтые волосы и мелкие, как у ребенка, зубы, и люди улыбались ей, как улыбаются, увидев ребенка, пирожное или бабочку. Она пекла печенье буквально из ничего, и весь дом наполнял добрый сладкий запах, как тогда, когда он был маленьким.

– Ребята, идите погуляйте, – сказала миссис Лоутон. – Мы с вашей мамой хотим поговорить.

Трэвис был на год младше Коула, ходил в школу святого Антония и носил форму. Школа его была за углом от той, в которой учился Коул, и иногда он смотрел, как тамошние дети играют за забором – в голубых рубашках и серых брюках, на девочках – юбки в складку. Он был знаком с одной из этих девочек, Патрисией, и влюблен в нее.

Они спустились к ручью, промочили кеды и принялись кидать камешки. Камешек Коула улетел дальше всех, и неудивительно. Для своего возраста он был рослый, с большими руками и ступнями, как у отца, и должен был стать таким же рослым, все так говорили. Люди всегда сравнивали его с отцом, но они ничего не знали. Для начала он не собирался оставаться бедняком и обещал себе не бить женщин и не «учить» ремнем своих детей – когда он думал об этом, в груди становилось горячо, глаза щипало, но он не говорил ни слова. То, как он на самом деле относился к отцу, никого не касалось.

Отец Трэвиса-младшего был местным шерифом. Как-то раз Уэйд что-то украл в магазине Хака, его поймали, и шериф Лоутон отвел его на парковку, приобняв за плечи, чтобы провести воспитательную беседу. Они стояли там, склонив головы, словно молились, но на Коулова брата это никак не повлияло, он вечно что-нибудь замышлял.

Он вытащил из кармана оставленный матерью окурок изакурил, понимая, что Трэвис-младший на него смотрит. Мать курила «Пэлл-Мэлл». Он основательно затянулся, было немного больно, во рту стоял отвратительный вкус.

– Сколько пушек у твоего бати?

– Пара.

– Давал тебе подержать?

– Один раз.

Они покидали камешки еще немного, и Трэвис сказал:

– Жаль, что с фермой так вышло.

Коул бросил камешек, тот описал дугу в воздухе и исчез, словно падающая звезда.

– Всякое бывает, – с загадочным видом сказал Трэвис. – В жизни. Никогда не знаешь, что будет через минуту. Предсказать невозможно.

Коул посмотрел на холмы, ожидая, что очертания их размоет. Если на что угодно долго смотреть, оно становится чем-то еще или вообще непонятно чем, о нем начинаешь думать совсем по-другому, и, как правило, оно становится не таким важным. Он интересовался философией, тем, как люди мыслят. И физикой тоже – как один предмет влияет на другой, учился он хорошо, особенно по естественнонаучным предметам. Но в жизни были тайны, которые он не мог объяснить.

Трэвис коснулся его руки.

– Ты в порядке?

Он пожал плечами.

Они шли через лес, в холодной темноте деревьев. Когда они вернулись с ручья, мама вынула из духовки печенье, и они съели его и выпили молока бывших своих коров – на ступеньках в резких лучах солнца. В воздухе еще пахло коровами, сладковатый запах навоза, знакомый с рождения, от него всегда становилось хорошо и спокойно, но, когда он вспомнил о длинных белых коровниках и пустых стойлах, молоко показалось кислым. Он обычно жаловался на работу по дому: отец будил его ударом по спине, вытаскивал из теплой постели, он полуодетый брел в темноту доить и кормить коров и чистить хлев перед школой. Надевать носки было лень, ноги мерзли в старых сапогах, и братья выпихивали его на двор, в теплый свет коровника, где коровы ждали его, перебирая копытами. Он ненавидел все это со страшной силой, но теперь, когда все осталось в прошлом, ему не хватало этого до боли в животе.

Женщины вышли на улицу. Мама, застегивая пальто, хлюпала носом, на солнце было видно, что у нее мокрые глаза. Она сжимала желтую тряпку, как пойманную птицу, и он представил, как та расправляется и улетает.

– С тобой все хорошо, милый? – спросила миссис Лоутон. – Я же знаю, тебе неспокойно.

Он посмотрел на ее морщинистый лоб, широкий оранжевый рот.

– Просто займись своими делами, – сказала она.

– Займусь.

– Спасибо, что пришла, Мэри, – сказала мама. – Пока, Трэвис.

– До свидания.

Трэвис сел в машину. У него были бледные розовые щеки, и когда машина медленно тронулась, он прижался лицом к стеклу, словно дурачок, и помахал, прежде чем машина свернула за угол. Коул поднял руку и держал ее так, пока машина не исчезла.

Он постоял, прислушиваясь к звукам в воздухе. Они были знакомы ему. Он слышал поезд – сначала громко, потом тише, когда тот пошел через лес. Он слышал собак миссис Пратт. В доме мама сидела за столом с конторскими книгами и счетами. Он понимал, что она плакала, хоть она и улыбалась ему, как девчонка, выигравшая конкурс. Он заварил чаю и принес ей на блюдце, пролил немного, звякнула ложка. Потом он взял ее за руку. Нежно, словно защищая, крепко закрыл глаза и попытался что-то передать ей, что придало бы ей сил, потому что он чувствовал – она далеко, она словно тает, становится безмолвной фигурой фона, которую никто не замечает. В старой розовой кофте, она смотрела на стол, где были разложены счета, словно пасьянс. Она была будто далекий сигнал тревоги. Когда знаешь, что что-то случится, дурное, опасное.

Потом она встала, отнесла пустую чашку и блюдце в раковину, вымыла и поставила в сушилку, и при виде всего этого ему стало полегче. Вошел отец в грязных сапогах, протопал по полу и лег на диван, а она стояла и смотрела на него, такая бледная. Она подошла и сняла с него сапоги, и он позволил ей это сделать, словно был маленьким ребенком. Она укрыла его одеялом и положила руку ему на лоб, как клала Коулу, когда тот температурил, и посмотрела ему в глаза, а его отец посмотрел на нее. Она сказала Коулу выйти и пожелала хорошего дня, но он сказал, что ему не хочется, и она не стала его заставлять. Пока отец спал, а по телевизору шла какая-то ерунда, она с полным ярости взглядом гоняла тряпку по ветхим доскам. Она убрала спальни и ванные комнаты, взяла свежевыстиранные простыни и вынесла их в корзине на улицу, чтобы развесить на веревке. Было холодно, Коул помогал, и мокрые простыни бились об их тела, заставляя его думать с холодком о смерти и о тенях, которые он не раз видел в поле – мужчины вставали из земли в кавалерийской форме. Они проходили в школе Революцию, и он знал, что в полях за домом шли бои. Дед говорил, что можно выкопать их медные пуговицы, и клялся, что у него где-то есть целая посудина таких. Когда они вернулись в дом, она начала собирать весь хлам, которым никто не пользовался, и складывать его на старую попону – поломанный тостер, ролики, которые были не по размеру, старую музыкальную игрушку из детства – и когда складывать было больше некуда, она связала концы, как узелок Санты, и закинула в грузовик, они отвезли это все в город и отдали в церковь. Коул ждал в грузовике, пока она говорила с отцом Гири во дворе. Утро было облачное, но теперь с неба лился солнечный свет и плескал им на спины. Отец Гири приобнял ее за плечи, и она кивала, слушая его, держа ладонь над глазами, словно салютуя, и Коул понял, что мама не привыкла, чтобы ее касались так ласково, и ей, видимо, не нравилось.

По дороге домой они остановились возле закусочной, и она купила ему рожок с мороженым на всю мелочь, которую нашла дома, и они сидели, пока он ел, а солнце светило в лобовое стекло. Мать внимательно смотрела на него, приглаживая ему волосы холодными пальцами.

– Надо тебя постричь, – сказала она.

Когда они приехали, отец наверху ел тост. Коул увидел, что братья ушли чинить трактор. На земле были разбросаны запчасти и грязные тряпки. Отец проглотил чай, надел пальто и вышел. Коул смотрел, как он стоит на ступеньке и прикуривает. Он что-то сказал Уэйду и Эдди резким голосом. Мать вытерла стол, глядя в грязное стекло кухонной двери, и, когда отец сел в грузовик, на лице ее как будто появилось выражение радости.

Позже, когда стемнело, они отправились за ним. Это был бар Блейка. Она заставила Коула войти. Стены цвета горохового супа и запах, какой больше нигде не встретишь. Он перешагнул через спящих собак. Бармен сказал:

– Ты не один, Коул. Проходи.

– Зачем? – пробормотал отец.

Коул потянул его за грязный рукав пальто.

– Пойдем, папа.

– Она там?

– Да, сэр.

– Черт бы ее побрал.

Они оставили его там и поехали домой. Мать на него даже не взглянула. Была только темная дорога, ее сигарета, ветер в лобовое стекло.

– Не стань таким, как он, – сказала она Коулу.

Пока братья спали, Коул лежал и думал о том, как спасти ферму, но так ничего и не придумал. Он уснул, а чуть позже услышал, как она внизу гремит тарелками и серебром, встал, прошел по холодному коридору и посмотрел через перила. Он видел, как она накрывает стол хорошим фарфором, одну тарелку за другой, словно к празднику, потом она села во главе стола и смотрела на воображаемых гостей, глаза ее тускло горели.

Потом его разбудил гул мотора отцовского грузовика, двери кухни с грохотом распахнулись, ключи со звоном упали на старую фарфоровую тарелку, с лестницы донеслись его нетвердые шаги. Коул притворился спящим, когда отец прошел по коридору в их комнату, он смутно слышал, как они разговаривают, но хотел спать и был рад, что они наконец-то говорят, и подумал, что, может быть, все еще наладится.

Наутро мама разбудила его, чтобы постричь перед церковью. Несмотря на холод, она усадила его на улице на табуретку и обмотала плечи полотенцем. Она двигалась у него за спиной, и он чувствовал, как колючая шерсть ее пальто задевает шею. Уэйд плел венок из прутьев. Брат учился скверно, зато мог мастерить всякие штуки. Он мог сделать розу из сена, сплести что-нибудь красивое из соломы и даже сделать плетеный стул.

– Не слишком коротко, – предупредил Коул.

Она не ответила, но все равно сделает, как он попросил. Когда она закончила, то посмотрела на него, положив ему руки на плечи. Он уже перерос ее, она улыбнулась и пошла в дом. Коул посмотрелся в зеркальце. Волосы были слишком короткие. Лицо теперь казалось худым, голубые глаза смотрели жестко. Плечи его напряглись. Он слышал их внутри – они спорили о пианино, которое она получила в наследство, отец грозился его продать, мама плакала, трещали стулья. Потом мама вышла из дома, поднялась на холм в воскресном платье, сапогах и мешковатом старом пальто. В кулаке она сжимала букетик маргариток. Она шагала, как пони, костлявые колени, длинная шея, свисающие волосы, и он хотел, чтобы она повернулась и пошла домой.

Маленькие фермы, такие, как у них, разорялись. Рассказывали то про одну семью, то про другую. Отец организовал сходку, и со всего штата съехался народ. Коул с братьями поставил в ряд столы для пикника и накрыл их брезентом. Они зарезали свинью и поджарили ее в бочке, в воздухе стоял ее запах, а он весь день не ел, поджидая, пока она приготовится. Мама напекла бобов и кукурузного хлеба, сделала салат из капусты, и все ели досыта. Закончив, все побросали бумажные тарелки в огонь. Женщины раздавали кофе в бумажных стаканчиках, мужчины стояли в поле, сгорбившись, в клетчатых пальто, лица их покраснели от холода. Отец стоял на перевернутой бочке и говорил в мегафон. Рот его не был виден, но слова доносились и раздавались по всему двору. Из белой простыни и швабр сделали транспарант, гласящий: «Фермы штата в кризисе. Фермеры, объединяйтесь!», установили его на машине с навозом и повезли в ратушу. Там были Эдди и Уэйд, и на следующий день их фото появилось в газете. Заголовок был такой: «Кризис молочных ферм в штате Нью-Йорк. Фермеры штата объединяются». На пару недель всем полегчало, но потом они поняли, что это уловка. Ничего не изменилось.

Ей пришлось продать все красивые вещицы. Они упаковали хороший сервиз и бабушкины фарфоровые фигурки, которые она держала в буфете в гостиной, который немного дрожал, когда кто-нибудь входил в комнату. Больше всего он любил светловолосую девочку с «хвостиком», с полным передником яблок. После нее – мальчика в комбинезоне со щенком на руках. Когда он был маленьким, то сочинял про них истории. Мама рассказывала, что они из Испании и очень хорошие. Она сказала Коулу, что он похож на ее отца, который умер, когда Коул был совсем малыш, и был «человеком, который сделал себя сам», и от Коула она ждала именно этого – что он сам будет все решать и делать все по-своему. Она сказала, что он самый заботливый из ее детей, и самый умный, и именно поэтому она разрешает ему брать в руки ее красивые вещи.

Они погрузили коробки в ее машину, старый зеленый «кадиллак», который раньше принадлежал ее матери, и поехали в ломбард в Трой. Он догадывался – она не хочет, чтобы в ней узнали жену фермера, и, глядя на нее, в желтом платье и пальто из верблюжьей шерсти, он видел, какой могла быть ее жизнь, не на ферме, в месте получше, замужем за другим человеком, который был бы добрее ее отца и дарил бы ей что-то особенное.

Пришлось долго ехать по проселкам. Сельскую местность сменили районы с извилистыми улицами и тесно сбившимися домами. Они выехали на шоссе и поехали вдоль реки, мимо старой швейной фабрики, потом через мост в Трой, где были мощеные улицы и дома из красного кирпича. Звонили церковные колокола. Он увидел одноногого мужчину в инвалидной коляске, на которой был закреплен маленький американский флаг. Он увидел стайку медсестер у больницы, накинувших свитера на плечи, словно плащи. Они медленно ехали мимо женского колледжа с высокой черной оградой; мраморные здания выстроились вокруг площади, словно фигуры на шахматной доске.

– Я училась там, – сказала она так тихо, что он едва расслышал. – Я хотела стать медсестрой.

Ломбард был на Ривер-стрит, на окне красовались золотые буквы вывески. Коул помог матери с коробками, но она не разрешила ему войти и велела ждать снаружи. Он посидел на скамейке под окном. Группа девочек в школьной форме прошла по переулку, галдя, словно утки, за ними – две монахини. Коул сел в машину, включил радио и затянулся маминым окурком, а попозже вышла она, держа в руке кошелек. Владелец ломбарда тоже вышел и закурил сигару. У него за воротником была салфетка, он был рослый и толстый. Он прищурился, глядя на Коула, и они уехали.

После этого дни тянулись один за другим, и ему было тяжко. Он больше не мог положиться ни на что привычное, даже на то, что будет ужин, и всегда испытывал некоторое облегчение, когда она заходила к ним в комнату разбудить их перед школой.

В то пятничное утро она даже приготовила завтрак, и спина выдавала ее напряжение, пока она возилась со сковородкой. Отец сидел за столом в своем единственном приличном костюме и галстуке-боло[9], который вырезал для себя сам в форме конской головы. В руке у него была конторская книга, где он записывал подсчеты. Коул слышал, как он сказал ей: «Если понадобится, я на колени встану».

– Мальчики, автобус пришел, – поторопила она.

Это за ним и Уэйдом. Эдди два года как окончил школу. Он хотел в музыкалку, но отец сказал нет. Впрочем, Эдди все равно заполнил заявку и приложил двадцать баксов, которые украл из маминого бумажника, но старик все нашел и порвал в клочки. Теперь это было неважно, все равно на ферме он больше ему не нужен. Глупая ссора была из-за ничего.

Автобус остановился, и они забрались в шумный салон. Мама стояла в дверях и смотрела на них, подняв бледную руку, словно сдаваясь. Он подумал о слове «сдаваться», и оно ему не понравилось. Автобус трясло на ухабах. Дождь словно плевался в лобовое стекло. Он смотрел в окно на овец, на лошадей. Они проехали мимо фабрики пластмассовых изделий, парка, в который никто никогда не ходил, подстанции с оградой в виде цепи. На ограде висела табличка «ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ» с черепом и костями, и он задумался, как устроен мир и как чья-то жизнь может зависеть от чужих ошибок.

Автобус свернул в Чозен, мимо тесных домов Главной улицы с табличками «Осторожно, собака» и статуями Святой Девы, и остановился перед светофором. Из окна он увидел, что на поребрике стоит Патрисия с блокнотом в руках. В прошлом году на городской ярмарке они вместе катались на американских горках. Просто так получилось, они оказались рядом в очереди и потом на одной скамейке. Все это время они держались за руки в наполненной визгами темноте. Теперь при виде ее, в школьной форме и растянутых гольфах, у него внутри закололо. Пока автобус сворачивал на парковку, она на миг подняла глаза, и их взгляды встретились. Он приложил ладонь к стеклу, словно заключая воображаемый договор, но она уже отвернулась и переходила улицу.

Последнее, что он запомнил на той неделе, было в субботу, когда отец снял воздушных змеев. Всю зиму они хранились в сарае, разложенные на балках рядом с лыжами и удочками. Он помнил лицо отца, когда тот обматывал веревку вокруг сгиба локтя с мечтательным взглядом. Они подняли змеев, словно винтовки, на холм, где дул сильный ветер. Было слышно, как ветер шуршит тонкой бумагой, разрисованной змеями. Воздушные змеи были из Токио, где отец служил на военной авиабазе, еще до того, как обзавелся детьми. Он говорил, что довольно хорошо знал и любил город. Он прожил там целый год. Однажды они нашли фотографии в картонной коробке. На одной был отец в форме и в шапке в форме каноэ, на другой – незнакомая женщина в нижнем белье, с белой, как зефир, кожей, улыбающаяся, в полутемной комнате.

– Выпускай, – сказал отец, когда ветер рванул их змеев, и те со звуком тысячи взлетающих птиц взмыли в небо, наконец свободные.

2

Потом, когда у них больше ничего не осталось, их нашел он. Было утро, еще до школы. Говорили, что это несчастный случай. Она оставила мотор включенным. Их комната была над гаражом, и сквозь щели между досками просочился дым. Они лежали в кровати, тесно прижавшись, словно любовники или, может быть, дети, держась за руки. У стены стояли корзины с бельем, и ему подумалось, что, даже мертвая, она не хотела, чтобы ей мешали в домашних хлопотах.

«Несчастный случай, – говорили люди. – Ошибка». Но Коул знал, все они знали.

Были поминки, люди шли мимо гробов, боясь подойти слишком близко. Когда все закончилось, отец Гири подъехал к дому в черном «жуке». Их дядя Райнер привел свою девушку Виду и стоял в дешевом костюме и курил. Мальчики поднялись на холм с их прахом – Эдди с отцовским, Уэйд с маминым. Туфли Виды тонули в грязи. Она сняла их и пошла по мягкой земле в чулках. Наверху они встали в тесный кружок под ярким солнцем. Они разбросали прах, и ветер унес его. Отец Гири произнес молитву, и Коул подумал – интересно, наверно, мама сейчас с Иисусом, он надеялся, что да. Он представил, как она там, наверху, берет Его за руку, и ему стало легче. Он представил ее в белом одеянии, стоящей на облаке, в желтых лучах, как на обложке катехизиса.

– Кроме нас, мальчики, у вас никого не осталось, – извинился дядя, положив тяжелую руку на плечо Коула, когда они спускались к дому.

После обеда люди приходили выразить соболезнование. Пришли миссис Лоутон с мужем и Трэвисом.

– Пойдите погуляйте, мальчики, – сказал шериф.

Коул надел отцовское пальто, и оно облекло его, словно тень. Он сунул руки в карманы, сжал в пальцах мешочек табака «Драм» и бумажки. Коул чувствовал запах табака, бензина и пота. Он подумал, что, возможно, это запах несчастья.

Они прошли по мокрому полю и вернулись к холмам, в ушах свистел ветер. Трэвис смотрел, как он скручивает для него сигарету, и они встали поближе, чтобы он смог прикурить. Коул почувствовал запах жареной курицы, которая была у Трэвиса на обед, и ему захотелось есть. Трэвис затянулся сигаретой, словно играя на казу[10], и мрачно посмотрел на Коула.

– Мне правда жаль насчет твоих предков. – Он протянул руку, как взрослый, и Коул пожал ее. Они постояли еще немного, глядя вниз, на дом, на бурые поля, на машины, как попало припаркованные среди мертвой травы.

Когда все разошлись, отец Гири заправил в брюки кухонное полотенце и приготовил им на ужин отбивные с горошком и картофелем. Потом Эдди скручивал сигареты, а Уэйд заварил чай, и они сидели, пили чай и курили. Отец Гири любил пить из стакана и научил Уэйда наливать кипяток по лезвию ножа, чтобы стекло не треснуло. Это показалось Коулу экзотичным, и он подумал, что, должно быть, за пределами фермы тоже есть жизнь, пусть ее и сложно представить.

Он давно наблюдал за священником и неплохо узнал его, мама говорила, что это человек светский, но Коул не знал, что она имеет в виду. Может, он много где побывал и знал то, о чем обычные люди и представления не имеют. Мама тепло относилась к отцу Гири, и иногда Коулу казалось, что она немножко в него влюблена, хотя священникам вроде как нельзя влюбляться. Он подумал, интересно, много ли она рассказывала отцу Гири о его отце и как скверно тот с ней обращался, что порой с ней делал.

Они проводили отца Гири до дверей, тот надел пальто и обмотал шею шарфом. Он обнял Коула и похлопал по спине, и Коул почувствовал запах его лосьона для волос и мятных леденцов во рту, когда тот прошептал:

– Твоя мама теперь у Господа.

Коул смотрел, как он, одетый в черное, идет через двор к машине, и видел, как собираются тучи. Священник уехал, и Коул подумал – интересно, где он живет и что будет делать там, когда приедет.

В тот день, после ломбарда, в последний раз, когда они были вдвоем, она торопливо села в машину, краснея от стыда. По дороге домой они проезжали мимо девчонок, которые продавали котят, и остановились посмотреть. Мама взяла на руки ярко-рыжего котенка. Коул выбрал черного.

– Сколько стоят? – спросила мама.

– Батя будет в ярости.

– Ой, они бесплатные, – ответила девочка постарше.

Ему показалось, что мама улыбается. Они взяли котят в машину, и она с минуту сидела неподвижно, потом слезы снова потекли по ее щекам. Та же девочка подошла и спросила у него: «С ней все хорошо?» Будто мама не могла сама ответить, будто ее там и вовсе не было.

Она снова выехала на дорогу, и они долго ехали молча, лишь ветер задувал в окна да котята мяукали. Наконец он сказал: «Все будет хорошо, ма», – и она кивнула, будто так и есть, будто она хотела, чтобы это прозвучало вслух, чтобы ее убедили. Он улыбнулся ей, пусть ему и было скверно, потом врубил радио, и там пел Вуди Гатри[11], они стали вместе подпевать по дороге домой: «Эй, парни, я проделал долгий путь. Что ж, парни, я проделал долгий путь. Ох, ребята, я проделал долгий путь совсем один под солнцем и дождем».

Теперь она была мертва, и он начал ненавидеть ее за это. Ему было непросто вспомнить ее, какой она была хорошенькой в воскресном платье, или какое у нее было жесткое лицо, когда она курила, но образы в сознании лишь нагоняли тоску.

Он так и не узнал, что стало с котятами, потому что на следующий день они исчезли. Он обыскал дом, коровники и поля, но ничего не нашел и решил, что, надо полагать, отец их где-то закопал, и порой, возвращаясь мыслями к тому последнему дню с ней, к оранжевому небу и тому, как они вместе громко распевали песню, ему казалось, что это был просто сон.

Всю ту неделю Коул не ходил в школу, и никто не явился его искать. Всё будто остановилось. Братья бродили где попало и ничего не делали. На кухне копилась посуда, банки наполнились окурками. По полдня он смотрел на разные вещи в доме. Занавески едва колыхались. Клопы карабкались по оконной раме и, оказавшись уже почти наверху, падали на пол. Он пытался сбить их мячиком. Было слышно разное, например ветер. Время идет, думал он. Время стало чем-то еще, совсем чужим. Не видно ни начала, ни конца вещей. Осталась лишь середина.

Незнакомые люди приносили еду, соседи. Они поднимались на крыльцо, раскинув руки, несли блюда с жареной курицей, мясом, фаршированными перцами. Как-то вечером миссис Пратт приготовила им ужин. Ростбиф с зеленой фасолью. Ее звали Джун, а муж называл ее Джунипер, Можжевельник. У них отчего-то не было детей. Мистер Пратт работал на «Дженерал Электрике». Он ходил в чистых ботинках, ногти у него были чистые, пахло от него лаймом, и Эдди говорил, что у него сидячая работа. Они молча ели, позвякивая вилками, словно ждали чего-то. Когда они ушли, Эдди сел в отцовское кресло, скручивал сигареты и пил отцовский виски, кончики его пальцев пожелтели, руки у него были большие и квадратные. Дым лениво плыл по комнате, смешиваясь с мерцающим голубым светом телевизора, и Коулу стало страшно, он подумал о разных вещах там, на ферме, и это надо бы починить, а никто не озаботился и даже не заметил, что что-то сломалось.

Эдди был теперь за главного. Он пошел в отца, злобный скептик, но терпение ему досталось от матери. Как и все Хейлы, он был высокий и голубоглазый, но у Эдди глаза были злые, это нравилось девушкам. В темной рабочей одежде, он олицетворял собой вызов. Они думали, что могут его спасти.

Уэйд бродил по дому в мешковатой незастегнутой одежде. Ну, это же Уэйд, он не обращал внимания на мелочи. Он говорил, что собирается пойти в армию, как только ему стукнет восемнадцать, и никто его не остановит.

– Я решился.

– Сначала школу закончи.

– Если меня раньше не вышвырнут.

– Если нарываться не будешь.

– Не сходи с ума.

– Я не схожу с ума.

– Я решился. Вы меня не отговорите.

Эдди протянул Коулу ящик с инструментами.

– Вот, – сказал он. – Сделай уже что-нибудь полезное.

Грязный металлический ящик принадлежал отцу. Там было несколько ржавых отверток, молоток и горсть гвоздей. Он с удовольствием закрепил расшатавшиеся доски. Потом он придумал, как починить разбитое окно в подвале куском стекла, но порезался, и было даже не больно. Он попытался прикрутить перила к стене, но винт был мятый, другого не нашлось, да и древесина оказалась слишком мягкой, чтобы удержать его.

– Не управлюсь, – сказал он Эдди.

Через несколько дней он начал думать, что все будет хорошо, что они справятся втроем, но потом появились эти двое в костюмах. Они стояли на крыльце, будто что-то продавали. Они представились, и тощий сказал:

– У вас дефолт по кредиту. Я приехал сообщить, что банк забирает право собственности на ферму. – Он подал письмо с таким видом, будто они что-то выиграли.

Эдди сказал:

– Мама собиралась ее продать.

Человек положил руку ему на плечо.

– Слишком поздно, сынок. Она пойдет с молотка через пару недель.

Другой человек дал каждому по коробке.

– Собирайте вещи.

Когда они ушли, Эдди сказал:

– Пошли к машине.

В гараже было темно, машина просто стояла там. Эдди не без шика распахнул дверь, словно собирался показать фокус. Коул был младший, и Эдди заставил его сесть сзади. Коулу казалось, что он все еще чувствует запах выхлопных газов, и он задержал дыхание.

– Куда это мы, Эдди? – спросил Уэйд. Эдди не ответил. Он завел мотор и выехал в поле. Машина скакала по ухабам. На пол выкатилась мамина помада. Солнце опускалось за холмы. Смеркалось, и акации приготовились драться узловатыми черными кулаками. Ветер бил в окна. Посреди поля Эдди остановился и вырубил мотор.

Пару минут они просто стоя ли, глядя, как небо розовеет, будто раненое. Потом Эдди вышел и выпрямился, словно перед ритуалом.

– Выходите.

Они стояли и ждали. Эдди достал из багажника биту и поднял ее над головой.

– Это за нее, – сказал он и опустил ее, потом еще и еще, и было слышно, как он кряхтит от усилия, а на лице его читалась угроза. Коул плакал, не в силах ничего поделать, и Эдди предупредил, что лучше прекратить, а то он даст ему повод для слез. – Давай, – сказал он, протягивая биту.

– Не могу.

Эдди сжал его плечо.

– Сделай это ради своей матери.

Бита была тяжелее, чем он помнил по играм за Детскую лигу. Он поднял ее и на миг закрыл глаза, словно в молитве, потом опустил ее на машину. Едва ли осталась хоть царапина, но Эдди кивнул, мол, молодец, и положил ладонь ему на шею, как это делал отец.

Они били по очереди. Капот превратился в сплошную кашу. Лобовое стекло было разбито. Братья лупили машину так остервенело, что Коулу было почти что жаль ее. Он смотрел и плакал. Слезы катились по щекам в рот, у них был вкус грязи. Это была их грязь. Это была грязь их отца, и деда, и всех мужчин, что были до них, а теперь стали призраками и охраняли эту землю, одетые в воскресные костюмы и носки, с карманами, полными червей. Когда он был маленьким, дедушка катал его на большом оранжевом тракторе с колесами в человеческий рост. Коул сидел у него на коленях, глядя на пастбище, которое однажды будет принадлежать ему, и тогда дедушка приглушил мотор, и стало слышно, как возятся в земле маленькие создания, и траву, и ветер. «Ты Хейл, сынок, – сказал ему дедушка. – А здесь это что-то да значит».

Они верили в разное, в доброго Господа. Бабушка всегда говорила – добрый Господь то, добрый Господь се. Она говорила, что в душе люди по большей части хорошие, когда дело касается важного. Нужно дать им шанс проявить доброту, кому-то просто понадобится больше времени, говорила она. Она любила печь печенье «витражики» и разрешала им разбивать твердые карамельки на маленькие кусочки. Он забирался на кухонный табурет, она делала рисунок, обычно крест, и показывала ему, как складывать кусочки. Когда все было готово, она подносила печенюшку к окну, и на стенах играли цветные блики. «У нас тут настоящая церковь, – говорила она. – Даже из дому выходить не надо». Бабушка умела готовить. У нее были большие для женщины руки. Она вставала на колени в переднике, пропалывала огород, собирала налитые помидоры. Львиный зев, мощный и яркий. Целый парад цветов. У него были качели из старой покрышки. Летом мама давала ему обед на улицу. Делала треугольные сэндвичи со сливочным сыром и вареньем, ее красивые волосы были полны солнца и ветра. Он возвращался на исходе дня весь грязный.

Они оставили машину в поле. Вырыли ямку и закопали ключи, как мертвеца.

– Машина больше никуда не поедет, – сказал Уэйд, в мокрой от пота рубашке.

– Мы же всё сделали как надо, а, Эдди?

Эдди не ответил. Он тяжело дышал, обхватив себя руками. Коул видел, что он плачет. Налетел холодный ветер, раздувая рубашки. Братья смотрели на машину и на то, что с ней сделали.

В доме было темно. Окна отражали закатные лучи. Снова налетел холодный ветер, и ему захотелось бежать.

– Что делать будем? – спросил Уэйд. – Что будем делать без мамы?

– Если бы я знал, – сказал Эдди.

Они посмотрели телевизор, потом Эдди и Уэйд напились отцовского виски. Коул оставил их спящими на диване, со включенным телевизором. Ложась в кровать, он подумал, что на минуту можно вообразить, будто родители еще там. Он уснул, а проснулся лишь после полудня. Дом притих и ждал. Он не знал, где братья.

Он вышел в коридор, встал у родительской двери. С того утра, как их унесли на носилках, прикрытых одеялами, Эдди говорил, что не может войти. Иногда Коул клал руку на доски, словно чувствуя биение сердца. Теперь он повернул ручку и вошел.

В комнате было темно, занавески задернуты. Он потянул одну, и та забилась, словно в гневе, а комнату наполнило столько света, что ему пришлось зажмуриться. На улице все еще было ветрено, и было видно, как беспорядочно мечутся кроны деревьев, – движения, похожие на хоровод слепых. Их звук наполнил уши, на пол легли, сливаясь друг с другом, тени ветвей. Он попытался открыть окно, но то было закрашено, и он вспомнил, как родители ругались из-за этого, мать обвиняла отца в халатности, и он вспомнил их голоса, посмотрел на неубранную постель, почти ожидая увидеть их там. Все еще было видно, где на подушках лежали их головы. Он плакал и не мог вспомнить, как тут оказался и кто он вообще такой. Он был словно призрак, захваченный дуновением иного места, места, куда ушла мама.

Он сел на кровать с ее стороны и натянул атласный край одеяла до подбородка. Он чувствовал мамин запах. Он крепко зажмурился и попытался не бояться, но не вышло. Он попробовал заговорить с Богом, почувствовать Его присутствие. Почувствовал, что рядом что-то есть, но Бог или нет, неизвестно. Ни доказательств, ни знаков. Постепенно комната вернулась, и ему больше не было страшно. Он видел белую гору отцовской подушки и тумбочку рядом, и то, как дергались стрелки часов, и стакан воды, из которого пила мама, – полный на три четверти. Он протянул руку, поднял стакан, тот наполнился солнцем. Он выпил воду, теплую и безвкусную. Видимо, он уснул, потом через какое-то время услышал шаги и понял, что это Уэйд, более медлительный и кряжистый, чем Эдди, и обрадовался, что это он, а потом почувствовал, как толстая тяжелая рука брата обхватывает его и вытаскивает из кровати. Уэйд вывел его в коридор, потом вниз по лестнице и на крыльцо, где небо было немыслимого лилового оттенка и было видно гряду холмов и деревья. И тогда он увидел ее. Она стояла на холме и махала им. И он помахал в ответ. И солнце сияло у нее за спиной, красное, такое яркое. Он закрыл глаза, зная, что, когда он их откроет, ее там уже не будет.

3

Они спали у дяди на чердаке на узких армейских койках, расставленных, будто клавиши рояля. Кроме Райнера, у мамы не было братьев и сестер. Отец и дядя годами не разговаривали, никто уж и не помнил почему. У него на дому был реабилитационный центр, полный старых жуликов, которых он приспособил для мытья окон. Он сам это называл разумным решением. Он был хитрый, как хорек, с грязным «хвостиком» и лицом, как у койота. Люди говорили, что война его изменила. Он любил похваляться татуировками. «Вот эту сделал чернилами и гитарной струной», – с гордостью заявлял он, сгибая и разгибая руку. Изо дня в день он носил все ту же кожаную жилетку с заклепками, похожими на пломбы. Эдди считал, что он попросту выгорел, но Коулу было лучше известно. Похоже, он всякого навидался. Иногда он кричал по ночам, словно от испуга. Он сказал Коулу, что потерял лучшего друга на патрульной лодке. Того разнесло на куски. «Я держал его на руках, пока он кровью не истек», – сказал дядя. Теперь он носил серьгу друга, крошечную серебряную звездочку.

Женщина Райнера, Вида, была из Мехико. Коул знал, что ее имя переводится как «жизнь». Она поджимала губы, словно держа булавки. Потом она вдруг улыбалась, как ребенок, катающийся на карусели. Райнер нашел ее где-то и спас. Вот чем занимался их дядя – спасал людей. Теперь он спасал их. Было видно, что в жизни ей пришлось нелегко. В ее глазах затаилось прошлое. Порезав лук или свернув тортильи, она терла руки, будто они болели. Она вкусно готовила и была добра к нему. Иногда она отбрасывала волосы со лба влажными, пахнущими луком руками и говорила: «Tan bonitas ojos[12]. Просто подожди, когда chicas[13] до тебя доберутся. Прохода тебе не дадут».

Дядя предупреждал, чтобы они держались подальше от бывших заключенных, которые жили в кочегарке за домом, но тот, которого звали Верджил, показывал карточные фокусы и однажды вынул у Коула из уха голубое перо. Лицо его напоминало моток старой проволоки.

– Гляди, – сказал он. – У меня дьявол в кармане. – Он вывернул карман, сквозь пальцы посыпалась черная пыль. – Ты когда-нибудь видел такое?

– Нет, сэр.

– Я уже был в аду и вернулся, второй раз не хочу.

– И каково там?

– Дай кое-что покажу. – Он сел, расшнуровал ботинки, снял их и поставил рядом. Потом снял носки. Ступня у него была обугленная дочерна, будто он ходил сквозь огонь. – Глянь, чего сделали. Вот каково в аду.

– А как вы выбрались?

Верджил поднял глаза в небо.

– Тот, что наверху, в доме, меня вытащил. Иначе это не объяснить. Но я кое-что про тебя знаю.

– И что же?

Верджил вытащил из-за уха карандаш, нарисовал на клочке бумаги овал и передал Коулу.

– Подержи над головой.

– Зачем?

– Давай.

Коул так и сделал.

– Аллилуйя! Передо мной ангел.

– Вы не в себе. – Коул смял бумажку и выбросил. – Я не ангел.

Они обсуждали свои преступления, что они сделали, как они должны были сделать это и что бы изменили, будь у них шанс. Когда их поймали, некоторые уже были готовы и не оказали сопротивления. Другие дрались. Коулу показалось, что тюремные воспоминания составляют им компанию, как старые друзья.

Бизнес дяди дал им надежду. Своей импровизированной пехоте он командовал: вот ваш шанс на исправление, воспользуйтесь им.

Торжественно, словно знаменосцы, они выстраивались в ряд, чтобы получить амуницию: швабру, губку и чудесную Райнерову жидкость для мойки окон, рецепт которой он поклялся унести с собой в могилу. Все втиснулись в «берту», похожий на ящик фургон, на каждом боку которого красовалась надпись «Чище некуда», и, словно воины, отправлялись мыть окна по всему штату, от Гудзона до самой Саратоги.

По выходным Райнер позволял мальчикам отвлечься от книг и поработать. Даже Коулу платили, и он впитывал этот опыт, как образование, вглядываясь в красивые дома Лудонвилля, или ряды покосившихся домишек в Олбани, или заводы над рекой, грязные окна которых мигали на солнце, как сонные глаза гангстеров и воров. Они мыли старый дом, где в детстве жил Герман Мелвилл[14], и дядя дал ему потрепанный томик «Моби Дика».

– Вот, прочти.

Коул прочел. Он долго не ложился, переворачивая страницы, книга тяжело лежала на груди. Уэйд завозился, натянул одеяло на голову, но Коул читал, пока глаза не начали слипаться. Тогда он положил книгу на тумбочку и закрыл глаза, думая о море, о том, как оно пахнет, о звуке ветра и каково это – оказаться посреди океана, и ему хотелось туда. Он хотел быть свободным, сам по себе. Работать на дядю ему нравилось. Ему нравилось работать руками. Выезжать на грузовике. На дороге можно увидеть всякое, людей, занимающихся чем-нибудь немыслимым. Обычные вещи. Разное.

– Такой бизнес, тут всякого навидаешься, – сказал ему дядя. – Богатые и бедные – мы всех видим.

Однажды они работали в колледже, названном в честь какого-то индейского вождя. Кампус стоял на высоком поросшем травой холме. Вдали виднелась река, яркая, словно лезвие, и у него возникло ощущение чудесного воспоминания, которое приходит внезапно, словно запах маминого кофе, который всегда будил его до зари, или ее духи в конце дня, едва ощутимые, когда она наклонялась поцеловать его на ночь.

Они прислонили лестницы к стене библиотеки и принялись за работу. Мужчины старались, чтобы их не заметили, будто их выдворили за глупость, и Коулу пришло в голову, что можно вызывать страх уже тем, что ты умный. По дороге домой дядя спросил, хочет ли он в колледж, и мужчины начали свистеть и острить, так что он пожал плечами, изображая равнодушие, но Райнер протянул руку через сиденье и сжал его плечо, будто лучше знал.

– Я просто чувствую, мальчик, – сказал он. – Может статься, ты выберешься из этого городишки.

Райнер говорил, что знает, из какого теста сделаны люди. Война научила его.

– Я бы мог рассказать тебе такое, – говорил он, – что у тебя волосы встанут дыбом. – Думая о том или ином человеке, он говорил: – Ну, он явно способен на такое. Нагадишь ему – не простит. То же бывает, когда сделаешь что-нибудь хорошее. – Он читал газеты с лупой, словно ища подсказки. Интересовался – так он это называл. – Нужно смотреть на мир открытыми глазами.

Он знал всякое про своих клиентов, какие у них машины и где они проводят отпуск. Как-то они мыли дом банкира в Лудонвилле. Райнер прошел по всему дому на цыпочках, словно по минному полю. Он велел Коулу помыть окна в гараже.

– Там нетрудно.

Коул поставил лестницу и приступил. Он увидел бассейн. Все еще было холодно, и водоем был укрыт. Во дворе мальчик его возраста играл с другом в догонялки. Он подумал, что, должно быть, хорошо выбраться из постели летним утром и прыгнуть в тот бассейн. Интересно, каково это – быть богатым. Казалось неправильным, что одни живут как короли, а другие – в халупах вроде старой фермы.

Разобравшись с окнами, он сказал дяде, что ему надо в туалет.

– Только быстро.

Домработница была темнокожей женщиной с плотной, как шкурка баклажана, кожей, и она возилась со шлангом пылесоса, будто боролась с аллигатором. Она показала ему по коридору. Он поднялся по дальней лестнице и нашел комнату мальчика, чье имя, Чарльз, было написано на двери красными буквами. На полке стояли футбольные кубки и другие вещицы, которые мальчик коллекционировал. Коул вспотел. Он подошел к окну и увидел, как мальчик с приятелем гоняет по двору мяч. Мужчины грузили лестницы в машину. Он слышал, как домработница орудует пылесосом. Уже хотел уйти, но что-то на полке привлекло его взгляд, снежный шар. Он импульсивно схватил его – на пальцах оказалась пыль. Внутри шара был троллейбус. Коул подумал – интересно, где парень это раздобыл. Он знал, что когда-то в Олбани были троллейбусы, и помнил троллейбус, нарисованный на пачке риса в буфете, но раз мальчик поставил это на полку, значит, это сувенир из какого-то особенного места. У Коула своих сувениров не было, он нигде не был. Он тряхнул шар и смотрел, как пляшут белые хлопья. Потом сунул шар в карман и спустился по лестнице.

Он невнятно поблагодарил домработницу и сел в машину, сжимая пальцами теплое стекло. Все погрузились, выехали на дорогу, и через несколько минут они были на шоссе. Ему было странно легко, и немного кружилась голова. Словно он оставил в той комнате частицу себя, какую-то подсказку, кто он на самом деле, настоящий человек внутри, которого никто не знал, даже он сам.

Ночью он достал шар и держал в руках. Разок встряхнул. Брать его – дурно, но какая разница. Он был рад, что все же взял. Теперь это был его сувенир. Он снова встряхнул шар, любуясь, как кружатся хлопья, и подумал, заметит ли мальчик, что тот исчез.

4

Дядя держал в сарае старый катафалк «кадиллак», который то и дело выводил по «Важным Поводам». У машины сохранились белые занавеси на окнах, и дядя чистил ее до блеска. Иногда он просто выходил посидеть в нем, и Вида его не трогала.

– Смерть ближе, чем кажется, – сказал он Коулу. – Вот просыпаешься – и знать не знаешь, что это твой последний день. К закату все кончится.

Еще он очень любил старый «Харлей-Дэвидсон» с зелеными крыльями. Иногда возился с ним, но никогда не ездил. Коул однажды спросил его. Райнер с тоской посмотрел на мотоцикл.

– Как-нибудь я расскажу тебе одну историю, – сказал он и ушел, почесывая в затылке.

Коул решил, что это печальная история, в которой замешана женщина. Он как-то нашел в дядином письменном столе пыльную старую фотокарточку этой женщины, она была похожа на Покахонтас, сидела на мотоцикле, скрестив руки, и улыбалась фотографу. Коул подумал, что дядя что-то упустил в жизни. Но такое случается у многих. Что-нибудь случилось, или они глупостей наделали. И вдруг их жизнь пошла не так, как хотелось. Коулу стало интересно, что стало с той женщиной и знает ли об этом дядя.

В школе его сторонились, будто случившаяся в семье беда – это как запах от одежды, как едкий аэрозоль. Но был один парнишка, Юджин. На перемене они ходили за бургерами. Или сворачивали за угол к школе святого Антония, чтобы взглянуть на Патрисию. Она вечно стояла у дверей без пальто и дрожала. В последний момент она подходила к забору – когда монахиня уже успевала свистнуть в свисток. У них была буквально секунда, глаза ее блуждали по его лицу, словно она что-то искала. Их руки соприкасались на изгороди, кончики ее пальцев как дождевые капли. Она больше не носила растянутые гольфы. Новые обтягивали ее худые икры, и волосы были собраны на затылке в пучок. На веках у нее была голубая пудра, похожая на небесную пыль, если такая вообще есть на свете. Их объединяло что-то безмолвное, настоящее.

Бабушка Юджина жила над лавкой Хака. Отец его сидел в тюрьме за торговлю наркотиками в поездах. О матери он никогда не говорил, но однажды, когда он доставал мелочь, из кармана выпала ее фотография, и Коул поднял ее с тротуара.

– Умерла, – сказал Юджин.

Это их объединяло – мертвые матери. Бабушка его работала на фабрике пластмассовых изделий. Она была сортировщицей, и таких больших рук у женщин он прежде не видел – словно перевернутые черепашьи панцири. Она клала их на колени и сплетала пальцы. Юджин серьезно относился к учебе. Они вместе делали домашку в библиотеке. Люди всегда смотрели на Юджина, потому что он был чернокожий и выделялся. Библиотека находилась в старом здании, и когда было холодно, там разжигали камин, такой большой, что туда можно было войти, и в нем висел старый черный чайник, будто у доброй ведьмы. Книги располагались на полках, словно зрители, и пахли всеми грязными руками, что касались их страниц. Сотрудники сидели в зеленых кожаных креслах, дядьки с острыми красными лицами, или дамы, похожие на учительниц. Старые кошелки, как их называл Юджин, листали страницы, поджав губы. Старики вечно готовы тебя отругать за что-нибудь. Даже его собственный дедушка мог ударить его свернутой газетой буквально ни за что. И еще один человек сидел за персональным столиком, заваленным газетами. Он сплел из оберток жвачек впечатляющую цепочку, длиной в руку. Как-то он угостил Коула пластинкой мятной резинки. Через день-другой Коул вспомнил о ней, уже размякшей, достал и поделился с Юджином, тепло вспоминая того мужчину из библиотеки.

В Чозене был человек, который ходил задом наперед. Он был почти семи футов ростом, немного сутулился, ноги его напоминали страусиные лапы. Казалось, все просто – он смотрел через плечо, чтобы видеть, куда идет. Никто не знал, зачем ему это. Однажды они проследили за ним до дома, зигзагами перемещаясь по улице. Тот человек жил с матерью в трейлере на парковке за китайским рестораном, где, по слухам, подавали кошек и собак. Говорили, будто владельцы ночью разъезжают по городу и ловят бездомных животных. Если пройти мимо кухни, можно было услышать, как кипит еда в кастрюлях и на сковородках, а повара спорят по-китайски, курят и играют в кости. Коул не понимал, как человек, ходящий задом наперед, может поместиться в трейлер, не говоря об остальном. Мать его вроде была цыганкой, из тех, к кому ходят погадать. Они видели, как она высунула голову, чтобы выяснить, не смотрит ли кто, а потом захлопнула дверь и задернула штору.

Они с Юджином ушли с парковки спиной вперед. Это было забавно, все казалось каким-то другим. Когда они вернулись к Юджину домой, его бабушка сидела на крыльце в шезлонге.

– А чего это вы, ребята, так ходите? – спросила она. Почему-то им показалось, что они в жизни ничего смешнее не слышали, и оба рассмеялись. Старая женщина покачала головой. – Боже, ну вы и парочка. Не знаю, что с вами поделать.

Дядя где-то откопал для него велосипед, ржавый голубой «рэли», приспособил сзади корзину и отправлял его за покупками, когда было что-нибудь нужно: лампочки в стройтоварах, блок сигарет, и Коулу не нравилось, как смотрели на него люди в городке, будто у него на лбу было написано «Мертвые Родители». Он обнаружил, что ему многое сходит с рук. Он мог у всех на виду стащить батончик, и даже если кто-то замечал, ему ничего не говорили.

По воскресеньям Райнер заставлял их ходить в церковь. Они приглаживали волосы бриолином, застегивали рубашки и чистили ботинки, а он выдавал им галстуки. Они шли туда через крыльцо на Дивижн-стрит, вызывая сочувствие и восхищение соседей. Импровизированное отцовство подняло статус их дяди среди местных, и он шел с каким-то особым шиком и достоинством.

В церкви Райнер предпочитал последний ряд, и сидел на скамье, вытянув длинные ноги в проход и скрестив руки на груди, ковыряя во рту зубочисткой. Как правило, он еще и решал кроссворд. На лице появлялось выражение озарения, и он вписывал очередное слово. После церкви он покупал им пончики, и другие покупатели кивали и преувеличенно улыбались, будто жалея их и всячески пытаясь это скрыть.

Хейлов все знали. Это было написано на лице буквально у всех. Даже у его учителей. Они знали, что он вырос на грязной ферме. Они знали, что его родители – неудачники-самоубийцы. Они знали, что его брат Уэйд драчун, а Эдди станет в лучшем случае автомехаником. Им не нравился Райнер с его крысиным хвостиком, подружкой-мексиканкой, странным домом и уродливой спецовкой для мойки окон. И даже когда Коул знал ответ и поднимал руку, его никогда не вызывали.

Но дядя думал, что он просто гений.

Как-то воскресным вечером к двери подошел продавец энциклопедий. Они как раз ужинали, но Райнер впустил торговца.

– Вам в этом доме не понадобится никого уговаривать, – сказал он. – У меня растет очень умный мальчик.

– Правда?

Райнер встал за стулом Коула и положил руки ему на плечи. Тяжесть дядиных рук убедила его, что все хорошо, что он вырастет и станет мужчиной, как все. В то же время он понимал, что любит дядю больше, чем отца, и ненавидит отца, который бил мать и забрал ее с собой.

– Я всегда говорю, что без образования в этом мире делать нечего. Не верите – взгляните на меня.

– В смысле? – спросил торговец.

– Думаю, я сбился с пути.

– Как же так?

– Сущие пустяки. Вьетнам.

Торговец кивнул и взял деньги.

– Ну, ничего лучше книг вы просто не найдете.

Они придумали, как сделать полки из цементных блоков и досок, и поставили там книги, а Райнер смотрел, уперев руки в бедра.

– Совсем неплохо, мальчики, очень даже неплохо.

Глаза его светились радостью и гордостью, и Коул тоже чувствовал гордость. С того момента каждый вечер перед сном дядя просил его почитать что-нибудь вслух. Коул брал томик наугад, закрывал глаза, перелистывал страницы туда-сюда, потом пальцем находил какое-нибудь место, любое, неважно какое. Он читал про древние цивилизации, аэродинамику, средневековые замки, Индию, таксидермию.

– Знаний много не бывает, – говорил Райнер. – Не будь невеждой, как твой дядя.

* * *

Порой они так по ней скучали, что не могли не зайти домой. Они бежали по лесам, словно волки, прыгая через валежник, выпутываясь из кустарника. Они бежали, и луна светила им в спину.

Они стояли на вершине холма.

Уэйд сказал:

– Она все еще наша.

– И всегда будет, – сказал Эдди.

Они сбежали вниз по мокрой траве, сбивая сверчков наземь. Они поднялись на крыльцо, топая грязными сапогами. Они смотрели в темные окна. Было видно пустую гостиную, где они раньше смотрели телевизор, и диван, на котором отец мог проспать полдня. Они нашли запасной ключ, спрятанный матерью в кране насоса, и вошли, словно воры, и рылись в старых шкафах. В глубине буфета Эдди обнаружил бутылку «Джек Дэниелс», соленые закуски и пекарский шоколад, и они протянули виски Коулу, он отхлебнул, и Уэйд сказал, что пора ему напиться, и Коул не отказался. Они втроем пили виски, ели крекеры и горький шоколад, и скоро мир стал казаться мягким и теплым, а не холодным и колючим, и это было приятное ощущение, ему понравилось. Они выбежали в поле и выли на луну, сердя койотов, чьи голоса взлетали над деревьями словно языки пламени, и звери вышли на гребень холма, подняв хвосты, словно штыки, продолжая выть, слишком напуганные, чтобы спуститься. Уэйд изобразил чудовище, и вся стая разбежалась. Они нашли в коровнике попону и легли в холодной темноте под звездами, сбившись в кучу, как в детстве, пока не взошло солнце, яркое и резкое, как удар кулака.

Дом был проклят. Так люди говорили. Никто не хотел его купить. Теперь он принадлежал банку. Земля по другую сторону холма была уже продана, и кто-то строил на ней дома. Было видно, как поднимаются остовы, один за другим, в форме подковы, и бульдозеры стояли в поле, будто странные неловкие животные. Днем было слышно стук молотков, радио и смех мужчин, которые ходили отлить в лес. Машину их матери забрали на эвакуаторе. Она стояла на свалке, дожидаясь вместе с другими машинами, когда ее разберут на металлолом. Через несколько часов они пошли посмотреть, зная, что от нее толком ничего не останется. Эдди нравилась та девушка, Уиллис, которая иногда приходила. Они забирались в старые машины, и Эдди нажимал на гудок. Некоторые машины неплохо сохранились, и Коул любил играть, будто ведет их. Однажды Эдди завел одну и показал ему, как управлять. Он рулил по полю, шины визжали, девчонка смеялась на заднем сиденье, и повсюду были светлячки. Уиллис смеялась красивее всех на свете и всегда приятно пахла. Когда они находили работающую машину, он изображал шофера, а Эдди – заправского трубача, они с девушкой сидели на заднем сиденье. Когда они начинали целоваться, Коул выходил и бродил вокруг. Он забирался на холм рядом с проволочным заграждением. Оттуда было видно городские дома, маленькие и большие. Было видно их старую ферму и пустые коровники. И было видно длинные серебристые полосы, отблески лунного света на перилах, и слышно грустные песни всю ночь напролет.

Пару недель спустя на лужайке у фермы появился большой бурый мусоровоз. Человек в спецовке выбрасывал вещи. Ночью мальчики перерыли всё, все вещи, что определяли собой Хейлов. Они открыли мамины консервы и ели мясистые сладкие персики и маслянистые красные перцы, с пальцев капал сок. Они нашли отцовские рыболовные снасти и болотные сапоги, футбольные награды Уэйда, старые мелки Коула еще времен садика, бутоньерку Эдди, а еще повсюду были открытки ко дню рождения, маски на Хэллоуин и мраморные шарики. Все эти вещи ничего не значили для постороннего, но для него и его братьев служили доказательством, что их семья существовала и когда-то была счастлива, что они разводили коров, чье вкусное молоко разливали в бутылки и доставляли по всей округе. Благодаря им у людей было молоко к завтраку, а летом – кукуруза с маслом, солью и перцем. «Если это не повод для гордости, – думал он, – то что вообще может быть таким поводом?»

Наконец зима подошла к концу, и мир вокруг стал цветным, люди вышли в сады, чинили изгороди. Лошади лягались задними ногами, словно вспоминая, как ими пользоваться. Коул был занят в школе. Он складывал листочки с контрольными, убирал в карман, а потом показывал дяде, предварительно разгладив ладонью, и там обычно стоял высший балл, накарябанный красной ручкой, словно кто-то осторожно сделал вывод и с сожалением его озвучил. В целом он неплохо справлялся, но не мог не думать о доме и ферме и вспоминать, как мама проходила мимо окон, текучая, словно вода.

В мае вернулись отцовские птицы и сели на коровник – все те же три сокола, которые возвращались каждый год с наступлением теплой погоды. Отец вырастил их. Он держал в погребе крыс, чтобы кормить птенцов, но крысы иногда удирали, и мама вскакивала на стул и кричала, а все остальные бегали по дому, пытаясь поймать зверьков. «В этом мире мало на что можно положиться», – как-то сказал ему отец, но эти птицы возвращались каждый год.

Неизменно весной, когда на яблонях появляются розовые почки, можно выходить без пальто, а воздух пахнет мамиными духами, отец выходил в поле в армейских перчатках и раскидывал руки, словно распятый. Птица на миг опускалась к нему на руку, хлопала крыльями и снова улетала.

«Великолепные создания», – думал он, глядя, как они сидят на крыше. Они чуть приподняли коричневые крылья, словно в приветствии, постукивая когтями по ржавому листовому железу. Коул подумал – интересно, видели ли они отца на небе? Может, они принесли весть от него?

– Эй, птицы! – крикнул он. Они снова захлопали крыльями, и он понял, что им нужно, раскинул руки и стал ждать, недвижный, будто пугало. Птицы нерешительно потоптались на краю, потом самая большая слетела вниз и опустилась ему на предплечье. Он удивился, какая она тяжелая, и невольно сделал шаг назад. Острые желтые когти разорвали рукав рубашки и поранили кожу.

– Тише, – сказал Эдди, подходя сзади.

Сокол красиво распушился. Рука Коула дрогнула под его тяжестью, было больно, но он не плакал. Он подумал, что это, должно быть, испытание. Птица посмотрела на него, он посмотрел на птицу, и в тот момент что-то было решено, что-то важное, чему Коул не мог дать имя, потом сокол взмахнул крыльями и улетел. Он описал по небу широкую дугу, похожую на басовый ключ, потом вместе с остальными исчез за деревьями.

5

О ферме заговорили в кафе за яичницей с беконом и разнесли по домам незнакомые люди, обмениваясь новостями важно, будто иностранной валютой. Городские. Он профессор, она домохозяйка. У них маленькая дочка.

– Банк практически подарил им ферму, – сказал за ужином дядя.

Но дом пустовал несколько месяцев, а потом в августе они увидели припаркованную на лужайке машину. Это была спортивная машина – блестящий зеленый кабриолет. Потом они увидели ее – и время словно замедлилось. Она была похожа на фарфоровые фигурки из маминой коллекции, бледная кожа, светлые волосы. Она несла картонную коробку и говорила с кем-то через плечо, а потом появился мужчина, они поднялись на крыльцо и зашли внутрь, гулко захлопнув за собой дверь.

– Теперь она принадлежит им, – сказал Эдди.

Они поднялись на холм, набив карманы малиной, Уэйд и Эдди были под кайфом. Они смотрели, как зажигается свет. Они слышали смех маленькой девочки. Скоро стемнело, но весь дом был освещен – большие желтые квадраты света, и Коул вспомнил, как отец возмущался растратой электричества и орал, что с каждой гребаной секундой утекают деньги. Ну и ладно, это больше не имело значения, денег все равно не было. Потом он хватал всю мелочь, какую мог найти, и уезжал на грузовике. Но этих людей, похоже, не беспокоило, что деньги утекают. Они открыли окна, и были слышны их голоса, Коулу показалось, что счастливые, и он сам почувствовал что-то вроде счастья, как когда видел счастливых людей по телевизору. Потом кто-то заиграл на их старом пианино, первую мелодию, которой научила его мама, «Лунную сонату», и он вспомнил, как она сказала ему играть медленно и объяснила, что Бетховен написал ее, когда ему было очень грустно, и как она тоже грустит, и что грусть – это личное, такая часть жизни, к которой в конце концов привыкаешь, и он вспомнил, что она тогда подняла глаза к окну, и ивы царапали стекло ветками, и он увидел, что она за человек, помимо того, что он знал о ней как о своей матери, и это испугало его.

Музыка прекратилась, и он понял, что все трое слушали.

– Как это у нее получается? – сказал Коул.

Эдди выкурил сигарету и выбросил окурок.

– Не знаю, Коул. Некоторые вещи не поддаются объяснению.

– Мы были им больше не нужны, – сказал Уэйд.

– Эй. – Эдди дернул Уэйда за руку. – А ну прекрати. Она ничего такого не имела в виду. Это батя. Он это сделал.

Уэйд отпихнул его, и Эдди разозлился, они вдруг оказались на земле, тузя и колотя друг друга. Коул попытался их разнять, но раз уж они сцепились, тут ничего не поделаешь, и он заплакал, это было странно и хорошо. Он еще поплакал, и это заставило их остановиться, так что они поднялись с земли, подошли и подождали, когда он успокоится.

Эдди сказал:

– Ну же, Коул, не бери в голову.

– Она любила тебя больше всех, – сказал Уэйд.

– Давай. Пойдем-ка домой.

Коул оглянулся на дом и увидел, как кто-то опускает штору, потом другую, и прежде, чем все шторы были опущены, он понял, что все кончено, эта часть его жизни, это место. Теперь все будет иначе. Все изменится.

Они молча вернулись в дом Райнера. Вида подала ужин, они сели и поели при включенном телевизоре – шел какой-то фильм с Джоном Уэйном. Никто не произнес ни слова, они поставили тарелки в раковину и пошли спать. Коул забрался в постель, Эдди подошел и сел на краю, укрыл его одеялом и погладил лоб холодной жесткой ладонью.

– Я позже вернусь.

– Куда ты?

– На свидание.

– С Уиллис?

– Да. Ты как, норм?

Он кивнул и отвернулся, чтобы Эдди мог уйти, но нет, он был не в порядке. Он чувствовал, как темнота поднимается по рукам и ногам, словно черная холодная вода. Лежа в темноте, он подумал, что, может, стоит сбежать. Он вообразил жизнь в пути, как он ездит автостопом, спит то во дворе, то в церкви, жарит сосиски на палочках, как в бытность бойскаутом, но шоссе с визгом грузовиков и жалостливыми незнакомцами пугало его.

Один из бывших заключенных заиграл на гармонике у черного хода, и ему понравилось, как по-ковбойски звучит мелодия. И он знал, что музыкант кое-что пережил, дурное, и смог уцелеть. Если вдуматься, много кто творит всякое. Нельзя просто соскочить с края земли и исчезнуть. Придется думать, как быть дальше. А больше ничего сделать нельзя.

Все эти люди много чего натворили и много через что прошли. И не то чтобы их это радовало. Может, они хотели жить в теплом доме, где ярко светит солнце, где их никто не знает. Он чувствовал, что понимает их. У тех, кто побывал в тюрьме, лица унылые, словно выщербленные колпаки, которые дядя продавал разным неудачникам на Бейкер-авеню. Райнер садился в шезлонге, раскладывал колпаки, будто дорогие украшения, и потом приносил домой Виде свиные отбивные. По глазам было видно, что сердца их разбиты. Они были люди с разбитыми сердцами, которые ничего толком не могли, даже любить. А уж это-то самое простое, любить, но это еще и труднее всего на свете, потому что причиняет боль.

На следующее утро дядя взял его с собой покупать ботинки.

– Эти уже пора выбросить, – сказал он. – Во-первых, они воняют. А во-вторых, их толком не зашнуровать.

Он всегда носил ботинки после обоих братьев.

– Нельзя же ходить в чужих ботинках, – сказал дядя. – Хватит уже.

Они пошли в магазин Брауна и посмотрели, что там есть. Конечно, стиль – это важно, но важнее всего удобство. Если дело касается ног, нельзя быть легкомысленным.

– Как тебе эти? – Он показал дяде кеды «Конверс», такие, как у Юджина.

– Хорошо. Давай узнаем, есть ли твой размер.

Женщина измерила его ногу, сжимая кости.

– У тебя тринадцатый, – сказала она.

– Ты рослый, в отца.

Она исчезла на складе, а они сидели и ждали на виниловых стульях. Наконец она принесла коробку.

– У нас есть такие же белые.

Это было как открыть подарок – снять крышку, отодвинуть бумагу, взять новенькие кеды. Они приятно пахли свежей резиной.

– В таких тебя точно молния не ударит, – сказал дядя. – Просто класс.

– Подошли, – сказал Коул.

– Теперь ты настоящий мужчина, сынок.

– Да, сэр. – Он стал кругами ходить по магазину.

– Можно он в них и пойдет?

– Да, конечно.

– Продано! – объявил дядя, доставая наличку из кармана.

Ему было хорошо в новой обуви, и стало интересно, что скажет Эдди. Он коснулся плеча дяди.

– Спасибо, дядя Райнер.

– Не за что, сынок. Носи на здоровье.

Исчезни

«Исчезни», – думает она. И он исчезает.

Теперь она одна.

Весь мир серый.

Она не будет по нему скучать. Она отказывается.

Раньше – в этом слове была заключена целая жизнь. Раньше, до того, как он потерял все деньги. До той женщины. Он что, убедил себя, что она не знает?

В последний раз она отправила Коула за ним и осталась сидеть в машине, глядя на пустые улицы и думая, что, может статься, он выйдет и извинится, и они снова станут жить как нормальные люди. Шли минуты, а она смотрела, как туда-сюда ходят поезда. Мимо шли люди. Не она – она никогда никуда не ходила. Вдруг оказалось, что прошел целый час, и ей пришлось войти. Она не любила бары, особенно бар Блейка, где пахло грязью, и ей с неизбежностью пришлось смотреть на людей, без которых она отлично могла обойтись, на мужчин, которые пили в баре или играли в бильярд, мужчин, которые когда-то учились с ней в школе и хотели с ней встречаться, мужчин, которые чинили разные вещи на ферме и вели дела с ее мужем. Ее мальчика там не было, и бармен кивнул, мол, он ушел наверх. Она постояла, приняв безразличный вид, он налил ей кофе, но она хотела чего-нибудь покрепче.

– Виски «Дикая индейка», пожалуйста.

Она выпила. Пить она не любила, это было вроде как лекарство. Он не взял с нее денег.

Она вышла в узкий коридор и увидела, как наверху ее сын ждет отца, дверь была закрыта, и из-за нее доносился пьяный смех.

– Пойдем, – сказала она и помахала. – Пусть сам домой добирается.

Коул с облегчением сбежал вниз. Она услышала, как отворилась дверь, но не стала оглядываться на полуодетого мужа. Она взяла сына за теплую руку, мозолистую не по годам, они сели в машину и уехали на ферму. Она глянула в зеркало заднего вида и увидела, как Кэл выбегает на улицу в расстегнутой рубашке, держа в руке носки и ботинки. Пошел он к черту.

Для нее все было теперь как надо. Точнее, для них. Теперь всё остальное было уже неважно. Но она знала – он не даст ей уйти живой.

И все же она питала мечты. Много лет кряду она воображала различные возможности, которые пели, словно «музыка ветра»[15]. Она всегда хотела вернуться в школу, стать медсестрой. Медицина живо интересовала ее. Может, потому, что она выросла среди больных взрослых, за которыми ухаживала. Сначала мать, потом отец. Она все сделала правильно, у нее не было повода считать себя виноватой. Как и многие женщины, она мечтала выйти замуж за богатого. Она была достаточно красива для этого. Но она влюбилась в Кэла – и всё. Он расхаживал вокруг в пальто и смотрел так, что от одного его взгляда сердце останавливалось. И так крепко обнимал ее – а уж она не была хрупкой.

Часа в три утра она услышала грузовик. Она уснула на диване, немного боясь того, что сделала, – вина пощипывала нервы. Он ввалился в дверь, тяжело топая сапогами по всему дому. Может, он видел ее, а может, и нет, она не могла определить с крепко закрытыми глазами, а потом он ухватился за перила и пошел наверх, закрыл за собой дверь. Они все равно были уже не вместе. Все было кончено.

Утром она подняла мальчиков доить и кормить коров, потом нажарила им яиц и блинчиков и села пить кофе, пока они завтракали. Младшие сели на автобус, а Эдди на ее машине уехал в колледж, где изучал бизнес, впрочем, без особого интереса – он хотел стать музыкантом. Отец заставил его, но, разумеется, не стал оплачивать – Эдди платил за обучение сам.

– Ничего, мам, – сказал он. – Мне от него ничего не нужно.

Она слышала, как он играл в школьном оркестре – на всех футбольных матчах. Сидела на тех же трибунах, что и в юности, когда смотрела, как Кэл играет. У него была широкая спина и большие руки, он был хорошим защитником. Увидев его впервые, она поняла, что родит от него детей. Красивые глаза, вкусно пахнувшее красное пальто, теплое тело, вкус табака на языке, луна в поле. Но она боялась любви. Она делала, что он скажет.

В то утро она убрала после завтрака, помыла пол и поднялась заправить кровати мальчиков и прибраться у них в ванной, потом вернулась на кухню и приготовила рагу с картошкой, морковью и луком, чтобы хорошенько накормить их, когда вернутся. Наконец она выгладила белье, стараясь, чтобы воротнички Кэла стоя ли, как ему нравится. Он был фермер до мозга костей, но по особым случаям любил принарядиться. После церкви он неизменно садился в грузовик и снова и снова просаживал деньги, она орала на него и размахивала руками, но он всегда ей что-нибудь дарил, соленую карамель или лакричные конфеты, или просто был мил с нею, и она в конце концов всегда прощала его. И так все продолжалось до следующего раза. Он бывал нежен с ней, когда они обнимались ночью, и порой она до слез изумлялась, что такой грубый человек может быть таким ласковым.

Она была хорошей матерью. Вот этого у нее было не отнять. Лучше всего было, когда они были совсем маленькие. Крошечные футболки с застежками. Запах детской присыпки. Их пухлые ручки, прелестные ножки. У них с Кэлом получались красивые дети – все так говорили. Они выросли сильными красивыми парнями и обещали стать мужчинами хоть куда – даже Уэйд, который любил поесть. Он помогал ей чувствовать себя в безопасности, был ее защитником. Что бы ни случилось, Уэйд разберется. Но люди думали, что он медлителен и даже глуп. А он просто не торопился! Учителям не хватало на него терпения, лишь у нее, и она сама научила его читать не хуже, чем другие. И он был такой же кроткий, как их коровы. Иногда его отправляли из школы домой за драку, но, когда он так честно рассказывал ей о случившемся, распахнув голубые глаза, она неизменно верила, что правда была на его стороне. «Порой страдают невинные», – говорила она ему, и он плакал в ее объятиях. Следующие несколько дней она просто была рядом, занималась домашними делами, смотрела, как он что-нибудь мастерит – а мастерить он любил. Старшенький, Эдди, не дрался, но был непростого нрава. Посмотрит на нее – и всё. Он, в общем, пошел в Кэла – тот же эгоизм, та же показная самоуверенность. Младший же думал и видел вещи примерно как она. Дипломат. Они могли подолгу беседовать, даже когда он был маленьким. Он многое понимал. Он мог собирать и разбирать вещи. В десять лет он мог вкрутить лампочку и починить радио. Она говорила с ним как со взрослым и иногда рассказывала личное, понимая, что этого вроде как нельзя делать. Ему не было нужды слушать о ее проблемах, но все же он слушал. А ей нужно было хоть с кем-то поговорить. Обдумав проблему со всех сторон, он говорил наконец: «Все будет хорошо, мам».

Другие женщины вечно жаловались, а ей нравилось быть домохозяйкой и матерью. Заботиться о детях. На рассвете выходить с собаками. Подниматься на холм по высокой траве, передник весь в репьях. Солнце, холодный воздух. Приятная усталость в теле. Тяжесть в утробе и грудях. Бедра. Бог дал ей умелые руки. И она пользовалась ими. Она пользовалась всем своим телом.

Дом ей тоже нравился. Если на то дело пошло, кухня – больше всего. Большая старая фаянсовая раковина, с которой она так и не смогла вывести пятна. Пироги и печенье – иногда пирог с айвой, яблоками и медом. Айвовому дереву за дверью кухни было уже лет сто, весной мальчики приносили на подошвах ботинок красные лепестки. Она с радостью ставила еду на стол. Она знала, что подлинный смысл жизни – в мелочах. Когда она подавала обед, мальчики садились, вежливые, как монахини, и довольно кивали, теплая еда наполняла их, помогая им расти, делая их счастливыми. Для нее на свете ничего приятнее не было.

Как вообще можно оценить жизнь? Он взял ее с собой, он создал ее.

– Ложись рядом со мной, – сказал он. – Все будет хорошо. – Он гладил ее мокрые волосы. – Просто усни, и все. Отпусти себя.

И он касался ее. Даже когда дым уже густо валил.

– Я всю жизнь любил тебя, – сказал он.

И это все, что она помнит. Это был ее последний дар ему. Потому что это она отдавала. Давала, не брала и никогда ни о чем не просила.

Первым приходит шериф. Ее мальчики стоят снаружи, завернувшись в одеяла. Младший плачет, украдкой смахивая слезы. Они смотрят, как мужчины выносят их – сначала Кэла, потом ее – и засовывают в грузовик, будто хлеб в печку. Шериф Лоутон с блокнотом, колючие глаза – такой уж он человек, чувства не покажет. Он кладет большую руку на плечо Коула.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает он, и ее сын отвечает только взглядом. Кто бы мог ответить на этот вопрос? Даже сейчас она не понимает. Смерть ничего не проясняет.

Ее дети ждут, пока грузовик уедет, патрульная машина. В воздухе стоит пыль. В ее доме всегда было пыльно, сколько бы она ни убирала – а убирала она постоянно. Пыль на поверхностях, на красивых лицах ее сыновей, у них под ногтями, когда она поднимает одеяла, на их щеках, когда она целует их на ночь. Они работали на этой земле, на этой ферме. Та что-то давала им взамен. Силу, волю. Это нипочем не отмоешь. И не надо.

* * *

На траву въезжает «универсал» Мэри Лоутон. Она выходит и стоит, похожая в своем огромном пальто на кресло, полная, с худыми ногами. Потом она достает ведро, швабру и банку нашатырного спирта и шагает в дом, словно суфражистка на демонстрации. За работой, отмывая кухню, снимая постельное белье с кроватей, она ругает пустые комнаты. Она не торопится, наслаждается запахом чистоты, своим умением. Мэри, ее лучшая и самая доверенная подруга. Единственная, кому она могла рассказать. Мэри знает жизнь, знает, как та может быть сурова.

Когда работа окончена, Мэри садится на ступени, курит и плачет, качая головой. Потом она затаптывает окурок, запирает дверь и отправляется домой.

Под конец ей пришлось искать работу. Любую, какую угодно. Она не была гордой. Управляющий у Хака пожалел ее и нанял на ночную смену раскладывать товары по полкам. Как раз тогда, когда выползали из нор грызуны. Все ночные создания – скунсы, опоссумы, Элла Хейл. Кэлу, конечно, не нравилось, что она работает, – пусть и по эгоистичным причинам. Он сказал, плохо, что ее ночью нет дома. Да плевать ему было. Он сказал, ей надо быть дома с детьми.

– Денег нет, – сказала она, прекрасно понимая, что это Кэлу не хочется сидеть дома.

Она помнит поездку в город по длинной черной дороге. Это чувство внутри нее. Что-то похожее на свободу. Как она выкуривала одну за другой две-три сигареты. Опускала стекло, ветер похож на крик, весь мир вокруг, промерзший насквозь. Потом на парковке она ненадолго задерживалась, чтобы подумать. Собирала волосы заколкой, красила губы. Расправляла рубашку и джинсы. Она надевала наколенники Коула для катания на роликах, чтобы коленям не было больно, когда она расставляла товары на нижних полках. Она могла долго простоять, переставляя коробки мыла, наполнителя для кошачьих туалетов, большие пакеты корма для животных.

Ей разрешали сделать перерыв, и она обычно приносила что-нибудь из машины. Садилась в пластиковое кресло. Разворачивала шоколадный батончик и не торопясь ела. Потом выходила на ночной холод покурить. Гудели товарные поезда. Ничто не сравнится с сигаретой в холодную ночь. Когда она ехала домой, как раз начинало светать, по полям расстилался туман. Словно вернувшись с секретного задания, она устало поднималась по лестнице, смотрела на спящих мальчиков. Она раздевалась в ванной, наслаждаясь уединением, мылась холодной водой, потом голая забиралась в кровать рядом с мужем, убаюканная его мерным дыханием, запахом виски – и засыпала, а комнату наполнял солнечный свет.

Она навещает мальчиков в доме брата. Райнер и мексиканка. Им придется сделать все, что в их силах. Мальчики за столом, сложившие пальцы в молитве, похожие на играющих в покер мужчин, прячущие руки и бормочущие слова, в которые больше не верят: «Отче наш, иже еси на небесех…» Дядя улыбается с тихой гордостью, не желая выдать, как скучает по ней, своей единственной сестре. Они не разговаривали пять лет, после ссоры между ним и Кэлом из-за какой-то ерунды, просто двое взрослых мужчин со своими заскоками. Ее голубоглазые дети, уже такие большие, молча передавали миски с едой и кидали кусочки собакам.

Теперь она не может плакать. Слезы под запретом. Только странный давящий серый свет, серое тепло, словно свежесодранный мех.

Ее муж блудил, но не она – она была верна до последнего. Она пробегала мягкими руками по его худому телу, длинному торсу, ребрам, напоминавшим ей корпус корабля.

Он обладал некой грацией, особой повадкой, которую унаследовали мальчики. Возможно, не Уэйд, плотный и медлительный, но совершенно точно Эдди и Коул, у них были ловкие руки и длинные ноги, как у отца.

Вот твоя жизнь – и вот то, что ты с ней сделал. А что сделала она? Жена и мать. Ее жизнь на кухне и в других захламленных комнатах, бесконечное перекладывание, глажка и уборка, и единственная роскошь – крем для ног с лимоном и вербеной. Она была сельская жительница, крупная и одновременно стройная, сильная, но одинокая, ею пренебрегали. Она так сильно его любила – и ей разбили сердце. Мать говорила, не ходи за него замуж. Он был грубый, нечуткий, не обладал красноречивой душой. Он был с ней груб, заставлял ее чувствовать себя маленькой и ранимой. Но и защищенной. Живой.

История жизни

1

Они были хроникеры искусства. Историки, любит ели подлинного. Они отзывались на красоту, на элегантную математику композиции, на капризную массу цвета и игру света. Для Джорджа линия воплощала повествование, для Кэтрин она была артерией, ведущей к душе.

Она была художником, мастером фресок, и работала по большей части в церквях, в старых соборах в отдаленных районах города. Место она получила случайно, с помощью своего бывшего преподавателя. Со временем она наработала себе клиентуру и была хорошо известна в определенных кругах.

Платили мало, но ее это устраивало. Деньги были неважны.

Труд ее был кропотливый, тонкий. Священный. У нее были руки медсестры, осторожные и уверенные. Она была католичка. Она писала на стенах свою любовь к Богу, свой страх. К исходу дня у нее болели руки. Она отмывала кисти, складывала тряпки, в ноздрях стоял запах пигментов и льняного масла.

Она ходила на работу в спецовке, собрав волосы черепаховым гребнем. Это был собор близ Колумбуса[16] на Западной 112-й улице, с прячущимися по углам гоблинами и херувимами. Дым горящих свечей. В капелле – фреска с распятием, пострадавшая в бурю. Крыша прохудилась, и дождь тек по лицу Иисуса, словно слезы. Интересно, подумала она, это просто случайность или предзнаменование грядущего горя? Она была довольно суеверна и считала, что под бессмысленным блеском повседневных событий можно обнаружить божественный подтекст.

Как-то вечером, когда реставрация шла уже несколько недель, в церковь зашла пожилая чета. Это была странная пара. Он выглядел ее спутником – чернокожий мужчина в клетчатом шерстяном кепи и пальто, он держал женщину за руку. Она была белая и, видимо, намного старше, с высоким пышным воротником, звук ее шагов эхом отражался от плиток пола. Он медленно вел ее, голоса их казались громче в полной тишине. Его рука накрыла ее руку, и они вместе зажгли свечу, фитиль зашипел и вспыхнул.

Кэтрин отошла, оценивая свою работу. Она заделала борозды, прорытые дождем, и точно подобрала краски. Снова стала видна яркость оригинала. Казалось странным думать, что изображенное станет ей настолько близко, но тем не менее это было так. Она осознала, что ей интересно, что Он думает о ней, Его посланнице в мире живых.

Было пять часов, уже стемнело. Она ненавидела безжалостную зимнюю темноту. Фрэнни с няней уже наверняка вернулись с детской площадки, и миссис Мэллой хочет не опоздать на поезд. Холодный сквозняк заставил ее отойти с прохода, и она надела пальто и шарф. За спиной было слышно, как подходит по пустому нефу пожилая пара. Они невнятно переговаривались, она не могла разобрать слова, а потом женщина схватила ее за руку. Она встревоженно обернулась.

– Она просто здоровается, – сказал старик.

Но женщина лишь смотрела так, что ей стало не по себе, глаза трепетали, будто мотыльки, и Кэтрин поняла, что она слепая.

– Ну-ну, ты же знаешь, что вот так вот пялиться невежливо, – сказал мужчина. – Давай-ка оставим эту милую молодую леди в покое. – Он расцепил пальцы, державшие Кэтрин за рукав, и, будто в неловком танце, направил спутницу к выходу. Женщина снова оглянулась на Кэтрин, глядя в ее испуганные глаза.

Кэтрин застегнула пальто. Ей пора домой.

В верхнем ряду окон виднелось безлунное небо. Выходя из теплой темноты собора на холодный воздух, в город, она чувствовала, что устала, что обеспокоена встречей с той странной парой, слепотой женщины. Она быстро пошла домой, обмотав голову шарфом, люди на улице прятали лица, защищаясь от ледяного ветра.

Была зима 1978 года. Они жили в мрачной квартире на Риверсайд-драйв, неподалеку от университета, где Джордж заканчивал работу над докторской и читал два курса по истории западного искусства. Он рассказывал ей, что часто к концу лекции со слайдами обнаруживал – студенты спят. Это не удивляло ее. Ее муж мог быть скучным. С того момента, как они поженились четыре года назад в августе, его жизнь, а значит и ее, определялась его диссертацией и темпераментными заявлениями его научного руководителя, Уоррена Шелби. Джордж приходил после их встреч. Бледный, измученный, он удалялся в спальню с полным стаканом виски и смотрел «М. Э. Ш.»[17]. В сознании Кэтрин диссертация представляла собой какое-то экзистенциальное бедствие, вроде родственника с чужбины, с бесконечными истериками и нервными тиками, который переехал к ним и наотрез отказался съезжать. Он писал о художнике Джордже Иннессе[18], последователе школы реки Гудзон[19], с которым она познакомилась через посредство странных свидетельств: многочисленных карточек на стенах квартиры, клочков бумаги с загадочными записями, открыток с пейзажами Иннесса, расклеенных тут и там (одна была даже в туалете) и цитаты из Иннесса, которая столько раз была обведена ручкой, что бумага рвалась. Складывая белье или делая еще что-нибудь по дому, она снова и снова перечитывала цитату: «Красота определяется незримым, видимое – невидимым».

С небольшой стипендии Джорджа они едва могли себе позволить квартиру. Вещей у них было мало: кресло с подголовником, которое они нашли на распродаже, колючее, набитое конским волосом, с растопыренными, как у пьяницы, ножками; персидский ковер, раньше принадлежавший его родителям; диван от ее дальней родственницы, с бледно-зеленой обивкой, служивший редким гостям, как правило ее сестре Агнес, которая приезжала на несколько дней, пока теснота квартиры не начинала сводить ее с ума. Лифта в доме не было. Она тащила коляску-трость пять пролетов, держа дочь за ручку, и весь подъем занимал чуть ли не полчаса. Наконец она открывала дверь и входила в их тесную крошечную гавань, где каждый дюйм потрескавшегося пола был занят чем-нибудь сугубо необходимым для воспитания ребенка. Их спальня была размером с песочницу, нескладная двуспальная кровать едва помещалась от стены до стены. Трехлетняя Фрэнсис спала в нише, в изножье ее кроватки лежали пальто, шляпы и перчатки, которые не влезали в шкаф. Хорош здесь был лишь вид из окна, который едва ли не повторял «Зимний день»[20] Джорджа Беллоуза, – бессердечная синева реки, ржавый тростник у берега, белый снег и полосы тени, повседневная тайна женщины, кутающейся от холода в красное пальто. Река нагоняла на нее задумчивость и даже меланхолию, и, глядя в грязное окно, она пыталась вспомнить себя настоящую – девочку, которой она была до того, как познакомилась с Джорджем и они поженились, чтобы спастись, его имя было словно чужое платье, которое надел и пошел в нем, до того, как она стала миссис Джордж Клэр, как и ее хищная, курящая, словно паровоз, свекровь. Прежде чем она приняла на себя роль преданной жены и матери. Прежде чем она оставила позади Кэтрин Маргарет – худую, как цапля, голенастую девочку с «хвостиком», теперь покинутую ради более важных задач вроде смены пеленок, наглаживания рубашек, чистки духовки. Не то чтобы она жаловалась или была несчастлива, напротив, она была вполне довольна. Но она чувствовала, что в жизни должно быть еще что-нибудь, какая-то более глубокая причина существования, что-нибудь большое – вот бы только понять, что именно.

Как и многие пары, они познакомились в колледже. Она была первокурсницей, Джордж в том году заканчивал учебу. С подчеркнутым безразличием они проходили друг мимо друга по улицам Уильямстауна, она – в больших ирландских свитерах и старой дешевой юбке, он – в поношенном твидовом блейзере, с сигаретой «Кэмел» во рту. Он жил в горчичного цвета викторианском доме на Хокси-стрит, с группой старшекурсников-искусствоведов, которые уже выработали важные, «учительские» повадки, позволяющие одним взглядом обратить ее в пухлую девчонку из Графтона[21] в пыльных туфлях. В отличие от Джорджа и его заносчивых приятелей, она получала стипендию – отец ее управлял карьером на границе. Она жила в общежитии, в одной комнате с тремя строгими старшекурсницами с биофака. Был 1972 год, и в то время по умолчанию дела обстояли так, что на факультете истории искусств немногочисленных студенток решительно недооценивали.

Их первый разговор состоялся на лекции о великом художнике шестнадцатого столетия Караваджо. В то утро шел дождь, она опоздала, аудитория представляла собой целое море разноцветных дождевиков. Ее внимание привлекло свободное место в середине ряда. Извиняясь, вынуждая других встать, она добралась до него и обнаружила, что сидит рядом с Джорджем.

– Ты должна быть мне благодарна, – сказал он, – я занял место для тебя.

– Только одно осталось.

– Думаю, мы оба знаем, почему ты тут села. – Он улыбнулся, будто хорошо знал ее. – Джордж Клэр, – сказал он, протягивая руку.

– Кэтрин – Кэтрин Слоун.

– Кэтрин. – У него была потная рука.

За считанные секунды между ними установилась близость, словно заразная болезнь. Они немного поговорили о занятиях и преподавателях. У него был едва заметный французский акцент, он сказал, что в детстве жил в Париже. В квартире, как на «Паркетчиках» Кайботта[22].

– Ты знаешь Кайботта?

Она не знала.

– Мы переехали в Коннектикут. Когда мне было пять, и с тех пор моя жизнь переменилась. – Он улыбнулся, будто шутил, но она понимала – он совершенно серьезен.

– Я не была в Париже.

– Ты в группе Хагера?

– Буду, в следующем семестре.

Он показал на экран, где красными буквами было написано имя художника.

– А про него знаешь, да?

– Караваджо? Немного.

– Один из самых невероятных живописцев в истории. Он нанимал проституток позировать и превращал уличных девиц в румяных дев. В этом есть какая-то особая справедливость, не думаешь? Даже у Мадонны есть ложбинка.

Вблизи от него пахло табаком и еще чем-то, каким-то одеколоном. В тесной аудитории с запотевшими высокими окнами она вспотела под шерстяным свитером. Он смотрел на нее, как смотрят на холст, подумала она, может, ее загадки разгадывает. Как почти все парни из Уильямса[23], он был в оксфордской рубашке[24] и брюках хаки, но присутствовали и отступления от стиля – кожаные браслеты на запястье, черные матерчатые туфли (позже он сказал ей, что купил их в чайнатауне), мокрый от дождя берет на коленях.

– Он же кого-то убил? Из-за полной ерунды, да?

– Игра в теннис. Видимо, хорошо так проиграл. А ты умеешь?

– В теннис?

– Мы можем как-нибудь сыграть.

– Я не очень…

– Тогда тебе не нужно беспокоиться.

– О чем?

– Что я убью тебя, если проиграю. – Он усмехнулся. – Это была шутка.

– Ясно. – Она попыталась улыбнуться. – Ха-ха.

– У меня есть друзья, можем сыграть пара на пару. Я бы предпочел быть твоим партнером, а не противником.

– Так мне будет куда безопаснее.

– Верно. Но играть с гарантией – скучно, разве нет?

Люстры начали тускнеть, и Джордж снизил голос до шепота:

– Вообще-то ему сошло с рук. И неудивительно, учитывая, что он был настоящий гений.

– Гений или нет, убийство не должно сходить с рук.

– О чем это ты? Мы все так делаем. Это что-то вроде премии за хорошее поведение. Книжка, которую ты не вернул в библиотеку, чаевые, которые не дал. Рубашка друга, которую забыл отдать. Что-нибудь, что сошло с рук – и всё. Да ладно, кто бы говорил. Я же знаю, ты так поступала. Ну, признайся.

– Я ничего такого не помню.

– Ну, тогда ты еще невиннее, чем я думал. Вижу, ты Очень Хорошая Девушка, – он выговорил каждое слово будто с заглавной буквы. – Рекомендую быстрое и полное развращение.

Она немного смутилась и спросила:

– А ты?

– Я? О, я насквозь развращен.

– Я тебе не верю. По виду не скажешь.

– Я научился маскироваться. Необходимо для выживания. Я вроде тех венецианских карманников. Ты еще ни сном ни духом, а у тебя уже ничего нет – денег, документов, тебя самого нет.

– Звучит опасно. Не уверена, что мне стоит с тобой разговаривать.

– Просто хотел, чтобы ты знала, во что ввязалась, – сказал он.

– Ты собираешься обчистить мои карманы?

– Могу постараться, чтобы мне кое-что сошло с рук.

– Например?

Аудитория разразилась аплодисментами, когда лектор, худой седовласый джентльмен в костюме из ткани в рубчик, вышел вперед.

Джордж зашептал ей прямо в ухо.

– Ну, например, вот что, – сказал он, засовывая руку ей под юбку, когда на экране появился «Амур-триумфатор»[25].

По причинам, которые она не вполне понимала – ведь они вроде бы были совсем непохожи, с очень разными ценностями – они стали неразлучны. Она была девственница, он гордился репутацией бабника. Если она и знала его истинную природу, то игнорировала ее, принимая его погруженность в себя за интеллект, тщеславие за хорошее воспитание. Он катал ее на руле велосипеда, водил в кофейню на Спринг-стрит или в бар «Перпл», а иногда в бар для ветеранов, где виски был всего по шесть центов за стакан, и они слишком много пили и беседовали о мертвых художниках. Джордж знал о художниках больше, чем любой из ее знакомых. Он говорил, что раньше хотел сам стать художником, но родители его отговорили.

– Мой отец – мебельный король Коннектикута, – сказал он ей. – Такие не особо тепло относятся к искусству.

Они бродили по Музею Кларка, целовались в элегантных пустых комнатах со стенами, выкрашенными в суровые цвета гор Беркшир[26]: оловянный, белый, золотистый. Бок о бок они задумчиво созерцали Коро, Будена, Моне и Писсарро, она клала голову ему на плечо, вдыхая травянистый запах табака. Они ходили смотреть гонки в Вест-Лебанон, сидели высоко, на слепящем солнце, и считали повороты визжащих машин, металлические трибуны дрожали под ногами, над дорожками поднимался запах бензина. Они гуляли по лесам и лугам, целовались под ленивыми коровьими мордами.

Он не блистал красотой, но напоминал ей персонажа картин Модильяни, с мрачным угловатым лицом, редеющими волосами, похожими на бутон губами и желтыми от табака зубами. Его лукавый ум казался претенциозным и жутковатым, но он заставлял ее чувствовать себя красивой, будто она – это не она, а кто-то, кто лучше ее. На несколько головокружительных недель она затерялась в любовном мороке. В ее сознании он был вроде Жана-Поля Бельмондо в фильме «На последнем дыхании», который они смотрели вместе, а она – Джин Себерг в полосатых тельняшках, задумчивая, свежая, влюбленная. Джордж каким-то образом наполнял мир фантазиями и картинами, давая ей забыть о низеньком доме в Графтоне, о клетчатых стенах спальни и вытертом зеленом ковре.

Они в первый раз занялись любовью в мотеле в Лейнсборо, где на холме сгрудились крохотные белые домики. У их домика было крыльцо, где они посидели, попивая рутбир[27], и он говорил о Марке Ротко, одном из, по его словам, редких художников, кто заставлял вас чувствовать что-то не вполне приятное, возможно истину. Она взяла его за руку, но он пожал плечами, мол, неважно, а потом они вошли внутрь и разделись.

– Поздравляю, – сказал он потом, прикуривая сигареты для обоих. – Ты вполне официально прошла посвящение в жизнь, полную греха и порока. – Он неторопливо поцеловал ее. – Надеюсь, оно того стоило.

– Да, – сказала она.

Но, по правде, она не знала. Она не особо разбиралась в сексе. В старших классах были неловкие ласки в сырых подвалах, был несколько раз серьезный петтинг с парнем из английской группы, но он бросил ее ради другой девушки. А потом она встретила Джорджа. В отличие от затянутого соблазнения, как его показывают в кино, ее дефлорация длилась едва ли десять минут. Не было оперных криков экстаза, ничего похожего на обреченных влюбленных из «Великолепия в траве» [28]. Когда ей было лет двенадцать, мама позволила ей лечь попозже, чтобы посмотреть этот фильм, и она едва не влюбилась в Уоррена Битти и плакала, засыпая, потому что у него была несчастная любовь, а бедная Натали Вуд, такая хорошая, попала в психушку, а ее возлюбленный женился на другой, пусть и все знали, что они – пара. Она вовсе не была уверена, что они с Джорджем – пара.

– Тогда почему у тебя такой виноватый вид?

– Монахини были очень строгие.

– Теперь ты большая девочка, Кэтрин, – сказал он. – Жизнь – это нечто большее, чем поступать как велят.

Эти слова заставили ее почувствовать себя глупо. Они заставили ее восстать против того, как ее воспитали, против веры. Она села, прикрывая грудь простыней, и потушила сигарету.

– Я, вообще-то, не курю, – сказала она.

Он лишь взглянул на нее.

Она смотрела на него с минуту, в его холодные карие глаза.

– Мы очень разные, – сказала она наконец.

Он кивнул.

– Ну да, разные.

– Ты хоть в Бога-то веришь?

– Нет. А с чего бы?

Она не знала, что и сказать.

– Слушай, а почему это так важно?

– Важно, и всё.

– Вера в Бога – не то, что можно выбрать. Тебе просто говорят, что так надо – ну, как класть салфетку на колени за едой. Просто идешь за другими вслед.

– Мне не нужно защищаться, – сказала она. – Я не принадлежу к меньшинству.

– Вот уж точно, – высокомерно сказал он.

Он встал и натянул рубашку. Теперь, когда она смотрела на него в унылой комнате, он казался анонимным. Он мог быть кем угодно.

– Тогда во что же ты веришь?

– Ни во что толком, – ответил он. – Прости, что разочаровал. – Он надел пиджак. – Подожду снаружи.

Через прозрачные занавески она видела, как он стоит на крыльце под желтой лампочкой и курит. Она подошла к зеркалу и причесалась. Она вроде как не изменилась. Мысленно она прошлась по недавним событиям – как он касался ее, как твердо удерживал, как вошел в нее, а она лежала, открытая ему, и всматривалась в его лицо. Он же смотрел не на нее, а на грязную спинку кровати, колотившуюся об стенку.

2

Осенью каждый пошел своей дорогой. Теперь он учился в аспирантуре и утверждал, что даже поесть толком не успевает. Он звонил каждое воскресенье, но она подозревала, что он встречается с другими девушками. Она постаралась забыть о нем, сосредоточилась на учебе и, после Уильямса, записалась в магистратуру университета штата Нью-Йорк в Баффало изучать реставрационное дело. Она переехала в дом с четырьмя другими студентками и подрабатывала в пекарне. Она почти забыла Джорджа Клэра, когда вдруг ни с того ни с сего он позвонил. Он узнал номер у ее матери. Ей показалось, что голос у него другой, старше. Он пригласил ее в город, и, сама себе удивляясь, она решила съездить.

Они встретились в маленьком кафе в центре, он угостил ее обедом.

– Я думал о тебе, – сказал он, беря ее за руку. Потом они лежали на одеяле в парке и целовались под деревьями. Он говорил о своей работе, о диссертации, которую собирался писать, о желании стать ученым и преподавать.

Они снова начали встречаться. Раз в месяц они встречались на полдороги в дешевом мотеле в Бингемтоне и занимались любовью, пока окна не запотеют, отгораживая их от внешнего мира. Лежа раздетыми под жесткими накрахмаленными простынями, куря и разглядывая пятна на потолке, они вместе препарировали свои сомнительные перспективы: он был из богатой семьи, она – из рабочего класса; он отверг религию, она была благочестива; его не интересовал брак, она хотела мужа, детей и белый забор.

Что-то их удерживало вместе, возможно разочарование. Будто они – две части сложного равенства, ответ к которому не мог найти ни один из них. Ответ где-нибудь да есть, в бесконечности, часто думала она. Может, и не найдется никогда.

В Баффало она пыталась встречаться с другими парнями, но Джордж засел в голове, будто заноза. Иногда, когда находились деньги на проезд, она навещала его в городе, одетая в привычный черный свитер и юбку с запахом, с красной помадой на губах и с волосами, подхваченными заколкой. Он снимал комнату в братском доме на Сто тринадцатой улице, напоминающей обиталище моряков, с узкой двуспальной кроватью, рядом с общей комнатой, где парни из братства играли в бильярд и всячески безобразничали – короткие перерывы между попойками неизменно плохо заканчивались. В постели он был жаден и эгоистичен, казалось, его провоцировала жестокость ударов на бильярдном столе, громкие столкновения шаров, которые затем падали в лузы под громкие нестройные возгласы. Когда они наконец выходили из комнаты, привлекая насмешливые взгляды парней, она чувствовала себя выставленной напоказ. Они шли в бар О’Брайена, темный, обшитый деревянными панелями, прокуренный, популярный среди студентов его факультета, мрачных осторожных типов, которые пили дешевое пиво, ели устрицы и анализировали проклятых гениев западного искусства, фанатиков, кривляк и пьяниц, пока заведение не закрывалось и их не выставляли на улицу.

К концу весеннего семестра он позвонил и сказал, что хочет обсудить что-то важное.

– Не по телефону, – добавил он и пригласил ее к себе. В автобусе она подумала, что он хочет сделать ей предложение. Но когда она приехала, быстро выяснилось, что у него другие планы. Он привел ее в тускло освещенный бар и сообщил, что разрывает отношения. С уверенностью гробовщика он озвучил причину. Программа обучения тяжелая, нужно сосредоточиться на работе, и, что еще более важно, у них абсолютно несовместимые взгляды.

– Я отпускаю тебя, – сказал он, будто она – легко заменимый наемный работник.

Она пошла в Порт-Оторити одна, ветер гонял мусор и хлестал по ногам, и она вдыхала выхлопные газы автобусов, пока не подошла к калитке. «Я недостаточно умна для него, – сказала она себе. – Или недостаточно красива». Позже по дороге домой ей стало плохо. Вдруг накатила тошнота, и ее вырвало в туалете, потом бросало из стороны в сторону в крошечной квартирке. Она посмотрела на себя в заляпанное зеркало и сразу поняла, в чем дело. Из своей комнаты она позвонила Джорджу.

Он немного помолчал, потом сказал:

– Я знаю, куда ты можешь пойти. Теперь это легально.

– Я не могу, – сказала она после долгой паузы. – Моя вера не позволяет. Ты вовсе не обязан жениться на мне.

– Весьма благородно с твоей стороны, Кэтрин, но я не делаю ничего просто потому, что обязан.

Она ждала, что он скажет еще что-нибудь, но он повесил трубку. Шли недели, о нем не было ни слуху ни духу. В пекарне ее тошнило от запаха ванили и сахарной пудры. Будущие невесты заказывали торты, они были исполнены рвения, глаза их горели от гордости и чего-то еще – внутреннего глубокого согласия. После работы она лежала в постели, обессиленная ужасом и виной будущей матери-одиночки. Она знала, что родители отрекутся от нее. Нужно найти где-нибудь работу, получить пособие или продуктовые карточки, как поступают женщины в такой ситуации.

Потом, два месяца спустя, дождливым августовским утром он объявился у нее с букетом роз и обручальным кольцом.

– Собирай вещи, – сказал он. – Ты переезжаешь в Нью-Йорк.

* * *

Они обвенчались в церкви в ее родном городке. Прием прошел в соседней усадьбе – большего ее родители не могли себе позволить. Мать Джорджа задирала нос, она была француженка, черноволосая, как Клеопатра, с прокуренным голосом. Отец его был высокий, плечистый, с такими же глазами цвета грязной лужи, как у Джорджа.

После свадьбы Джордж отвез ее в серый домик на побережье Коннектикута. Его родители оказались бодрой парочкой, в высшей степени довольные собой, в оксфордских рубашках, серых крапчатых штанах и мокасинах, они пили джин с тоником. Ей показалось, что они похожи на героев рекламы сигарет. В доме у них было полно бьющихся вещей и ни одной не на своем месте. Это она чувствовала себя неуместной, будто Джордж привез родителям какой-то дурацкий подарок.

Из окон гостиной она видела, что в нескольких ярдах от берега пришвартована лодка Джорджа. Он хотел взять ее с собой на прогулку по морю.

– Не знаю, – сказала она немного испуганно. – Я только на третьем месяце.

– Все будет нормально. Ты в надежных руках.

Они поплыли по протоке, потом к небольшому острову, где вытащили лодку на берег и пошли гулять. Там не было никого, лишь раскидистые деревья, теплый песок, птицы. Его мать собрала им корзину для пикника, бутерброды, холодный чай и холодное пиво для Джорджа. После обеда ветер усилился, волны качали лодку.

– Барашки, – сказал Джордж. Они поднимались и захлестывали на палубу. Течение было сильное. Теперь ему приходилось умело маневрировать, чтобы вернуться назад – он сам так сказал. Он поднял паруса, и лодку качнуло.

Она в ужасе схватилась за борт.

– Джордж, – вскрикнула она. – Прошу тебя!

– Это же весело. В этом вся соль прогулок под парусом.

– Слишком качает, – сказала она, цепляясь за борт. – Меня сейчас стошнит.

– Только не в лодку! – крикнул он, толкая ее голову вниз и с силой удерживая. Сквозь пелену тошноты она почувствовала, что он сзади, его рука на ее шее, и вдруг ей показалось, что он что-то замышляет, а потом лодка снова качнулась, и она упала за борт, плюхнулась в воду и ушла под поверхность, подняв руки кверху. Течение занесло ее под лодку, из легких выдавило воздух. Она видела, как лодка ускользает, медленно, как на параде, потом ей на голову будто натянули черный капюшон, и она потеряла сознание. Минуту, а может, и несколько секунд спустя она почувствовала резкий переход обратно на этот свет, он вытащил ее, положил ее руки на борт и закричал, что она должна держаться, бога ради. Держаться.

Каким-то образом он перекинул ее в лодку. Она подумала, что это похоже на рождение.

– Все хорошо, – сказал он, капая водой. – Боже милостивый. Даже не думай повторить – ты могла утонуть.

В ту ночь в комнате его детства она лежала в постели одна, слушая, как внизу муж рассказывает своим родителям о случившемся, передавая последовательность событий до странности методично, будто все заранее продумал.

– Ей повезло, – сказала его мать.

Когда на следующий день она позвонила, надеясь на сочувствие, ее мать холодно сказала:

– Нечего было кататься на лодке в твоем положении. Глупость какая.

3

У них родилась дочь, Фрэнсис, которую назвали в честь двоюродной бабки, довольно известной оперной певицы. Фрэнсис так и не вышла замуж и скоропостижно умерла, не дожив до пятидесяти. Кэтрин в детстве любила навещать тетю в городе, но мать отреклась от нее и произносила ее имя мрачным шепотом, будто та была смертельно больна. Фрэнсис была единственной родственницей Кэтрин, которая сделала карьеру, чья жизнь не определялась всецело чужими запросами. Так что для нее, наконец начавшей понимать свои собственные ограничения, назвать дочку Фрэнсис было маленькой победой.

Они купили кроватку, которую Джордж собирал не один час.

– В следующий раз инструкцию прочти, что ли, – недовольно сказала она.

Оказалось, что быть матерью тяжело, особенно когда от отца мало толку. Она думала, что, возможно, благодарна ему, и о многом не просила.

У них было несколько друзей, с которыми они познакомились в ресторанах рядом с университетом, по большей части с того же факультета, что и Джордж. Как пара они источали ощущение домашнего уюта, сердечность их была привычной, рутинной. Но, по правде, они редко говорили о чем-либо помимо быта. Он редко доверялся ей, и в свою очередь она старалась не задавать серьезных вопросов; возможно, в глубине души она понимала, что он постоянно изменяет ей, и все же не могла это признать в полной мере. Гордость не позволяла. Вместо этого она делала выводы, наблюдая, как он выглядит, как двигается, как он мрачно смотрит, а если они все же занимались любовью, потом он улыбался так, будто сделал ей одолжение.

Шли месяцы, и она поняла, что он живет сразу две жизни – одну с ней и Фрэнни, в которую он был рассеянно включен, а другую – в городе, где мог притвориться прежним собой и разгуливать в старом замшевом пальто из Армии спасения, воняя сигаретами. Иногда он возвращался поздно. Иногда приходил пьяным. Как-то в алкогольном угаре он заявил, что не заслуживает ее. Она могла сказать что-нибудь, чтобы подтвердить этот факт, но воспитание не позволило. Пока он спал, она лежала с открытыми глазами, планируя побег, хотя при мысли о том, что придется растить Фрэнни в одиночку, живя на половину его скудной стипендии, придется столкнуться с постыдными последствиями развода, у нее сдавали нервы. Женщины в ее семье не оставляли своих мужей.

Они были как двое попутчиков, случайно попавших в одно купе и не знающих, куда едут. Она чувствовала, что толком не знает его.

Она позвонила Агнес и упросила приехать, и несколько месяцев сестра ночевала у них на диване, несмотря на явное недовольство Джорджа, который всего через несколько дней заявил, что она злоупотребляет их гостеприимством.

– Мешает работать, – сказал он Кэтрин.

«Скверно», – подумала она.

К счастью, впервые с момента взросления они с сестрой наконец узнали друг друга как следует. Агнес носилась с Фрэнни, покупала ей книжки и игрушки, часами с ней играла. Она без устали слушала жалобы Кэтрин.

– Да не такой уж он интересный, – сказала Агнес. Джордж ей никогда не нравился. Он, как ей казалось, был снобом. Если честно, у нее самой был комплекс неполноценности. Она всегда училась весьма средне. «Я не заучка, как ты», – жаловалась она в школе, когда они получали табель с отметками. Агнес отлично плавала. Все школьные годы мать заставляла Кэтрин плавать с ней в одной команде, но она ненавидела это. Она помнила, как ездила домой с тренировок, с мокрыми волосами, окна запотевали – стояла зима, а Агнес злорадствовала.

Мать растила из них хороших жен, старательных – эта философия помогала женщинам рода Слоунов в тяжелые времена, и Кэтрин ухватилась за нее с детским энтузиазмом. Женщины с ее стороны были преданные матери и жены. Они отвлекались от кратковременных приступов уныния уборкой, работой в саду, детьми. Они вырезали рецепты из журналов и переписывали их на карточки. Они пекли кексы в форме и делали желе и запеканки, чистили шкафы, перекладывали вещи в ящиках, гладили белье, штопали носки. Они ублажали мужей сексом. Они были католичками со своими традициями – например, традицией отрицания.

4

Они видели объявление в разделе «Недвижимость» в «Таймс», с фотографией белого сельского дома и надписью «Впервые выставляется на продажу». Снимок был нечеткий, словно фотографа что-то заставило дернуться, и окна светились до странности ярко. Джордж договорился о встрече с риелтором, и в следующую субботу они поехали посмотреть, только вдвоем, а Фрэнни оставили дома с миссис Мэллой. Стоял март, и он только что получил первую настоящую работу: должность старшего преподавателя в колледже в северной части штата – она и не слыхала о нем. Переезжали они в августе.

Они поехали на его любимом «фиате» в Таконик. Он купил машину в колледже и держал ее в Гарлеме дольше, чем они могли себе позволить. Стояло такое утро, когда мир словно застыл в ожидании неизвестного бедствия; город молчаливый, холодный, безветренный. Рев мотора и дребезжание стекол мешали им разговаривать, в последнее время они все больше говорили о том, чему научилась Фрэнни, а сейчас вот пришлось слушать джаз по радио и смотреть, как тесные кварталы сменяются одинаковыми дворами пригорода, а потом и вовсе сельской местностью, где она была как дома, где с больших булыжников вдоль дороги свисали сосульки, толстые, как слоновьи бивни, и перед ними расстилался мрачный пейзаж. Вскоре стало толком не на что смотреть кроме полей и ферм.

Наконец они свернули в городок, словно на картинке, которую она вышила в детстве – старая белая церковь и сельская лавочка с вывеской «Свежие пироги» в окне. Кэтрин смотрела, как две собаки трусят в сторону поля, черная и желтая, пока они не скрылись за деревьями.

– Нам вон туда, – сказал Джордж, кивая в том направлении, и они поехали мимо старых домов и ферм. На полях щипали траву овцы и лошади. Трактора. Пикапы, груженые сеном.

На дороге не было указателей. Она изучила карту.

– Поверни сюда, – сказала она.

Дорога носила в высшей степени уместное название «Старая дорога», она тянулась примерно милю через пастбище. Они проехали мимо домика и сарая, на веревке сушились простыни. На почтовом ящике красовалась фамилия «Пратт». Чуть дальше показался дом, который они видели на фото. Джордж припарковался рядом с «универсалом» с наклейкой Политехнического института Ренсселера на заднем стекле.

– Похоже, риелтор здесь.

Они вышли. Кэтрин застегнула пальто и огляделась, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца. За полем простирались коричневые поля. Издалека доносился шум шоссе. Дом был похож на те, что Фрэнни рисовала мелками, с кривыми ставнями и дымом из трубы. Он срочно нуждался в покраске. Кэтрин подумала – интересно, каково будет растить дочь здесь, на старой ферме. Рядом стояли два беленых коровника, один – с надписью «Молочная ферма Хейлов», облупившейся коричневой краской на двери и с медным петухом-флюгером, крутившимся и скрипевшим на ветру. На другом был купол с блестящими на солнце окнами, которые выглядели как в «волшебных очках»[29] Фрэнни. В темноте внизу метались крошечные звездочки.

– Раньше была молочная ферма, – сказал Джордж, уже влюбленный в это место. – Хороший дом. Правда?

Вдруг небо заволокло, и посыпался снег, словно конфетти.

– Ну и погода, – сказала она, вздрагивая.

– Пойдем внутрь. – Джордж взял ее за руку.

Когда они пошли по дорожке, дверь открылась, и риелтор вышла на крыльцо. Она была в тяжелом пальто с леопардовым принтом и высоких сапогах, с накрашенными оранжевой помадой губами.

– Доброе утро, – сказала она. – Вижу, вы благополучно добрались.

– Здрасте.

– Мэри Лоутон, – сказала женщина, протягивая руку Джорджу, потом Кэтрин. – Так приятно с вами обоими познакомиться. Пойдемте посмотрим. – Она открыла дверь, стекло было заляпано отпечатками ладоней, они вошли внутрь. – Простите за беспорядок. В таких обстоятельствах дома обычно не в лучшем состоянии.

– Что вы имеете в виду? – спросила Кэтрин.

Женщина посмотрела на них невыразительными глазами.

– Ну, у владельцев были трудные времена. Финансовые проблемы, что-то типа того.

Кэтрин надеялась, что она скажет больше, но нет.

– Сейчас вообще трудные времена, – сказал Джордж.

– Да, покупатель диктует условия на рынке. Только это и утешает.

«Дом выглядит каким-то грустным, – подумала Кэтрин. – Побитым жизнью. Но окна красивые».

– Оригинальные, – заметила Лоутон, увидев, что Кэтрин заинтересовалась. – Просто подарок. Освещение, виды. Такого больше нигде не найти.

Мэри провела их по первому этажу – столовая, гостиная и спальня, видимо, небольшой кабинет, в котором поселился мрак, словно невоспитанный гость. Лампочки под потолком мигали, и ветер бился в окна, словно покинутый ребенок в истерике. В какой-то момент ей показалось, что совсем рядом с ней в облаке холодного воздуха кто-то стоит. Она покачала головой, сложила руки на груди.

– Странно, – вслух сказала она. – Я думала…

Та женщина, Лоутон, и Джордж переглянулись, словно заговорщики.

– Что? – переспросил Джордж.

– Ничего.

Кэтрин вздрогнула.

– Старые дома, – сказала риелтор. – Маются от болячек, как и мы.

Джордж кивнул.

– Когда его построили?

– Где-то в тысяча семьсот девяностом, никто точно не знает. В любом случае очень давно. В этом месте есть что-то такое – чистота, что ли. – Глаза ее затуманились, словно у поэта в минуту вдохновения, и она со значением посмотрела на Кэтрин. – Это не для всех.

– Верно, – сказал Джордж. – Для такого места нужно обладать особым видением.

– Это же живая история. Только представьте, как давно он здесь стоит. Такие дома больше не строят.

Они втроем стояли молча с минуту. Потом Лоутон нарушила тишину.

– В таком доме любовь живет долго, – сказала она.

Кэтрин украдкой взглянула на Джорджа, расхаживавшего по периметру комнаты, потом встала у окна и выглянула на улицу. Ей стало интересно, о чем он думает. Она решила, что, при некоторых усилиях, здесь будет хорошо.

– Наверху еще три спальни. Поднимемся?

Лестница была узкая, отвинченные от стены перила болтались, она ухватилась за них – холодная древесина, шероховатая от грязи. Картины убрали со стен, и на выцветшей краске остались темные квадраты. Наверху она остановилась посмотреть из окна. Она увидела вдалеке пруд, перевернутое в грязи ветхое каноэ и старый грузовик на бетонных блоках, вокруг него – инструменты и тряпки, будто кто-то чинил его, но устал и все бросил. Она пошла за Джорджем и Мэри по коридору в хозяйскую спальню. Стоя там, она чувствовала, как тянет холодом в щели между досками. Риелтор объяснила, что внизу гараж.

– Не то чтобы очень удачная идея, – сказала она. – Конечно, можно отремонтировать, и при подсчете стоимости это учли. С другой стороны, вот тут хорошая просторная комната.

В комнате напротив было три кровати. Она заметила под одной забытый носок, и ей отчего-то стало грустно.

– Там внизу еще одна спальня, – сказала Мэри. – Может получиться неплохая детская или комната для шитья. Вы шьете, Кэтрин?

– Да.

– Сейчас можно добыть отличные выкройки, верно?

Они снова спустились и вышли во двор посмотреть хозяйственные постройки. В коровнике стояло множество пустых стеклянных бутылок. Они, казалось, пели на ветру.

– Сколько бутылок, – удивился Джордж.

– Держать молочную ферму непросто, – пояснила Мэри Лоутон. – Есть множество причин, почему дела на ферме могут пойти плохо. Бывает, просто не везет. Ну, некоторые с этим справляются, другие – не очень.

Она вывела их из коровника на белый снежный свет. Кэтрин обмотала голову шарфом, защищаясь от снегопада. Они вышли по грязной тропинке в поле, поднялись на холм.

– Подождите, сейчас увидите, какой здесь вид, – сказала Лоутон. – Идите сюда.

Они молча поднимались, преодолевая ветер. На вершине они посмотрели вниз, на ферму, стоя в почтительном молчании, будто в церкви. Земля простиралась. Словно океан, показалось ей, а дом был одиноким островом.

– Двести акров, – сказал Джордж. У него немного лихорадочно блестели глаза. Она почувствовала себя виноватой, потому что не хотела здесь жить.

– Не знаю, Джордж, – мягко сказала она.

– А вот я знаю, – ответил он. – Мы без проблем можем себе это позволить.

5

Некоторые дома трудно продать. Уж такая у нее работа. Люди суеверны, будто чужую неудачливость можно подхватить, как простуду. Даже развод смущал покупателей. Но смерть… самоубийство? Такие дома «зависают» надолго.

Мэри буквально выросла на этой работе. Ее отец состарился, но успел научить ее всему, что только знал о недвижимости. Люди доверяли им обоим, у них была хорошая репутация. Даже городские. Дачники. Наездники. У нее были самые разные клиенты. Богатые и бедные – и со всеми она вела себя одинаково.

Чозен был создан вручную, люди вместе строили его. Главную улицу прорыли лопатами, потом лошади таскали по ней бревна, чтобы разровнять землю. Посреди городка стояла церковь Св. Джеймса, окруженная железной оградой. Летом двери всегда были открыты, и ветер, словно пальцы ангелов, ерошил волосы. В полдень неизменно звонили колокола. Проезжая мимо, можно было заметить во дворе отца Гири, беседующего с кем-нибудь так тихо, что собеседнику невольно приходилось вслушиваться. Высокие клены протягивали ветви над дорожками, липкими от семян, которые детишки клеили себе на носы. Придешь домой – а семена эти даже в ботинки набрались.

У каждого дома была своя история. Она узнавала людей по тому, как они жили. О них можно было понять всё по неубранным кроватям, необжитым кухням. Их слабости копились в темных подвалах среди ржавых водогреев, цистерн, сломанных бойлеров, почерневших унитазов и тяжелых раковин. Мера их отчаяния читалась во дворах, уставленных машинами-развалюхами, которые еще не успели вывезти на свалку. Они выдавали себя тем, что сумели нажить, что с гордостью выставляли на полках. Было сразу понятно, что имеет значение, а что – нет. Они выдавали с головой, в чем здесь нуждались, чего боялись и что пережили. Она не просто продавала дома. Она была исповедницей, хранительницей тайн и надежд.

Она побывала буквально во всех домах как минимум по разу, на свадьбах, поминках, крестинах и игре в бридж. Она вязала пинетки для новорожденных, пекла пироги на день выборов, организовывала благотворительные ужины, церковные базары и распродажи. Она сама продавала пеленальные столики, комоды, мопеды, книжки с картинками, велосипеды. Продала и свою первую машину, желтый «мустанг» с вмятиной на капоте после того, когда она единственный раз в жизни сбила оленя. Она выросла здесь, в те времена, когда это был просто маленький замкнутый городок, и родители отправили ее к Эмме Уиллард в Трой, надеясь, что она познакомится с парнем из Политеха, и так оно и случилось. Она вышла за Трэвиса Лоутона сразу после школы, тогда он обладал нескладным «колючим» обаянием, против которого было не устоять. Они познакомились на школьной вечеринке, он отвел ее в сторону под тихую музыку, и они целовались всю ночь под перезвон цымбалов.

Тем мартовским утром небо было мрачным, ветер быстрым и холодным. На выцветшей лужайке распустились крокусы. Мэри приехала рано, как всегда, когда надо было показывать дом, чтобы подстраховаться от неожиданностей. Когда дом долго пустовал, такое случалось – разбитые окна, лужи, дохлые мыши. Подъезжая к ферме в то утро, она невольно вспомнила старую подругу Эллу. Дом стоял такой белый, излучая достоинство старинной простоты. Она отперла дверь ржавым железным ключом, представляя, что внутри будет сырость и сквозняк, и пошла включить отопление. Печь ожила, и батареи зазвенели. Ей показалось, что это похоже на оркестр, настраивающий инструменты перед концертом. Довольная, она прошла по дому, открывая ставни, впуская свет. Ее внимание привлекли деревья снаружи. Ей показалось, что чутье у нее сегодня особенно острое. Она слышала, как дребезжат стекла, шуршат жалюзи, летают по крыльцу сухие листья. Ненадолго показалось, что время остановилось, и она может просто так простоять весь день – но потом потянуло сквозняком, где-то открылась и захлопнулась дверь. Боже мой! Это напугало ее до полусмерти. Проблема в том, что ветер не остановить. Он чуть качнул медный светильник. Она посмотрела, как он поворачивается и как мигают лампочки. Проклятые старые дома.

Она плотнее закуталась в пальто, сожалея, что вчера съела две порции мороженого. Скука – вот в чем дело. Больше нечем заняться.

Она просила Райнера Люкса прибраться здесь, но он отказался – мол, когда они были живы, он сюда ни ногой, а с какой стати сейчас-то? Они когда-то сильно поссорились, а теперь вот у него живут их дети. Она никогда не уставала удивляться, как иронична жизнь. Именно она заказала мусоровоз, а не он – пришлось смириться еще и с этими расходами. Если продать, окупится, но ведь мало шансов, а если нет – ну что ж, снявши голову, по волосам не плачут. Райнера было невозможно уговорить сделать то, что он не хотел, но показывать дом в нынешнем состоянии, мягко говоря, неловко. Спальня на первом этаже, где старик Хейл доживал последние дни, пахла чем-то непонятным. А, да, моча – и от этого запаха так просто не избавишься. Комната была завалена мусором, на пыльном, персикового цвета покрывале на старой кровати кучами лежала поношенная одежда. Дверь шкафа осела на грязный половик, но, когда она открыла ее, почувствовался другой запах, человеческий, мужской, на плечиках устало висела одежда старика. На крючке – толстый кожаный ремень, он чуть покачивался – пустая угроза. «Семейная традиция Хейлов», – подумала она. Все знали, что Кэл бьет жену и мальчишек, это вовсе не было тайной. Она собралась было бросить ремень в мусорную кучу, где ему самое место, но тут подъехала машина.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, но та тут же снова открылась, словно издеваясь. Она раздраженно захлопнула ее и придержала рукой, словно бросая ей вызов.

«О Элла, бедняжка», – подумала она, вспоминая любимую подругу, как они сидели на крыльце, когда дети были маленькими, и курили, теперь Элла казалась далекой, поблекшей, недоступной. Мэри всегда знала, что у них проблемы, но, стоило ей коснуться этой темы, Элла выходила из комнаты. Люди сплетничали. Ну, в таком городке особо больше нечем развлечься. Элла была такая чувствительная, что едва это выносила. Люди смотрели на нее у Хака. Шептались. Наконец она перестала показываться в городе. Она не выходила из дома.

Мэри открыла входную дверь и подождала, пока пара припаркуется. Они приехали в небольшом зеленом кабриолете, импортном, и жена вышла, в коричневом двубортном фетровом пальто, на голове белый платок. В темных очках, она двигалась грациозно, как кинозвезда. Мэри подумала – может, она правда известная и нуждается в маскировке.

Отец учил Мэри, что про клиентов многое становится понятно буквально в первые минуты. Нужно всмотреться в их лица, вообразить их худшие страхи. Клэры были городские, жили в квартире на Риверсайд-драйв. Мэри редко бывала там, но в целом представляла, что это за место. По тому, как они стояли, чуть ошарашенные, она поняла – они ничего не знают про дома, тем более про фермы. Но она заподозрила, что они романтики, любители очарования старины. Жена отошла осмотреть поля, она сняла очки и защищала глаза ладонью. Иных – да что там, многих – земля отталкивала. Люди хотели простора, но не столько же, бога ради. Мэри смотрела, как они стоят рядом и щурятся, жена обхватила себя руками, будто только что вышла из бассейна. Муж приобнял ее за плечи, неловко, выказывая скорее чувство собственника, чем любовь, и когда они пошли к дому, Мэри по его лицу поняла, что он уже принял решение.

Это послужило для Мэри сигналом. Она вышла на крыльцо при их приближении.

– Доброе утро. Вижу, вы благополучно добрались. – Они поздоровались за руку и представились друг другу. – Заходите, давайте посмотрим.

Они вошли, и женщина сняла шарф. Заправила волосы за уши, и Мэри увидела, что она красавица – причем, похоже, муж этого не замечает, он слишком занят собой. Похож на актера из сериала, чисто выбритый и жизнерадостный, но, если присмотреться, начинают всплывать темные тайны.

Она провела их по комнатам первого этажа. Жене вроде понравилась голландская дверь на кухне, и Мэри показала, как открыть верхнюю половину, чтобы проветрить.

– Это оригинальная дверь, – сказала Мэри. – Крыльцо было пристроено в сороковых, и гараж тоже.

– Я всегда хотела такое, – сказала жена.

– Да, они красивые. На нашем стоит стол для пикника. А главное, мухи в лимонад не попадают.

Наверху жена выбрала комнату для дочери.

– Сколько ей? – спросила Мэри.

– Ей три.

– Три, а будет когда-то и тридцать.

– Верно, у нее блокнотов больше, чем у меня.

Мэри подумала о собственной дочери, Элис, которая любила наряжаться в шарфы и бусы, топая по кухонному линолеуму в маминых туфлях. Когда ей исполнилось десять, Мэри разрешила ей самой выбрать обои, лиловые в рисунок «огурцы», в каталоге они смотрелись неплохо, но на стене, в сочетании с таким же покрывалом на кровати оказались сущим кошмаром. Эти люди еще не знали, но им предстояло еще много переговоров. Мэри на собственной шкуре знала – с детьми договориться невозможно. Все равно кто-нибудь проигрывает.

Жена не захотела спускаться в подвал – дурной знак. Мэри провела его вниз, и он посмотрел бойлер и насос, проверил соединения, а потом все трое пошли осматривать земельный участок. Снег уже растаял, и поле было грязное, холодный ветер дул в спину. Идя вслед за парой, она заметила, что они держатся поодаль друг от друга, с сосредоточенными лицами. Жена – по-городскому стройная. Ясно, она еще не привыкла спасаться мороженым от горестей и забот, как Мэри. Кэтрин шла медленно, задумчиво. Она опустила голову, сложила на груди руки с длинными пальцами в кольцах.

Муж взял ее за локоть, немного грубо, как показалось Мэри, но жена его по-особенному улыбнулась, как ребенок, которого отругали, потом вдруг утешили, а он покосился на нее с яростной загадочной усмешкой, которая словно предопределила их участь. Еще долго после того, как они ушли, она размышляла над этим моментом и не могла уснуть по ночам.

Она отвела их пообедать на соседний хутор к Джексону, в маленький темный кабачок, который ей нравился, они ели стейки с картошкой. Муж заказал бутылку «Гиннесса». Мэри рассказала им о городе, его истории и аграрной промышленности. «Самая плодородная земля в штате», – вот как она выразилась.

– Знаю, это трудно объяснить, но это по-настоящему ценно. Я же сказала – немного ремонта, краска – и у вас будет настоящая достопримечательность.

– Что случилось с семьей? – спросила жена.

– У них были непростые времена, вот и всё.

Он вылил в стакан остаток пива.

– Быть фермером вообще нелегко, разве не так?

– Верно, – сказала она, хотя не собиралась сейчас говорить об этом – о том, что несколько поколений Хейлов возделывали землю, и вот теперь их бесценная земля пошла прахом. – Вы собираетесь вести хозяйство? – спросила она, пусть уже и знала ответ. Ей показалось, он не из тех, кто готов запачкать руки.

– Боюсь, единственные коровы, в которых я смыслю – это нарисованные.

– Джордж историк искусства, – с гордостью сказала его жена.

– О, вот это интересно.

– Картины с коровами очень популярны, – сказал он. По крайней мере, были – в девятнадцатом веке.

– Это ваша специализация?

– Коровы? – Его жена засмеялась. – Да, в коровах он смыслит.

– Пейзажи, – сказал он и чуть покраснел. – Школа реки Гудзон. Ну, это если в общем. И отчасти поэтому мы здесь.

– Джордж собирается преподавать в колледже.

– Как здорово, – сказала Мэри. – У нас тут много народу из колледжа. Я вас с ними познакомлю. – По правде, они были странные. Ее отец как-то продал дом на хуторе профессору экономики, у которого жил ручной тарантул. – Говорят, это хорошее учебное заведение.

Джордж Клэр кивнул.

– Мы ждем с нетерпением.

Неделю спустя Мэри позвонила сказать, что, поскольку дом идет с молотка, она больше не занимается им, и переадресовала их к Мартину Уошборну из банка. Утром перед аукционом любопытство ее взяло верх, и она поехала посмотреть, кого же прельщает перспектива легального воровства. Конечно же, Джордж Клэр сидел на пустом ряду стульев, ожидая, когда можно будет сделать ставку. Судя по всему, особой конкуренции не предвиделось. Пришли несколько опоздавших, хотя, скорее, они просто спасались от холода. До начала аукциона оставалось несколько минут, и она отвела его в сторону. Не из чувства долга, из простой честности. Он имел право знать. Она ожидала, что с ней будут так поступать, и не видела причины не оказать ту же любезность чете Клэров.

– Это были мои добрые друзья, – начала она. – Несчастный случай, трагедия. – Пока она обрисовывала ему ситуацию в общих чертах, выражение ее лица оставалось неизменным.

Она сжала его руку, уверяя, что его это не должно беспокоить.

– Вы будете здесь счастливы, я знаю.

С расчетливой непринужденностью Джордж обдумал все услышанное и поджал губы.

– Это бросает тень на все дело, – сказал он. – Может повлиять на то, что я собираюсь сделать.

Порой работа утомляла ее. Люди вечно хотели сами не зная чего, но ожидали, что она это найдет. А чего они хотели-то – ценность? Может, это просто кодовое слово, чтобы обеспечить себе уважительное и честное отношение. Но некоторым из них нужно было нечто большее, чем обычная любезность и вдумчивость. Они хотели верить, что они лучше других.

Часто у нее истощалось терпение, когда они сидели в ее машине и говорили ей всякое. Мэри не любила бестактность, ее от такого коробило. У нее не было ни малейшего желания знать, у кого что болит и над кем и как издевались родители в детстве. Порой они плакали. Если вспомнить, она слышала буквально о чем угодно, от тонзиллита до содомии. Она была из тех, с кем охотно заговаривают незнакомцы. В автобусах, поездах и самолетах, на рынке и в банке они появлялись словно ниоткуда, и стоило ей обратить на них внимание, они тут же принимались изливать душу. Смешно, о себе-то она никому не рассказывала.

Так она невольно научилась разбираться в людях. Порой она ошибалась, но все же нечасто. У нее была интуиция. По большей части ее предчувствия оправдывались.

У Мэри были предчувствия насчет Клэров, причем недобрые.

Что до домов, то они сами выбирают себе владельцев, а вовсе не наоборот. И этот дом выбрал их.

6

Если верить табличке на городской площади, первыми поселенцами здесь были голландцы. Они основали Чозен в 1695 году. Главная улица была с четверть мили длиной, по обе стороны – кирпичные дома, которые потом переделали под магазины. Впрочем, не сказать, чтобы здесь было людно. Была скобяная лавка с вывеской в виде молотка, магазин упаковки, военторг, кафе, продуктовый магазин «У Хака». С того места, где она сидела в кафе, было видно лишь несколько прохожих на тротуаре, кутающихся от ветра.

Подошла официантка, постелила салфетку и перевернула чашку.

– Кофе?

«Она слишком хорошенькая, чтобы весь день торчать за прилавком», – подумала Кэтрин.

– Да, пожалуйста.

– Вы как раз вовремя. Еще полчаса – и тут будет полно народу. – Она наполнила чашку. – Просто в гости приехали?

– Мы переезжаем из города. Муж получил здесь работу.

– Где?

– Сагино[30].

– Хорошие ребята, – сказала она. – Всегда заходят. Пожилой мужчина в конце прилавка встал и положил немного денег у кассового аппарата.

– Берегите себя.

– До встречи, Верн, – сказала официантка, и он направился к двери, зазвонили колокольчики. Она убрала за ним посуду и вытерла прилавок, потом вернулась к столику Кэтрин. – Уже нашли дом?

– Похоже, да. Это ферма. У хозяев, кажется, были сложности.

Официантка покачала головой.

– Сейчас с фермами такое часто случается.

– Мой муж сейчас на аукционе.

– Ну, полагаю, нужно пожелать вам удачи. – Официантка нахмурилась, поставила салфетки в салфетницу, руки ее двигались машинально, словно во сне. – У людей заканчиваются деньги. Они теряют всё. – Она подняла глаза на окно, явно по привычке, и покачала головой. – Такое происходит все чаще и чаще. Однажды вообще никого не останется.

– Грустно.

– Я тут всю жизнь прожила, – сказала она. – У вас есть дети?

– Маленькая дочка.

– Так вот, на всякий случай – у нас тут лучшие блинчики в городе.

– Обязательно приду с ней.

– У меня перерыв сейчас, – сказала официантка. – Нам здесь не разрешают курить. Крикните, если понадоблюсь.

Кэтрин с улыбкой кивнула. Она пила кофе и смотрела, как официантка стоит на тротуаре и курит сигарету, стряхивая пепел в ящик с искусственными анютиными глазками. Она бросила окурок наземь и вернулась внутрь. Там, снаружи, наверняка холодно.

– Не знаю, что такое сталось с весной, – сказала ей Кэтрин.

– У нас тут обычно до мая никакой весны, а однажды даже в мае шел снег.

Вскоре Кэтрин увидела шагающего по тротуару Джорджа с конвертом в руке.

– Вот и он, – сказала она и расплатилась. – Большое спасибо.

– Удачного переезда.

Она перешла улицу навстречу ему. Он торжествующе поднял ключ, притянул ее к себе и крепко обнял.

– Мы практически украли это место.

Она втайне надеялась, что кто-нибудь выкупит дом, заплатив больше. Казалось неправильным наживаться на чужой беде, кем бы ни были эти люди, и место все же было странное.

– Вот, – сказал он, протягивая ей ключ. – Возьми.

Ключ был темный и холодный. Она покрутила его в руке и сжала пальцами.

– Кто-то ведь сделал его, – сказала она.

– У них был только один.

Утреннее солнце скрылось. Капал дождь, и в воздухе пахло чем-то вроде хлорки. Когда дождь усилился, они побежали к машине и сидели там, пережидая. Она смотрела прямо вперед, на мокрое стекло. Сама не зная, почему, она чувствовала себя потерянной, чуть ли не покинутой. Джордж потянулся и взял ее за руку.

– Поехали домой, – сказал он.

Он включил дворники, и машина тронулась. Припарковался он на траве прямо перед домом.

– Добро пожаловать домой, – сказал он, обошел машину и открыл дверь, помогая ей выйти, будто она была больна.

Они поднялись на крыльцо, и она заметила там старое птичье гнездо на стропилах, а внутри фонаря на крыльце – маленькую вселенную сот. Осторожно, будто это был священный ритуал, она поместила ключ в скважину, но даже не повернула – дверь отворилась.

Они стояли, глядя через порог. Ей пришло в голову, что это как на выставке в музее, когда смотришь, как жил какой-нибудь человек из прошлого, разве что здесь нет столбиков с веревкой, отделяющей прошлое от настоящего. Теперь это их дом, сказала она себе, и они создадут в нем свою собственную историю – к добру ли, к худу ли.

– Наверняка забыли запереть, – сказал Джордж.

– Их вещи все еще здесь, Джордж.

– Так бывает, когда дом идет с молотка. Придется потерпеть.

Они стояли, прислушиваясь.

– Мне внести тебя на руках?

Он не стал ждать ответа, потянул ее назад, подхватил на руки и перенес через порог, потом вверх по лестнице, и она смеялась. Когда он внес ее в спальню и положил на пыльное покрывало, спихивая на пол стопки старых газет и «Фермерского альманаха», они валялись по матрасу, как подростки, которые наконец смогли уединиться. Он поцеловал ее, задрал на ней одежду, и она притянула его к себе, а комнату наполнили тени дождя.

Она долго лежала в его объятиях, вслушиваясь в звуки дома, ветер, налетающий на стены, дребезжание стекол, проходящий вдалеке поезд.

Они оделись молча, чопорно, словно на них смотрели, потом спустились вниз и вышли, окидывая взглядом свою землю. Дождь прекратился, и небо было чистое и темное, усыпанное звездами. Вдыхая холодный воздух, она испытала головокружительное чувство свободы. Она пробежала пальцами по непричесанным волосам.

Они нашли в городе паб «У Блейка», сели у стойки, пили пиво и ели ягнятину с мятным желе. У бармена было круглое блестящее лицо, на плече висело полотенце, словно праща. Было полутемно и почти пусто. За столиком сидели три женщины в костюмах для верховой езды, у их ног дремали два черных пса. Сантехник в спецовке пил у дальнего конца стойки. Они заплатили, оставили хорошие чаевые.

– Доброй ночи, – сказал бармен. – Наслаждайтесь.

Они ехали домой два часа, почти не разговаривая, возвращаясь к городской жизни, дочери, работе. Но она все время думала о ферме. Земля, странный дом, который теперь принадлежал им, и неотвязная уверенность, что она оставила что-то позади.

7

Они переехали в августе. Дом ждал их, лилии, страшно заросшая лужайка. Баскетбольное кольцо без сетки на стене сарая, старый зеленый насос, тачка, флюгер.

Половицы словно вздохнули, когда они вошли, успокаивающе, решительно, сдержанно. Выпиленные из стволов огромных сосен, на солнце они были медового цвета. Пришлось воспользоваться мылом, чтобы открыть окна. Погнутые ставни пропускали теплый ветер, занавески бились об рамы. На душистых деревьях пели забытые колокольчики. У них были яблони и груши, куст айвы и пруд. Если посмотреть в неровное стекло, казалось, будто заглядываешь внутрь сна.

Предыдущие владельцы оставили пианино. В детстве Кэтрин заставляли брать уроки, у нее была строгая учительница. «Неправильно играешь!» – нетерпеливо кричала она. Кэтрин села на скамейку и пробежала пальцами по белым клавишам. Они были грязные, некоторые выпадали. Она сыграла «Братца Якова»[31], и Фрэнни хлопала в ладоши и подпевала.

Вместе они прибрались, разобрали мусор. Сняли старые занавески, жесткие от пыли, и выбросили их. Они работали вместе, как муж и жена. В первую ночь они все спали в одной кровати, Фрэнни – посередине.

– Эй, а с чем это у нас сэндвич? – пошутил Джордж.

– С колбасой! – объявила Фрэнни.

– С колбасой? – Он притворился, будто сейчас съест ее. – Сама ты с колбасой!

– Неа, – сказала Фрэнни.

– А вот и да!

Они все смеялись долго и громко, и Кэтрин почувствовала прилив оптимизма, и, когда они уснули, она лежала, вслушиваясь в ночь, – кваканье лягушек, уханье пугливой совы, медленный ход поездов. Позже, когда весь мир затих, протяжно завыли койоты.

В этом доме было что-то странное. По некоторым комнатам гулял сквозняк, и из погреба пахло гниющими трупиками мышей. Даже в хорошее лето, когда мир вокруг торжествующе распевал, здесь было мрачно, словно весь дом, как птичью клетку, накрыли тяжелой тканью.

И все же она приняла это, как принимают проблемного ребенка. А вот дом ее не принял.

Она осторожно перемещалась из одной комнаты в другую, словно у нее отняли статус домовладелицы и она просто присматривает за домом. Казалось, невидимая пара глаз наблюдает, оценивая, насколько она справляется.

Как-то после обеда она нашла в кладовке старое радио, поставила на шкаф и настроила «Чтение вслух». Какой-то известный британский актер читал «Большие надежды»[32], и она слушала вполуха, слишком занятая работой. Фрэнни спала в комнате напротив, и ей пришлось выкрутить звук настолько, что было едва слышно. В полшестого она спустилась накрыть на стол. Она налила себе ледяной водки с лимоном и выпила ее не спеша, как лекарство. И тут она услышала, что радио работает на полную громкость. Даже если Фрэнни проснулась, она никак не смогла бы залезть на шкаф. Она поставила стакан и вышла в коридор, глядя на площадку, где чувствовался пристальный взгляд какой-то незримой сущности. Но, разумеется, там никого не было, лишь выскобленные полы, заляпанные стены, грязные отпечатки чужих пальцев.

Она рассказала о случившемся Джорджу и заключила:

– Кажется, у нас тут есть привидение.

– Любительница Диккенса, – хмыкнул он.

– Ты мне не веришь.

Он пожал плечами.

– Переезд – это непросто. Думаю, ты просто устала.

– Я не устала, Джордж.

– Подумай, как нам повезло. Открой глаза, Кэтрин. Оглянись вокруг.

– Ну да.

Он поцеловал ее в лоб.

– И купи себе новое радио.

Она думала, призраки бывают только в фильмах ужасов. В школьные годы она посмотрела фильм «Призрак дома на холме»[33] и потом месяц не спала, малейшее шевеление занавесок в комнате напоминало о присутствии незримого зла. Даже работа, которой она занималась сейчас, могла поспособствовать ее суевериям, некоторые церкви и правда похожи на пустые пещеры размышлений, на порталы в другие миры. Но до этого дома она не задумывалась о привидениях всерьез. И все же шли дни, и их существование больше не было под вопросом – она просто знала.

* * *

Джордж обычно ставил машину в гараж. Ему не нравилось бросать любимый «фиат» на милость стихий. Он пояснял, что, поскольку у Кэтрин – старый «универсал», не будет разницы, если она будет ставить его снаружи. Если честно, ей было более или менее все равно. Она парковалась под большим кленом у крытого крыльца, откуда было легко попасть на кухню. Крыльцо использовали, чтобы не тащить в дом грязную одежду и обувь, а еще там были теннисные ракетки, коляска Фрэнни и красная тележка. Однажды, возвращаясь с рынка с полными руками пакетов и закапризничавшей Фрэнни, она никак не могла открыть дверь. Она повернула ключ, защелка сработала как обычно, но дверь не отворилась. Она подергала коричневую керамическую ручку без толку. Вскоре она услышала скрежет металла, как будто ручку отворачивали… изнутри. В окно она видела пустую кухню, такую, какой ее оставила. В растерянности она принялась дергать ручку, и та выскользнула из руки. Потом, добавляя ей растерянности, ручка упала на пол.

– Что там, мам?

– Не знаю. Дурацкая ручка.

– Дурацкая ручка! – закричала Фрэнни.

Потом дверь распахнулась словно сама собой. На миг Кэтрин застыла на месте.

– Мама, открыто!

– Да, я вижу.

Фрэнни поскакала в дом, Кэтрин вошла вслед за ней, волоча сумки. Ее снова поразило ощущение, что таинственное нечто стоит там и смотрит на нее, и лицо ее вспыхнуло от гнева. Она подобрала ручку и всунула длинный ржавый стержень в крошечное квадратное отверстие. Приладив внешнюю часть ручки, она привинтила внутреннюю с тем же высоким звуком, что слышала буквально только что – когда некая сущность, полтергейст, отвинтила ее.

– Нехорошо, – сказала она комнате. – Вы заставляете нас чувствовать себя здесь незваными гостями.

– Мам, с кем ты говоришь?

Она подхватила Фрэнни и крепко прижала к себе.

– Ни с кем, – сказала она и поняла, что это действительно так.

Когда Джордж вернулся с работы, она рассказала ему, что случилось. С трудом подавляя раздражение, он осмотрел дверь, открыл и закрыл ее несколько раз.

– С дверью все в порядке, – сказал он ей.

– Тогда как это объяснить?

– Дом старый, Кэтрин. В старых домах такое случается.

Она перечислила другие неприятности, с которыми столкнулась, – странные сквозняки, постоянный запах выхлопных газов в спальне, радио – а теперь вот это.

– Тебе мерещится, – настаивал он.

– Ничего мне не мерещится, Джордж.

– Тогда, может, тебе к психиатру. С домом все в порядке.

– Но Джордж…

– Мы никуда отсюда не поедем, Кэтрин. Лучше привыкай.

Распаковка коробок в удушливой жаре. Вентиляторы, работающие на пределе. Она расставляла книги на полках – история искусства, философия, зачитанный номер «Ариэля», пока Фрэнни играла с тем, что попало под руку – пером, медным крючком, банкой мраморных шариков, садилась на корточки и крутила предметы в маленьких ручках, хлюпая носом, сосредоточенно наморщив носик, потом легко отвлекалась на что-то еще. Она прыгала от одного солнечного зайчика к другому, распевая: «Мэри, Мэри, как твой садик?»

После той, другой семьи осталось столько, что она не могла не задуматься, кто они были такие. Джордж сказал, что не знает и что ему все равно.

– Не понимаю, при чем здесь все это, – буркнул он. – Теперь дом наш, он принадлежит нам.

Но кладовка была набита их вещами. Она нашла хоккейные коньки, сдувшиеся баскетбольные мячи, бейсбольные биты. Полную обувную коробку пинеток, три пары, связанные вместе. Она подержала их в руках, вспоминая Фрэнни в этом возрасте, когда вот-вот – и пойдет сама. Эти были отполированы, со сношенными подошвами. «Возможно, кому-нибудь они снова понадобятся», – подумала она и положила их в шкаф. Когда законные владельцы придут за ними, они будут на месте.

Как-то утром, когда Джордж ушел в скобяную лавку, к дверям подошли два мальчика. Они стояли и смотрели в забрызганное дождем стекло. Лица, от которых трудно отвести взгляд, – голубые глаза, точеные черты. Было жарко, и тучи насекомых, их застигла гроза. Они стояли, не зная, куда девать длинные руки, прибивая москитов, небо было темное и теплое. Было слышно, как дождь лупит по листьям клена.

– Я Эдди, – сказал старший, – а это Коул. У нас есть еще третий брат, Уэйд, но он не смог прийти.

– Мы – Клэры, – сказала она, сажая Фрэнни на бедро. – А это Фрэнни.

– Привет, Фрэнни, – сказал второй мальчик.

Фрэнни покраснела и вцепилась в Кэтрин.

– Мы тут… – вырвалось у младшего, но брат толкнул его локтем в бок.

– Не обращайте внимания, он переволновался. – Эдди положил тяжелую ладонь на плечо мальчика. – Мы ищем работу. Косить лужайки, в саду… бога ради, он может даже за детишками смотреть. – Он сжал плечо брата. – Он вовсе не против, да, Коул?

– Нет, мэм, – сказал мальчик, почесывая укусы москитов.

– Мне нужно посоветоваться с мужем.

– Вам бы коровник покрасить – простите, что вмешиваюсь. – Он отошел и оглядел дом. – Да и дом тоже. Мы бы могли помочь.

– Ну, красить мы все равно собирались.

– Тогда мы с братьями – вроде Леонардо, да и возьмем недорого.

– А где вы живете?

– В городе, – сказал младший.

– У нас есть рекомендательные письма, если что, – сказал другой. – Дешевле нас не найдете. Ну, и мы на дядю уже работаем.

Загрохотал гром. Пахло мокрой травой и чем-то еще, бензином или сигаретами от одежды мальчиков. Снова пошел дождь. Младший мальчик поднял глаза к небу, потом на нее – ждал, что его пригласят войти. Она открыла дверь.

– Заходите.

Они вошли, переглядываясь и улыбаясь.

– Мне нравится, как вы тут обустроились, – сказал Эдди.

– Мы только переехали, – смутилась она. – Многое осталось… от прежних хозяев.

– На то есть причина, – сказал Эдди.

– Вы их знали?

– Вроде того.

Младший мальчик отвернулся, покраснел и вспотел. Он отбросил волосы со лба.

– Мы бы его не купили, – сказала она, – если бы не стоил так дешево.

Мальчики стояли неподвижно.

– Я хочу сказать – мы купили дом на аукционе. Больше никто…

– Это уже в прошлом. – Эдди неуверенно посмотрел на нее, будто передумал. – Ладно, мы пойдем. Приятно познакомиться, мэм.

– Можете звать меня Кэтрин. – Она протянула руку, и он принял ее, она почувствовала холодную грубую кожу. Он убрал руку не сразу.

– Кэтрин. – Он произнес ее имя, как будто любуясь звучанием. У него были синие глаза. «У этих мальчиков есть история, – подумала она, – и даже слишком много». Он достал из кармана ручку и снова взял ее за руку. – Можно одолжить?

– Что?

Он написал на ее руке свой номер телефона.

– На случай, если понадобимся.

– Да, хорошо, – сказала она и засмеялась. – Спасибо. – Она заметила, что младший косится на печенье. – Вот, только что испекла. – Она уложила для них пакет.

– Спасибо, миссис Клэр.

– Не за что, Коул. – Взгляды их встретились на миг, потом он отвернулся.

– Ладно, увидимся, – сказал Эдди.

Они вышли, сунув руки в пакет – младший взял печеньку, старший толкнул его локтем. Она смотрела, как они идут по полю и поднимаются на высокий холм. Низко нависали тяжелые тучи. На гребне холма Эдди оглянулся – на дом, но словно бы и на нее, и она помахала ему. Она подумала, что это знак, вроде молчаливого соглашения, а о чем – неизвестно.

Она провела день за чисткой плиты, потом зажарила курицу. В доме пахло приятно. Домом.

Вечером за ужином она сказала Джорджу, что нашла маляров.

– Кто они?

– Ребята из города. Ищут работу.

Она соврала, что говорила с другими малярами, и те оказались дороже, зная, что Джордж не устоит перед дешевизной, и он дал согласие.

– Так будет намного лучше, – сказал он.

– Хочу вниз, – сказала Фрэнни.

– Правда? – Он поцеловал ее в макушку. – Ты уже поела, Фрэнни?

– Да-да.

Он вынул ее из детского стульчика.

– Она уже из него выросла.

– Надо ей купить стул, как для больших, – сказала Кэтрин.

– Я большая, – повторяла Фрэнни, прыгая и хлопая в ладошки.

– Пойдем, мартышка, – сказал Джордж. – Давай дадим маме убраться.

Кэтрин послушно убрала тарелки со стола. Несмотря на все ее старания, кухня все еще казалась обшарпанной, кухонные шкафы, выкрашенные толстым слоем грязно-серой краски, перекосились, и их было невозможно нормально закрыть. Посудомойки пока не было. Джордж обещал купить, как получится, может, к Рождеству. Она принялась мыть посуду, дождавшись, когда пойдет горячая вода. Она ставила чистые тарелки в сушилку, и от них шел пар. Окно кухни было черное, в нем смутно отражались ее собственные очертания, пока она мыла кастрюли. Почему-то она старалась этого не замечать, словно осознавая, что на ее лицо наложилось чье-то еще.

Я клала свои кольца тут, на подоконник. Помою посуду – и снова их надену, и все думаю, что брак – сплошное надувательство, а кольца ничего не значат. Разве то, что я недоступна для других мужчин. В руках Кэла я была вроде старой сельхозмашины, с которой он научился управляться. Вот так у нас с ним было наедине. Поднять там, вставить, толкнуть.

Как-то раз я видела женщину. Ее звали Хейзел Смит. Она была в кафе с большими окнами, сидела за столом одна и ела бутерброд – кажется, с яйцом. Я стояла, застигнутая врасплох, а она подняла на меня теплый взгляд, даже, пожалуй, грустный. Словно извинялась. Но я ушла. Мне было не нужно ее со чувствие.

Думаю, в городе тоже знали. У них было о чем посудачить за обедом.

Кэтрин встревоженно обернулась, но увидела лишь послеобеденный беспорядок, старый деревянный стол и пустые стулья вокруг, словно ждущие, что на них кто-то сядет.

«Его нет дома, – сказал женский голос, когда Кэтрин позвонила с утра по номеру, скопированному с ладони. – No esta aqui»[34]. Но днем пришли все трое братьев.

– А это Уэйд, – сказал Эдди. – Он может косить траву.

– Привет, Уэйд. – Он был крупнее других и двигался с неторопливой грацией священника. Она пожала его потную руку.

Они ушли в коровник.

– Что мне делать со всеми этими бутылками?

– Можете открыть молочную ферму, – предложил Коул. – Мы бы вам помогли. Мы знаем, как это делать.

– Хватит, Коул, – осадил Эдди, и мальчику явно стало не по себе. – Поверьте, – добавил он, – вам точно не захочется возиться с коровами.

– Мы можем вывезти бутылки, – предложил Уэйд. – У нас есть грузовик.

– Было бы здорово, – сказала она и заметила, что он с гордостью улыбнулся. – Когда начнете?

– Утром, если не возражаете.

Работать они умели. Они начинали рано, в восьмом часу. Она слышала, как они отскребают старую краску. Солнце становилось все жарче и жарче, но они никогда не жаловались. К полудню их футболки были мокры от пота, хотя снял свою только Эдди. Он часто курил, щурясь от дыма. Она поймала себя на том, что разглядывает его, глядя из окна во время работы по дому. Когда он стоял рядом, она чувствовала запах его пота, стирального порошка от одежды. Несколько раз она замечала, что он смотрит в вырез ее блузы, когда она поднимала Фрэнни, держа золотой крестик в зубах.

В полдень она выносила лимонад и бутерброды, и Фрэнни раздавала чашки. Они были ласковы с ней и смотрели, как она сидит на корточках в луже и «печет пироги» из грязи в формочках.

– Вот, Коул, – сказала ему, – бери, пирог вкусный.

– Правда? Он шоколадный?

Фрэнни кивнула.

– Еще?

– Да, почему бы не взять второй?

В перерывах они играли с ней в пятнашки, бегая по полю и вспугивая бабочек. Играло радио. Мягкая земля у них под ногами. Как-то они гоняли кролика, который вдруг сиганул в нору.

– Тс-с, – сказал Коул, наклоняясь.

– Он не выйдет, – сказала Фрэнни.

– Надо тихо-тихо, – прошептал Эдди, и все молча сели на корточки и стали ждать.

Кролик выскочил, дергая усиками, и Фрэнни запищала от восторга.

Они снова принялись гонять зверька, но он обхитрил их и исчез в кустах.

«Необычные ребята, – подумала она. – Вежливые, искренние – надломленные». Она кое-что замечала: полуулыбку Коула, будто ему было неловко, что работа доставляет радость. Стоицизм Уэйда, вдумчивого, вежливого, чуть неуклюжего. Эдди был поэт, скрытный, мастеровитый, редко смотрел ей в глаза. А если и смотрел, отвести взгляд было невозможно.

Фрэнни больше всех нравился Коул. Ему едва исполнилось четырнадцать, он все еще хотел побыть ребенком. Вместе они строили в грязи дороги, замки и мосты, пускали лодочки из листьев рододендрона с мачтами из веточек. Он ходил в вельветовой куртке немного на вырост, с обтрепанными манжетами. Она прозвала его Профессором. Он был высокий и худой, но широкоплечий, с крупными руками. «Прирожденный футболист, – думала она, – но слишком кроткий для спорта».

– Кем хочешь стать, когда вырастешь? – спросила она.

Он пожал плечами, будто никогда об этом не задумывался.

– Я вообще уже вырос.

Она повернулась к Эдди.

– Чем занимается ваш отец?

– Особо ничем. – Он горько улыбнулся, и она сменила тему.

У него были голубые глаза, как у погибших солдат. Она тайком наблюдала за ним. «Лицо как у Ахиллеса, – думала она, – как у героя мифа или эпоса». Как он был терпелив с Уэйдом, когда помогал ему справляться с простыми задачами, которые тот, по идее, и сам осилил бы, как мягко напоминал доброму задумчивому Коулу, что тот и правда хорошо поработал. Казалось, эти трое явились откуда-то из прошлого.

Однажды утром Уэйд заявился с какой-то деревянной конструкцией в руках.

– Это для Фрэнни, – сказал он. – Качели, мы их сейчас повесим.

– Уэйд хорошо мастерит, – сказал ей Эдди. – Это у него получается лучше всего.

Его брат отвернулся, но она успела увидеть, что он улыбается.

– Очень тронута подарком, – сказала она. – Спасибо, Уэйд.

– Не за что.

Качели, целиком деревянные, кроме цепей, были снабжены перекладиной спереди, чтобы Фрэнни не упала, их повесили за домом на дереве.

– Я хочу, чтобы Коул толкал! – крикнула Фрэнни. – Толкай, Коул!

Раскачиваясь туда-сюда, она запрокинула голову и смотрела в небо.

– Гляди, мама!

Дерево было как пазл, пустые куски заполняло небо.

– Что это за дерево, Эдди?

– Обычное старое дерево. Дуб, наверно.

– А еще есть грушевое дерево.

– Да, мэм. Положите их на подоконник, и они поспеют.

– Их любят олени. Как-то уже ночью я видел четверых, стояли там и ели сколько хотели.

– Да, они знают, как это вкусно.

На исходе дня они плавали в пруду, в трусах, побросав одежду на траве. Вода была коричневой из-за листьев на дне. Держа маму за руку, Фрэнни ступила на берег, спугнув лягушек, ножки ее погрузились в грязь.

Коул двигался в воде, как морской котик.

– А она уже умеет плавать?

– Почти. Мы над этим работаем – правда, Фрэнни?

– Я умею плавать, – настаивала она. – Мама, смотри, черепаха. – Она села на корточки и смотрела, как животное ползет по траве, медленно волоча тяжелый бурый панцирь, как усталый монах.

– А вы уже плавали? – спросил Эдди, вылезая.

– Я боюсь. Не люблю, когда дна не видно.

– Его и не достать. Слишком глубоко. Тайна. – Он улыбнулся.

– Думаю, я не люблю тайны.

– Будет жарко – и поплаваете.

– Мы ходим в клуб. У них есть бассейн. – Она тут же пожалела о сказанном.

– Не думал, что вы такая, – сказал он.

– Мой муж играет в теннис.

Он усмехнулся.

– Берегитесь этих людей.

– О чем ты?

– Они думают, что городок принадлежит им.

– Ладно. Спасибо, что предупредил.

Он посмотрел на нее.

– Вы не выглядите спортивной.

– Разве?

Она думала, что он скажет что-то еще, но он лишь сел рядом и надел рубашку. Он достал сигареты из кармана и зажег одну.

– Вы другая, – сказал он. – Не похожи на остальных девушек.

– Я старше, – сказала она. – Я мать. Это меняет.

Он бросил на нее короткий уверенный взгляд.

– Вы хорошая мать.

– Спасибо, Эдди, это так мило.

– Я не пытаюсь быть милым.

– Разве?

Он затянулся сигаретой, глядя на пруд.

– Скажите мне кое-что, миссис Клэр. Вам нравится здесь, на ферме?

– Тебе не нужно…

– Кэтрин. – Глаза его смотрели холодно и чуть сердито. Она подумала о всех девушках, которые видели это выражение и пытались его изменить.

– Да, думаю, да.

– Вы счастливы?

– Не знаю, – сказала она. – Что значит счастлива?

Он отвел глаза, потом положил руку в траву рядом с ее рукой. Они почти касались друг друга.

– Вы не того человека спросили, – сказал он. – Я не разбираюсь в счастье.

Однажды ты пожалеешь

1

Возможно, все началось с нее. С первого раза, когда он ее увидел. Возможно, потому, что они купили ферму. Или потому, что в тот раз она открыла дверь, а он стоял, как идиот, сунув руки в карманы, и говорил, что ему нужна работа. Просто хотел быть рядом с ней, ближе. Может, дело в ее глазах, серых, как у его матери.

– Я Эдди, а это вот Коул. – Раньше мы жили здесь, наша мать умерла в этом доме.

Это выражение ее лица, когда она все обдумывала, а потом наклонилась к девочке, ее ожерелье качалось, она посадила ребенка на бедро, и качнулись белые тени, и мелькнули солнечные блики.

Ей было явно меньше тридцати, не сильно старше его, а он в любом случае был выше и крепче. Он хотел обнять ее.

Она снова посмотрела на него, в глазах мелькнуло что-то вроде надежды. И у него все сжалось внутри.

В ту первую ночь, по дороге к дому Райнера, его брат заплакал, и Эдди пришлось обнять и успокаивать его.

– Она добрая.

– Да, – сказал Эдди.

– Я хочу обратно.

– Мы вернемся.

– Когда, Эдди?

– Завтра. Хорошо, дружище?

Перед домом дяди был припаркован «универсал». Бродили и плевались мужчины, только что из тюрьмы. У одного был ленивый взгляд и хитрая усмешка. Условно-досрочное – это вроде дня рождения после пятнадцати лет взаперти. Люди называли его Парис – пишется как название города.

– Я просто бродяга, – сказал он, постукивая себя по голове. – Я весь свет обошел.

У его ног лежал видавший виды тромбон. Он казался старше, чем, видимо, был на самом деле, кожа желтая, как пиво, волосы седые и кудрявые.

Коул сказал:

– Мой брат играет.

– Да я просто балуюсь.

Парис улыбнулся и протянул ему трубу.

– Давай посмотрим, что ты умеешь.

Эдди взял инструмент. Тот явно был с историей, старая тусклая медь, быстро согревающаяся в руках. Он поднес его к губам и подул, сыграл мелодию, которую хорошо знал. Звучало красиво.

– О, да ты к ней прикипел. – Парис покачал головой. – Это единственная любовь, которая не уйдет. Я тебя понимаю, братишка. Тебе уже ничем не помочь.

Парис объявил себя человеком тьмы, обретшим свет в тюрьме. Он чуть не всю жизнь провел там.

– Все они находят Иисуса в тюрьме, – сказал ему дядя. – Там больше особо нечем заняться.

Он вернулся в общую спальню повидаться с ним, койки стояли, как в казарме. Парис сидел на своей, упершись локтями в колени и глядя на ладони, будто на комки глины, из которых собрался лепить.

– Мне было нечем заняться, Эдди. Разве что сидеть тут.

– Мой дядя даст тебе работу.

– Я умею работать. У меня с этим никаких проблем.

Рядом с ним на кровати лежала маленькая черная Библия в мягкой обложке, и он отметил место в Апокалипсисе лентой своей дочери. Лента была розовая, блестящая, потрепанная. Дочка жила где-то на юге и работала в придорожном кафетерии, узнал Эдди, когда Парис показывал ему ленту. У него были глаза, похожие на нечищеные ботинки, усталые. Он играл любовные песни, баллады. Блюз. Блюз, в который вкладывал всего себя.

– Нужно жить изо всех сил, – сказал он Эдди, сжимая его плечо. – Живи для нее, – сказал он, касаясь инструмента. – У тебя, похоже, нет выбора.

Ночью он пошел к проводам. Дорожка шла через лес, и во все направления лениво тянулись провода. Здесь был прекрасный пейзаж, а потом появились провода, они жужжали, и люди расстраивались. Может, они поняли, что на самом деле здесь не настолько безопасно, и их глупые замкнутые жизни под угрозой. Вывод: люди боятся смерти, почти все. Но не он. Он особо не боялся.

Иногда из леса прибегал старый пес и таскался за ним. У него была разбитая морда. Он знал его – Эдди мог сказать с уверенностью. Следовал за ним на расстоянии – два существа, разделившие друг с другом ночь. Они, возможно, даже думали об одном и том же – запах земли, вязкая жидкая грязь на тропе, трава, толстая, как шнурки на его ботинках, и такая длинная, что о нее можно было споткнуться. Черная, косматая, собака показывала зубы, труся рядом, будто улыбалась, и язык свисал из пасти, похожий на ложечку для обуви. Смотрела на него, будто говорила: а что это я тут делаю? Эдди качал головой и думал, не задавай мне философских вопросов. Он шел, сколько хватало сил, вверх, к плато, потом стоял под гудящими проводами, а собака вдруг принялась шумно носиться вокруг. Эдди сказал:

– Сядь уже, не мельтеши.

Собака не обратила на него внимания, потом подняла голову, будто что-то услышала, а потом и Эдди смог услышать поезд.

Можно было подойти к самому дому совершенно незаметно. Заглянуть в окна. Они зажигали свет по всему дому, будто в музыкальной шкатулке. Было слышно, как бегает, смеется и кричит Фрэнни, как это делают все малыши, и Эдди думал, что лучше звуков нет на всем свете. Он видел, как мистер Клэр распаковывает коробку с книгами в комнате его деда, достает их по одной и рассматривает, как бесценные сокровища, а потом ставит на полку, будто они начинены динамитом. Он смотрел, как она хлопочет на кухне с забранными в хвост волосами. Она была явно в старой мужниной рубашке, в полоску, с манжетами, и ноги у нее были обалденные, длинные, загорелые, и она отставляла локти, готовя, как оказалось, сэндвич. Он снова подумал о матери, чья жизнь уже закончилась, причем без особых последствий – и в этом была вся трагедия.

Она возилась в саду и была по лодыжки в грязи. Эдди подошел медленно, будто собираясь пригласить ее на танец, и взял грабли.

– Дайте помогу.

– Хочу посадить цветы, – сказала она. – Много, много цветов.

– Мы достанем вам цветов. – Он повернулся к брату. – Да, Коул?

Коул кивнул.

– Я люблю тигровые лилии, а вы?

– Я тоже.

– А ты, Коул?

– Ну, наверно, маргаритки.

Их мать любила маргаритки. Она всегда ставила их в воду.

– Тогда давайте посадим маргаритки, – сказала миссис Клэр.

Они были другие. Городские, но, опять-таки, не такие, как все приезжие. Во-первых, они не были богаты. В городе многие при деньгах. Они покупали летние домики. Их можно было встретить в городе – каких-то злых, не стоящих симпатии. Но Клэры были другие. По крайней мере, она.

Как бы там ни было, Эдди теперь работал на них. Просто бизнес. Она не знала, что они выросли на этой ферме. Она ничего не слышала, а он не собирался ей рассказывать.

«Это работа, – думал. – Не больше и не меньше».

Если ей нужны цветы, он их раздобудет. А что до его других чувств к ней – они непозволительны. Мама учила его отличать доброе от дурного, и он понимал, куда нельзя ступать. Есть границы, которые невозможно пересечь.

– А теперь выполи-ка здесь сорняки, – сказал он брату. – Я пройдусь граблями по грядкам.

Коул умелыми руками выдернул сорняки, ни один не укрылся от него. Эдди стоял и смотрел на него. Братишка явно задумался о жизни и о том, как она несправедлива. Это было заметно, когда он хмурился, с усилием выдергивая корни. Сначала казалось, что поработать здесь – удачная мысль. Но сейчас Эдди усомнился. Он замечал, что Коул смотрит на мамино окно, будто ждет, что она выглянет и скажет, что все это им просто приснилось. Он не мог смириться. Ночью он по большей части плакал, засыпая. Все, что они знали, переменилось. Все, что осталось, – это воспоминания, картинки в голове, открытки от тех, кем они были раньше. Пропала даже уверенность, что это принадлежало им.

2

Все то лето были теплые вечера, лимонад, маленькая девочка. Золотые волосы Кэтрин на ветру и ее худые белые ступни в траве. У нее были изящные ноги. Она сказала, он может называть ее Кэти, если хочет. Она сказала, что так ее зовут родители. О муже она не говорила. Он чувствовал к ней что-то. Смотрел, как она рисует. Она все время что-нибудь рисовала – деревья, старые шины, резиновые сапоги Фрэнни, дом, – и хорошо рисовала. Почти всегда синим карандашом. Лицо Коула, его острый подбородок, скулы, красивые глаза. Руки Уэйда, сложенные на коленях, как спящие голуби.

– Дай-ка нарисую тебя, Эдди, – сказала она.

– Нет, не надо.

– У тебя хорошее лицо. – Она уже начала, рука витала над листом бумаги, и проступали его очертания. – Мы недостаточно вглядываемся друг в друга, – сказала она. – Это, увы, редкость.

– Неправда, – он смотрел на нее все время, она просто не знала об этом.

– Если всмотреться в чье-нибудь лицо как следует, можно многое увидеть.

– Ну, например?

– В тебе? Я вижу силу.

– Значит, у вас хорошее воображение, – сказал он, и она явно была разочарована. Если в нем была сила, то почему он до сих пор не придумал, как выбраться из этого городишки?

Он лег на траву, опираясь на локти и вытянув ноги, курил и смотрел на нее. Когда она пошевелилась, он заметил лямку лифчика и длинную шею.

– А чем ты хочешь заниматься? Ну, в жизни, я имею в виду.

– Я музыкант. – Было приятно произнести это вслух. – Я играю на тромбоне.

– Музыкант. – Она склонила голову, глядя на него и не прекращая рисовать.

– Да, мэм.

– Сыграешь для меня?

– Возможно.

– Возможно? – Она удивленно улыбнулась и подняла брови.

– Думаю, меня можно уговорить.

Она посмотрела на него.

– Мне правда хотелось бы, Эдди.

Она перевернула блокнот и показала ему рисунок. Она смогла передать его лицо, жесткий взгляд. Он подумал, что получился красивее, чем в жизни. А вот это совсем неплохо.

– Я тебя поймала, – сказала она.

– Похоже, да. – Теперь уже он мысленно делал набросок ее – узкие плечи, плоская грудь, маленькие соски. Угловатая, как девчонка.

– У тебя хорошее лицо, – сказала она. – Спорим, все девушки тебе про это говорят.

Он покачал головой, стряхивая грезы. Он чувствовал, будто знает ее.

Дело в том, что можно вот так просто и внезапно узнать другого человека. Это он понял про их отношения. Что-то теплое и яркое наполнило его, как еда, которую готовила мама, и он снова почувствовал себя сильным.

Она вышла повесить раковину. Он смотрел ей в спину, на протянутые вверх руки, на локти, узловатые, как улитки.

Над полями, которые когда-то принадлежали его деду и прадеду, ветер говорил с ним. Подожди, сказал ветер.

Старая ферма, где когда-то было полно коров, свиней и даже два старых квортерхорса – батя ее нещадно запустил. Старик мог делать трюки на лошадях. Он вставал им на спины и крутил веревкой. Он был ковбой и ученый. Эдди не встречал человека умнее, но он не мог заработать ни гроша. В доме всегда звучала опера. И запах маминой готовки. Лук, жареная картошка, бекон.

Теперь в его старой комнате спала дочь Кэтрин. Он ей не скажет. Он не скажет ей, что творилось в доме, как его отец гонялся за ними, переворачивая стулья и столы, как мама кричала в своей комнате или порой сидела на месте, и ее трясло, будто от страха.

Ночью в доме Райнера было так жарко, что внутри не усидеть. Он бродил по городу. Можно было заглянуть во все тесные домишки. Люди сидели и курили, убивая время. Жили своей жизнью, совершали ошибки, принимали неудачные решения, орали друг на друга, а иногда можно было увидеть и радость, моменты просветления.

И это была причина полюбить мир.

Прошлым вечером она, как обычно, оставила их – но пригласила Эдди в свою комнату.

– Ты старший, – сказала она ему далеким отстраненным голосом. – Ты заботишься о братьях, Эдвард. Пригляди, чтобы никто не обижал Уэйда. Он большой и сильный, но слишком добрый. – Она на миг взяла его за руку. – Посмотри, чтобы Коул пошел в колледж. Ему нельзя оставаться в городке.

– Да, мама.

– Я рассчитываю на тебя, Эдди.

– Знаю.

Он сидел, не в силах взглянуть на нее.

– Иди поспи, – сказала она. – Доброй ночи.

Он ушел, думая, что комната родителей и все, что было там, остались для него непонятными. Мать как женщина, отец. Их супружеские отношения. То, что удерживало их вместе. Тихое насилие. То, что она приняла от него. Что она перенесла. Старый комод, в котором она держала свои вещи, памятник утраченным возможностям. Свидетельство о рождении, аттестат зрелости, письмо о зачислении в школу медсестер, молочный зуб.

По ночам он работал в гостинице портье. Именно там он и познакомился с девушкой по имени Уиллис. Она была помладше, лет двадцати, но у нее были ответы буквально на все вопросы. Ей нравилось докапываться до людей. Первое, что она сказала ему, – что он похож на гробовщика. А он ответил, меня заставляют так одеваться. Она таскала с собой томик стихов Каммингса, толстый, как словарь, украденный когда-то из школьной библиотеки, – она говорила, что хочет стать поэтессой.

В гостинице платили неплохо, это было популярное место. Люди приезжали отовсюду, из города, из Саратоги, и всем хотелось здесь поселиться, так что по выходным все номера были заняты. Обычно поесть ему удавалось, лишь отработав немало часов. Их кормили бараниной, иногда давали даже холодное пиво. В перерывах они выходили на улицу покурить, и она рассказывала ему свои стихи, читая нараспев чуть дрожащим голосом. «Луна сияет над полоумными деревьями» и прочая чушь.

Уиллис было сложно понять. Она не блистала красотой, но было в ней что-то, что сводило его с ума. Может, то, как она двигалась – как испанская танцовщица, с прямой спиной, элегантная. У нее была родинка на лице и густые черные брови, которые она подводила толстым косметическим карандашом. Она говорила, что городская, и при этом непременно вскидывала голову, отбрасывая волосы с лица, и они падали на плечо. В перерыве они фотографировали на парковке. Однажды они предались злословию. Она немного выпила и начала кричать про свою мать, что дочери хуже, чем она, не найти, и совсем расклеилась, тушь размазалась, из носа текли сопли, губы были мокрые, и он не придумал ничего лучшего, чем поцеловать ее. Она ходила в колледж на западе и на какое-то время задержалась в городке, работая в гостинице. Утверждала, что ее наняли за умение ездить верхом, – тут было полно богачей, владельцев дорогих лошадей, с которыми они не могли управиться. Она сказала, что хочет научиться работать на земле, чтобы однажды купить себе маленькую ферму. Вот чего она хотела. Она сказала ему это на заднем дворе, на заднем сиденье лимузина, где были рассыпаны конфетти и пахло чуть ли не блевотиной, и было ясно, что здесь случилось что-то скверное.

Он знал, что жизнь полна тайн. Люди никогда не говорят то, что на самом деле думают, – и это не окупает затраченных усилий. Эдди считал, что это и определяет человека. У животных так просто не бывает. Иногда ночью, когда все стихнет, он представлял, как все несказанные слова, правдивые и честные, выскальзывают из людских ртов и пляшут зловещий танец над глупыми спящими телами.

В этой жизни мало что можно контролировать. Братья на него рассчитывали – он на самом деле не мог понять, в чем, но это явно было что-то важное. То, что позволит им чувствовать себя лучше.

Было трудно сказать, что людям нужно, когда им больно. И все же он был готов нести это бремя. Если кому оно и предназначено, то ему. Он сможет. Мама знала это. И он знал. Он надеялся, что сможет сделать что-то хорошее.

Это была маленькая кухня гостиницы. Все окна были открыты, и вентиляторы работали, но жара стояла страшная. Горело голубое пламя, шипели сковородки. Эдди был лишь портье, но с ним обращались, будто он особенный. Его уважали как горожанина. И потом, он был шустрый. Он убирал со столов и возвращался, словно призрак, так что никто не успевал заметить.

Все знали, что городок меняется. За милю было видно дорого одетых жителей Нью-Йорка, у женщин были блокноты и солнечные очки, будто они были знаменитости или просто лучше местных. Они держали себя иначе – его школьные учителя назвали бы это высокомерием и заставили бы его простоять в коридоре весь урок. Чувствовалось, как меняется мир. Сюда стекались деньги. Богатые становились еще богаче, а все остальные, в том числе он сам, уходили в никуда.

Как-то вечером Клэры зашли на ужин. Они попросили его брата посидеть с ребенком, и Эдди закинул его туда перед работой. Коул был недоволен и сказал, что это девчачья работа, но Эдди напомнил, что это неплохой заработок. Они здесь люди новые и никого не знают, а ты ей нравишься.

Они приехали с еще одной парой – какой-то старик и его жена, которая опиралась на трость. Кэтрин была в синем платье, выгодно подчеркивающем ее плечи, а волосы были собраны в сложную прическу, не то что просто светлые кудряшки, как обычно. Мистер Клэр был в накрахмаленной белой рубашке и галстуке-бабочке и чем-то напоминал упакованный подарок. Эдди отказывался понимать, зачем этот урод такой милой девушке. Он не раз видел, как она превращается в жену Клэра, – услышит его «фиат» на дороге и начинает прибираться, будто что-то прячет, например свое подлинное «я». Эдди подумал – интересно, каково быть им, когда каждую ночь в твоей постели такая жена и когда ты водишь такую машину. Наверно, это неплохо.

Уиллис работала официанткой, и почему-то она всегда казалась расстроенной, грохала тарелками об стол и вообще напоминала кипящий чайник, с которого вот-вот сорвет крышку. Он беспокоился, как бы она не начала плевать в еду. Однажды он схватил ее за предплечья и заставил посмотреть на себя, она раскраснелась от жара плиты, и в почти черных глазах стояли слезы.

– Я совершила ошибку, – сказала она. – Я сделала что-то ужасное.

– Эй, – сказал он и поцеловал ее в лоб.

Она стояла там, раскрасневшаяся, с пятнами пота под мышками, и расставляла хлебницы и масленки, и было заметно, что под рукавом у нее татуировка – с запястья текли черные слезы. У них совпадал перерыв, и они вышли на прохладный воздух и курили под темными деревьями. Листья трепетали на ветру, и было видно оранжевую полосу на темнеющем небе. У Уиллис был плотно сжатый маленький рот, похожий на бутон. По форме он был как капля крови на порезе. Она курила и качала головой, кивая на дверь, через которую с кухни лился масляно-желтый свет.

– Он сволочь.

– Кто?

– Ты сам знаешь.

Он не хотел знать. Он не давил на нее и закрыл тему.

Позже, когда они закончили, она отвела его к себе в комнату покурить травку. Когда работаешь на кухне, домой приходишь весь грязный, одежда и кожа пахнут едой. Они шли рука об руку по пустой дороге. Это был амбар, перестроенный в общагу, и там жил кое-кто из мелкой обслуги. Сезонные рабочие, по большей части студенты, до наступления первых заморозков они вернутся к своей настоящей жизни. Они лежали на ее кровати под открытым окном, чувствовался сладковатый запах овец, и была видна луна.

– Вот бы все было иначе, – сказала она, – люди были бы добрее, понимаешь? Вот бы люди были добрее друг к другу.

Он посмотрел на ее лицо сверху вниз и понял, что она еще совсем ребенок. Она позволила ему поцеловать себя несколько раз. Губы у нее были сухие и соленые, и когда он целовал ее с закрытыми глазами, это было похоже на прогулку по темному городишке.

– Я всякое делала, – сказала она. – То, о чем жалею.

– Например?

– С мужчинами. – Она посмотрела на него распахнутыми глазами.

– Нет нужды…

– Я хочу. Я хочу, чтобы ты меня узнал. Хочу, чтобы ты понял, кто я на самом деле.

Она повернулась на бок и подперла голову ладонью. Тело ее было как береговая линия далекого острова, которую дано видеть немногим, с белыми виллами над синим морем.

Она зажгла сигарету и с отвращением выпустила дым.

– Я занимаюсь сексом с тринадцати.

– Все ошибаются, – сказал он. – Нужно оставить это позади. – Так бы сказала его мама.

– Я постараюсь, Эдди. – Она коснулась его руки, легко, как птичка, опустившаяся на ветку, и ему почему-то показалось, что она смотрит на него свысока. Потом она сказала: – Я не хочу тебя уязвить.

Он подумал – интересно, почему она это сказала.

– Вовсе нет, – сказал он ей. Сам понимая, что это ложь. – Не беспокойся обо мне. Я непривередливый клиент.

Она принялась целовать его всего, но он притянул ее к себе – не хотел, чтобы она делала ему одолжение, как всем прочим. Он нежно поцеловал ее, и она захихикала совсем по-детски и спрятала лицо в сгибе его локтя. А потом они принялись бороться, и она была как мальчишка, как один из его братьев, худая и яростная, и он мог быть груб с ней, и это был не секс, он даже трусики с нее не снял – это было что-то другое, голодное, плотское, и оно лишь подтверждало, что ни один из них не насытится никогда. Они оба это знали, и он видел в ее глазах тихое прозрение, которое передалось и ему, так что ему стало не по себе.

Они уснули вместе, а утром, до рассвета, тихонько спустились по лестнице. Он вывел ее в поле мертвых машин. Они забрались в старый автобус, и он сыграл ей медленную мрачную мелодию, словно по наитию. Это был звук его собственного тоскующего сердца. Она лежала на холодном металле, сонная, под его старым пальто, и он лег рядом, и они смотрели в небо. Она особо не рассказывала о своей жизни, разве что как доехала сюда автостопом из Калифорнии, что, как ему казалось, было неправдой, и что ее отец был известный адвокат, представлявший гангстеров, преступников.

– Я выросла в доме, где повсюду висели фотографии мертвых людей. Есть много интересных способов убивать.

Эдди подумал, что это грустно, ему было жаль ее. Она сказала, что отец редко бывал дома. Там предостаточно плохих людей.

«Женщины странные создания», – подумал он. Она то милая, то почему-то вдруг пренебрегает им. Он подолгу с ней не виделся. Он этого не понимал. Он видел ее на работе – и она с ним толком не общалась.

Как-то вечером он спросил:

– Да что с тобой такое?

– Ничего. Оставь меня в покое.

– Иди сюда.

– Отстань.

Он подумал, не встречается ли она с кем-то еще. Она скверно выглядела. Она таскала с собой большой кожаный рюкзак с книжками. Говорила, что хочет вернуться в школу. Кожа у нее была пепельного цвета, желтоватая, под глазами – следы макияжа. Он пытался спросить ее, но она лишь отстранилась.

Это беспокоило его. Он пытался об этом не думать. Он решил, что сделал что-то не так. Непонятно, что именно, а она не говорила, и это сводило его с ума. Он лишь сильнее хотел ее. А потом подумал: да пошла она. Она ведь явно не хотела снова быть с ним.

Иногда он думал, что надо бы уехать. Просто подхватиться – и уехать.

Пару недель спустя по городу прокатилась жаркая волна. В безветренную погоду из-за реки доносился запах свалки и дымовых труб. Жители городка сидели на верандах и обмахивались газетами.

Братья вернулись в школу, и на ферме работал только он – отскребал вагонку. Он приходил рано и уходил к полудню. Иногда он подъезжал на старом отцовском грузовике как раз тогда, когда ее муж выходил из дома. Эдди махал ему. Мистер Клэр махал ему, но всегда держался так, будто сильно спешил и был слишком занят, чтобы останавливаться. Он был вполне сердечен, но что-то в нем отталкивало Эдди. Он был высокий и худой, но производил впечатление человека, способного постоять за себя в драке. И мог, в принципе, напасть без особой причины. В этом он напоминал собак миссис Пратт – мог кого угодно порвать на куски.

Как-то утром Эдди подъехал, как раз когда Клэр садился в машину, весь такой щеголеватый.

– Доброе утро, – сказал Эдди.

Клэр улыбнулся, словно повинуясь долгу.

– Доброе утро, Эд.

Они немного поговорили о работе, о том, как он уже положил первый слой краски и как здорово она смотрится.

Потом он сказал:

– Ты же из Хейлов.

– Верно.

– Она не знает, что вы тут жили. Может, лучше и не говорить ей об этом.

Он сказал это так, что Эдди захотелось дать ему по физиономии.

Отскребать краску долго, но он был не против. Это даже помогало не спеша все обдумать. Как бы он ни хотел продолжать, он просто не мог. Он заставлял себя мечтать, хоть понемногу, и тогда все возвращалось. Мама. Отец и его повседневная жестокость. Он не знал, почему они не старались. Почему они сами не додумались покрасить дом – ну да, конечно, они не хотели тратить деньги, но должна же была быть и другая причина. Их вполне устраивало все как есть, вот в таком состоянии. Место уже давно выглядело запущенным. Из-за всех этих мусорных куч он перестал приводить девушек. Он не знал, как такое может случиться, – и надеялся, что с ним так не будет.

Не будет, решил он. Он этого не допустит.

3

Иногда он заставал ее, когда она смотрела на него. Когда он снимал рубашку. Он слышал в доме ее и дочку, которую она потом выводила поиграть. Он делал перерыв, и они сидели в тени, он курил и делился с ней планами. Он рассказал, как отец разорвал его прошение о зачислении в музыкальную школу, а потом выволок его во двор и отлупил руками и ногами. «Думаешь, ты тут лучший, – повторял он. – Нет, правда думаешь, что ты лучше нас?» Эдди пострадал так сильно, что Уэйду пришлось везти его в больницу, а у него и нормальных прав-то еще не было, и они соврали доктору про аварию с трактором. По дороге домой их задержали, Уэйду выдали квитанцию, и когда отец нашел ее, смятую, в кармане пальто, то отправил его спать в коровник. «Вот что значит быть глупцом в этом мире, – сказал он Уэйду, потом гневно воззрился на Эдди. – Дальше коровника не уедешь».

Слушая это, она едва не расплакалась, потом разозлилась. Ему нужно снова подать документы, сказала она, и она поможет ему и даже выпишет чек. Нужно сдать сочинение, и она дала ему бумаги и велела написать о его жизни на ферме. И тогда он написал, как его отец вырос на этой ферме, и что судьба его никогда не была вопросом выбора, просто фактом. Как, когда Эдди был маленьким, они жили в трейлере, и они с братьями теснились, словно выводок щенят, на раскладушке. Как они воровали ботинки из корзин для благотворительных сборов за супермаркетом. Он написал о том, как просыпался до зари и каждый день работал по дому. Как животные рассчитывают на тебя, чтобы выжить. Как, слушая «Однажды ты пожалеешь» в исполнении Луи Армстронга[35], он подумал, что это похоже на его собственную историю – люди предали его и его семью, и однажды, мать вашу, они пожалеют. Потом он сыграл для нее, а она смотрела на него, подперев подбородок рукой, и глаза ее блестели, а когда он закончил, сказала:

– Эй, ты правда умеешь играть. Впечатляет.

– Спасибо. Но мне еще долго учиться.

– Надеюсь, ты будешь учиться, Эдди. Ты этого заслуживаешь.

– Это просто мечта.

– Хорошо иметь мечту.

Он пожал плечами, делая вид, что ему все равно, – но это была неправда. Это была больше чем мечта – она помогала ему выжить.

На следующий день пошел дождь, и жара спала. Он не мог красить стены, но почему-то все равно пришел.

Был почти полдень, но она вышла в халате.

– Вы в порядке? – спросил он.

Она нахмурилась и не стала отвечать.

– Ваш муж дома?

Она помотала головой.

– На работе.

– Где Фрэнни?

– Спит. – Она была похожа на мокрый цветок. – Идет дождь.

– Я жду, когда он закончится.

– Тебе не было нужды приходить сегодня.

– Знаю. – Он правда не знал, почему пришел.

Она чуть улыбнулась и открыла дверь шире. Она казалась слабой, даже больной.

– Я приготовлю тебе что-нибудь.

Он сел за кухонный стол, и она дала ему чашку чая и приготовила сэндвич с ветчиной и сыром, молча, не говоря ни слова. Тишина в доме беспокоила его. Она принесла тарелку и поставила перед ним, потом села, и, когда она посмотрела на него, глаза ее были словно далекое небо, небо чужой страны, странное, таинственное место, которое он вполне мог видеть во сне.

Он жевал, стараясь не показывать зубы.

– Вкусно.

– Мой муж, – сказала она наконец. – Мы…

Он ждал.

– Просто… он трудный человек.

Эдди кивнул – он понимал.

– У нас проблемы. – Она сердито утерла слезы. – Большинство людей, ну, тех, кто состоит в браке… – Но она не смогла закончить. Она отвернулась и смотрела на дождь.

– Знаете, вы красивая даже когда плачете. – Он слышал это в кино, но ее вполне устраивало. Она улыбнулась.

На столе лежал пазл с фермой – амбар, коровы, дом с крыльцом. Дождь лил, а она двигала детали, и он знал, она это делает, чтобы не смотреть на него. А еще он знал, что им не надо бы смотреть друг на друга, но сам лишь этого и хотел. Просто сидеть и смотреть на нее.

Она рассеянно пыталась пристроить картонную деталь то туда, то сюда.

– Думаю, она должна быть тут, – сказал он, направляя ее руку. – Вот так.

– Я не сильна в пазлах.

– Вопрос не в форме этих деталек, – сказал он, беря другую. – Смотрите, чего не хватает, куда надо что-то добавить. Вот, смотрите.

Они работали вместе, и, когда они закончили, он сказал:

– А ведь неплохо?

Внизу была надпись: «Мир и покой». Он едва не рассмеялся – что может быть худшим описанием фермы? В картинке не было ни капли правды. Просто очередная сказочка про Америку. На настоящей ферме разорившиеся пьющие фермеры, голодные животные на грани выживания. Ожесточившиеся жены и сопливые детишки, сломленные старики, отдавшие этой земле всю жизнь.

Было слышно, как дождь бьет в желоб и по подоконнику. Она повернулась на стуле посмотреть.

– Вроде сейчас утихнет, – сказал он, просто чтобы что-то сказать.

– Мне нравится звук. Люблю дождь, а ты? Иногда мне хочется выбежать вот туда, на улицу.

Он улыбнулся.

– И мне. Тоже вот в голову пришло.

Она, кажется, вдруг поняла, что в халате, встала, забрала у него тарелку и принялась отмывать в раковине.

– Клянусь, не знаю, что со мной не так.

Он смотрел на ее худую спину.

– Да это все дождь. Просто дождливый день.

Она покачала головой, будто уверенная, что ему никогда не понять, что с ней не так.

Он подошел, забрал у нее тарелку и аккуратно поставил.

– Разобьете же.

Она обернулась, расплакалась, он обнял ее, и она прижалась к нему. Словно испуганный ребенок, и они стоя ли так на старой кухне его матери, дождь лил, а они не шевелились, не шевелились.

И все исчезает

1

Колледж, основанный в 1879 году, бывшая семинария, располагался на берегу Гудзона на шести сотнях акров поросшего травой побережья. Почти все корпуса его были построены из светло-серых речных камней, но те, которые возвели уже в шестидесятые, отличал стиль «брутализм»[36]: длинные бетонные сооружения с прямоугольными окнами, и всё вместе выглядело как нескладный анахронизм. Оттуда, где стоял Джордж, виднелась деревянная беседка на утесе – почти как на картине Томаса Коула[37] «Река в Катскиллских горах». За последние лет сто пейзаж толком не изменился. Но выше по реке, в районе Троя и завода «Дженерал Электрик» в Скенектади, берега окаймляли промышленные постройки, порождавшие бесконечные потоки отходов и печатных плат. Ему казалось, что практически невозможно смотреть на пейзаж Коула с невинным удовольствием, как в девятнадцатом веке, теперь, когда все было так безнадежно испорчено – и природа, и взгляд наблюдателя.

Жена критиковала его за излишне аналитический подход. Вот к чему приводит образование – крайняя степень склонности к противоречиям. Его заточение подошло к концу, но, как это бывает с заключенными (в любом смысле), опыт его изменил. Он решил, что приобрел несколько неприятных привычек. Он, конечно, мог восхищаться открывающимся видом, но, в отличие от Томаса Коула, не испытывал душевного подъема. Такую реакцию у него, похоже, не вызывало уже ничто.

На воде были лодки команды Сагино, они легко скользили, весла двигались в такт. Он невольно подумал о гребцах с картин Икинса[38], их широких мускулистых спинах, ряби на поверхности воды. Начало сентября, серый жаркий день, в воздухе пахло дождем. Он посмотрел на часы и зашагал к Паттерсон-холлу, корпусу, в котором располагался факультет истории искусств и кабинет завкафедрой, Флойда ДеБирса. Студенты приехали накануне и теперь бродили повсюду с вентиляторами и лампами, движения их были почти механическими, и они в притворной озадаченности взирали на листы с инструкциями.

Поднимаясь по лестнице в новых ботинках, он прошел мимо двух женщин – одна спускалась, другая тоже шла наверх, обе в длинных платьях и сабо, с папками под мышкой. Какое-то официозное место, подумал он. Он двинулся по коридору в направлении деканата, восьмиугольного помещения с высокими окнами, и там застал незанятый рабочий стол, заваленный приметами осени, как во времена его учебы – желтые листья, маленькие тыквы, керамическая ваза с охапкой подсолнухов. И табличка с надписью: «Эдит Ходж, секретарь факультета». Но секретаря не было на месте.

– Это вы, Джордж? – крикнул из своего кабинета ДеБирс, скрипнув рабочим креслом.

Джордж заглянул.

– Здрасте, Флойд.

– Заходите. Дверь за собой прикройте.

ДеБирс встал и протянул ему руку. Он был крепкий и нескладный, выше Джорджа, в мятом, плохо сидящем коричневом костюме, присыпанном пеплом от сигарет. Седеющий «хвостик», небрежно перехваченный резинкой, делал его похожим на сенатора в загуле.

– Отличный вид, – сказал Джордж, глядя на реку.

– Одно из преимуществ должности декана. Только ради этого кабинета и терплю проклятую работу. – Он улыбнулся и знаком велел Джорджу сесть. – Ваша глава о Сведенборге[39] – собственно, из-за нее я и нанял вас. – Он едва не покраснел, потом признался: – У нас тут негусто с кадрами.

Джордж улыбнулся. Конечно, он был признателен, но считал абсурдом, что его краткая глава об Эммануэле Сведенборге оказалась решающим фактором. Вообще-то это была часть диссертации, которая радовала его самого меньше прочих. Он писал о художнике Джордже Иннессе, пейзажи которого эволюционировали от декоративного детализированного живописания природы в духе школы реки Гудзон к трансценденталистскому изображению американского рая. Поздний Иннесс находился под влиянием Сведенборга, шведского философа восемнадцатого века, который утверждал, что, помимо прочих талантов, наделен даром ясновидения. «Джордж Иннесс и культ природы» – довольно остроумный заголовок, хотя научный руководитель не оценил иронию. Джордж отдавал должное некоторым идеям Сведенборга, но его притязания на роль ясновидящего, способного общаться с ангелами и духами, производили впечатление бреда недиагностированного сумасшедшего. Он умер за сто лет до того, как Иннесс открыл его для себя, наряду с Уильямом Блейком[40] и Уильямом Джеймсом[41], но для Иннесса все было, по мнению Джорджа, глубже – его занимали темные бездны. Когда Иннесс наконец был крещен в сведенборгианской церкви Нового Иерусалима, ему было уже хорошо за сорок. Джордж считал это классическим случаем навязчивого поведения, вызванного кризисом среднего возраста. Он не собирался сообщать об этом ДеБирсу, который, похоже, сам находился примерно в таком же состоянии.

– Мы даже иногда проводим сеансы, – сказал ДеБирс, наполовину серьезно. – Надо бы и вас пригласить.

– Было бы забавно, – соврал он. – Но должен вас предупредить – я завзятый скептик.

ДеБирс уверенно хохотнул, будто принимая вызов.

– Я сам прежде был скептиком. Меня ни на что нельзя было уговорить. Знаете, во что я верил? В заговоры. Почему-то у меня было такое впечатление, будто все мои неурядицы можно объяснить чужими ловкими попытками меня погубить. Представьте, я так всю жизнь прожил. Ждал. Ждал. Неизменно ждал. С ужасом! А потом и вправду кое-что произошло: я потерял жену.

– Мне очень жаль, – сказал Джордж.

– Она была… ну, у нас были особенные отношения. Не думаю, что я когда-нибудь еще смогу так любить. – Он с извиняющимся видом посмотрел на Джорджа. – Теперь я состою в третьем браке, вы, наверно, знаете.

– Нет, не знал.

– Конни была вторая – любовь всей моей жизни. Такое раз в сто лет случается. Я был благодарен за это.

– Звучит довольно здорово.

– Так оно и было. – ДеБирс кивнул и вдруг сосредоточенно занялся чем-то на рабочем столе. – В любом случае эта потеря – ее смерть – заставила меня задуматься о больших вещах: жизнь и смерть, жизнь после жизни и все такое.

– Не знаю, есть ли там что-то.

– Вы же реалист, да? Из тех, кто не поверит, пока не увидит. Я прав?

Джордж кивнул.

– Возможно, это правда.

ДеБирс откинулся в скрипучем кресле, сложив ладони под подбородком.

– Тогда скажите мне вот что. Как случилось, что циничный агностик вроде вас занялся сведенборгианством Иннесса?

– Это был великий художник. Великий американский художник. Я не знал об этом ничего, пока не занялся исследованием. Я даже и не слышал раньше о Сведенборге. Так что нет, Иннесса я выбрал не поэтому.

– Это лишь одна точка зрения.

– Полагаю, вы не человек веры. Вы не… (он задумался) открыты для нее?

Он посмотрел на ДеБирса.

– Я жил в Бостоне, – продолжал ДеБирс. – Это было давно. Я был как вы сейчас – ученый. Если что-то нельзя доказать, оно не существует. А потом моя жена заболела, и вот, – он щелкнул пальцами, – она умерла. Друг меня привел в эту церковь, сведенборгианскую, и я начал читать книги, всякое разное про небеса. Я нашел это… как бы сказать, утешительным. Это ведь очень красивая философия. О любви в первую очередь – о сильной любви к Богу.

Он посмотрел на Джорджа, словно прикидывая, каков будет ответ. Если Джордж чему-то научился, работая с Уорреном Шелби, так это держать свое мнение при себе. Он отлично натренировался сохранять непроницаемое выражение лица.

– Это дало ответы на многие мои вопросы, – продолжал ДеБирс. – В моей жизни появилась цель, направление. Потом, несколько месяцев спустя, она явилась ко мне – ее дух.

– Вашей жены?

ДеБирс достал платок, утер лицо и высморкался, потом сложил платок и снова сунул в карман, пристально глядя на Джорджа.

– Она была такая настоящая. Я протянул руку, будто мог коснуться ее. Она была ясно видна, такая светлая, полная жизни… – Он умолк и принялся искать сигарету. – Знаю, что вы об этом думаете. И, поверьте, я вас хорошо понимаю. Потому что, прежде чем это случилось, я был другим человеком. Я был… – Он снова умолк, качая головой. – Ожесточен.

Джордж заерзал в кресле, ему было изрядно неловко. Разговор свернул не туда, но он не мог вот так просто встать и уйти. Этот человек – его начальник. Он сложил руки на груди.

– Вы ожесточены, Джордж?

– А? Думаю, нет. – Он немного обиделся. У него красивая жена, дочь, перспективы научной карьеры. С чего бы ему ожесточиться?

– Я был как вы сейчас, – сказал ДеБирс. – Горький, циничный. Тот, кто не верил.

Вот это звучало как приговор.

– Она пришла ко мне, Джордж. Я видел ее так же ясно, как вижу вас. – Он покачал головой, словно удивляясь. – С тех пор я совсем другой.

Вот что на это можно сказать? Для Джоржда оккультное – истории про небеса, призраков, пришельцев, вот это вот все – принадлежало к той же категории, что и религия: бесконечная бредовая литания по поводу труднообъяснимых вещей. Судя по цвету лица ДеБирса, видение покойной жены могло быть и галлюцинацией алкоголика.

Джордж прокашлялся.

– Думаю, решительно всему можно найти объяснение.

– Да, да, я знаю. – Он потянулся назад и схватил потрепанную книжку с потрескавшейся от беспрестанного использования обложкой. – Вот, может, пригодится. – Это было «О небесах, о мире духов и об аде»[42] Сведенборга. На обшарпанной обложке с поблекшим небом и пушистыми облаками виднелись следы от кофейной чашки и сигарет. – Можете взять себе.

– Спасибо, – сказал Джордж, но читать не собирался.

– Потом как-нибудь обсудим.

– Конечно. – Вот этого только не хватало.

– Со смертью проблема в том, – продолжал ДеБирс, – что она пугает. Люди не могут смириться, что смерть – расплата за наши грехи.

– Я, вообще-то, не уверен, – сказал Джордж. – Ну, в смысле, что это расплата.

– Почему же – это именно так.

Джордж помотал головой, отказываясь верить.

– Умер – значит, умер, и сгниешь в земле. Всякие россказни про тот свет – для дешевых журнальчиков и ток-шоу. Смерть конечна, и для людей вроде него в этом состоит ее основная привлекательность. Думаю, мы не узнаем, пока сами там не окажемся.

ДеБирс нетерпеливо улыбнулся, словно Джордж проявил недостаток глубокомыслия.

– С этим Иннессом все понятно, – сказал он. – Что-то в его работах выходит за пределы простой наблюдательности. Какая-то духовная связь.

– «Красота зависит от незримого, – процитировал Джордж слова художника, – видимое – от невидимого».

– Душа видит недоступное глазу, – твердо сказал ДеБирс.

– Вот в чем дело, – сказал Джордж, – все еще не понимая до конца. – Тем не менее, – он продолжил рассуждать – Иннесс работал по памяти, то есть рисовал не то, что видел, а то, что помнил. Это не одно и то же. Он считал память зеркалом души. Важны не детали – скажем, прожилки на листе, – а подразумеваемые детали, к примеру изменчивое освещение, ветер, одинокий крестьянин вдалеке, ощущение, что происходит что-то еще, что-то более значительное…

– Разумеется, Бог.

– Да, – допустил Джордж. – Бог. Он писал не опыт, – пояснил Джордж, – но сущность опыта. Нюансы. Откровение, каким оно бывает в конкретный миг, в конкретный вечер. Обычные природные катаклизмы – надвигающаяся буря, бьющий в окно ветер, рассвет – принимают поэтические масштабы. Ты смотришь на его картины – а они тебя затягивают. С неизбежностью возникает эмоциональная реакция. Вот почему Иннесс гениален.

– В самом деле, – сказал ДеБирс, явно довольный страстной речью Джорджа. – Сущность опыта – именно так. – Он задумчиво достал пачку табака, отщипнул немного, набил трубку и зажег, надувая щеки, словно тромбонист, выдыхая густое облако дыма. – Он жил в Монклере, – сказал ДеБирс. – Я вырос в соседнем городке, в Ист-Оранже. Конечно, в мое время за домом была парковка, а у него были поля и каменная изгородь. Я жил на улице с блокированной застройкой[43]. Блокированная застройка Ист-Оранжа, – сказал он, словно озвучивая важную новую тему. – Они были цвета мороженого: фисташковые, кофейные, шоколадные. – Он снова покачал головой. – Мама грела баночный суп – и я не забуду вкус этого супа, волокнистую текстуру, и когда я думаю об этом, то всегда вижу, как она стоит, в переднике, сложенная как бревно, сигареты, пирог фирмы «Энтенманнс», который, как она уверяла, приготовлен буквально из ничего, диван в полиэтилене. – Он задумался. – Этот суп, в нем сама суть моего детства. Неудивительно, что я обожаю Уорхола.

Джордж улыбнулся, но не смог вспомнить ничего из собственного детства. Честно говоря, сама суть детства ускользнула от него. В голову пришло слово «утрата», хотя вроде ничего страшного не произошло. Он помнил лишь страх и неуверенность. Родители были необщительны и редко что-нибудь ему рассказывали. В результате, не имея братьев и сестер, он чувствовал себя одиноким. Даже нежеланным. Он помнил закрытую дверь и голоса за ней. А часто, когда он входил, прерывая их разговор, они смотрели на него, как на чужака, смотрели так, будто грозно вопрошали, что он тут делает.

– А вы, Джордж?

– Простите, что?

– В чем ваша суть?

Джордж улыбнулся.

– Если бы я только знал.

– Ну, теперь вы на территории Иннесса и, несомненно, выясните. – Старший коллега посмотрел на него со значением, потом встал. Инаугурация свершилась.

Цокая каблуками по блестящему полу, Эдит Ходж проводила его в кабинет, в самом конце коридора с большими окнами, держась чуть впереди него, и ее бедра в чулках шуршали, почти как мел по доске. Она держала на запястье связку ключей, словно тюремщик. Из кабинета открывался вид на двор, на столе стояла IBM Selectric[44] и небольшая медная лампа с зеленым абажуром – вполне неплохо. По ее просьбе он извлек из портфеля программу курса и протянул ей. Она фыркнула, как ему показалось, с важным видом, глядя на него безо всякого интереса, на всякий случай проверяя его скромный статус в факультетской иерархии.

– Этого достаточно, – сказала она и удалилась.

Он посидел немного, глядя на деревья во дворе, привыкая к тому, что он уже десять лет вложил в карьеру, которая, по сути, еще только начиналась. И ему показалось в высшей степени ироничным, что сведенборгианец заинтересовался его диссертацией. Он не без неловкости вспоминал их дискуссию, и в конце концов оказалось, что встреча оставила двойственное ощущение: длинные паузы, то, как ДеБирс изображал великодушие, будто что-то знал про Джорджа, какую-то страшную правду, но из милости не озвучивал ее.

В городе держать машину в гараже в Гарлеме стоило как их нынешняя арендная плата, но ему нравился служащий с Ямайки, Руперт, который продавал ему травку. Он часто ходил к Руперту покурить. Кэтрин не знала. Жена Руперта, родом из Луизианы, говорила по-креольски, и понять ее было трудно.

В день предполагаемой защиты, обозначенный в календаре жены большим красным крестом, он отправился к Руперту домой. Кэтрин не знала, потому что он ей не сказал, что обсуждение отложили. Научный руководитель, Уоррен Шелби, объявил, что последняя версия его диссертации недостаточна. Джордж явно проигнорировал все замечания, особенно просьбу подробнее пояснить, как Сведенборг повлиял на художника своим убеждением, что мы живем в царстве духов, что есть связь между духовным и телесным уровнями существования и что Иннесс на самом деле открыл своей живописью – особыми цветами, соответствовавшими небесным характеристикам, таким как мудрость. Истина, любовь – любовь Божественную и глубочайшее значение жизни.

Джорджу было трудно принять, что Иннесс полагался на эти богословские представления, что Бог был его музой. И он отказался переписывать главу по указке Шелби, просто сунул рукопись в ящик и постарался забыть о ней.

ДеБирс, очевидно, был под впечатлением, что его диссертацию допустили к защите; Джордж не удосужился просветить его, да и кого бы то ни было еще. Разумеется, он намеревался получить докторскую степень до начала семестра. Он искренне на это надеялся, хотя пока что все только предстояло.

В тот вечер он не пошел домой. Он сидел с Рупертом, его женой и их красивой соседкой, с которой занимался любовью на диване, под ярким светом, льющимся в окно, а холодный дождь лупил по пожарной лестнице, проигрыватель едва слышно играл песню Лу Ролза[45]: «Ты не найдешь никогда… покуда живешь… того, кто полюбит тебя нежнее, чем я». Дождь разбудил его до зари. Женщина уже ушла. Прежде чем покинуть квартиру, он посмотрел на Руперта с женой, спящих в обнимку, и был поражен, что они по-настоящему любят друг друга.

Идя домой по пустым тротуарам, он насквозь промок. В темных витринах он видел идущего рядом с ним человека. Лишь остановившись, чтобы завязать шнурок, он понял, что это его собственное отражение.

Дома жена плакала у него на груди.

– Почему ты не позвонил? Я тут торчу, жду тебя ночь напролет. Я так не могу.

Он сказал, что отмечал с коллегами с факультета. Она поверила и пошла готовить ему завтрак.

Он соврал. Он врал ей все время, сам не зная зачем. Может, считал, что она этого заслуживает.

Их история была настолько ужасна и предсказуема, что он старался не думать об этом. Он пытался притвориться, что в самом деле любит Кэтрин, и представлял, что она тоже пытается его любить. Они были приличные люди. И вот теперь они приличные и несчастные люди, совсем как его родители.

– Мы семья тех, кто не жалуется, а действует, – сказала ему ее мать, когда они только познакомились. Его усадили на диван в гостиной, пока его беременная невеста обносила всех печеньем. После двух рюмок абрикосовой ее мать взяла его за руку и провела по дому, труся впереди, словно маленький пони. Было что-то милое и одновременно унизительное в том, что женщина средних лет, затянутая в пояс, хвалится комнатами, тюльпанами на грядках и коврами, будто он – участник телеигры, которому нужно выбирать. Ее муж, Кит, просто сидел на оттоманке. Краснолицый работяга, он с недоумением смотрел на Джорджа, будто нуждаясь в переводчике. Джорджу показалось, что он напоминает банку с содовой, которую хорошенько встряхнули, – вот будто снимешь крышку, и он взорвется. Они, уверяла миссис Слоун, из хорошей шотландской семьи. Бодрая домохозяйка. Преданная, рачительная, она явно относилась к ведению дома крайне серьезно. Наградой за труды был ужин в ресторане раз в месяц и новая машина раз в десять лет. Он помнил, что задумался тогда, не станет ли Кэтрин ее более молодой версией, и решил, что это вполне возможно. Тогда это наполнило его ужасом. Ее сестра Агнес, замужем за унылым госслужащим, агрессивно соперничавшая с Кэтрин, была явно протеже своей матери. Они даже купили дом рядом с родителями в недостроенном квартале. Когда Джордж впервые увидел его, стоя в неряшливом дворе по щиколотку в воде, он подумал: «Блин, пристрелите меня, что ли». Но вслух сказал:

– Прекрасное место, Агнес. Поздравляю. Уверен, вы будете здесь очень счастливы.

Для Джорджа счастье было чем-то непонятным. Истинная радость, как ее изображают в великих книгах, – еще более странная штука. Он помнил, как в детстве бродил по отцовским шоурумам, присаживаясь на разные диваны и стулья, кладя ноги на кофейные столики. У всех гостиных были помпезные названия: Французская провинция, Городской оазис, Классический кантри-стиль, Сельский приют. Однажды он спросил мать, почему у них дома нет такой мебели. Она сказала, что у них не продается такая мебель. Но почему? Да просто наши магазины обслуживают обычных людей, а не таких, как мы.

Если он лжец, то Кэтрин ему под стать. Она предпочла не замечать его истинную природу, как и его собственная мать, придумывала логичные объяснения нелогичным действиям, разумные основания неразумного поведения, иногда даже обвиняла себя в его провалах. Бедный Джордж! Он переутомился, перетрудился, ему просто нужен отдых, нужно оставить его в покое! И Джордж неизменно пользовался этим недопониманием.

Его жена вышла за какую-то воображаемую версию его, более воспитанную, приветливую, более верного мужа и отца. И брак их удовлетворял их молчаливому договору с родителями. Для Кэтрин беременность и свадьба вознесли ее с самых низов среднего класса, переполненного яростью и энергией, в статус благополучия, так часто принимаемого за счастье. А он взял себе жену, как и подобает мужчине, не только достаточно красивую, чтобы вызывать вежливый интерес, но и достаточно умную для разговоров за обедом и способную вести дом.

Они сделали то, что от них ожидали. Оба.

Он ехал домой по пустым черным дорогам. Он не мог устоять перед скоростью, ветром в волосах, чувством свободы – в этих местах копы попадаются редко. Мешали разве что тяжелые грузовики и расхлябанные пикапы, люди, неторопливо едущие с работы, кидающие из окон пустые банки из-под пива. Но сейчас здесь не было ни души. Дело шло к ночи – такое неопределенное время, когда на дороге может случиться что угодно. Беззаботно ведя машину с сильным превышением скорости, он, словно бросая вызов судьбе, смотрел на горизонт, где в полной гармонии слились свет и тьма, земля и небо – Иннесс назвал бы это идеальной композицией, смутной границей, на которой все вещи перестают быть видимыми.

2

Впервые он увидел ее на овцеводческой ферме – она спрыгнула с чьего-то грузовичка. Был сентябрь. Он вышел пробежаться. Жена попросила его на обратном пути остановиться на ферме, чтобы купить йогурта и сыра, который хозяева продавали соседям и туристам из холодильника в деревянной пристройке способом, рассчитанным на всеобщую честность: деньги нужно было класть в коробку из-под сигар. Девушка, очевидно, там работала. Джордж смотрел, как они сгружают овец и перегоняют на пастбище. Она вообще-то была почти девочка. Темные волосы, как у его матери, бледная кожа и злая улыбка, изгибающаяся, будто зачарованная змея, и он знал, прежде чем она успела что-либо сказать, что познакомится с ней и что это знакомство обернется катастрофой.

– Эй, – сказала она. – Я Уиллис.

Она жила с другими рабочими за гостиницей в общежитии, длинном, похожем на амбар здании со сколоченным из досок крыльцом вдоль всего фасада и с рядом окон под крышей. Когда солнечный свет заливал желтые ставни, это напоминало ранние картины Хоппера[46] – почти ностальгическая атмосфера сельской простоты. Позже на той же неделе, отправившись на пробежку в сумерках, он снова увидел ее – она шла через поле с фермы домой, с тонкими, как у жеребенка, ногами, сутулыми плечами, сосредоточенно глядя в землю и сунув руки в карманы, в теплых лучах заходящего солнца. Он слышал, как в чьем-то окне играет радио. Смотрел, как она вошла внутрь, а потом скользнули занавески на втором этаже и зажегся свет. Холодало. Он пошел по дороге, по обе стороны простирались поля. Темные сосны качались на ветру, как дамы в кринолинах. Проезжавший мимо грузовик светил фарами.

В доме было светло. Жена пекла пирог. В миске – нарезанные яблоки, на столе – взятые на время кулинарные книги. Кэтрин в переднике, с собранными в узел волосами. Она была больше не городская девушка, какая-то домашняя. Раскатывала тесто тонкими голыми руками, в белой блузке без рукавов. Глядя на нее, он почувствовал тепло и даже желание и подумал, почему же не любит ее сильнее.

Он поцеловал ее, она отстранилась.

– Ты холодный.

– Пахнет осенью, – сказал он. – Я разожгу огонь.

Он оставил ее и пошел в сарай за топором. Кто-то свалил дерево, и ствол, разделанный на кряжи, валялся на земле. Грязь была усыпана стружками, и он знал, что это место раньше использовали с той же целью. Он поставил один из чурбаков вертикально и опустил топор, расколов его напополам. Работа с топором пробудила в нем какое-то древнее устремление, и ему нравилось делать усилие, чувствовать тяжесть инструмента в руках. Наколов достаточно дров, он сложил их у крыльца. Мышцы рук побаливали. Он чувствовал свое тело, свою силу. В воздухе пахло землей. Когда он закончил, почти стемнело.

Сараю было двести лет, здесь было полно созданий и реликвий из прошлого – горшки, раковины, сломанный трактор, шаткие металлические стулья в помете летучих мышей. Положив топор, он заметил движение под стропилами – это улетала сипуха.

Дома он разжег огонь. За окнами почернело. Он стоял в темноте, глядя на огонь, думая о девушке. Он уже хотел ее, чувствовал связь с ней.

Он услышал, как подходит Кэтрин. Она взяла его за руку, и они ненадолго поддались смутному подобию гармонии, пока пламя пожирало столетнюю древесину.

На следующий вечер он наткнулся на девушку в библиотеке. Они с Фрэнни пришли сдать стопку детских книжек. Она важно исполняла эту задачу, заинтригованная таинственной щелью в стене, глотавшей книги, словно голодный зверь.

Девушка подошла и дернула Фрэнни за «хвостик».

Его дочка засмеялась и спросила:

– Как тебя зовут? Я Фрэнни.

– Уиллис, – сказала она, удерживая книги под мышкой и протягивая руку. – Если вы вдруг забыли.

– Нет, не забыл.

У нее была маленькая теплая рука. Она была в футболке с Элвисом Костелло [47], шортах и кожаных ботинках. Длинные черные волосы колечками сбегали по спине.

– Я подруга Эдди. – Когда он не отреагировал, она сказала: – Эдди Хейла. Он работает у вас.

Он старший из трех братьев, вспомнил Джордж. Сообразив, что мальчики, красящие дом, – это те же самые мальчики, что выросли здесь и трагически потеряли родителей, он сказал Эдди: «Она не захочет, чтобы вы работали здесь, если узнает», – и Эдди высокомерно сощурился и произнес: «Ясно, мистер Клэр. Если бы я купил этот дом, я тоже не захотел бы узнать, что владельцы покончили с собой».

Джордж почувствовал, что они достигли необходимого, пусть и окрашенного неловкостью понимания, некого подобия братских уз. Потом, когда они с женой совсем освоятся, он ей скажет. Рано или поздно она с неизбежностью узнает.

– А, тот самый Эдди.

– Да, тот самый. – Она чуть оскалилась, и стало понятно – она знает, что Джордж многое скрывает от жены. Ему стало интересно, что еще Эдди рассказал ей.

Фрэнни потянула за бахрому на шортах Уиллис.

– Смотри, чего могу!

– Пойдем посмотрим, Фрэнни.

Они смотрели, как его дочь запихивает очередную книжку в щель.

– Ух ты, такая большая, уже папе помогаешь.

Фрэнни серьезно кивнула. Девушка улыбнулась ему.

Сердце его отчего-то забилось.

– Я вас видел в гостинице, – сказал он.

– Просто подрабатываю летом – я учусь в Университете штата Нью-Йорк. – Она отбросила волосы с лица. – Взяла годичный перерыв, чтобы найти себя.

– Вы потерялись?

Она невесело улыбнулась.

– Просто пытаюсь понять, что к чему.

– Что именно?

– Как я справлюсь со всем этим…

– Этим?

– С жизнью, идиот.

– Ну, удачи. Надеюсь, ты найдешь, что искала.

– Спасибо. – Она подождала, словно собираясь с мыслями, потом посмотрела на него дружелюбно. – Так вы часто сюда приходите?

– Вообще говоря, да. Мне нравятся здешние завсегдатаи.

– Мне тоже. Почти все они мертвы. – Она переложила книги под другую руку. Она читала Китса и Блейка.

– Вижу, тебе нравится трудное чтение. Неразжеванное.

– Именно. Я и так понимаю.

– Пока в голову не ударит.

– У меня высокий порог чувствительности.

Они флиртовали. Ему показалось, что это забавно.

Она усмехнулась и показала томик Блейка.

– У нас в прошлом году были по нему занятия. «Бракосочетание Неба и Ада»[48]. Знаете такое?

– Слишком хорошо, – сказал он, но она не заметила сарказма. Он разглядывал ее лицо, веснушчатый носик.

– «Активное зло лучше, чем пассивное добро», – процитировала она Блейка.

– Он абсолютно прав, – сказал Джордж. – Но в наши дни зло бывает довольно страшным.

– Знаю. – Она вздрогнула. – Его так много в мире. – Она медленно подняла глаза и сказала: – Зло мне хорошо знакомо.

– Вы ведьма?

Она усмехнулась.

– А что, если да?

– Я бы не отказался полетать на вашей метле.

– Я имею в виду свое гребаное детство.

– О, – сказал он мягко, – ну хорошо. – И подождал, пока она продолжит.

– Когда узнаю вас лучше, запишу вас.

– Вы разожгли мой аппетит. – Он улыбнулся, она улыбнулась в ответ, они словно заключили молчаливое соглашение.

– В любом случае одно невозможно без другого, – сказала она, смахивая волосы с плеча. – В смысле добро без зла.

– Тогда мы составим отличную пару.

– Гм, надеюсь, вы не слишком добры.

– Это было бы чересчур, – согласился он.

– Расскажи мне о своих друзьях. – Она кивнула на сумку с книгами. – «Доброй ночи, Луна» – это же твоя любимая, да, Фрэнни?

Фрэнни кивнула, запихивая очередную книгу в щель.

– А у вас?

– То, что я обычно читаю, тут не достать, – сказал он.

– Вы сноб?

– Нет, но я много читаю нехудожественного, научные журналы, книги по искусству. Я историк искусства. Преподаю в Сагино.

– А, – сказала она и зевнула. – Это скучно?

– Скучно? – Он пожал плечами, немного обиженный. – Вовсе нет.

– Я не могла пройти мимо картин с Иисусом. Все эти девы и ангелы. – Она выглянула из окна. – В общем, мне пора. У меня встреча. Пока, Фрэнни. – Она нагнулась и пожала руку его дочери, позволив ему заглянуть в вырез ее рубашки. – Увидимся, профессор.

– Да, – сказал он, – надеюсь, увидимся.

Джордж смотрел, как она уходит, овеваемая ветром. Она сложила книги в корзину велосипеда и уехала.

– Папа. – Фрэнни потянула его за пиджак. – Папа! Мне нужны книжки!

– Правда? Давай посмотрим, что тут есть.

3

Теннисный клуб «Черная лужайка» был тихим, претендующим на элитарность заведением в стороне от шоссе, в конце проулка, заросшего кустами жимолости и кишащего дикими индюшками, – проезжая там, он вечно натыкался хоть на одну. Они ссорились по кустам, словно нарядные старые дамы, приодевшиеся по особому случаю. Это был один из немногих в Штатах клубов, где еще сохранились поросшие травой корты, хотя твердое покрытие было куда популярнее. Конечно же, требовалась белая спортивная одежда. Вдоль кортов стояли деревянные домики, выкрашенные в тускло-зеленый цвет, а от бассейна без подогрева открывался вид на далекие Катскиллские горы, на поверхности воды плавали сосновые иголки. Никто не плавал, кроме шведской жены богатого судовладельца, она не говорила по-английски и рассекала воду в белой купальной шапочке, а по всей территории, составлявшей четыре сотни акров, бегали собаки. Клуб, с террасами и навесами, некогда был настоящим домом аристократов, но сейчас выглядел невзрачно и запущенно. Здесь был уютный небольшой бар, где они выпивали после еды. Том Брэйден, спортсмен-профессионал, с жестким выгоревшим на солнце лицом, пригласил его играть по выходным до полудня, когда на корты пускали только мужчин. Партнер Джорджа – Джайлс Хендерсон, по прозвищу Желе, был тяжел и быстр, пусть ему уже и шел восьмой десяток. У него были короткие седые волосы и умные безжалостные глаза, и он играл на удивление ловко для человека таких габаритов. Четыре года назад он бросил Уолл-Стрит и вместе со своей второй женой, Карен (конечно, имя ее следовало произносить «Карин») купил гостиницу у дороги. Гостиница находилась в историческом здании с видом на пастбища. Еще у них была овцеферма и знаменитые обеды с ягнятиной. Если подъехать к ночи, можно было увидеть свечи в уличных светильниках, как в девятнадцатом веке, когда это была дорожная станция по пути в Олбани.

Джордж и Желе играли против двух сильных противников: Брэма Соколова, который называл себя фермером, и кардиолога на пенсии по имени Боб Твитчелл, которого все называли Док. Джордж играл хорошо. В конце концов, именно благодаря теннису он не вылетел из «Уильямса» – учился он неважно, но проявлял мастерство на корте и какое-то время участвовал в чемпионатах страны. Они с Соколовым были примерно одного возраста и легко сдружились.

Как-то в воскресенье, когда уже начало темнеть, подъехал старый зеленый «рейндж-ровер». Это были Брэм с женой – Джордж вдруг вспомнил, что ее зовут Джастин. Она была доцентом в Сагино и ткачихой, и они познакомились в день, когда он проходил собеседование. Брэм был одет не для тенниса и казался каким-то растрепанным в мешковатых брюках, старой футболке и старых ботинках фирмы «Стэн Смит». Джастин была сложена как крестьянка с картины Курбе[49], с тяжелыми чертами, ее отличала уверенность, присущая тем, кто работает руками.

Они поднялись на крыльцо. Брэм нес два хлеба, он держал длинный багет, словно винтовку, а круглый каравай – под мышкой.

– Ну, здрасте, – сказал Джордж. – Добро пожаловать.

– Все хорошее бывает парами, – сказал Брэм. – Вы же знакомы с Джастин.

– Конечно. – Он пожал ее теплую руку. – Рад видеть.

– Взаимно, – сказала она с улыбкой. – Мы вот решили заскочить.

– Заходите, выпьем. Кэтрин как раз укладывает Фрэнни спать.

Они вошли и последовали за ним на кухню, где он нашел бутылку джина и лаймы.

– Вино у нас тоже есть.

– Вино – замечательно, – сказала Джастин.

Брэм предпочел джин.

Джордж был рад услышать, что Кэтрин спускается по лестнице.

– Я вроде как голоса услышала. Какой приятный сюрприз!

– Такое тихое место, – сказала ей Джастин. – Я всегда хотела побывать внутри.

Они прогулялись по гостиной и кабинету Джорджа.

– А, у вас есть пианино. Вы играете?

– Так себе, – сказала Кэтрин.

– Она такая скромная, – сказал Джордж.

– Они оставили его – те, прежние жильцы.

– Хейлы, – пояснила Джастин. – Бедная Элла.

Жена Джорджа чуть побледнела.

– Вы ее знали?

– Немного. Она была настоящая красавица.

Вдруг стало очень тихо.

– Можем выйти на улицу, если хотите, – предложил Джордж.

Тогда Кэтрин словно вспомнила о хороших манерах.

– Да, там терраса. Я принесу вам поесть.

– Не беспокойтесь. Мы просто зашли поздороваться.

Но Кэтрин уже исчезла на кухне. Они сидели и ждали на террасе в лучах вечернего солнца, пока она не принесла поднос с сыром, оливками и багетом Брэма, который они разрывали руками.

– Чудесный хлеб, – сказала Кэтрин.

Брэм улыбнулся.

– Мой собственный рецепт.

– Он настоящий человек Возрождения, – сказала Джастин.

– Я недавно занялся хлебопечением. Раньше был бухгалтером, потом просто понял, что больше не могу этим заниматься.

Джордж на миг посмотрел в глаза Кэтрин. Он знал, что она не одобряет людей, которые бросают работу, как только могут себе это позволить. Трудно возвыситься в глазах его жены тем, что ты богаче самого Господа.

– Теперь он пишет роман.

– Честолюбивый замысел, – сказал Джордж. – О чем же?

– Понятия не имею.

– Звучит многообещающе.

Джастин спросила:

– А вы чем занимаетесь, Кэтрин?

– Я домохозяйка.

Джордж почувствовал вызов в ее тоне. Она посмотрела на него и улыбнулась, и его это тронуло.

– Она прекрасная мать, – отметил он.

– Как мило.

– У вас есть дети? – спросила Кэтрин.

– Нет… А я ткачиха.

– В городе есть магазинчик, – сказал Брэм, обмениваясь с ней улыбками. – Там продают ее изделия, очень красивые.

– Нужно будет заглянуть, – сказала Кэтрин.

– Вам не нужно ничего покупать. Вообще-то я бы с радостью сделала бы для вас шарф. Вы какой цвет любите?

– Думаю, синий. Но и куплю с удовольствием.

– Не надо. – Она подалась вперед и взяла Кэтрин за руку. – Мы подружимся.

Его жена покраснела, глаза ее сияли.

– Буду рада.

– А еще Кэтрин художница, – сказал он, почти извиняясь. Он кашлянул. – Она профессиональный реставратор.

– Впечатляет, – сказал Брэм.

– Ну, я не закончила учебу. – Кэтрин выпрямилась. – Я ушла…

– В смысле вы не окончили университет? – перебила Джастин.

– Да, родилась Фрэнни. – Она смущенно помотала головой. – Мы поженились.

«Какое поражение», – подумал он.

– Вы же всегда можете вернуться, – заметила Джастин.

– Кэтрин реставрирует фрески. Она работала с известными архитекторами.

– Я как правило отмывала за ними кисти.

– Это стало совершенно особой нишей, – добавил он.

– Отмывать кисти? – спросила Джастин.

– Нет, – сказала Кэтрин. – Писать Иисуса. Джордж прав, это моя ниша.

Они с Джастин переглянулись. «Это их тайный язык», – подумал он. Многозначительная тишина колоколом звенела в ушах.

– Вы очень религиозны? – осторожно спросила Джастин, будто Кэтрин была чем-то больна.

– Мы агностики, – пояснил Брэм. – Ну… то есть она. Я иудей.

– То есть, – пояснила Джастин, – мы едим бейглы[50] по воскресеньям и раз в год брискет[51], на праздниках. Он готовит отличный брискет.

– Мы католики, – сказала Кэтрин.

– В теории, – сказал Джордж. – Я отказываюсь связывать себя с какой-либо конфессией.

Она пригвоздила его взглядом.

– Мы растим дочь католичкой.

– Это неофициально, – сказал он – вот как они свернули на эту тему? Да, она в последнее время увлеклась этим. Она хотела водить Фрэнни в церковь, он был против. Он перерос религию, как тесный костюм. Все ненадолго умолкли, неудовольствие его жены было очевидно. Он изучил взглядом Джастин и Брэма, ожидая чего-то вроде осуждения, но они никак не отреагировали. – Думаю, я просто не доверяю ничему, что именуется «организованным». Возможно, я предпочитаю хаос.

– Милый, – сказала Кэтрин, – ты же знаешь, это не так.

Он продолжал – хотел сказать, хотел, чтобы она услышала. Ее слепое благочестие не только выглядело постыдно, оно делало ее какой-то заурядной.

– Думаю, все зависит от того, из какого пруда пить.

– Верно, – сказала Джастин, – там много показухи. Но каждому свое.

– Это личный выбор, – подчеркнула Кэтрин.

– Разве вам не нравится? – Джастин посмотрела прямо на Джорджа, и он почувствовал, что они поняли друг друга.

– Хотите еще выпить? Брэм?

– Вино не холодное, – пожаловалась его жена.

– Я принесу льда.

Он прошел внутрь, радуясь, что остался один. Из окна кухни он видел всех троих на террасе. Волосы жены сияли в солнечных лучах, она отбросила их за спину и заправила за уши, как делала, когда он с ней только познакомился, и вдруг словно преобразилась в неловкую девушку, которую он подцепил в «Уильямсе». Она не особо изменилась. Он снова спросил себя, почему не может любить ее сильнее.

– Нужно как-нибудь поиграть, – сказала Кэтрин, когда он вышел на террасу с ведерком льда и напитками для Брэма и для себя. – Пусть ребята получат все за свои деньги.

В таких случаях Джордж по-настоящему осознавал преимущества брака. Четверо абсолютно цивилизованных людей проводят вечер вместе. Его жена сидит, прямая, как скрипачка. Джастин и Брэм, недавно открывшие для себя удобства цивилизации, изображают взрослых.

– Она хорошо играет. – Он услышал свой голос словно со стороны. И правда, на корте Кэтрин выглядела достойно. Они играли в колледже, и он помнил ее в теннисной юбке.

– С удовольствием, но я безнадежна. – Джастин улыбнулась. Он раздавал напитки. – Боюсь, я склонна к более творческим видам физической активности.

Джордж не мог не спросить:

– Ну, например?

– Йога, конечно. Жаль вас разочаровать. – Она повернулась к Кэтрин. – В городе дают уроки, если вам интересно. В школьном спортзале.

– Придется тянуться за вами, – сказал он, пытаясь пошутить.

– Вам понравится, – обещала Джастин.

Кэтрин улыбнулась и кивнула.

– Я бы не отказалась. Точно.

– А вы, Джордж? – спросила Джастин.

Он был готов поклясться, что она флиртует.

– Не думаю. Мои сухожилия, или как их там, натянуты, как гитарные струны. Это может быть опасно.

– Вы не выглядите напряженным.

– Уж поверьте мне. – Он поднял стакан. – За то единственное, что меня расслабляет.

– Скверно. Вы многое упускаете.

– Джастин каждый год ездит в Индию, – сказал Брэм. – У нее там есть гуру.

– Хорошо, – сказал Джордж.

– Я всегда хотела съездить, – сказала Кэтрин.

«А я и не знал», – подумал он.

– Это такой духовный опыт.

Кэтрин покосилась на него, теребя подол юбки.

– Я слышала, там грязно. Это правда?

«Там, куда ездит Джастин, – нет», – подумал он.

– Да, конечно, там живут бедно, – сказала Джастин. – Но люди замечательные. И пейзаж, цвета, просто ошеломляет. Розовый, красный, оранжевый. Это правда нечто. Каждый раз, когда еду туда, чувствую… – Она покачала головой, словно им все равно не понять.

– Чувствуете что? – спросил Джордж.

– Будто меня обнимают, – наконец сказала она.

В ярком свете, он заметил ее груди, тяжелые черты лица, твердо стоящие на земле ноги в сандалиях. Она была похожа на римскую принцессу. Такой классицизм, сила и ум, которые он находил привлекательными.

– Только посмотрите, какой закат, – сказала его жена.

– Дешевка, но мило, – пожал плечами Брэм.

Они посмотрели на солнце, огромное, сияющее. Они сидели и смотрели, как оно исчезает за деревьями. Все долго молчали, и вскоре стало темно. Тишина казалась жутковатой, и они обрадовались, когда Фрэнни пробежала по пустому дому, громко зовя маму.

4

Несколько недель спустя Джайлс Хендерсон пригласил Джорджа и Брэма в гостиницу пострелять по тарелочкам. Был прекрасный осенний день, прямо как на картине Иннесса «Утро, Катскиллские горы», подумал он – верхушки дубов пламенели алыми листьями. Джордж много лет не стрелял, но поддался буржуазной моде на спорт и смог попасть в несколько тарелочек. Позже, в духе этого меланхоличного вечера, они сидели в темном холле, пили бурбон и курили сигары. Желе дымил как паровоз, и лицо его было покрыто сеткой поломанных капилляров. К удивлению Джорджа, официанткой была та девушка, Уиллис. В пустой столовой она сидела одна за столом, заворачивая приборы в салфетки. На ней было короткое серое платье с белой каймой и передник – такая форма. Волосы были стянуты заколкой, между губ – сигарета. Дым и яркий свет из окна создавали вокруг нее таинственную ауру. Она чуть обернулась, словно почувствовала его. В профиль он увидел линию ее подбородка, острую скулу, изгиб верхней губы. Она была похожа на девушку с картины Делакруа «Сирота на кладбище»[52] – та же очевидная, но будто непризнанная красота, черные глаза, страх.

Трое мужчин сделали заказ, и она принесла им еду на большом круглом подносе, подпирая его плечом. Пока она расставляла тарелки с устрицами, копченой форелью и лимоном, он заметил ее тонкие пальцы и облупившийся лак на ногтях. Она наклонялась и бегала в коротком платьице с задумчивым высокомерием, которое заставило его почувствовать себя никчемным. Они перешли на вино, терпкое каберне, и в том, как она его открывала, было что-то сексуальное – ее руки на зеленом горлышке бутылки, когда она извлекала пробку, и после нескольких бокалов у Джорджа создалось впечатление, что она совершенно намеренно его избегает. Он последовал за ней по пустому коридору в сторону туалетов.

Она резко обернулась.

– Что вам нужно?

Он не мог ответить.

– Я заметила, что вы на меня смотрите.

– И что? Разве это так странно?

– Так что вам нужно?

– Ты уже знаешь, что мне нужно.

«Это просто случилось», – рассуждал он. Возможно, он втянул ее в это. Он старше и довольно влиятелен. Может, ей понравилась его внешность, как и другим женщинам – отросшие волосы, борода. Кэтрин когда-то говорила, что у него благородный взгляд. У него были карие глаза, совсем обычные. Он послонялся рядом, дожидаясь, пока она закончит работу, и они пошли к ней. Кровать в ее комнате была узкая и жесткая, как гроб. На столике стояла жестяная банка из-под чая, которой она пользовалась как пепельницей, и миниатюрная лампа Аладдина с благовониями. Он осторожно присел на край кровати и смотрел, как она сбрасывает сапоги. Он думал о Кэтрин, о том, что ему не следует быть здесь с этой девушкой, что он опять взялся за старое, а надо бы встать и уйти, но она сняла носки, и он смотрел на ее худые грязные ноги и маленькие руки и был не в силах пошевелиться. У нее было бледное лицо и темная пелена волос, резковато поблескивающие глаза.

– Хватит думать о ней, – сказала она. А потом она его поцеловала, и он ответил, и у ее губ был вкус теплого молока, он не мог остановиться.

Потом они лежали в крохотной комнатке. Было очень тихо. Он осознавал, что за окном – мир, холодный воздух, запах земли, мертвые листья. Темнело.

– Ты какой-то грустный, – сказала она.

Он кивнул, потому что знал, что все внезапно изменилось.

– Мы сделали что-то ужасное.

– Да.

Она бросила на него холодный взгляд.

– Тебе нужно уйти.

– Погуляешь со мной?

Они пошли в лес. Было холодно. Она дрожала в его руках, рот у нее был теплый и солоноватый. Он отбросил волосы с ее лба – тот был влажным, и он подумал, не поднялась ли у нее температура, а потом решил, что в таком случае он эту температуру заберет, сцелует. Над головой качались деревья, будто траурная стража. Они долго-долго шли под деревьями.

Этот день напоминал музыкальную пьесу, песню, которую один раз слышал, потом неточно запомнил и больше не слышал никогда.

Позже, дома, он радовался теплу и удобству. Жена у плиты, накрытый стол, маргаритки в белом кувшине. Все чистое и на местах, белье аккуратно сложено, кровати заправлены. У двери сапожки его дочери, разбросанные сосновые шишки. Он выпил виски – чувствовал, что нуждается в этом, а Кэтрин играла на пианино. Он смотрел, как она играет, на тонкие мышцы ее спины, красивые плечи. Она играла Грига, и музыка, как река, возвращала его к ней. Он подумал о вечере с Уиллис, как она пахла свежим воздухом и землей. Она была как сокровище, которое ты откопал и очистил от земли, со своей историей и прекрасными трагедиями. Музыка медленно лилась, и он мысленно вернулся в ее комнатку, как она страдала под ним, и почувствовал себя в высшей степени довольным. Жизнь его была проста и прекрасна. Старый дом, наполненный музыкой, дочка изображает кошку и бегает на четвереньках, потом забирается к нему на колени.

– Мяу, – сказала она и поцеловала его.

Он снова начал видеть.

Пейзаж открылся ему. Бурые поля. Бледный горизонт.

Она была слишком молода для него. Он это знал. Но он доверял ей. Было слишком рано утверждать, что он знает ее, но он чувствовал, что они и правда знают друг друга. Душой и телом. Он подумал, это ведь больше чем секс. Это что-то другое, куда глубже. Он обладал ею. Она отдала себя ему.

– Кажется, я в тебя влюбился, – сказал он ей.

– Ты меня едва знаешь.

Он сидел и смотрел на нее. Она была свободна в своем теле и, в отличие от его жены, двигалась, не обдумывая свои движения.

Она стояла голая у окна, белая занавеска касалась ее бедра. Она смотрела на него, попивая чай из кружки. Комната была тесная, пол залит горчичным светом, от ее сапог пахло лошадьми.

Она редко говорила о своей жизни, о детстве, о чем угодно, что было до их встречи. Она была девушка, просто девушка. О том, что у нее есть семья, говорила лишь маленькая фотография в рамке на тумбочке – Уиллис с мамой, как она пояснила, в ее первый день в колледже. Видимо, тогда дул ветер – судя по их растрепавшимся волосам и рассеянным выражениям лиц, фотограф чуть поспешил, и они были не готовы.

Она хотела стать поэтессой. Она была одержима Китсом[53]. Она сидела голая на единственном стуле и декламировала стихи, особенно любила «Четыре разных времени в году». Он смотрел на нее в нечетком свете, на то, как складываются ее губы, на кончики пальцев, держащих книгу, прямую спину, длинные бедра на потрепанном плетеном сиденье, грязные ноги на половичке. Он чувствовал, как мир ускользает, и это ощущение ему нравилось.

Весной мы пьем беспечно, на ходу

Прекрасное из полного ковша…

Потом – зима. Безлика и мертва.

Что делать! Жизнь людская такова[54].

Они гуляли и лежали на траве, глядя в небо. С ней он чувствовал себя свободным, собой, хоть и не знал, кто он такой по сути. Он смотрел на нее – прозрачная кожа, полные темные губы, черные волосы – и буквально терялся.

Иногда они пили вино в полдень, когда его жена думала, что он в колледже. Они занимались любовью, задернув занавески, внизу в стойле топали лошади.

– Я оставлю жену, – сказал он ей, зная, что не сделает этого.

– Нет, Джордж. То, что между нами, – это временное. Оно не имеет значения.

На миг ему показалось, что она его превосходит. Он не мог смотреть на нее. Она встала с кровати и натянула брюки и сапоги. От нее пахло стойлом, и на миг он проникся к ней презрением.

– У нас нет ни прошлого, ни будущего. Только настоящее.

Возвращение в собственную жизнь было для него словно пробуждение от тревожного сна. Он знал, что должен с этим покончить, больше с ней не видеться, что это ниже его достоинства. Но казалось, что прекратить сейчас решительно невозможно.

– Как пробежка? – спросила жена.

– Дошел до шести миль.

– Впечатляет. Молодец.

– Я хочу побегать, папа, – сказала Фрэнни.

Он взял изящную ручку дочери.

– Хорошо, давай побегаем за мамой по дому.

Так они и сделали. И Кэтрин смеялась, убегая. Ее хорошенькое личико раскраснелось. Когда они устали и вспотели, он разжег камин, и они читали Фрэнни книжки до самого вечера. Когда за окнами стемнело, его жена ушла готовить ужин.

Животноводство

1

Они познакомились в Гэмпшире, на занятиях по животноводству. Это был молодой колледж, здесь поощряли свободомыслие и безграничную любознательность. Теплые весенние дни они проводили на лужайке, вскидывая кулаки вверх. Зимой они набивались в машины и ехали в другие штаты бороться с коррупцией. Вашингтон, Гротон, Гаррисбург. Они протестовали против больших корпораций, апартеида[55], загрязнения окружающей среды, равнодушия и жадности. Они читали Эмму Голдман[56] и Кропоткина[57]. Они знали, как обмякнуть в руках полицейских. Они стояли на холоде, дрожа, и угощали друг друга чили[58] в пластиковых стаканчиках. Они брались за руки, образуя живые цепи, и пели «Преодолеем!»[59]. Анархия оказалась заразительной идеей. И через нее она узнала свое истинное «я» – феминистка, гуманистка, аграрий, романтик, и постепенно избавилась от оболочки, тщательно созданной родителями, чтобы узнать, что таится внутри. Позади остались этические шарады религиозной школы. Позади была тактика запугивания, объявлявшая ее тело биологическим врагом, рутинное унижение, заставлявшее ее отчаянно искать партнера, кого-то, кто сможет полюбить даже ее.

Вот она – настоящая Джастин: приземленная, с большой грудью и волосатыми ногами, с естественным запахом тела. У нее была бледная кожа и темные мрачные глаза, волосы она собирала в длинную толстую косу. У нее была редкая, старомодная красота, как с картины. И потом, у нее был вполне здоровый аппетит. Она любила яркие вкусы, репу и лук, все еще пахнущие землей, редиску, пачкающую пальцы листовую свеклу, хлеб, теплый, как плоть – она сама пекла его.

Муж ее, Брэм (полностью – Абрахам), обладал некой мужественной чистотой, его просторные фланелевые рубашки пахли овцами, всклокоченные волосы, карие глаза, из карманов выпадают книжки – Рильке[60], Гамсун[61], Чехов. Он однажды сказал ей: «Что бы со мной было без Чехова?» Они занимались любовью в его комнатке в колледже, а потом она сидела в старом коричневом кресле, которое он нашел на улице, пила бурбон, ела мандарины и слушала песню «С учетом всего». По утрам они шли через яблоневый сад к Аткинсу и ели там пончики с кофе и читали газеты. Они были друзья, которые стали любовниками. Нет, они были любовники, которые стали друзьями. Они поженились следующим летом, после выпуска, на цветочной ферме в Амхерсте. Они устроили праздник в Лорд-Джеффри-Инн, под тентом, и отправились в свадебное путешествие в Прованс. Ей никогда не забыть все те подсолнухи, бесконечные подсолнечные поля, и маленький кинотеатр, где они смотрели «Лолиту» с французским дубляжем.

Сначала Брэм хотел стать философом. Потом романистом. И вот он стал фермером, который хотел стать романистом. Земля досталась им от дальнего родственника, который охотился на ней по несколько недель в году. Они были из богатых семей, но делали вид, будто это не так – старый дом так и не отремонтировали, ненатертые полы, плохо отапливаемые пустые комнаты, пара бесценных антикварных вещиц и зеленый «рейндж ровер» во дворе. Брэм был единственным ребенком. Отец его был известный дирижер, который несколько раз состоял в браках с актрисами, не особо любившими музыку. Они каждый год навещали его в Тэнглвуде, и очередная его жена всегда готовила сложносочиненную еду для пикника и укладывала в ивовые корзинки. Мать Брэма, непризнанная художница, умерла, когда он был маленьким, и он сказал Джастин в одну из тех редких минут, когда был готов показаться ранимым, что так и не смог с этим смириться. Мать Джастин держала антикварный магазин в Саванне, она устала быть психологом, а отец ее был хирург-ортопед; у нее были две успешных сестры, близняшки, они жили в Мэне, и у обеих было всего по три: три диплома, три дома, три работы, трое детей. У Брэма и Джастин детей не было.

Джастин организовала себе студию в унылой комнате рядом с кухней. Они разводили овец и альпак, и она красила шерсть и сама пряла ее на старой молочне. В итоге полы были все цветные, нити текли по дому разноцветными реками. У окна стоял ткацкий станок, терпеливый наперсник. Два дня в неделю она преподавала в колледже ткачество и текстиль. Для женщины Джастин была не особо тщеславна и гордилась, что полагается на умственное, а не на физическое, и что презирает любые украшательства. Она носила мешковатые мужские джинсы, фланелевую рубашку и рабочие сапоги, а для красоты пользовалась лишь водой и мылом. У нее были крупные худые руки, как говорил ее отец – руки аристократки, но они загрубели от постоянной работы. Закончив дела дома и на ферме, она ткала одеяла и шарфы, которые продавала в магазине в городе, куда часто заглядывали странноватые родители ее студентов.

Джастин наслаждалась простыми радостями, стол был усыпан хлебными крошками, гранатами и желудями. Эти образы напоминали поэтические строки, и она очень восхищалась поэтами и людьми вроде Брэма, которые могли видеть красоту в привычных вещах. Для Джастин счастье было как вкусный суп, кипящий день напролет. Ветер, дующий над полем, свистящий в ставнях. Толстая пряжа, преображающаяся в ее руках. Она любила лицо мужа, его запах и то, как его волосы свисали над воротником, будто черная краска, но больше всего – то, как она чувствовала себя в его объятиях: согретой, сильной, любимой.

Кроме альпак и овец у них были куры. Кролики и две большие собаки – Руфус и Бетти, а на дальних холмах жили койоты и медведи, а порой встречались пумы и волки. Она гуляла по земле и восхищалась ее великолепием. Это почти пугало, и когда ночью дул сильный ветер, он подрывал ее собственное положение в иерархии вещей. Это еще ладно, но зимой холодный безжалостный свет ничего не возвращал. Под ногами стыли старые сосновые доски. Стекла дрожали в рамах.

Вот куда они пришли. Это был их выбор. Их жизнь.

От знакомых в колледже она слышала про Джорджа Клэра. Они с женой были бедные неудачники, которые купили ферму Хейлов. Он вроде как был большой спец по истории искусств. В день, когда его брали на работу, она прикинулась, что не знает, кто он такой, когда они встретились в очереди в кафетерии.

– Я новый преподаватель, – сказал он. И они пожали друг другу руки, подвинув подносы и блокноты. – Приступаю осенью.

Клэр был из тех мужчин, которых считают красивыми. Правда, чего-то ему не хватало, но, может, дело было в ее снобизме. Он был одет на собеседование – штаны хаки, белая оксфордская рубашка, претенциозный красный галстук-бабочка (возможно, новенький) и твидовый блейзер из ткани, цветом и фактурой напоминающей гранолу. Он обладал скучной красотой диснеевского принца, который в силу своей дурацкой везучести всегда получит девушку. Противоречащие в целом консервативному его облику рыжеватые волосы были длинные, растрепанные, а очки в проволочной оправе придавали ему стильность в духе Джона Леннона – совершенно, как она понимала, притворную. За две минуты он успел ознакомить ее со своей академической родословной, включая престижную награду, названную в честь эксцентричного миллионера, собиравшего пейзажи школы реки Гудзон.

– Правда? – спросила она – ей уже стало скучно. Она постоянно натыкалась на людей такого плана. Он был из тех, кто без проблем переживает отрочество, на ком опыт не оставляет шрамов, у кого будто бы и нет истории.

Как оказалось, у них было что-то общее, например оба играли в теннис. Джордж скоро сообщил, что играл в студенческой команде. Брэм был игрок, лишенный элегантности, зато сильный и упорный. Мужчины играли парами по субботам, а они с Кэтрин и остальные жены смотрели с садовых кресел или лежа на траве за кортами. Вокруг бегали босоногие дети. Фрэнни, дочка Клэров, сидела на траве и обрывала лепестки с маргариток, потом пропускала их сквозь пальцы, как хлопья снега. Иногда мужчины ругались, сердя жен, причем особенно этим отличался Джордж. Однажды, когда Брэм легко отыграл очко, он так разошелся, что бросил в него ракеткой, и Брэму пришлось зашивать бровь. Ей показалось красноречивым, что партнер так и не удосужился извиниться. И все же это был маленький городок, и людей приходилось принимать такими как есть. Иногда после игры они выпивали все вместе в темном баре при клубе, который славился своими забористыми «Кровавыми Мэри», на поверхности которых плавали толстые стружки хрена. Картина складывалась по мере того, как она наблюдала сложные любовные шарады Клэров. Они были явно не сельские люди. Они не знали, что делать со всей этой землей. Поговаривали, что ферма, которую они купили, проклята. О трагедии Хейлов любили посудачить на вечеринках, изрядно подвыпив, – тогда становились допустимыми невежливые замечания относительно соседей и разного рода трагических происшествий. Мальчиков видели в городе с дядей. Джастин часто видела их у Хака – они катали тележки, носились и вообще скверно себя вели, но люди жалели их и не делали замечаний. Однажды, через несколько недель после смерти их родителей, она застала младшего мальчика, Коула, за кражей стейков – он пихал их себе за пазуху. Он ждал, что она позовет кого-то, и просто смотрел на нее, одновременно угрюмый и ранимый, и она подумала, что он вот-вот расплачется. Достаточно было увидеть его глаза, чтобы захотеть, чтобы это сошло ему с рук, и она стояла неподвижно, пока он не вышел из магазина.

На поминальную службу в церковь Св. Джеймса пришло много горожан, и они с Брэмом тоже зашли выразить соболезнование. Мальчики сидели на передней скамье, рядом с дядей и его девушкой. Джастин разглядывала их лица, все – вариации друг друга, у всех троих – самые примечательные голубые глаза, какие она когда-либо видела, и тогда ей в глубине души захотелось стать матерью. В тот вечер они с Брэмом пришли домой и занимались любовью, будто кролики, не предохраняясь, и она плакала в его объятиях о тех мальчиках и о ребенке, которого, как она надеялась, они зачали. Но чары материнской тоски оказались недолгими, и, к ее облегчению, месячные пришли на следующей неделе.

У нее не было нужды преподавать. Она думала, что делает это вроде как на общественных началах и для того, чтобы победить распространенные предрассудки относительно ткачества, которое часто считали просто дорогим хобби, а вовсе не видом искусства. Все те годы, что она провела в Сагино, она чувствовала, что ее избегают интеллектуалы-искусствоведы, художники и скульпторы, считавшие ее просто ремесленником и проявлявшие интерес к ее работе лишь тогда, когда им хотелось купить шарф к Рождеству. Для нее и Брэма дело было не в деньгах. Они оба привыкли, что денег-то как раз вдосталь. Однако же, оценивая себя на фоне других, она думала, что может легко без них обойтись. Она все равно будет заниматься творчеством, и они с Брэмом всю душу вкладывали в работу на земле. Она тратила легко, но не легкомысленно, всегда с целью жить хорошо, со смыслом. Еще она придирчиво выбирала и могла довольно далеко отправиться за чем-нибудь вроде органического мяса, которое они покупали у фермера с Мальты, или вина с армянских виноградников. Как бы она ни любила ухаживать за скотом и работать на ферме, это все же был тяжелый труд, и ей нравилось побыть одной за рулем во время получасовой поездки в колледж вдоль реки. И ей нравилась ее большая аудитория с ткацкими станками, где несколько студентов работали ловкими неопытными пальцами в полной тишине, сосредоточенные, как арфисты.

Ей не хотелось испытывать симпатию к Джорджу, но все же. Они вместе обедали в столовой. Сначала они сталкивались будто случайно, и Джастин перед ним заискивала. Не то чтобы она находила его особенно интересным или привлекательным – просто он словно требовал, чтобы вокруг него суетились, иначе его эго пострадает. Сидя за столиком над подносами с поджаренными сэндвичами и томатным супом, она с мучительной ясностью чувствовала, что пояс тесноват, а вельветовая юбка слишком туго натянута на бедрах. Даже мимика ее была слишком оживленной, слишком исполненной энтузиазма и серьезности. Скоро они стали обедать вместе регулярно, по вторникам и четвергам после утренних пар, за столом в дальнем углу с видом на сад со странными современными скульптурами – к примеру, там была каменная ладонь размером с почтовый ящик. Джордж был в своем «профессорском» наряде: белые накрахмаленные рубашки, блейзер из «гранолы», штаны-хаки и бабочка. Джастин задумалась, сколько же времени тратит его жена, прилежно гладя рубашки, – сама она считала глажку напрасной тратой времени. Что такого в складках?

Кэтрин казалась милой – заезженный, но подходящий эпитет. Она была дама хрупкая, даже, пожалуй, слишком, и довольно сдержанная, хотя Джордж извиняющимся тоном пояснял, что его жена просто застенчива. Кэтрин была хорошенькая – такая неяркая «недокормленная» внешность, к которой стремились многие женщины в клубе. Она решила, что это что-то вроде эстетической позиции, но, опять же, Джастин могла быть строга к женщинам. По правде, многих из них она вовсе не находила интересными. Или, дипломатически выражаясь, она не разделяла их интересы. Женщины ее возраста, как правило, были заняты детьми. Это просто другой склад ума. Она научилась говорить окружающим, в том числе своим родителям, что они с Брэмом пытаются, хотя она вовсе не была уверена, что хочет ребенка, а он ее не заставлял. Такого рода личный выбор не пользовался популярностью, но Чозен – место, где трудно быть свободным от ожиданий общества. По большей части они общались с изгоями и нонконформистами. Многие из знакомых ей женщин были немолоды, ветераны разрушенных браков, поэтессы, феминистки, лесбиянки. Она посещала ежемесячные встречи женского клуба, где у каждой была какая-то особенность, которой Джастин восхищалась, и с их помощью она делала семимильные шаги в постижении собственных достоинств.

Она решила, что Кэтрин идет голубой. Она сидела за станком и разбирала пряжу. Хороший французский голубой, как глазки на павлиньем хвосте, и густая шерсть напомнила о подарившей ее щедрой овце. Тепло и удобно, подумала она. То, что нужно женщине вроде Кэтрин Клэр, потому что ей явно трудно в этом городке. Она непохожа на суровых, обветренных женщин, каких можно встретить в деревне – у них на лицах морщины, словно годовые кольца на спиле дерева. Сельские жительницы были безразличны к легкомыслию, стилю и моде. Они были, по сути, частью пейзажа, как и пасущийся скот, и столь же равнодушны. Напротив, Кэтрин была изящная, с тонкими чертами и глазами колокольчикового цвета. Она себя не ценила, но красота ее не осталась незамеченной.

2

К исходу месяца прошла волна жары, так что даже в Чозене было тяжко. В новостях показывали, как люди по всему штату спят на пожарных лестницах и на крыльце, а температура поднялась до сотни по Фаренгейту[62]. Клэр спасался в бассейне клуба.

На ступеньках, там, где было мелко, Кэтрин и Фрэнни пили чай, и тут появилась Джастин, как актриса из старого голливудского фильма, в закрытом купальнике и махровом халате, с полотенцем на плечах – накинула его, будто горностаевую мантию.

– Я чувствовала, что найду вас здесь. – Она присела с ними на край бассейна и сунула ноги в воду.

На холме Брэм и Джордж играли в теннис, пыхтя, ругаясь и страшно потея.

– У меня – в горошек, – важно сказала Фрэнни, показывая на свой костюмчик.

– Мне нравится, когда в горошек, – сказала Джастин.

– Посидим в тени, – предложила Кэтрин, когда они вылезли, высушились и расстелили полотенца на траве.

– Не поймаешь! – крикнула Фрэнни.

– Поймаю-поймаю, – сказала Джастин, поднимаясь, и принялась бегать за ней по траве.

– Ты. Не можешь. Поймать. Меня!

В бассейн медленно, медленно падали большие желтые листья. Под деревьями было хорошо, дул ветерок.

– Смотрите! – крикнула Фрэнни и сделала «колесо».

– Теперь ты сможешь работать в цирке, – сказала Кэтрин.

– Ты прямо как обезьянка, – сказала Джастин, взъерошила ей волосы, и Фрэнни запрыгала, изображая мартышку. Потом она подошла и плюхнулась на колени Джастин. – Привет, – сказала Джастин, довольная, что ее выбрали.

– Я устала.

Кэтрин улыбнулась сонному ребенку и сказала:

– Вы ей нравитесь, Джастин. Не возражаете?

– Разумеется, нет. – Меньше чем через минуту Фрэнни уснула на ее широкой груди. – Как на подушке, – сказала она. – Она такая прелесть.

– Особенно в такие минуты.

Кэтрин легла на траву, заложив руки за голову и глядя в небо. Было слышно, как на корте отбивают мячик и как их мужья приглушенно переговариваются. Она подумала: «Мы все станем друзьями. Хорошо».

Джастин. Голос, как крепкий кофе, густые темнорусые волосы. Она была непохожа на остальных знакомых Кэтрин. Разгуливает себе в купальнике, ноги волосатые, как у мужчины. Кэтрин завидовала ее непринужденной гордости, тому, что та действительно себе нравится, в то время как ей самой много лет назад всевозможные иссохшие менторы внушили, что любовь к себе – это тщеславие. В итоге Кэтрин была немилосердно самокритична, до мелочности, до боли в животе, она даже наказывала себя голоданием и рвотой. Она даже не помнила, когда последний раз спокойно ходила голая в присутствии Джорджа. Ей нравилось считать себя скромной, но это, как она наконец поняла, было то же самое, что и ранимость. Она полагалась лишь на красоту, чтобы поддержать интерес Джорджа. Она беспокоилась, что не сможет эту красоту сохранить и что этого недостаточно.

– Вы с Брэмом – вы хотите детей?

– Думаете, мы чудовища, да?

– Нет – просто вы стали бы замечательной матерью.

– Правда? – Она с надеждой посмотрела на Кэтрин, но быстро сказала: – Я не знаю, что вообще делать с младенцами.

– А это из тех вещей, которые просто знаешь, и всё.

– Ну, я никогда не считала, что готова.

– А сейчас?

Джастин покосилась на спящую Фрэнни.

– Возможно.

– Я тоже была не готова, – призналась Кэтрин. – Я не хотела ребенка. Я даже не хотела замуж за Джорджа. – Она знала, что не стоит это говорить, но, когда слова вырвались, она почувствовала радость освобождения. – Я слишком боялась растить ее одна.

Джастин кивнула, хотя Кэтрин сомневалась, что она сделала бы такой же выбор. Она подумала, что Джастин прервала бы беременность и жила бы как жилось. Кэтрин так не смогла бы. Она использовала религию как оправдание, но ее остановил не страх Божий. Она понимала все аргументы, но у нее были свои принципы. Она ценила свободу так же, как ближнего своего, – по крайней мере, считала, что ценит, – но никак не могла свыкнуться с мыслью, что свобода может быть предметом обмена. Ее приучили думать, что свобода имеет границы, и даже сейчас ей не хватало смелости их оспорить.

Для Кэтрин религия стала удобным предлогом на случай, если она не могла с чем-то справиться, – начиная с ее истинных чувств к Джорджу. Иногда она задумывалась, какой была бы ее жизнь, если бы у нее были другие родители, с другими ценностями, но мы ведь не выбираем, кто нас вырастит и во что приучит верить.

– Что вы сейчас чувствуете? – спросила Джастин.

– О чем вы?

– Конечно, о Джордже.

Иногда прямота Джастин обескураживала ее.

– В смысле вы его полюбили? Знаете, как бывает в договорных браках.

– Да, конечно, я его люблю, – с легкостью соврала она. – Он мой муж.

Они услышали, как скрипнула дверь в ограде корта, и появились их мужья в белой теннисной форме, раскрасневшиеся от жары. Они выглядели довольными и счастливыми. Подойдя, мужчины заметили спящую Фрэнни и притихли. Кэтрин увидела, что Джордж заметил – это Джастин держит их спящую дочь, а не она. Он посмотрел на Джастин с нежностью, может даже с любовью, и она подумала – интересно, заметил ли Брэм? Эта краткая интерлюдия прервалась, когда Фрэнни зашевелилась и потянулась к отцу. Он осторожно забрал ее у Джастин, и она устроилась у него на плече; обе пары пошли через луг к машинам.

Когда она ездила в машине Джорджа, особенно с Фрэнни, ей становилось особенно ясно, как по-разному они привыкли действовать. Во-первых, он отказался устраивать сзади детское кресло. Он заявил, что хватит ремня безопасности, и сослался на свое собственное детство, но она знала, что дело не только в этом. Детское кресло на заднем сиденье кабриолета, несомненно, повредило бы его образу свободного молодого профессора. Пусть это и не было обязательно, она установила кресло на заднем сиденье своего «универсала», как только они переехали сюда. Джордж редко ездил в ее машине. Он всегда потешался над ее манерой водить, обвиняя в том, что она водит по-женски и что ее шатает из стороны в сторону по дороге, хоть это и было не так.

В машине Джорджа она всегда чувствовала себя чужой. Кожаные сиденья, слабый запах сигарет свидетельствовали о том, что он делал, когда был не рядом с ней, – делал то, что, черт возьми, хотел.

Он пристегнул Фрэнни и сел за руль. Она чувствовала запах его потной рубашки. Он выехал на дорогу, волосы их развевал ветер.

– Мама, ветер, – сказала Фрэнни.

– Да, действительно. – Кэтрин улыбнулась дочери. Она заметила, что из портфеля Джорджа торчит книга, и вытащила ее – потрепанный ветхий томик, «О небесах, о мире духов и об аде». – Что это?

Он нахмурился.

– Это Флойда. Хочет, чтобы я прочел. Он одержим этим бредом.

– Сведенборг? – Она повертела книгу в руках. Обложка совсем истрепалась.

– Не беспокойся, – сказал он ей. – Ты точно попадешь на небеса.

– Почему это кажется оскорблением?

– Это не оскорбление, Кэтрин. Ты одна из немногих счастливцев.

– А ты, Джордж? Куда попадешь ты?

– Почему это кажется оскорблением? – передразнил он.

– Сам знаешь почему. – Она скрестила руки на груди. – Ты всегда делаешь что захочешь.

– О… а ты – нет? Ты получила ровно то, что хотела.

Она просто посмотрела на него. Что толку углубляться. Он всегда поворачивал все по-своему, перекладывал на нее. Так он избегал того, о чем не хотел говорить. Чего она хотела? Ответа на этот вопрос не знала и сама она.

– Тогда удачи. – Она положила книжку между ними.

– Сама знаешь, я не верю в эту чушь.

– А я верю. Это ты ни во что не веришь.

Он нахмурился, и она подумала, что он сейчас скажет что-то злое – но нет. Они какое-то время ехали молча, горячий ветер дул в лицо.

– Как сыграл?

– Он делает глупые ошибки. Я, блин, просто размазал его.

Она старалась быть хорошей женой. Это был ее долг – а он пытался заработать на жизнь. Домой он приходил усталый. У него были некоторые ожидания, будто мысль о браке сопровождалась рядом дополнений, как новенькая машина: поцелуй в щеку, джин с тоником, тарелка сыра и оливок, газета, почта.

Ритуалы цивилизованных людей.

Она расстилала скатерть, приглаживая складки рукой. Она складывала салфетки и раскладывала приборы. Она смотрела в окно, где свет боролся с темнотой, а потом все же темнело – слишком рано.

– Как прошел день? – спрашивала она.

Он рассказывал ей о студентах и занятиях.

– Другие профессора, – говорил он, – страшные снобы. А ты как?

Что она могла рассказать? Пока дочка смотрела мультик, она пылесосила, мыла пол на кухне, прибиралась в ванной, а когда Фрэнни разлила яблочный соус, опять вымыла пол. Мыла посуду, стирала, принесла с сушилки теплые простыни. Они пообедали, а на улице шел дождь. Они пошли гулять в резиновых сапогах и дождевиках, играя зонтиками, будто гейши, и поднялись по заросшему травой склону холма. Кэтрин взяла у Фрэнни зонтик и разрешила ей сбежать с холма, алый дождевик выделялся на фоне травы. Они топали по лужам и обрызгали себя грязью. Потом, пока Фрэнни спала, она покурила на улице под восходящей луной.

У него было три группы, всего шестьдесят студентов. Ночью он запирался в кабинете с пачками письменных работ на проверку. Если Фрэнни слишком шумела, била в бубен и трясла маракасами, он распахивал дверь и кричал: «Хватит шуметь! Папа так работать не сможет!»

Позже, лежа в темноте, она чувствовала, что в ногах кровати есть что-то… нет, кто-то. Порой она просыпалась, дрожа от холода, будто спала в снегу.

Как-то она проснулась от звука пианино – снова и снова звучала одна нота.

Она разбудила Джорджа.

– Ты слышал?

– Выруби гребаный свет!

Она лежала не смыкая глаз и ждала, ждала… сама не зная чего.

Потом начались проблемы с Фрэнни – каждую ночь около трех часов. Она бродила по коридору, хныкала, забиралась в кровать со стороны Кэтрин.

– Мама, мне страшно.

Кэтрин не возражала – ей было даже легче знать, что малышка рядом и в безопасности, но Джордж был против. Строгий, как сержант на плацу, он вставал, подхватывал девочку на руки и нес в детскую, невзирая на ее шумные протесты.

– Дети не должны спать с родителями, – пояснил он в первый раз. – Это нужно знать.

Кэтрин с бьющимся сердцем лежала, слушая плач дочери.

– Оставь ее, – предупредил он. – Ты пожалеешь, если встанешь.

– В смысле – пожалею?

– Пожалеешь, – пробурчал он.

– Что, Джордж? Что ты сказал?

Но он не ответил и лишь сердито отвернулся.

– Я не буду спать с тобой здесь. – Она сбросила одеяло, пошла в комнату Фрэнни и легла в кровать, крепко обнимая ребенка. – Теперь все будет хорошо. Спи.

– Ты ее разбалуешь, – сказал Джордж на следующее утро, стоя в дверях. – Вот что происходит. Проблема в тебе, Кэтрин, не в ней. В тебе.

Так продолжалось неделями. Измученная и на грани отчаяния, она наконец посоветовалась с педиатром, который подтвердил, что на новом месте маленькие дети могут первое время спать неспокойно, – просто нужно время, чтобы освоиться. Он прописал легкое успокоительное. «Совсем безобидное, – сказал он. – Ей поможет».

Она поблагодарила его и взяла рецепт, но не собиралась воспользоваться им. Она считала, что, кроме тайленола и антибиотиков, лекарства детям вредны.

Когда вернулся Джордж, она рассказала, что посоветовал врач, и они поспорили. Он рылся у нее в кошельке в поисках рецепта, потом сам направился в аптеку. Ночью он добавил в бутылочку Фрэнни ложку фиолетового сиропа. Через несколько минут ребенок уснул.

Но Кэтрин не спала – она ждала обычных проблем, однако было тихо.

– Да что ты вообще знаешь, – сказал наутро Джордж, собираясь на работу. – Чудеса современной медицины. Специально для напрочь некомпетентных родителей вроде нас.

Она не выдержала и позвонила матери.

– Что случилось, Кэтрин? Ты явно расстроена.

Она подумала, не сказать ли что-то жизнерадостное и совершенно не относящееся к делу, ведь мать предпочитала легкие беседы, но прямо сейчас ей была нужна помощь.

– Я скучаю по Нью-Йорку, – сказала она, подразумевая нечто большее. Она скучала по старой квартире, по столику, за которым пила кофе, набрасывала натюрморты и смотрела на баржи, идущие по реке. Она скучала по их кварталу, по китайцу-бакалейщику, который клал ладонь на макушку Фрэнни, будто проверяя спелость дыни, по польской женщине из пекарни, которая всегда угощала малышку печеньем, по кривоногому сапожнику, чинившему сносившиеся каблуки Джорджа. Церкви, запах ладана и тающего воска, боль. – Я скучаю по работе, – сказала она.

– Ты же живешь с мужем, – осадила мать. – Ради Фрэнни. Разве это не самое главное?

Именно это мать и сделала для них с Агнес. Принесла себя в жертву. Традиция компромиссов, передающаяся из поколения в поколение, будто сервиз.

– Мы с Джорджем… Мы не…

– Вы – не что, дорогая?

– Несовместимы. – Более дипломатичное слово не пришло ей в голову.

– Мы с твоим отцом – тоже, и смотри, как долго мы прожили вместе.

Кэтрин стояла и крутила в пальцах телефонный провод. Ей хотелось сказать – он странный, нечуткий, я боюсь его, но она лишь сказала:

– Мы не ладим.

– С маленьким ребенком трудно, – ответила мать. – Знаю, ты мне не веришь, но у всех так. В первую очередь Фрэнни, и ты это знаешь. Любовь требует времени. Брак – это нелегко, и так было всегда.

– Знаю. – Она услышала собственный голос словно со стороны.

– И представь, если бы ты жила одна. Сама растила Фрэнни. Быть матерью-одиночкой тоже тяжело, понимаешь, все нужно делать самой, да еще и добывать деньги. Не знаю, что ты смогла бы потянуть, – у тебя нет стабильной зарплаты, и работа у тебя, скажем так, не слишком доходная. Вспомни о бедной тете Фрэнсис, что с ней стало. Ну и будешь работать официанткой и бросать Фрэнни на чужих людей. Кэти, ну неужели нельзя как-то приспособиться? Сделай это для Фрэнни.

– Хватит, мама, ты меня убедила. – Она повесила трубку.

Разговор лишь подтвердил, что их брак держится единственно на Фрэнни. Их дочь была талисманом победы, который мог достаться только одному из них.

Она достала сигареты и села на крыльце. Вдали было видно Уэйда на тракторе, пахавшего поле, туда – обратно. По радио тихо играла песня «Роллинг Стоунз».

День прошел, поле заволокло туманом. Она вышла на улицу и пошла через поле. Воздух был влажным. Она стояла и чувствовала, как очертания ее размываются – вот-вот она сольется с пейзажем и исчезнет.

Те, кто берет

1

В таком маленьком городке люди сплетничают. Невозможно ничего сделать без чьего-либо ведома. Мэри Лоутон не считала себя сплетницей, но волей-неволей о чем-то да услышишь, – и это несколько оживляло будни. Кто-то что-то видел, кому-то рассказал, а тот еще кому-то, и вот это уже событие, новость.

Девушка работала в гостинице, это все знали. Люди видели их вместе. Ее блестящие черные волосы бросались в глаза. Что-то в ней такое было – смелое, что ли. Фигура. Джинсы. Мэри слышала, как мужчины шутили о ней, о том, что бы они с ней сделали при возможности. Ну-ну, мечтать не вредно.

Как-то раз Мэри видела, что она выходит от Хака с Эдди Хейлом. Они шли в обнимку и выглядели так, будто очень близки друг другу. Она рассердилась: Эдди и так уже досталось немало. У девушки на руке были серебряные браслеты, похожие все вместе на игрушку-пружинку, и они звенели при каждом движении. Когда Мэри поздоровалась, Эдди чуть порозовел, но мать научила его вежливости, и он поставил сумку и представил их друг другу.

– Это Уиллис. Уиллис, Мэри Лоутон.

У девушки была хрупкая красота придорожного цветка. Она улыбнулась Мэри.

– Уиллис работает в гостинице, – пояснил Эдди. – Там мы и познакомились.

Они поговорили еще немного, и он сказал Мэри, что отправил документы в музыкальное училище в Бостон. Он справился о семье, стараясь не упоминать Элис, и она не сказала ему ничего нового, а потом они расстались, и она немного постояла, думая, какой он славный добрый мальчик и что эта девушка, кто бы она ни была, не стоит его.

Городок менялся. Это было видно по машинам, припаркованным на главной улице. Раньше встречались сплошь пикапы и ветхие драндулеты. Открылась пара новых магазинов, с кричащей рекламой на грязных фасадах. Богатые горожане скупали старые фермы, которые никто не мог позволить себе содержать, а тем более полноценно управлять ими. Честно говоря, она не возражала, что ее доходы растут, но остальным приходилось туго. Людям вроде Хейлов, которые все потеряли. Нельзя обвинять тех, кто сердит. И это осложняло жизнь приезжим вроде Клэров, которых навсегда запомнили как «тех, кто купил ферму Хейлов». Они были чужаки, и его должность профессора ничего не меняла. Лишь немногие выпускники местной школы поступали в колледж, обычно в Трой, где учеба стоила недорого и было вечернее отделение. Раз в несколько лет кто-нибудь уезжал в Сагино, там учиться было вдвое дороже, чем в университете штата. Для всех них поездка, как правило, означала, что они поступили и будут жить в экзотическом месте. Почти все местные парни служили в армии. Ее Трэвис с радостью пошел бы, но она не теряла надежды отговорить его.

И все же… Клэры как-то не вписывались. Они были сами по себе. Она встречала жену в церкви, всегда одну, та садилась на заднюю скамью и рано уходила, еще до завершающей молитвы. Мэри не раз видела ее выходящей из исповедальни, утирающую слезы платком.

Шли недели, и Мэри заметила напряженность в ее взгляде, но, возможно, она придала этому слишком большое значение. Холодная темнота церкви провоцировала на эмоции – сквозняк над головой, запах свечей, прекрасный образ Бога. Невольно задумаешься, а правда ли Он там, наверху. В церкви как будто примиряешься с ходом вещей. Смиряешься.

Она усердно молилась. За детей, за мужа. За то, чтобы в мире царил покой. Она молилась изо всех сил. Она шла домой, садилась, высоко задрав ноги, и не без отчаяния обозревала то, во что превратилась ее жизнь. Нужно жить с последствиями сделанного однажды выбора, со своими ошибками.

Однажды она поехала на ферму передать церковную листовку. Дверь была открыта, и она заглянула внутрь. Было слышно, как наверху бегает ребенок. В доме было до странности чисто. Мэри помнила, как трудно поддерживать порядок с маленьким ребенком, но всё, буквально всё было на своих местах. Даже старые деревянные полы блестели. Ни игрушек, ни газет, ни обуви. Здесь не было звонка, как часто случается в сельских домах, и она собиралась постучать, как вдруг услышала сдавленный крик. «Не драматизируй», – сказала она себе, но крик повторился. Потом стало тихо и заплакал ребенок – как подумалось Мэри, случилось что-то плохое.

У нее вскипела кровь. Она с силой постучала, и застекленная дверь задребезжала. По лестнице спустился Джордж Клэр, держа девочку на бедре, с холодным неприветливым лицом. Чуть пахло джином. Малышка смахнула слезы, густые ресницы слиплись от влаги. Он встал у дверей, глядя на нее.

– Я не вовремя?

Он не ответил, но явно был недоволен. Девочка вздрогнула и вытерла глаза кулачком.

– Кэтрин…

– Она не расположена.

Мэри никогда не понимала этого слова до конца.

– Мама больна, – сказала девочка.

– Жаль. А то я подумала…

– Просто голова заболела.

Девочка нахмурилась.

– У твоей мамочки голова заболела?

Ребенок покосился на отца.

– Мама больна!

– Ничего серьезного, – с нажимом сказал он и вдруг показался выше, чем обычно.

– Ну, тогда передайте ей вот это, – сказала Мэри, отдавая ему листовку. – У нас намечается ужин в складчину.

– В церкви?

– Мы бы хотели, чтобы вы пришли всей семьей.

Джордж воззрился на голубую бумажку, потом снова на нее.

– Я передам ей, – сказал он, но она заподозрила, что не передаст. Он так смотрел, что ей стало не по себе. Что-то в его взгляде заставило ее тут же уйти.

– Большое спасибо, – сказала она наигранно бодрым голосом, чувствуя, как его взгляд буравит ей спину. Она села в машину и уехала.

К удивлению Мэри, на ужин они пришли. Джордж умел создать видимость, научился в этих своих модных школах. Он был в костюме и галстуке-бабочке, выбритый и причесанный. Она сочла его привлекательным – явно так думали и другие женщины.

– Здрасте, Мэри, – сказал он привычно скользким тоном.

– Добро пожаловать в Сент-Джеймс…

Но он уже отвернулся.

Кэтрин с девочкой были одинаково одеты – в темно-синие платья с узкими зелеными поясками. Когда Мэри сделала ей комплимент, Кэтрин с гордостью сказала, что сама сшила.

– Смотри, какие у меня туфельки, – сказала Фрэнни.

– Самые первые у нее, – сказала Кэтрин.

На краткий блаженный миг Мэри вспомнила, как возила Элис в магазин Брауна за туфлями, та была тогда такого же возраста – все было проще, и она еще не начала ширяться. Мэри старалась все делать правильно: католическая школа, уроки музыки, балет. Она была чудесной девочкой, и странно даже вообразить, что такое чудовищное превращение возможно. Они почти год не виделись. В последний раз она звонила из автомата в Сан-Матео.

Трэвис бросил на нее взгляд. Он всегда догадывался, когда она думала о дочери – их общая мрачная тайна, их ошибка. С одной стороны, она их разделяла, с другой – неразрывно связывала.

– Вам лучше? – спросила она Кэтрин.

– Лучше? – Та озадачилась.

– У вас болела голова. Вчера, когда я…

– А, да. – Она покосилась на мужа, который бродил поодаль, явно скучая, и ни с кем не общался. – У меня бывает порой, – сказала она. – Взгляд ее затуманился.

– Вы в порядке?

– Конечно… все хорошо, спасибо. – В смысле – это, блин, не ваше дело.

– Ну, – Мэри взяла ее за руку, – если вам что-нибудь будет нужно – скажите, ладно?

Та на миг посмотрела ей в глаза и кивнула.

– Спасибо, Мэри, непременно.

Они собрали целую толпу, и все что-нибудь принесли. Отец Гири приготовил свое знаменитое фрикассе из курицы. Для священника готовил он превосходно. Кэтрин Клэр принесла яйца, аккуратно разложенные на большом блюде. Всем нравились салаты Мэри, и она приготовила коул-слоу[63], а ее мать – немецкий картофельный салат. Всю еду расставили на длинном столе во дворе. Она принесла скатерти, и еще было вдосталь холодного чая и лимонада. Она заметила по другую сторону забора молодых Хейлов и обрадовалась, что отец Гири пригласил их зайти. Она подумала, что они, должно быть, проголодались. Они уважали священника, пусть и не ходили больше на мессу. Коул и Трэвис-младший раньше сидели рядом и болтали всю службу напролет. Они с Трэвисом не хотели казаться навязчивыми и сидели подальше, тихонько приглядывая за ними. Какие у них были густые волосы! Какими рослыми они становились! После церкви они всегда шли к ней поужинать, и она знала, что Коулу нравится ее готовка, обычно жаркое с картошкой, что-нибудь согревающее – и она подавала еду на хорошей посуде. И он, молодец такой. Не стеснялся. Было видно, как бедняжка скучает по маме. Иногда она плакала на кухне. «А что сейчас-то случилось», – рявкал Трэвис, и она утирала лицо и говорила, что съела что-то острое. Ничего. Ничего.

У ее мужа был тяжелый характер. Он не умел обзаводиться друзьями. Но у него были хорошие манеры. Он знал, как себя вести. С гордостью и малой толикой дерзости она смотрела, как он знакомится с Джорджем Клэром. В отличие от Трэвиса, сложенного и ведущего себя как дружелюбный медведь гризли, Джордж вяло пожимал руку, даже будто брезгливо, и не смотрел в глаза. Честно говоря, с полицейскими люди порой ведут себя странно, но тем не менее.

Несколько недель спустя у Клэров был праздник, как они сами выразились, новоселье. К удивлению Мэри, их с Трэвисом пригласили.

– Нам нужно идти? – спросил он.

– Да.

– Но мы не любим вечеринки.

– За себя говори.

Но это была правда, и приглашали их редко. Она к этому привыкла – все-таки жена копа. «Копы и священники, – в шутку говорил Трэвис, – это те, кому вечно не рады».

– Как мило, что они пригласили нас, – сказала Мэри. – Пойдем.

Был вечер пятницы. Трэвис еще не пришел с работы, а Трэвис-младший остался у друга с ночевкой. Мэри решила по-соседски испечь ради такого случая шоколадный торт. Она не спеша помылась, приоделась и накрасилась, предвкушая волнующее событие.

Когда Трэвис наконец пришел, он не торопясь прошествовал по дорожке, болтая связкой ключей. После восемнадцати лет брака ей все еще нравилось, как он выглядит – широкие плечи, чуть расхлябанная походка мужчины, который знает себе цену. Как оказалось, это встречается отнюдь не часто. Ее мужа было трудно отвлечь или соблазнить тем, что притягивало других. Это придавало ей уверенности, что он не будет ей изменять, но, с другой стороны, в вопросах романтики у него явно недоставало воображения. Нет, он был человек рутины. Он много лет водил все тот же старенький пикап, любил домашнюю еду, с подозрением относился к ресторанам (особенно китайским) и не любил сюрпризы. Иона научилась держать свои мысли при себе. «Если мне понадобится узнать твое мнение, – говорил он, – я непременно спрошу». Она делала то, чего он от нее ожидал, и не ставила это под сомнение.

Целуя его влажную щеку, она почувствовала запах пива, которое он выпил у Джексона с Уайли Берком.

– У нас праздник, помнишь?

Полуприкрытые глаза, скучающий вид.

– Ты не готова?

– Вот кошелек достану.

– А, так ты не готова?

– Бога ради, готова, – сказала она, думая: «Что сталось с джентльменом, за которого я вышла?»

В машине она заполнила пространство словами – как сын провел день в школе, его футбольные тренировки, как он поел, обед, который она им приготовила – прямо как по телевизору, его любимая жареная курица, а потом он ушел к другу в гости. Трэвис вел машину, делая вид, что слушает, – ну, и то лучше, чем ругаться из-за вечеринки.

Он свернул на Старую дорогу, и дом был весь освещен, из окон доносился рок-н-ролл. Совсем не как при Хейлах, подумала она, небось Кэл, не терпевший беспорядка, в могиле перевернулся. Коровники были только что покрашены, дом – пока не до конца, ставни сняли и прислонили к стене. Вдоль дороги были припаркованы машины. Трэвис завернул грязный «кантри-сквайр» на траву, за старым «вольво» с ядовито-зеленой наклейкой «Джимми Картер» на бампере.

– Вот уж от чего сплошная польза, – фыркнул Трэвис, ткнув пальцем. – Чтоб он арахисом подавился.

– Да ладно, – сказала она. – Не начинай.

Они вышли и поправили на себе одежду. Только начинало темнеть, небо было красивого голубого цвета – как форма копов. Она поцеловала его руку.

– С чего бы вдруг, – сказал он.

– Ворчун. – Она притянула его ближе и завернулась в его руку, как в любимое пальто. Они пошли по проселку, и ей показалось, что больше ей ничего и не нужно – лишь эти минуты, в обнимку с мужем. Так мало, но так редко и так нужно. Но это длилось недолго. Она вдруг остановилась вытряхнуть камешек из туфли. – Подержи. – Она протянула ему тарелку с тортом, потом сняла туфлю.

– Зачем ты это носишь?

– Это красиво. Просто пойми.

– Ну да. И ты тоже.

Она была неожиданно тронута.

– Спасибо, Трэвис.

Он кивнул, как мужчина, который на самом деле все еще любит свою жену.

Она надела туфлю и забрала торт. Так-то лучше.

Они подошли к дому. Музыка стала громче.

При мысли о подруге Элле у нее перехватило горло. Ее семья и Хейлы были давно знакомы. Каждое воскресенье вечером играли в бридж, канасту и даже маджонг[64]. Мэри любила бывать там, слушать, как разговаривают женщины, и таскать из блюда шоколадное драже. Матери в шарфах и перчатках, надушенные. Их жизни были полны изящных вещиц – портсигаров, позолоченных зажигалок, платков с монограммами. Теперь же нельзя рассчитывать даже на то, что тебе придержат дверь. Манеры, которым она столь прилежно учила детей, уходили в прошлое. А ведь они определяли эту страну, делали их американцами! Ну все, она встала на трибуну, – хотя почему бы и нет, учитывая, как ведут себя некоторые. Буквально на прошлой неделе она общалась с молодой парой из Вестчестера, которая хотела купить летний домик. У них был младенец – и, надо признать, весьма неприятный. Страшно представить, несколько часов спустя она почувствовала неприятный запах в своей машине – и обнаружила грязную пеленку под сиденьем! Вот как так можно? При том, что пара вроде как вполне приличная. Иногда ее выводило из себя, какими безответственными бывают люди.

В воздухе пахло свежесжатыми полями, вечер стоял теплый, даже жаркий. Она уже начала потеть. Хлопковое платье без рукавов как нельзя подходило к такому случаю, но ей страшно не нравились ее дряблые руки, надо бы кардиган надеть, все равно скоро станет прохладнее. Они прошли во двор, где гости стояли под бумажными фонарями, раскачивающимися на деревьях, словно осиные гнезда. На длинном столе стояла еда, бутылки с вином и пустые бутылки с воткнутыми в них свечами. В густой траве «паслись» разномастные стулья, на некоторых сидели гости, другие стояли сами по себе, а из каких-то будто Фрэнни устроила крепость.

Они с Трэвисом постояли с краю, словно дети, ожидающие, что их позовут играть, – она подумала, что даже эмоции те же, и это нелегко. Она увидела Джорджа – он говорил с женщиной в блузе без рукавов и длинной юбке. Руки у нее были рябые, как размягченное масло, но ее это явно не беспокоило, как и волосы подмышками, и Мэри заметила, что она явно без лифчика. А, понятно, это Джастин Соколов. У Джастин с мужем была ферма в нескольких милях к югу. Она слышала, что жили они не бедно и что свекор Джастин – какой-то известный дирижер.

– Такое нельзя допускать, – шепнул ей Трэвис.

Юбка Джастин напоминала цирковой шатер, на лодыжке блестела золотая цепочка. Ноги у нее были босые, и она смотрела на Джорджа с некоторым интересом. Он был, как обычно, в льняном костюме и белой рубашке. Совсем по-девичьи отбрасывал присыпанные перхотью волосы со лба. Некоторые мужчины спокойно носят длинные волосы, но не Трэвис. И мужчины вроде Трэвиса не носят лен. Лен – это скатерти и салфетки. У ее мужа и костюма-то не было, даже на похороны он ходил в форме.

– Мне бы пива, – сказал он.

– Угощайтесь. Сейчас принесу.

– Счетчик щелкает.

– Я просто поздороваться.

По большей части гости были из Сагино, как и следовало ожидать, и она знала некоторых если не по имени, то в лицо. Она заметила у кега Флойда ДеБирса. Еще в шестидесятых она продала ему домик колониального периода в Киндерхуке, и он тут же обклеил стены обоями в шестиугольник и рисунками голых женщин, а за следующее десятилетие перебывал женат аж трижды. Когда вторая жена скоропостижно умерла от аневризмы, он погрузился в депрессию и таскался к Хаку в пижаме и бархатном смокинге, жуя валиум. Но сейчас он нашел себе новую жену, Миллисент, с магистерской степенью, добродушную, ходившую с тростью. Сегодня Флойд был в теплом велюровом костюме и курил сигарету – для Мэри это было явным признаком, что у него опять кризис.

Когда она двинулась к двери, Джордж помахал ей.

– Привет, Мэри. – Она заметила, что тон его нельзя назвать теплым. – Хорошо, что выбрались.

Она подняла блюдо с тортом и кивнула на кухню.

Внутри стояла адская жара, и Кэтрин что-то вынимала из духовки, в варежках-прихватках, с раскрасневшимися щеками. Она поставила рядом с раковиной противень брауни.

– Я вот торт принесла.

– Как мило. Давайте налью вам вина.

На столах было полно пустых бутылок, подносов для льда, пепельниц, тарелок с остатками соуса, вялых овощей и размокших чипсов. Над холодильником рокотал металлический вентилятор. Кэтрин нашла кувшин сухого белого и налила им по бокалу.

– Ваше здоровье.

Они молча потягивали вино.

– Дом чудесно выглядит, – сказала Мэри. – Так изменился.

– Удивительно, а всего-то немного краски.

Она собиралась сказать про Эдди, когда на кухню зашел его брат Коул с дочкой Кэтрин. Мэри удивленно заморгала.

– Ой, привет.

– Здрасте, миссис Лоутон. – Он неловко покосился на Кэтрин, потом добавил: – Я сижу с Фрэнни.

– Как здорово, сынок, – сказала она чуть слишком громко.

Мэри смотрела, как они выбегают, и думала, что так хорошо – он здесь и явно счастлив.

– Ну, мне от этого на душе легче, – сказала она Кэтрин.

Та посмотрела на нее.

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете, что он здесь вырос?

По лицу Кэтрин было видно – не знает.

– Теперь они живут у дяди.

Кэтрин озадаченно помотала головой.

– Но где их родители?

Мэри махнула рукой, не желая портить вечер.

– Это долгая история. Как-нибудь в другой раз.

– У меня есть время, как раз сейчас.

Она взяла Мэри за руку и отвела в гостиную. В большие окна были видны темные поля, такие широкие и пустые, и она забеспокоилась: Кэтрин ведь наверняка одиноко здесь. Они сели на диван, и Мэри рассказала ей историю Хейлов, опуская детали, которые все еще преследовали ее: пронзительный звонок телефона, разбудивший ее в то утро, дрожащий голос Коула в трубке. «Что-то случилось с моими родителями. Думаю, они мертвы». Было шесть утра. Она растолкала Трэвиса, и он помчался туда.

– Жуткое происшествие, – сказала она, пусть и понимала, что это не просто происшествие. – Хорошие были люди. Мои друзья.

Кэтрин была бледна.

– Как грустно, – сказала она. – Бедные мальчики.

– Ужасная потеря, но мы все оправились, живем дальше.

– Почему вы нам не сказали? В тот день, когда мы только приехали?

– Я собиралась, если вы заинтересуетесь домом. Но потом его выкупил банк. – Она крепко взяла Кэтрин за руку. – Джордж знал, Кэтрин. Я ему рассказала перед аукционом. Из-за всей этой истории вы и заплатили так мало.

– Ну, – сказала она, отнимая руку, – это плохая сделка.

– Знаю, милая.

– Зря он мне не сказал.

– Мужчины не всё говорят, так?

Кэтрин посмотрела на нее с облегчением, потом покачала головой.

– Он вообще ничего мне не говорит.

– Возможно, просто не хотел вас расстраивать.

– Джордж делает что ему вздумается.

– Но теперь это не имеет значения, правда? Вы здесь. Совсем освоились. Вы вернули этому дому жизнь, Кэтрин.

– Я порой совсем…

– Что, милая? – Мэри смотрела в лицо молодой женщины, словно подбирая слово.

– Потеряна.

Мэри было знакомо это чувство.

– А вы позвоните мне, хорошо? Когда в очередной раз нахлынет.

– Я так стараюсь, – сказала она, и в глазах ее стояли слезы. – Быть хорошей женой.

– Знаю.

– Иногда он совсем чужой, – тихо сказала она. – Смотрю на него и думаю – кто этот человек?

Вино развязало им языки, подумала Мэри. И сейчас не время, особенно на эту тему. Она слышала на кухне голос Джорджа и хлопок бутылочной пробки.

– Переезд – это нелегко, – сказала она, беря ее за руку. – Просто подождите немного.

Кэтрин очень медленно подняла глаза и сказала:

– Она здесь.

– Не понимаю, о чем вы.

– Их мать. Она в доме.

– Не понимаю.

– Эти два кольца, – сказала Кэтрин, раскрывая ладонь. – Они ее.

Мэри с удивлением узнала их.

– Я нашла оба на подоконнике. Мыла посуду и заметила, что в стекле что-то отражается. А наутро они просто лежали там.

Мэри покачала головой, отказываясь верить. Как странно. Она не знала, что еще можно сказать, как унять явное беспокойство Кэтрин. Может ведь быть простое объяснение, сказала она. Обычное совпадение. Вы были заняты и просто не заметили их раньше. Может, они так и лежали там, ведь Элла и Кэл оставили много вещей. Но, говоря это, она вспомнила, как видела эти кольца на пальцах подруги на похоронах, тогда она еще подумала – почему же их так и не сняли. Кто-то, наверное, снял уже потом, а мальчики оставили на окне – хотя маловероятно. Мальчики обожали мать и не забыли бы такое.

К ее облегчению, прибежала маленькая Фрэнни, а за ней – Коул. Они играли в догонялки. Коул раскраснелся и вспотел, рубашка выбилась из-под ремня.

– Мама, мы с Коулом хотим мороженое! – Кэтрин приняла вид заботливой матери. – Коул и я, вот так лучше.

– Значит, мороженого! – Она взяла Фрэнни за руку. – Пойдем на кухню. Коул, тебе с каким вкусом?

– Дайте помогу, – сказала Мэри.

Они вошли на кухню, там все еще было ужасно жарко. Во дворе играла музыка. Джордж поставил колонки у окна. «Наш дом, такой прекрасный дом, две кошки во дворе»[65]. Гости принялись подпевать, едва ли не крича. «Как было тяжко раньше-е-е-е…» Сквозь стекло в двери Мэри видела, как Джастин и ДеБирс, совершенно счастливые, распевают припев. В воздухе сладковато пахло марихуаной.

«Нам пора», – подумала она.

Она увидела, что Трэвис стоит уже на выходе, скрестив руки на груди, недовольный, ему явно не терпится уйти. Ну, не умрет, если подождет еще пять минут.

Кэтрин положила им мороженого в вафельные рожки – Фрэнни шоколадное, Коулу шоколадное и ванильное, – и в этот момент он казался тем счастливым мальчиком, каким Мэри его знала, пока его мать была жива.

– Я уложу ее, Коул. Можешь идти.

– Хочешь, подвезу? – спросила Мэри.

– Брат обещал заехать.

– Чушь. Иди собирай вещи. Хочу забрать отсюда мужа, пока он никого не арестовал.

Когда братьев рядом не было, Коул вел себя тише, чем обычно. Он сидел на заднем сиденье, бесстрастно глядя в окно. У Мэри не шли из головы те кольца. В отличие от своего циничного супруга, она бывала в достаточно жутких домах, чтобы поверить в существование привидений, или, говоря более заумным языком, сущностей. Как будто входишь в ледяную воду, и тело сковывает. Она сама почувствовала это на ферме, когда приехала убираться сразу после несчастного случая. Она разобрала их кровать и положила узел простыней на заднее сиденье машины, а потом, когда ехала домой уже под вечер, испытала очень странное чувство, будто Элла тоже сидела там, и она смотрела в боковое зеркало, едва ли не ожидая встретиться с ней взглядом. Приехав домой, она сунула простыни в стиралку и засыпала порошком, словно показывая, кто тут главный. Потом она налила себе выпить и стояла, глядя, как крутится белье. Но сейчас, думая об этом уже без истерики, она решила, что толика правды все же есть. В конце концов, куда отправляется дух, когда тело умерло? Надо же ему куда-то… Если повезет, то на небо, надо полагать. Если же нет, а Элла Хейл явно была несчастлива, то, возможно, дух остается, чтобы уладить дела. В этом был свой резон, хотя она не рискнула бы заявить подобное вслух.

Она невольно задумалась, куда же отправится она сама. У нее были незавершенные дела. Попытавшись представить себя в гробу, в темноте и тесноте, она испытала столь сильный ужас, что едва могла дышать.

– Ну, и как тебе биология в этом году, Коул? – спросил Трэвис.

– Трэвис-младший все мается с ней, – присоединилась она к беседе.

– Неплохо, – сказал Коул. – Вот, свинью препарируем. Типа круто.

Тогда Трэвис спросил:

– А как тебе работается на Клэров?

– Ничего. Коровник покрасили, а теперь и за дом взялись, но это все больше Эдди – у нас ведь школа.

– Молодец, – сказала Мэри.

Они правда хорошо справлялись.

– А какой он, – спросила Мэри, – этот мистер Клэр?

– Нормальный. Мы его почти не видим.

Она знала, что не стоит продолжать, но не удержалась и сказала:

– А по мне, он странный.

– Не знаю, – ответил мальчик, но она поняла, что он это просто из вежливости.

– Да ладно, это-то как раз не важно, – сказал Трэвис, бросая на нее взгляд. – А платят как? Я, собственно, об этом.

– Вроде неплохо.

– Вот что я тебе скажу. Восхищаюсь теми, кто может скопить денег.

– Да, сэр.

Они какое-то время ехали молча, потом остановились перед выкрашенным в жуткий цвет домом Райнера Лукса, где еще в начале девятнадцатого века жили рабочие с мельницы. Теперь жильцы по большей части работали на фабрике изделий из пластмассы на 66-й, но были и молодые ребята, приезжавшие на выходные, – им нравились большие окна, высокие потолки и узкие дворы.

– Передай привет дяде.

Он открыл дверь.

– Спасибо, что подвезли. Привет Трэвису.

– Само собой.

Они смотрели, как он уходит. Стал высоким, как отец, и такая же походка вразвалку.

– Правильно, что мы отвезли его домой, – сказал Трэвис. – Там курили марихуану. Я вполне мог устроить облаву.

– Молодец, что сдержался.

– Не выношу праздники. Уже ж давно было ясно.

Она подалась вперед и взяла его за руку.

– Поехали домой, Трэвис. Устроим праздник сами.

Но через десять минут после того, как они добрались, муж уснул. Мэри налила себе выпить и достала толстый фотоальбом. Она принялась листать и нашла их с Эллой фото, немного пожелтевшее в пластиковом кармашке за столько лет. Они курили на крыльце, а Коул и Трэвис-младший, совсем маленькие, играли у их ног. Они с Эллой были обе в кардиганах и плиссированных юбках, с накрашенными губами. Волосы собраны в валик. Она помнила, как они в тот день причесывали друг друга. Тогда так было модно.

Она подумала о Клэрах, живущих в том доме, и ее охватили эмоции. Бедный Коул, работает на тех людей, в своем же доме. Что бы подумала его мать. У этих мальчиков украли дом. Так не должно быть. И никто, вообще никто не зашел помочь. Даже они с Трэвисом. Они виновны не меньше остальных.

Ей было совсем худо. Чувство вины, вот что это такое.

А Клэры – ну что, они отхватили себе дом по обалденно выгодной цене.

«Печально, что дело дошло до этого», – подумала она. Ненадежный мир. Мир хапуг.

2

Когда все ушли и они прибирались, она сказала Джорджу:

– А почему ты не рассказал мне про мальчиков?

– Рассказал что? – резко отозвался он.

– Их родители умерли в этом доме, Джордж.

– И что? Какое это имеет значение?

Он просто смотрел на нее.

– Как ты вообще мог купить этот дом, зная, что стало с их родителями?

– Я решил, что это неважно.

– Неважно! – Она еле сдерживала гнев. – Как ты можешь быть таким бесчувственным? Почему не сказал мне?

– Потому что я знал, что ты скажешь.

– И тебе было все равно?

– Немного поздновато для этого разговора, не находишь?

– Ты прав. Надо было обсудить, прежде чем покупать.

– Как всегда, ты слишком бурно реагируешь.

Она покачала головой.

– Мне не нравится этот дом, – сказала она. – Это была ошибка.

– Это же просто смешно.

Что-то в выражении его лица – холодный невидящий взгляд, вопиющее безразличие – заставило ее взорваться. Она вышла, дрожа, села в машину и поехала. Было совсем темно, безлунная ночь, пустая дорога, словно она единственная выжила в глобальной катастрофе. Она невольно покосилась на пустое сиденье рядом, едва ли не ожидая, что там кто-то будет, – но нет, никого. Только черное окно и ее собственное размытое отражение в стекле.

Она приехала в город, туда, где мальчики жили с дядей, припарковалась. В окнах было темно, но она увидела отсвет телеэкрана на потолке. Она собралась постучать, объяснить, в чем дело, показать, что они с Джорджем хоть чем-то отличаются от всех, кто с таким безразличием отнесся к этой семье. Но в итоге она просто села и закурила. Она подумала: а я просто поеду дальше. Ее захватила фантазия – детальная хронология побега, но внезапно прекратилась. Потому что оставить Фрэнни было нельзя.

Она завела мотор и поехала домой.

Наутро, когда после школы пришел Коул, она сказала:

– Я не знала, что вы тут жили. Прости. Мне никто не говорил.

Она заплакала. Позволила ему обнять себя. Неловко, как мальчик может обнять женщину. Они так и стояли – странная пара.

– Вот, сказала она, снимая кольца. – Это твоей мамы.

Коул взял кольца и сомкнул пальцы, пряча их в ладони.

– Вы бы ей понравились, – сказал он наконец. – Моей маме. Она бы обрадовалась, что это именно вы.

Часть вторая

Крутой поворот[66]

У Флойда ДеБирса была парусная лодка под названием «Любовь моя», в честь второй жены. Он держал ее в доке при кампусе, рядом с лодочным сараем и тренажерным залом для гребцов. В свое время в Сагино была гребная команда, но потом кончились деньги – обычные дела. Когда Джордж сказал, что умеет ходить под парусом, Флойд пригласил его прогуляться на лодке, Valiant 32. Это было крепкое суденышко, с кормой как у каноэ. В пятницу после работы они поплыли вниз по реке. Прекрасный вечер на воде.

– Вы старый морской волк, – сказал Джордж, кивая на румпель[67].

– Думал вот переделать, но со штурвалом не так интересно. Это примерно то же, что быть глуховатым, – мог бы, но многое пропускаешь. Купил ее для жены. Она любила ходить под парусом. Познакомились в школе, – пояснил он, – школа Святого Георгия. Жена родом из Уотч-Хилла.

Он передал Джорджу румпель и спустился за бутылкой бурбона и стаканами со льдом.

– А ваша жена? Она тоже морячка?

– Нет… она не любит воду.

– Как вы познакомились?

– В колледже.

– Кто она?

– Занимается ребенком. Время не безгранично.

– Говорят, надо успевать.

Джордж кивнул.

– Да, знаю.

– Еще собираетесь?

– Что?

– Иметь детей.

– К счастью, эта тема не возникала. Она превратила комнатушку в конце коридора в комнату для шитья, рядом с детской. Не знаю, – сказал он, и он правда не знал.

– И потом, этого надо хотеть. – Флойд налил им выпить. – Skol[68].

Он поднял стакан. Бурбон был горький.

– Я никогда не хотел.

– Детей?

Флойд помотал головой.

– Теперь вот жалею. – Он внимательно посмотрел на Джорджа. – Думаю, я мог бы жить более полной жизнью.

– Это здорово, – сказал Джордж, потом сообразил, что мог его обидеть. – Но это ведь и очень трудно. – По правде, важнее Фрэнни у него ничего не было. Лишь она объединяла их с Кэтрин. На миг он задумался, не уйти ли от нее. Она с неизбежностью получит право опеки над ребенком. Судьи ведь всегда на стороне матери. Наверно, это правильно. Кэтрин точно уехала бы к родителям. Он представил, как они живут все вместе в том кошмарном доме, как обедают с подносами перед телевизором.

Они плыли, борясь с течением. Обратно будет полегче. Солнце садилось, яркое добела. Вода отливала серебром.

– А вы?

– Я?

– Как обстоят дела – ну, у вас с женой? Ваш брак, он оказался таким, как вы думали? Вы довольны?

Вопрос казался до странности личным.

– Конечно, – ответил он, но это была такая явная ложь, что он закашлялся.

– Ну, она у вас первая. Я вам говорил, что состою в третьем браке.

– Это может быть…

– Трудно, понимаю. – Он посмотрел на Джорджа оценивающе. – Дайте угадаю: она была беременна?

Джордж кивнул.

– И вы поступили благородно?

– Пытался.

– А теперь вы…

– Застрял?

– Это вы сказали, не я. Ну? Это так?

– В чем-то да.

– Ну, тут есть и плюсы, – ободряюще сказал ДеБирс. – Например, у вас дочка растет. Есть дом, стабильность. Любовь. – Он посмотрел Джорджу в глаза. – Как выясняется, это не то, что следует принимать как должное.

Джордж кивнул, чувствуя себя школьником, которого выбранили.

– Если на то дело пошло, мало столь же важных вещей.

– Выпьем за это.

– Звучит почти святотатственно.

– Нет, нет, – настаивал Джордж. – Вы правильно сказали.

– Когда уже влез основательно, трудно понять, что хорошо, а что плохо.

Река текла, словно лента транспортера, но с океаном ее было трудно сравнить. Джордж вырос на заливе, быстром и извилистом, и это сделало его умелым матросом. Кузен Анри научил его ходить на старой «Сойке», славном деревянном суденышке, которое, однако, было не слишком удобно спускать на воду с каменистого берега. Анри был француз, сын сестры матери, пятью годами старше Джорджа, худой, нервный, философ по натуре. Джордж пытался читать его книги – тот предсказуемо любил, к примеру, Рембо, и уже тогда родилось подозрение, что Анри гей. Джордж хвостиком ходил за ним, носил мольберт, смотрел, как тот пишет лодки и котелки с лобстерами и рисует в бесконечных блокнотах. В ответ Анри угощал его сигаретами и говорил об искусстве. Потом, Джорджу тогда было тринадцать, Анри утонул, катаясь на лодке. После похорон, как только родственники заполнили гостиную его дяди и тети, Джордж поднялся в комнату Анри и стащил его дневник. Он читал ночью, когда родители ушли спать, страницы были наполнены муками и хаосом вожделения. Где-то за неделю до отъезда в колледж он уничтожил дневник, разорвал в клочья и засунул в мусорный бак у Макдональдса, спрятал среди объедков гамбургеров и перепачканных кетчупом салфеток.

Он не забыл ту кражу и часто думал о ней в мрачные минуты. Казалось, этот момент определил его жизнь. Не то чтобы этим стоило гордиться.

Они выпили еще. Солнце покраснело.

– Красное небо ночи, – сказал Флойд.

– За радости наши. – Он поднял стакан и чокнулся с Флойдом. – Ваше здоровье.

Они пили молча. За рекой с шумом пронесся поезд. Они сидели и смотрели, как он мелькает между деревьев. Когда он исчез, Флойд спроси:

– А прочли ли вы Сведенборга?

– Немного, пока еще не особенно продвинулся. – Ему рассказ Сведенборга о небесах и аде казался подобием жуткого бульварного чтива, и это сильно вредило его мнению о ДеБирсе. – Не знаю, Флойд. Небеса, ад, ангелы – это все, как бы сказать, не мое.

– Так вы решили, что это бред сумасшедшего?

– Я довольно прямодушный парень, Флойд. Впрочем, там есть над чем подумать, – признал он, пытаясь хотя бы изобразить интерес.

– Наша культура одержима концом, результатом, – заявил Флойд. – Отметки, очки, награды. Колледжи, работа, машины. Собственность – осязаемые символы. Людям по большей части не по нутру абстрактные идеи, – усмехнулся он, допивая. – Даже странно, что так много верующих.

– Люди думают, что это их защищает, – сказал Джордж. – Они не хотят умирать в одиночестве.

– Смерть – наша общая страсть.

– А секс и деньги?

– Деньги обычно переоценивают. Секс – это страх и надежда.

– Надежда? На что?

– На любовь, разумеется. Очищение. – Флойд улыбнулся. – Любовь – это свет, любовь – это равновесие. Единый цикл. Смерть проще. Смерть абсолютна. Люди называют смерть великим неизвестным – и зря. Увидев ее, мы ее узнаем. Буквально чуем. Мы всю жизнь играем со смертью. Наркотики, алкоголь, еда. Она повсюду. Мы сражаемся за нее. В супермаркете – эти кричащие заголовки о самоубийствах и передозе. Повседневные трагедии. Постеры с умершими, которые мы вешаем на стены, – Мэрилин, Джеймс Дин, даже Иисус. – Флойд пожал плечами. – Сведенборг выводит нас за пределы смерти. Небеса, ад – и да, ангелы тоже, то, что он называет сокровенными вещами небес и ада…

– «Он ввел меня в таинственные сени»[69], – сказал Джордж, цитируя «Ад».

– Разумеется, Сведенборг читал Данте. А скажите, вы не читали статью Фрэнка Сьюэлла о нем?

– Нет, – сказал Джордж. – Но Данте и Джотто дружили. Вероятно, Данте видел «Страшный суд» и размышлял о нем. Вы были в Падуе?

– Да, как-то съездили летом, весь город был в огнях. Как волшебная фреска.

– Вот это вот все, – сказал Джордж, – это бесконечное узнавание – оно заложено в наше подсознание с начала времен. И ничего не изменилось. Люди все еще боятся попасть в ад.

– А вам не кажется, что в этом что-то есть? – заметил Флойд. – Думаю, это скорее про любовь, чем про страх – свет Божий. Мы – необычные создания, потому что наделены бессмертной душой. Сведенборг открывает портал в мир духов. Его рассказ подтверждает обетование Божье: И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек[70].

– А если кто-то не верит?

– Тогда он обречен.

Джордж поднял бокал.

– Пусть так. Я собираюсь взять от жизни все.

Сказать Флойду, что, по его мнению, Библия – величайший пропагандистский текст всех времен, не особенно умно, решил он. Согласно его собственному представлению о жизни, в конечном счете ничто не имело значения. Можно делать что хочешь – и молния тебя не поразит. Есть начальная дата и конечная дата. Период. Поздравляю, вы мертвы.

– Мне кажется, – дипломатично сказал он, – смерть – это конец всему. Вас закапывают в землю – и все. Конец. Черви и так далее. Ни врат, ни ангелов. Этот ваш Сведенборг был парень с фантазией. Живи он сейчас, точно бы кино снимал. И разбогател бы.

– Наверно, – сказал Флойд.

Джордж поболтал лед в стакане и допил виски. Он был уже не совсем трезв. Хотел выпить еще, но передумал. Мы почему-то делаем ложное заключение, что просто потому, что мы люди, мы можем сделать лучше все, и даже смерть.

– Дайте-ка спрошу. Если бы вы верили, что небеса и ад существуют, что Бог реален – вы бы изменились?

– Изменился бы? – «Что за дурацкий вопрос», – подумал он. – Хотите сказать – стал бы я более хорошим человеком?

– Да.

– Не знаю, – признался Джордж. Он посмотрел на широкую пустую водную гладь. «Скверное склонно накапливаться, – подумал он. – Оно медленно, медленно уродует тебя». – Возможно, – согласился он наконец. – Почему бы нет.

Флойд кивнул.

– Вот и остается думать – заслуживаем ли мы небеса, хоть кто-то из нас?

Солнце село, вода была темная, дул прохладный ветер. Было видно, как восходят луна и звезды. Они допили и развернулись.

– Хороший попутный ветер, – сказал Флойд. – Домой быстро доберемся. Ничего нет лучше, чем сходить вечером под парусом, правда?

– Думаю, стоит добавить, – сказал Джордж. – Холодает.

– Одну-другую. Присоединяйтесь.

– Спасибо, не откажусь. У нас крепкая лодка.

Было темно, когда он вернулся домой.

– Ты сегодня поздно, – сказала Кэтрин. – Не забыл?

– Забыл. Дай-ка хоть переоденусь.

– Ты в порядке?

– А что?

– Ты бледен.

– На лодке было ветрено.

– Хочешь, отменю?

– Я в порядке.

Она оставила его в покое и вернулась на кухню заниматься с Фрэнни, которая сидела за столом с Коулом Хейлом и ужинала.

Джордж потопал вверх по лестнице, как человек, отягощенный грузом формальностей. Он разделся, залез в душ и думал снять напряжение, потом услышал ее на лестнице. Однажды она его застала за этим – странно, конечно. Он перекрыл воду и отодвинул занавеску. Она стояла у зеркала в лифчике и трусиках и красилась.

Он схватил полотенце и вытерся, глядя на нее. Он невольно сравнил ее тело с телом любовницы.

– Ты могла бы и накинуть несколько фунтов, – сказал он.

Она закрыла тюбик с тушью, и он подумал, что она, возможно, не услышала.

В спальне она открыла шкаф и осмотрела свой гардероб: семь-восемь платьев, которые она сшила по одной выкройке из разных тканей. Он подумал – наверно, она гордится, что сама шьет себе одежду. Как и ее мать, она экономна до мелочей.

Он надел те же брюки цвета хаки, что и днем, чистую тенниску и голубой блейзер с немного обтрепанными манжетами. Никто и не заметит.

Она выбрала лиловое платье в рисунок «огурцом» и натянула через голову, чуть качнув бедрами, потом застегнула широкий пояс и надела сандалии.

– Хорошо выглядишь, – сказал он, осознавая, что Коулу слышно. Джордж понимал, что они с Кэтрин влияют на мальчика – представляют иную картину жизни в браке, чем у его родителей, и он хотел, чтобы Коул знал – есть некие правила этикета, традиции, которые разумным людям нужно соблюдать. Он основывался в этом предположении на собственном детстве, когда родители выходили из спальни одетые к обеду, и отец говорил матери что-то приятное ради себя же самого, чтобы Джордж не считал его чудовищем.

– Спасибо, Джордж, – сказала она, потом обернулась к мальчику. – Мы ненадолго, Коул.

Он бросил на нее короткий взгляд, словно боясь, что выражение лица выдаст его, – что он отчаянно тоскует о матери, возможно, или по какой-то непонятной ему самому причине влюблен в Кэтрин. Мальчики вроде Коула вырастают мужчинами, которые продолжают влюбляться сами не зная почему.

Кэтрин протянула ему заштопанные носки.

– Вот, починила. – Она всегда что-нибудь делала для него – для всех них. Иногда Джордж приходил домой, а там все мальчики Хейлы сидели за столом и ели его еду грязными руками.

– Спасибо. – Коул выжидающе посмотрел на Джорджа, с бесконечным отчаянием в глазах, но Джордж отказывался чувствовать себя виноватым. То, что случилось с этой семьей, не имело к нему никакого отношения.

Он показал на висящий на стуле рюкзак.

– А это что такое?

– Домашка.

– Ты же в девятом вроде?

– Да, сэр.

– И, наверно, хорошо учишься?

– Средне.

Но Джордж не поверил. В Коуле Хейле не было ничего среднего.

– Пока, мама, – сказала Фрэнни.

Кэтрин нагнулась и поцеловала их дочь в макушку.

– Захочешь спать – иди в постель, хорошо?

– Она должна быть в постели в девять, – уточнил Джордж. Не позже.

Когда они вышли, он заметил, что дочка закатила глаза, глядя на мальчика. Коул понимающе улыбнулся – они договорились.

Стояло бабье лето. Деревья пожелтели. Он откинул верх кабриолета. Луна взошла. Они ехали молча, ветер развевал волосы.

– Эти мальчики, – сказал он. – Возможно, нам стоит их усыновить.

Это была шутка, но она не смеялась.

Потом она спросила:

– А ты вообще задумываешься, что мне нужно?

– Что тебе нужно? – Он не понимал, откуда это вообще всплыло. Слово звучало буквально повсюду – в газетах, по телевизору, было в устах недовольных женщин, стало привычным, как хозяйственное мыло. Ей нужно. Эй, а кто платит по счетам? Он кивнул. – Ты чертовски права, я думаю о том, что тебе нужно.

Но, по правде, об этом он как раз и не задумывался никогда.

У Джастин и Брэма была ферма в сто акров у Тринадцатого шоссе. К ней вела узкая тропка через заросли ежевики, за ними был желтый дом и пара сараев. Когда они приехали в тот вечер, Джордж заметил ненавязчивые признаки давно разбогатевшей семьи – просторный дом, припаркованный рядом «роллс-ройс», накрытые брезентом машины в сарае (он слышал, что там есть «астон-мартин» пятьдесят восьмого года, реставрацией которого занимался Брэм). Дети трастового фонда[71], называл их Желе Хендерсон – и так оно и было. Он подъехал, припарковался, они вышли – и тут же их поприветствовали, пуская слюни, два лабрадора.

– Ну привет, – сказала Кэтрин, когда один ткнулся ей в пах, когда он подбирался так близко, она не проявляла подобной открытости.

– Заходите, ребята. Извините. Они… ну, просто радуются вам. Добро пожаловать. – Брэм придерживал дверь, он был в мешковатых камуфляжных штанах и застиранной рубашке «Лакост». Джордж обрадовался, что все же надел старый пиджак. В нем была некая потрепанная элегантность.

Брэм пожал ему руку.

– Заходите.

Они вошли в теплую приятно пахнущую кухню. Джастин достала запеканку из духовки, потом поставила ее на старую дубовую доску. Она улыбнулась, лицо ее раскраснелось от жары.

– Я приготовила для вас свою фирменную лазанью. – Она была в газовом платье цвета чая и в тяжелых бусах. На босых ногах – черный лак для ногтей и кольцо на большом пальце. Куда бы она ни шла, звенели браслеты, и пахла она мокрой кошкой – проклятое масло пачули.

– Выглядит вкусно, – сказала Кэтрин.

– Хотите посмотреть дом? – Брэм взмахнул рукой, словно танцор балета. – Пойдемте, мы покажем. – Он объяснил, что ферма принадлежала его семье много десятилетий, это был охотничий домик дяди. – Когда мы переехали, пришлось избавиться от всех этих оленьих голов. Был даже лось, мы на него шляпы вешали.

– Мне нравится эта старина, – сказала Кэтрин, открывая стеклянный шкаф, забитый кулинарными книгами. – Вот это – просто прелесть.

– Бабушкина, – сказала Джастин. – Старые дома изумительны, правда? Чувствую себя так, будто мы тут на время, просто поддерживаем порядок, а, как вам кажется?

– Кэтрин думает, у нас дом с привидением, – сказал Джордж.

– Да тут все дома такие, – отмахнулась Джастин, – но в этом очень хорошая атмосфера.

Пока они всё осматривали, стало яснее ясного – Джастин вовсе не идеальная хозяйка. Они жили в хаосе. А еще тут был настоящий зверинец: собаки, кошки, птицы, даже игуана, которая жила в деревянной хижине размером с телефонную будку.

– Сам построил, – сказал Брэм. – Мы назвали его Эмерсон.

Джордж хмыкнул.

– Мило.

В спальне стоял высокий платяной шкаф и большая старинная кровать с ворохом одежды – то ли грязной, то ли чистой. Стопки книг по обе стороны от кровати. На патефоне крутилась пластинка, игла шкрябала о наклейку. На полу рассыпан птичий корм. В фарфоровом ночном горшке – подозрительно желтая жидкость.

– Я как раз хотела прибраться, – сказала Джастин без тени стыда.

Они выпили на каменной террасе. Джордж был рад посидеть на улице, подальше от этого зоопарка. Джастин принесла поднос с сыром и крекерами, фигами и оливками. У нее были груди как у ее бабушки, чуть не до пупка. Платье просвечивало, и он увидел их форму и ее узкую талию. Он подумал, что у нее глаза Мадонны, какой ту писал Караваджо: Мадонна с глазами шлюхи и длинными непослушными волосами, струящимися по спине. У нее были большие босые ступни и небритые икры. Из подмышек торчали черные волосы. Пока она исполняла обязанности хозяйки и пополняла запасы напитков и крекеров, он уловил запах пота. А у Брэма был вид чудака-изобретателя, человека, носящегося с большими идеями и новаторскими механизмами, но слишком одинокого, чтобы делиться ими, – возможно, у него было мало понимающих друзей. Джордж знал таких же страдающих от собственного интеллекта людей еще в школе, и они в итоге были одиноки и ничего толком не добивались. Однако Джастин была рада служить ему переводчиком, и Брэму это нравилось, он улыбался и одобрительно кивал, словно каждое ее слово было на вес золота. Вообще-то Джастин могла говорить хоть за всю компанию.

– Какая красивая ночь, – сказала Кэтрин.

– Посмотрите на луну, – сказала Джастин. – Такой больше нигде не увидите.

Они все подняли глаза.

– Луна здесь ярче, – сказала Кэтрин.

– Знаю, – сказала Джастин. – Мы долго жили в городе.

– Пока не решили спрятаться, – добавил Брэм.

Они заговорщицки улыбнулись друг другу.

– Мы жили одной жизнью, – сказала она, – теперь живем другой.

– Мы больше не хотели компромиссов.

– Конечно, все решили, что мы сошли с ума, раз сюда переехали.

– Разве компромисс в наши дни не норма? – сухо заметил Джордж.

– В этом мало приятного, – сказал Брэм. – Приходится хотеть меняться, и тебя не любят даже те, кого любишь ты. Половина моего семейства считает, что мы с Джастин не в себе, раз живем тут в глуши. Им не нравится, что я женился на гойке. Им не нравится, что у нас нет детей.

– Но нельзя же давать чужим правилам определять тебя, – добавила Джастин.

– Ну, – сказал Джордж, отчего-то обидевшись. Его-то как раз всегда определяли другие. Он посмотрел на жену.

– Без правил мы были бы безответственным обществом, – сказала она.

– Мы безответственный вид, – сказала Джастин. – И так было всегда.

– Можно подумать, именно правила делают нас безответственными, – сказал Брэм.

– Говорит как истинный анархист, – с гордостью подтвердила его жена.

– Легко теоретизировать, когда у тебя столько денег. – По мнению Джорджа, у Соколовых было мало обязанностей – ни детей, ни, возможно, даже кредитов. – Легко жить без правил, когда ты можешь себе это позволить, – сказал он.

– Да, верно, – сказал Брэм, вовсе не обидевшись. – Я понимаю, что нам повезло. Все это… – он показал на дом, на поля. – Хорошая жизнь. Нельзя отрицать, нам повезло больше, чем многим.

– Хорошая жизнь, – повторил Джордж, толком не понимая, что это значит. Когда он был ребенком, родители толкали его наверх, чтобы он достиг как можно больше. Даже тогда он считал их страшными оппортунистами. – Вы говорите так, будто это просто.

– А я и думаю, что это просто, – ответил Брэм. – Любовь. Любовь – это главное. – Брэм взял жену за руку.

Этот жест раздражал Джорджа.

– «Все, что тебе нужно, это любовь»[72], – сказал он, цитируя «Битлз», и допил напиток.

– Великолепный инжир, – сказала его жена, тактично сменив тему.

– Разве они не огромные? Я в город ездила, купила их у Забара. – Джастин встала. – Пойдемте – покажу вам ваш шарф. Он почти готов.

Джорджу показалось, что она натурально увлеклась его женой, как увлекаются новой темой. Обняла ее за плечи, словно крылом, ведя к ярко освещенному дому.

Брэм снова наполнил их бокалы.

– Как вам в колледже? Джастин рассказывала о вашей работе. Вы живете ею.

– Знаю. Мне все время об этом напоминают, стоит только отступить. Но все это, – он показал на далекие горы, россыпи звезд в темнеющем небе, черные деревья вокруг серебристого пруда, – это классическая школа реки Гудзон.

– Я когда-то слушал курс истории искусств. Усыпительно. Извините.

– Мои студенты – они всегда дремлют на лекциях со слайдами.

Брэм улыбнулся.

– Не принимайте близко к сердцу.

– Я включаю свет, и это типа добро пожаловать в реальный мир. Моргают и потягиваются. Зевают.

– Серьезно, вы снижаете за это отметки?

Джордж засмеялся.

– Надо бы.

– Моя мать была художницей, хотя все были невысокого мнения о ее работах.

– Жаль.

– Она таскала меня в Уитни. Я жаловался. Тогда я еще не понял, но это на меня подействовало. Думаю, оно дало мне перспективу.

– В смысле?

– Ну, в том, как я вижу мир. Вы видите цвет. Свет. Лица. – Он закурил и посмотрел на Джорджа. – Можете представить мир без искусства? Можете представить мир без Матисса?

– Вообще говоря, нет. Особенно без Матисса.

– Это наша культурная пища. Без нее мы были бы совершенно нецивилизованными.

Джордж кивнул, он и вправду был согласен.

– Вы обращаете внимание на посетителей музеев? Как они смотрят на картины? Они всегда чуть наклоняют головы и отходят подальше. Они теряются в цветах. Не имеет значения, на что они смотрят, – пейзаж, птичий двор, собор. Сознание… ну, погружается в такое блаженство, отстраненность…

– Трансценденцию, – подсказал Джордж не без иронии.

– Они покидают свои тела, – сказал Брэм, – и как бы погружаются в картины.

– Примерно как мы сейчас, – сказал Джордж, раскидывая руки, словно вождь перед горой добычи.

Они посидели в раздумьях.

– Блин, прямо космос, – сказал Брэм.

Джордж наполнил бокалы.

– Вот метод попроще, музей не требуется.

– А, да. Но есть лишь один способ достичь подлинной трансценденции. – Брэм кивнул на женщин. Они на кухне расстилали скатерть.

– Верно, – сказал Джордж, но думал он не о своей жене. Он вспоминал бедра Уиллис, ее теплый податливый рот. За считанные секунды, до того как кончить, он будто покидал этот мир, охваченный состоянием ни физическим, ни духовным – свободой бытия.

«Это, – подумал он, – совсем по-сведенборгиански».

Они снова посмотрели на дом. Джастин расставляла тарелки, Кэтрин зажигала свечи.

– Я бы пропал без Джастин, – признал Брэм.

– Да, Джастин замечательная. Вам повезло.

Они пообедали в доме на кривом садовом столике, у ног их лежали мокрые собаки, воняющие прудом. Свечи погрузили комнату в мягкое свечение, будто в девятнадцатом веке.

– Мы все делаем сами, – сказал Брэм, подавая салат.

– У нас потрясающий сад. Я даже на рынок больше не хожу. То есть хожу, но редко. – Джастин подала Джорджу тарелку лазаньи. – Мы даже коноплю сами выращиваем.

Он посмотрел на нее – нет, она не шутила.

– А я бы попробовал.

– Джордж, – запротестовала Кэтрин.

– Вообще-то… – Брэм открыл банку из-под печенья и достал косяк.

Кэтрин сидела недовольная, хоть и притворялась, что ей весело. Брэм поджег косяк, протянул Джорджу, и тот затянулся, глядя прямо в глаза Кэтрин, наслаждаясь ее чопорным упреком. Пробрало почти сразу же, и он хохотнул.

– Нет, ты все же попробуй.

– Спасибо, не буду.

– Ну, из солидарности, – поддержала Джастин.

Его внезапно охватил голод.

– О, это выглядит так вкусно.

– Угощайтесь, – сказала Джастин. Кэтрин ела немного, мысленно считая калории, он знал. Джордж проглотил две порции. На десерт был рисовый пудинг с черникой.

– Джастин, – сказал он, – вы превзошли себя. Это было невероятно.

Джастин вспыхнула. Он обнял и поцеловал ее. Она была теплая, как-то по-матерински. Он почувствовал ее груди. Брэм не возражал, он сидел и сонно ухмылялся.

– Давайте еще разок взглянем на луну, – предложила Джастин.

Они вышли в патио. Звезды, словно булавки на подушечке. Он чувствовал, что Кэтрин смотрит на него. Это ее проблема, она сама решила не участвовать. Они намеренно выпили и покурили еще. Он не мог сказать, что ощущение ему не нравится. Даже напротив. На этот раз Джастин тоже выкурила косяк. Он осознавал собственные границы, вспышки энергии. Представил свою душу цвета сажи, темную мякоть.

– Ты сможешь вести машину? – спросила жена, когда они уходили.

– Да, дорогая, как обычно.

Дорога была пустая и черная, а ночь еще чернее. Машина громко гудела. Брэм дал ему еще косяк. Он решил, что покурит позже, когда будет один.

– Вот это – лучшее, что здесь есть! – крикнул он.

– Что?

– Копов нет.

Она фыркнула.

– Ну, на виду – точно нет.

Он ради смеха прибавил скорости. Семьдесят, восемьдесят.

– Джордж, пожалуйста!

– Пожалуйста – что? – Он положил руку на ее бедро.

– Не надо, – сказала она, отталкивая руку. – Замедли ход.

Но ему нравилось чувствовать машину, ветер в волосах.

– Да расслабься ты уже. Это весело.

– Это не весело.

– Боже, какая ты…

– Я не слушаю, Джордж.

– Скучная.

У нее на глазах выступили слезы.

– Просто отвези меня домой.

– Да ну, – сказал он, касаясь ее бедра. – Эй.

– Нет.

– Да что с тобой? Что происходит?

Она гневно воззрилась на него.

– Ничего. Не хочу, чтобы меня трогали.

– Тоже мне сюрприз. – Он оставил руку на месте. Она попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее.

– Отстань, Джордж. Пусти меня. Я хочу выйти!

Он резко выехал на обочину.

– Ну, хорошо, выходи. Пойдешь домой пешком.

Она открыла дверь, вышла, захлопнула дверь. Темная дорога, ни фонарей, ни домов. Просто пустая земля – целое море. Он смотрел, как она идет по обочине, будто цыганка, потом подъехал ближе.

– Ну же, это просто глупо. Садись в машину, Кэтрин.

Она продолжала идти.

– Кэтрин, мать твою, сядь в машину.

Она словно не слышала.

– Боже, ты меня утомила.

Она резко обернулась.

– Это ты меня утомил.

– А, вот и хорошо, наконец-то рот открыла. Дай покажу, как им правильно воспользоваться.

– Умные же люди. Должны были понять.

– Понять что?

– Мы не можем, Джордж.

– О чем ты вообще?

– Мы не подходим друг другу. Сам знаешь.

Он сидел и качал головой.

– Ты меня не любишь. Это яснее ясного. – Она заплакала. – Я всем пожертвовала ради тебя.

– Это касается нас обоих.

Он нажал на педаль и поехал, глядя, как уменьшается ее изображение в зеркале. Вот зараза, думал он, мчась по пустой дороге. Да, им не особо повезло. Да, он повел себя как засранец. Да, она была поверхностна и наивна. Но все же у них получалось – они вместе растили Фрэнни, и неправда, что он не любил ее – отчасти все же любил. Она – мать его ребенка, как же иначе!

Он развернул машину и помчался обратно.

– А ну садись.

Она шла.

– Слушай, извини, а? Я все испортил. – Сказать это было приятно – пусть это и не было правдой. Она виновата не меньше его. Она получила по заслугам, а он сдержался и не напомнил ей. – Эй, слышала, что я сказал? Кэтрин!

– Дурой меня считаешь?

– Что?

Она помотала головой.

– Что толку говорить с тобой.

– Это же просто смешно.

Она плакала, тушь стекала по щекам.

– Мы создали эту великолепную ложь.

– Ты пьяна. Вот в чем дело. Тебе нельзя пить – разве не знаешь? – таким, как ты, нельзя.

– Таким, как… что?

– Таким чувствительным и ранимым, поняла? Я же тебя испортил, да?

Он притормозил, вышел и схватил ее, она стала сопротивляться и дала ему пощечину, он ударил ее в ответ. Она отпрянула, и он увидел кровь.

– Прости. Дай я… – Он потянул ее за платье, и оно порвалось.

– Не надо, Джордж. Оставь меня. Ты уже достаточно натворил.

Она села в машину. Он осмотрел дорогу. Никого. Он вгляделся в бархатную темноту и увидел пару желтых глаз. Единственным свидетелем был стоявший в поле олень.

Мальчик уснул на диване.

– Фрэнни спокойно легла, – сказал он, глядя, как Кэтрин метнулась наверх, словно животное, придерживая платье и прикрывая глаз. Джордж заплатил ему чуть больше обычного.

– Будет и еще, ты все правильно сделал. Дай отвезу тебя домой. – Мальчик сунул деньги в бумажник. – Положи бумажник в карман. – Жена критиковала Джорджа за бесчувственность, но он мог быть великодушен, когда сам того хотел, и восхищался преданностью мальчика, который всегда появлялся вовремя, даже чуть раньше, чем надо. В наши дни мало надежных людей. Он знал, что может доверять Коулу, тот все сделает. Он чувствовал, что, как ни странно, Коул Хейл похож на него самого.

– Красивая машина, мистер Клэр.

– Итальянская. – Он опустил окна и поехал чуть быстрее, чем следует. Похоже, мальчику это понравилось. Он вдруг достал косяк и закурил. – А ты хочешь?

Коул посмотрел на косяк и покачал головой.

– Ну же, я не заставляю. Вот, бери.

– Не знаю, мистер Клэр.

Джордж решил, что мальчик просто проявляет вежливость.

– Ну же.

Коул нерешительно взял косяк, затянулся – и закашлялся.

– Совсем не трудно, правда?

Коул позволил себе улыбнуться. Джордж подумал, что таких секретов будет еще много.

Мальчик жил у дяди на Дивижн-стрит, в узком доме, стенами смыкавшемся с соседними. Он подъехал к поребрику.

Дверь открылась, вышел мужчина и встал на крыльце, уперев руки в бедра. Взгляд у него был острый, как у добермана.

– Это мой дядя.

– Добрый вечер.

– Добрый.

Джордж помахал, но дядя не помахал в ответ, и как только мальчик поднялся по лестнице, дядя взял его за плечо и провел в дом. Дверь закрылась, свет погас.

Доехав до дома, Джордж прошел в кабинет и открыл бутылку столетнего виски, подарок отца на защиту диссертации – разумеется, новый статус ничего ему не принес. Он подумал об университете, этих придурках с факультета. Уоррен, мать его, Шелби. В итоге должность ему не предложили – ну и ладно. Джордж был вполне счастлив в своем гетто, где никто не ставил под сомнение его квалификацию. А факультет они могли засунуть себе в задницу, ну правда. Пошел этот Нью-Йорк куда подальше.

Он хорошо провел время у Соколовых. Они отличались от всех, кого он знал в городе, – аспирантов, изображавших из себя что-то вроде театральной труппы и наслаждавшихся предсказуемыми пороками, и его так называемых коллег с факультета истории искусств, манипуляторов несчастных. Он устал от сплетен, борьбы за статус. От этого его спасло место в Сагино. Он утратил веру в обыкновенное, в то, что связывало их, и вышел из этой петли времени, словно астронавт, вернувшийся на землю.

Жена лежала на самом краю матраса, лицом к стене, под белой простыней торчали ее лопатки.

– Хорошо бы ты простила меня, – сказал он ей в спину. – Ты же знаешь, я не хотел.

– Джордж.

Больше она ничего не сказала.

– Ты же знаешь, я бы никогда не причинил тебе боль.

– Ты причиняешь ее постоянно.

Он уставился на свои руки. Почему-то он вспомнил, как плакала его мать, когда он делал что-то не так, потом умоляла его вести себя прилично. Он рано научился водить их за нос, манипулировать ими.

– Жаль, что ты видишь это так. Думаю, это не совсем верно.

– Ты изменяешь мне, Джордж?

– Разумеется, нет.

Она внимательно присмотрелась к нему.

– Могу я тебе верить?

– Да. Конечно, ты можешь мне верить.

– Почему ты всегда приходишь так поздно?

– Я просто только что начал на новом месте, – сказал он. – Приходится тратить время, исполнять обязательства.

Она повернулась и посмотрела на него, осторожно, словно встретиться с ним взглядом было опасно, потом отвернулась, недовольная, и закрыла глаза. Он обнял ее напряженное неподатливое тело. Ему было все равно. Она расстроена – и он ее утешит.

– Я бы пропал без тебя, – сказал он. – Постарайся не забывать об этом.

Тайный язык женщин

«Тебе никогда не будут нужны те, кто готов тебя любить», – сказала ей однажды мать. И Уиллис подумала, что так и есть. Она знала – тот, кто захочет ее любить, явно совсем, блин, отчаялся.

Она знала, как использовать свое тело, чтобы свести его с ума. Она использовала глаза и губы, которые надувала, как маленькая. Она использовала длинные ноги, которые оказались, по словам ее матери, бесполезны, раз она бросила балет. Она использовала колени, похожие на перевернутые чайные чашки. Она использовала бедра. И голову, когда высокомерно отбрасывала волосы с лица. Можно заставить свое тело говорить одно, а голову – думать совсем другое. Вот это ей больше всего нравилось в том, чтобы быть женщиной, – способность обманывать.

Джордж. Он хотел делать с ней всякое – сам сказал. Он уложил ее на кровать, заставил закинуть руки за голову и вытянуть ноги, стоял и смотрел на нее. У него руки были больше, чем ее бедра, и она чувствовала себя пойманной, и в глазах мутнело, словно она сейчас заплачет. Потом он убрал руки, будто она загорелась, и он загорелся – и ушел. Больше она его не видела.

Она звонила матери в тот вечер, но, когда услышала ее голос и представила ее на кухне на Восточной Восемьдесят пятой улице, готовящей что-то в духовке, очередное странное рагу, и вообразила ее трагическое лицо – лицо человека, в чьем сознании ежесекундно борются добро и зло, честь и бесчестье, гонимые и привилегированные, эта картина навязала настолько сильные ощущения, что она не выдержала и повесила трубку.

Уиллис закрыла глаза и увидела Джорджа Клэра. В ней заплескалась вина – и это ей и было нужно, потому что она была так виновата. И она с этим смирилась. С тем простым фактом, кто она есть. Странный потомок Тодда Б. Хоуэлла, известного адвоката закоренелых преступников. Тяжелые конверты, которые он оставлял на столе. Ночью она украдкой пробиралась в его кабинет и разматывала красную резинку, пока не открывалась желтая пасть и не высовывался язык – отчеты и фотографии того, что сделали эти люди, очень, очень дурные вещи, и она раскладывала все это на полу, кучей, как подарки на праздник. Выражение пухлого лица ее отца, когда он говорил с клиентами за обедом, тошнотворная гордость, хвастовство тем, как он их отмазал – будто это что-то связанное с сексом, – потому что он мог найти ту единственную деталь, о которой никто не подумал, таково уж было его ремесло. Даже тот тип, который засунул кому-то пистолет в вагину и нажал курок, – тут тоже можно было найти ту самую деталь, найти лазейку.

Потому что в этом мире подобное сойдет тебе с рук. Можно позволить себе быть презренным.

Вот так ей это все виделось. И она выходила на террасу, стояла на сумасшедшем ветру, таком горячем, что, казалось, тело выворачивало наизнанку, и город просто ждал – высокие серые дома, молнии над рекой, и она погружалась во все это, в рутинное безумие, бесчисленные окна бесчисленных квартир, в которых происходило ужасное, и она забиралась на парапет и раскидывала руки. «Вот она – я, – кричала она в пустоту, – делайте со мной что захотите!»

Ее забрали из школы. Мать не хотела, чтобы она возвращалась на запад в таком состоянии. Психотерапевт сказал, что ей пора примириться, – он поглаживал бороду и нервно поправлял очки. Ждать. Ждать возможности обсудить все с Ральфом.

Она встретила его в метро. Дурацкое имя для такого красивого мужчины – он сказал ей, что работает моделью, но не гей. Он был высокий и широкоплечий, немного склонный к полноте. Чуть старше ее. Она соврала, что она тоже модель, и он поверил. Они жили по соседству. Как и она, он все еще жил с родителями, но сказал, что нашел одно место, где через месяц будет снимать жилье. После первых раз, когда он ее связывал, она думала о Боге. Ей было интересно, почему Он выбрал ее для этого, – почему этот человек, этот странный мальчик-мужчина.

Об этом не с кем было поговорить. Люди бы сочли ее ненормальной. И вина за то, что ей это нравилось. Ее держали в плену. Ограничивали. Глаза его словно говорили – у тебя нет иного выхода. У них было что-то общее. Его отец работал в ФБР аналитиком. У Ральфа была уродливая тощая собака, которая беспокойно бродила рядом, пока он ее трахал. Потом он развязывал ее, смотрел ей в лицо, словно что-то искал – какое-то выражение, откровение. Они выходили из его темной комнаты в прокуренную гостиную, где его родители смотрели телевизор, она улыбалась, как милая девочка из хорошей семьи, и он провожал ее, в лифте стоял поодаль, будто они просто знакомые и то, что только что было между ними, всего лишь исполнение церковного обета, например. Она не знала, почему он перестал ей звонить. Внезапная отставка заставила ее все сильнее замыкаться на себе – такое добровольное изгнание.

В следующий раз, когда Джордж приехал к ней, он извинился, что странно себя вел.

– Просто ты такая красивая, – сказал он. – Это обезоруживает.

Это была неправда – ну, во всяком случае, в обычном понимании красоты.

– Я не знаю, о чем ты.

Он с виноватым видом посмотрел на свои руки.

– Ты меня совсем запутала, я не могу толком думать.

– Думать – не так важно, как кажется, – сказала она и поцеловала его.

* * *

Она врала не обо всем, лишь кое о чем.

Она не сказала ему, что богата. И что ей всего девятнадцать. И что она не пьет противозачаточные. И что отец ее – один из известнейших в Нью-Йорке адвокатов. И что она бросила университет… кхм, ее попросили уйти. Вообще-то сюда она приехала потому, что Астрид, подруга матери, голландка, похожая на джек-рассел-терьера, вечно крутила задницей и вот теперь переехала к ним, когда ее мать вообразила себя лесбиянкой.

Смешно, но единственным человеком, кто был ей нужен, была ее мать, но она не могла заставить себя позвонить и сказать: «Мам, это я, Уиллис».

Она буквально выросла в седле, и мистер Хендерсон по доброте душевной нанял ее выезжать лошадей для богачей, которые притворялись, что заняты, но на самом деле попросту боялись. Боялись упасть, сломать себе что-нибудь, угодить в инвалидную коляску и гадить под себя. Она уже знала, что хочет стать поэтессой, и писала поздно ночью в своей комнатушке, за столом с маленькой желтой лампой и мозаичным экраном с бабочками, и это было прекрасное лето, когда она встретила Джорджа Клэра, потому что жизнь ее изменилась, и она больше не знала, кто она такая – девочка в глубине души, чей голос стих, прячущаяся, словно ей хотелось умереть. Она изучала психологию, прослушала курс о поведении преступников и знала о Джордже Клэре такое, чего не знал никто, – это до смерти ее пугало. Он был ее очередной фатальной ошибкой.

Отец рассказал ей про систему. Как ею можно манипулировать. Сказал, что все дело в восприятии. Когда он защищал кого-нибудь – обычно очередного мерзкого типа, – он закрывался в кабинете на несколько дней, рассматривая материалы дела, фотографии, отыскивая лазейку. Он говорил ей, что необходимо думать, как подзащитный. Видеть все его глазами. Иногда какие-то мелочи, полная ерунда или какой-то маловероятный факт заставляли поставить обвинение под сомнение. Что бы это ни было – он его находил.

Непредвиденные трагедии в городе – это большой бизнес, так что отец был постоянно занят. Ему не приходилось ждать. Его пропускали в любые закрытые клубы. Клиенты и их семьи заботились о нем. Когда она была маленькой, родители принимали их в гостях. День благодарения, Рождество. Они могли быть довольно милыми. Некоторые дарили ей подарки и вообще выглядели обычными людьми.

Как-то отец застал ее в своем кабинете – она рылась в его вещах. Уиллис, названная так в честь деда, федерального судьи, заплакала.

– Как ты можешь это делать, спасать таких людей?

– Спасение людей угодно Богу, – сказал он. – А я следую закону – ни больше ни меньше.

Она подумала, что у него есть особенное зеркало, в котором дела его выглядят добрыми.

Говорили, что у нее получается работать с молодняком. Некоторых приходилось выкармливать из бутылочки. Здесь было шумно, просто невероятно шумно, и детеныши нуждались в ее внимании, смотрели на нее виноватыми глазами, тыкались мордочками, так что у нее разрывалось сердце. Уиллис подумала, что им нужны мамы, и жизнь этих ягнят наверняка ужасна. Мам забрали, чтобы делать из их молока сыр, а не кормить им малышей. Ее не особенно интересовал крестьянский труд, но животные ей нравились – и быть на воздухе тоже оказалось приятно. Мать сослала ее сюда. «Вот и работай, – злобно сказала она, – а то у меня уже идеи кончились».

Однажды она увидела, как ее мать и Астрид занимаются любовью. Это было невероятно странно – по большей части потому, что мать была чувственная, ранимая, выражала себя. Потому что Астрид была худая, недоступная и даже мрачная, и Уиллис не могла понять, что они друг в друге нашли. Она решила, что их связывает неудовлетворенность этим гребаным миром и тем, что все они, по сути, обречены.

Ее любимой лошадью была Афина, огромная кобыла, вороная, с белыми носочками. Они ездили через поле, поднимались на вершину холма и вместе смотрели на старую ферму Хейлов. Она ездила в сумерках, когда в домах зажигают огни. Иногда она отпускала Афину и шла вниз по склону холма, по высокой траве, по сладко пахнущей лаванде. Когда она подходила близко к дому, ноги начинали чуть дрожать, щеки краснели – как это было, когда она воровала. За окнами было слышно их – стук тарелок, Фрэнни забирается в стул и лупит по столу детской ложкой. Хорошенькая такая. Терпеливо ждала, когда мама подойдет и даст ей то, чего она хочет.

Она кралась вокруг дома, как пантера, чтобы ее не поймали, – но знала, что не поймают. Шла мимо окон, за которыми колыхались тени, цветные бутылки на серванте превращали комнату в аквариум, крутился вентилятор, ветер покачивал висюльки на люстре. Это была музыка дома. Их шаги по скрипучему полу. Чайник, дребезжание холодильника. Шумная малышка.

Он рассказывал ей о своей жене, очень личное. В постели она просто лежала, как лопата могильщика. Но она была хорошая мать. Он говорил, что иногда слышал ее плач, когда она думала, что он уже спит. Она художница, но не выдающаяся. Рисование по номерам – вот как он это называл. Католичка. Они по-разному видели мир. Она его больше не привлекала. «Моя жена холодна, – сказал он. – Она не любит секс».

* * *

Они целовались часами. «Смотри, что ты делаешь со мной», – говорил он.

Но это была не любовь. Она знала. Это было что-то другое.

С Эдди это была любовь. То, что называется Настоящая Любовь. С ним она это чувствовала. Он был первым человеком, кому она это сказала, даже не будучи уверена. И он даже не касался ее. «Я просто хочу узнать тебя, – сказал он. – Не нужно спешить».

Ей нравилось просто гулять с ним. Он был выше, крупнее. Иногда ходил в черной фетровой шляпе. Ей это вроде нравилось. Он доставал гармонику и что-нибудь играл ей. У него были круглые твердые кончики пальцев, похожие на бутоны. Они шли вдоль ручья и бросали камешки. Или он заходил к ней в сарай, и она давала ему подержать ягненка и покормить из бутылочки, и он был ласковым, и она чувствовала, что сдается, и не хотела любить его так сильно. Он был как брат. Он никогда не причинит ей боли. Ему можно доверять. Он не будет ее ни к чему принуждать.

А Джордж был совсем другой, и это была ужасная, грязная любовь, которая сводила ее с ума. Недобрая – ей казалось, лишь такой она и заслуживала. Иногда он заявлялся днем, когда все были на работе. Было так тихо. Она слышала его шаги на лестнице. «Раздевайся», – говорил он и медленно опускал шторы. А порой такое случалось среди ночи. «Что ты сказал жене?» – спрашивала она. «Она думает, что я у себя в кабинете. Я пишу книгу. Думает, я работаю». Он вторгался, приходил всегда пешком, до его дома была пара миль. Она говорила нет, но он умел уговаривать. Он знал, как ее убедить. Он был умен, красноречив. Говорил разумные вещи. «Ты и я – мы очень похожи. Нам нужно кое-что».

Они пили бурбон. Огонь в глотке. Он говорил об искусстве и всем таком, по большей части о том, что людям нужна красота, и поэтому она нужна ему. «Потому что ты такая красивая», – шептал он жутким голосом, напоминающим о рождественских открытках с блестками. Он жаловался, какие все лицемерные, как притворяются невесть кем и какой чужой стала ему жена, так что, просыпаясь в ночи и глядя на нее, он не понимал, кто она такая. Он говорил, что хочет уехать, возможно, даже покинуть страну и жить, к примеру, в Италии, на вилле, где его никто не знает.

«Покажи мне», – говорил он, и она разводила ноги, и он пробегался там пальцами, и вдруг оказывался внутри.

Она просто пыталась ясно мыслить, перестать пить мамин валиум[73] и вырасти уже наконец. Она отлично справлялась, пока не появился он.

В этот день он принес ножницы и сказал:

– Я хочу кое-что сделать.

– Что? – спросила она, немного испугавшись. Он сказал:

– Твои волосы, – и лицо у него было жуткое, безумное. Она просто сидела и ждала, и было слышно, как хлещет дождь, вода льется по трубам, и она пожала плечами, засмеялась и спросила:

– Что?

А он сказал:

– Иди сюда. – Он хотел обнять ее, прикоснуться. Он пробежал пальцами по ее волосам. – Я хочу тебя, – сказал он, – хочу как мальчика. – Он положил руку у нее между ног. – Для меня, – прошептал он.

Ножницы щелкнули над ухом. Клочья волос упали на ее голые ноги. Потом, когда ее плечи открылись, он заставил ее позволить ему. И она кричала. Она чувствовала, что сдается. И голос в ее голове снова сказал: «Прыгай».

Позже она увиделась с Эдди.

– Что у тебя с волосами?

– Тебе не нравится?

– Нет. – Он словно обезумел. – Что с тобой?

– Не знаю.

– Думаю, я привыкну.

Они пошли в город, держась за руки. Она видела свое отражение в темных витринах. Волосы соломой торчали в разные стороны. Она пыталась не думать о Джордже, о том ужасном, что он с ней сделал. В голове было тепло и противно, словно там что-то сгнило.

Они пошли к Блейку и поиграли в пинбол[74], она пила ром с колой и смотрела, как красиво хмурится Эдди, хватая теплую машину и колотя длинными пальцами по кнопкам. Он просто деревенский мальчик, она это знала. Он нигде не был. Они разные.

Первым ее увидел тот человек, он побежал в дом сказать привратнику Алонзо, тот сразу выскочил и увидел ее, а когда они посмотрели друг на друга, она поняла, что он вспомнил времена, когда она сидела в холле всю ночь, говорила о буддизме, а он учил ее молитве «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё[75]», и они сидели вместе, распевая и медитируя, до зари, а потом она шла наверх, в родительскую квартиру, и ложилась в постель, и была так благодарна за все. И его вид, даже издалека, яснее ясного говорил: не делай этого. Скоро на улице собралась толпа, они смотрели на нее, показывали пальцами, и она почувствовала себя немного похожей на экзотическую птицу – особенную, великолепную, одинокую. Она забралась на голову горгульи, погружаясь в темную геометрию города, раскинула руки, чувствуя ветер и вкус страха. Потом сирены, грузовики. Копы. В то время она думала, как хорошо быть одной, далеко от зла – ангелом. Периферийным зрением она видела их – своих провожатых в иной мир, они торжественно и терпеливо ждали ее. И ветер пытался поднять ее над землей. И вой сирен, и люди в черной форме, разбегающиеся по крыше, словно она – враг, она вторглась сюда, а на самом деле она просто была девушка с серьезными проблемами, и они застыли, словно миг в любую минуту может треснуть, хрупкое подобие цивилизации исчезнет, и они все рухнут в темный водоворот, место, которое Бог уготовал для таких, как они.

Пейзаж с фермой

1

Ее мужа любили. Ему было с кем поиграть в теннис и шахматы. По выходным он приглашал гостей, людей с факультета. Они никогда не были только вдвоем. Он играл роль радушного хозяина. Перед чужими он убедительно изображал примерного мужа и отца. Люди думали, что они влюблены друг в друга, и сияли от восхищения.

Она же являла собой живой образ жены ученого, в старых, еще со студенческих лет, клетчатых юбках, мрачных водолазках цвета конской шкуры – рыжие, каштановые, серые в крапинку. Кожа, бледная, как вчерашний хлеб. Она собирала волосы в пучок и не возилась с макияжем. Так поступали все здешние жены. Они были те еще консерваторши – унылые туфли-лодочки с распродажи, шерстяные юбки, блузки с высоким сборчатым воротничком.

Иногда приходили Джастин и Брэм. Они приводили кого-то с собой, словно просто заявиться вдвоем было скучно. Художники. Писатели. Наверно, они снобы, думала Кэтрин. Хотя с ними вечеринки проходили как-то веселее. В воздухе пахло прелыми листьями, костром, они сидели на террасе и пили неразбавленный виски, пока не становилось слишком холодно, потом теснились вокруг кухонного стола, ели что придется – ирландский чеддер в толстой восковой корочке, абрикосы, чищеные грецкие орехи, черный виноград. Мужчины, с толстыми жадными руками, были диковатые, простые и напоминали ей «Едоков картофеля» Ван Гога своими красными от осеннего ветра лицами. Женщины брали еду с тарелок у мужей и без конца курили.

Наконец, словно это был какой-то религиозный культ, мужчины уходили в кабинет Джорджа, сидели над книгами, пили и курили – на следующий день там повсюду был пепел, словно утиный помет. Она приносила им чай и крепкий кофе, коньяк, сигары, она тихо стучала и входила в комнату под внезапно наступившую тишину.

Как-то вечером Джордж пригласил на ужин своего заведующего кафедрой, Флойда ДеБирса, и его жену Миллисент. Кэтрин старалась весь день. Она приготовила жаркое, но, когда они пришли, оказалось, что оба вегетарианцы. Миллисент ходила с тростью. Наедине ДеБирс сообщил Джорджу, что состояние ее ухудшается. И все же ее отличала исполненная достоинства элегантная красота. Она была в темно-сером длинном газовом платье. У него были длинные баки, странные усы и еще более странная манера одеваться – яркие полосатые блейзеры малосовместимых цветов, ужасные широкие галстуки. Сначала она решила, что он дальтоник.

Пока Джордж разжигал камин, она показала Флойду и Миллисент дом. Ей нравилось, как он выглядит. Стол, цветы. Бутылка хорошего бордо. Миллисент не стала подниматься наверх, пояснила, что в последнее время ей трудно ходить по лестнице. Войдя в их спальню, Флойд застыл на месте, глядя на кровать.

– Что не так? – спросила она.

– Мы не одни.

– О чем это вы? – спросила она, пусть уже и зная ответ.

– Она не хочет зла. Она хочет, чтобы вы это знали.

– Она присматривает за мальчиками, – с трудом выговорила Кэтрин.

– Так вы ее видели?

Кэтрин кивнула.

– Однажды. Не говорите Джорджу, он уже думает, что я не в себе.

ДеБирс понимающе кивнул.

– Люди вроде вашего мужа не принимают ничего абстрактного. Им от этого неловко. Я знаю Джорджа – он боится.

– Боится?

– Да, – твердо сказал он тоном человека, знающего что-то особенное. – Но мы с вами – мы открыты. Открыты жизни, разным возможностям.

Она посмотрела в его лицо, в его добрые глаза.

– А мне стоит бояться?

– Беспокоиться не о чем, – сказал он. – Они среди нас. – Он пожал плечами, будто говорил о мышах или москитах. – Люди не хотят верить, но мы же с вами знаем, правда? – Он улыбнулся ей и коснулся ее щеки. Это был такой нежный жест, что она едва не расплакалась. – Думаю, мы – особенные, верно, дорогая?

– Не знаю, – сказала она. Никто прежде не называл ее особенной.

– Ну же, не расстраивайтесь. Не надо портить такой замечательный вечер. – Он притянул ее к себе и обнял. – Она не причинит вам зла. У нее есть свои причины находиться здесь. И потом, она благодарна.

Она вцепилась в него, как ребенок.

– Благодарна?

– Вы добры к ее сыновьям.

Слезы текли по ее щекам, и она смахнула их.

– Простите. Не знаю, отчего я плачу.

– Все хорошо. Вам не нужно объяснять. Некоторые из нас просто… знают. Это дар и проклятье, с которым некоторым из нас приходится жить. – Он улыбнулся, внимательно пригляделся к ней и спросил: – Как у вас с Джорджем? Хорошо?

– Разумеется, – смутилась она. – С чего бы вдруг иначе?

– Знаю, переехать в такое место – нелегко. Вы ведь не одиноки?

Она помотала головой – она не собиралась все рассказывать начальнику Джорджа.

– Ваш муж – у него другой подход ко всему, это ясно.

Она кивнула и улыбнулась, но нашла замечание тревожным. Она не знала, как Джордж ведет себя во внешнем мире. Иногда она замечала за ним бестактность. Как-то на выходе из торгового центра он вломился в стеклянную дверь, не придержав ее для шедшей сзади него женщины, дверь была тяжелая, больно ударила женщину, и та обозвала Джорджа засранцем, а Кэтрин притворилась, что не знает его. Она понимала, что это мелочь, но мелочь весьма красноречивая.

Снизу донесся взрыв смеха – после какой-то глупой шутки, надо полагать. ДеБирс взял ее за руку.

– Пойдемте к ним, ладно?

За мытьем посуды она обдумывала вечер. Даже без жаркого еда была хороша, салат и вино всем понравились. Люди были интересные, особенно ей понравился Флойд – теплый, доброжелательный. Не раз он смотрел на нее через стол с таким отеческим пониманием, которого она никогда не видела в глазах собственного отца.

Вода просто текла с минуту. Она поставила посуду в сушилку, потом помыла большую белую раковину. Протерла блеклые поверхности, усыпанные окурками. Ей было грустно при мысли о том, какими беззаботными могут быть люди. Пол нужно подмести, но было уже поздно, и ей хотелось спать. Потом, решила она, сняла передник и повесила его на крючок. Когда она обернулась, в дверях стоял Джордж и смотрел на нее. Она не знала, давно ли он там был. Он мрачно посмотрел на нее.

– Джордж.

– Иди сюда.

– Что случилось?

– Ближе.

Она стояла и ждала. Думала, что он наверняка пьян.

Он отвел ее волосы в сторону, наклонил ее голову, рассматривая. Положил ей руки на плечи.

– Ты сегодня постаралась.

– Было весело.

– Ты нравишься Флойду.

– Он славный человек.

– Ты там пробыла довольно долго.

– Показывала ему дом.

– Что он сказал?

– Что ему нравится. Красиво.

– Про меня – что сказал?

– Ничего не говорил, Джордж. С чего бы?

Наконец он ответил.

– Ни с чего.

Он стоял и смотрел на нее. Его руки давили ей на плечи. Она осознала, что сердце ее бьется очень быстро. Подумала, что он что-то замышляет, что может ударить ее.

Она осторожно убрала его руки, отошла, открыла буфет, достала стакан и наполнила водой из-под крана, просто чтобы хоть чем-то себя занять.

– Спокойной ночи, Джордж, – сказала она, не оборачиваясь.

– Ты не идешь?

– Хочу прибраться. Тут что-то липкое на полу.

– Это не может подождать?

– Я же знаю, ты не любишь, когда пол грязный. – Он посмотрел на пол, потом снова на нее. – Иди уже.

Он еще подождал.

– Я иду, – сказал он наконец. И ушел.

Она нашла сигареты, выключила свет, вышла на крыльцо и закурила на холоде. Стекла дрожали на ветру, у ног кружились сухие листья. Она всматривалась в черные поля. «Там может случиться что угодно, – подумала она. – И никто не узнает».

Она вошла внутрь и закрыла дверь. Было слышно, как наверху скрипит пол, по трубам течет вода. Пружины кровати. Потом тишина.

Стакан водки помог ей расслабиться. Она сама себе лучший друг – так говорила мать, когда она была маленькой. «В беде помни – ты свой собственный лучший друг».

После того вечера у Соколовых, когда он ударил ее по дороге домой и порвал ей платье, она не спала всю ночь, думая, что же делать. Когда наутро она увидела лиловый синяк вокруг глаза, ответ пришел сам собой. Каким-то образом она пережила день. Он пришел домой, принес цветы и смотрел, как она наливает воду в вазу дрожащими руками. Гвоздики – она их не любила.

Она подождала, когда он нальет выпить, – сама выпила уже два бокала. Потом сказала:

– Я ухожу от тебя.

Не говоря ни слова, он встал со стула и ушел наверх. Она слышала, как он роется в шкафу, открывает ящики. Он вернулся с ее чемоданом.

– Что это?

– Ты уходишь. Ты же это сказала, так?

Она просто посмотрела на него.

– Конечно, тебе понадобится чемодан.

Фрэнни захныкала. Она потянулась к Кэтрин, едва не плача.

– Куда ты, мамочка?

– Мама уезжает, – сухо сказал Джордж. – Она уходит от нас, Фрэнни.

Ребенок заплакал.

Кэтрин едва могла говорить. Она присела на корточки перед дочерью, обняла ее.

– Нет. Это неправда. Мама никуда не едет.

Она схватила чемодан, унесла наверх и вынула свои вещи. Позже он пришел в кровать и задрал на ней сорочку.

– Можешь уходить когда пожелаешь, – сказал он, – но Фрэнни останется здесь.

Она допила водку и поставила стакан в раковину. В доме было тихо. Она видела в окне луну.

Она поднялась по лестнице, как все женщины, что прежде жили в этом доме, чьи усталые ноги ступали по старым ступеням, и утешение приходило лишь в ночи, когда они наконец оставались одни.

Она тихо разделась и натянула ночнушку. Она стояла над кроватью, звук его дыхания наполнял комнату.

Стараясь не разбудить его, она скользнула под простыню и крепко закрыла глаза. В голове все казалось белым. Как в больнице. Как в день воскресения – первый цвет, который видишь, пробуждаясь от смерти, когда открывают мешок с твоим трупом, и мир снова наполняется светом.

Какая странная мысль. У нее в последнее время было много таких. Целые их косяки плавали в ее мозгу.

Она не могла сказать Джорджу – он не поймет, но с ним она уже практически ничем не делилась. Сказать можно было только Элле. Прошептать в пустую комнату. Кэтрин уже казалось, что она подружилась с призраком. Жуткая парочка – живая и мертвая, и обе в ловушке.

2

У нее этот дружок, Эдди Хейл. До него начало доходить. Своим рациональным умом Джордж понимал: она пытается доказать, что он не сможет навредить ей. Ее глаза словно говорили: ты ничего не значишь, не то что Эдди. Ревность у Джорджа как-то не получалась. Иногда он подъезжал к дому и видел грузовик Хейла, лестницу у сарая и лично юного Эдди наверху, без рубашки. С сигаретой во рту, и ему приходилось подавлять желание сбросить его оттуда. Она говорила о нем. Это случалось обычно после секса, когда они лежали голые и потные и курили, и каждый старался создать у другого впечатление, будто то, что между ними, – извращение, портящее в остальном вполне респектабельную жизнь, зловредное последствие какого-то редкого и страшного заболевания.

– Он играет мне любовные песни, – сказала Уиллис.

– Правда?

– Он будет известным. Правда хорошо играет. Мы влюблены.

– Молодцы, что уж.

Она покачала головой.

– Ты ведь даже не знаешь, что это значит, верно?

– Конечно, знаю.

Но она недоверчиво покачала головой.

– Нет, не знаешь.

– Я люблю жену, – сказал он.

Она засмеялась.

– Ну хорошо. Это правда здорово, Джордж, я рада за тебя. – Она села и отпила воды из старой банки из-под супа. Видя, как она сидит, бледная, темные волосы очерчивают ее лицо, он понимал, в какую женщину она превратится, исполненную ярости и неукротимых стремлений, непохожую на его жену.

Он потянулся и взял ее за руку.

– Как мне сделать тебя счастливой, Уиллис?

Она поставила банку и собрала белье, надела трусики и лифчик.

– Чего ты хочешь? Просто скажи мне.

– Не спрашивай.

– Почему?

– Потому что я не знаю, ясно? Я не знаю, чего хочу. – Она закурила, глубоко затягиваясь, и презрительно выдохнула дым. – Я хочу вернуться в школу. Мне осточертело это место. Я тут долго не протяну.

– Почему?

– Я рехнусь. Вот что. Не могу тут оставаться.

Я не могу остаться здесь с тобой – вот что это значило.

– У меня жизнь в Лос-Анджелесе, Джордж. – Она посмотрела на него, словно поняв, какой он глупый. – Я там совсем другой человек.

– Правда? В смысле?

– Я там, блин, ничья не тайна.

– Понимаю.

– Я не как ты, Джордж, – сказала она недобро. – Ты, который врет и предает. Я лучше.

– Ну… молодец, что уж.

– Хочешь быть свободным, да? – Она покачала головой, давая понять, что это нереально. – В тебе полно дерьма.

– Эй, – сказал он.

– Сказать, что я думаю? Ты гребаный самозванец.

– Зачем ты это говоришь?

– Потому что это правда. Это правда, и ты, блин, это знаешь.

Она потушила сигарету и воззрилась на него.

– Я больше не хочу это делать.

Он сел рядом с ней и застегнул рубашку. Сердце его горело. Он не мог смотреть на нее.

– Это был последний раз, – сказала она.

– Ладно.

Она посмотрела на него выжидающе.

«Вот же ж мать твою», – подумал он и вышел. День или два он перетерпел, потом вернулся – не мог иначе.

Она стояла в дверях. Такой она ему больше всего нравилась – когда давала ему прикурить. Он заговорил, осторожно пытаясь убедить ее, что их объединяло что-то хорошее и важное. Вскоре это стало чем-то вроде привычки – он убеждает, она сдается. Он следил за изменениями в ее лице, смотрел, как вспыхивают ее щеки. Она принимала его. Она принимала то, что было между ними. Почему это так, не имело значения. Объяснять не было нужды. Она стояла, ожидая, что он ее разденет. Она стала источником одержимости. Он заразился, заболел. Это ненадолго, он знал. Иначе и быть не могло.

Как-то вечером они лежали вместе на узкой кровати и словно плыли по течению. Пошел дождь. Они слушали его, словно симфонию – как он медленно начинается и усиливается, лупит по подоконнику и капает на их голые руки.

– Мне холодно, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной.

Он обнял ее крепче.

– Так лучше?

Она в его руках, ее тепло, запах моря, теплый песок летом на закате, звук жизни, пульсирующей в ней, кровь, воздух. Он подумал о том, что всю свою жизнь он принимал вещи как должное, простую красоту всего, что видел. Он вспомнил, как в детстве стоял на пляже и смотрел на водную гладь.

Она повернулась к нему и полезла к нему в трусы, как садовник, вытаскивающий репу. Он накрыл ее руку своей, останавливая.

– Ты не хочешь?

– Нет, просто хочу поговорить.

– Говорить скучно.

– Я хочу узнать тебя.

Она повернулась на бок, оперлась на локоть, стриженые волосы торчали во все стороны. Она нравилась ему такая – худенькая, похожая на мальчика.

– Что ты хочешь знать?

– Обычные вещи. Где ты выросла.

– Я же говорила тебе. Город.

– Знаю – но где? Не хочешь говорить об этом?

Она тяжко вздохнула, словно он ее допрашивал и наконец сломил. Глаза у нее были черные, губы бледные.

– Я выросла в Верхнем Ист-Сайде[76], – сухо сказала она. – Ходила в Брирли. Ты это знал?

Он покачал головой.

– Частная школа для девочек, – произнесла она с британским акцентом.

– А твои родители?

– Что? Они выскочки, как все в том городе.

– Чем занимается твой отец?

Она вдруг замкнулась и сказала:

– Зачем тебе знать?

– Я хочу знать тебя, это что, плохо?

– Ну, типа того.

– Почему?

– Потому что. Это – не часть нашей жизни. И ты не заслуживаешь знать меня.

– Почему?

– Потому что ты, блин, женат, Джордж.

На это он ничего не ответил.

– Ты что думал, что я сирота или типа того? Вроде Джейн Эйр?

Он удивленно рассмеялся.

– Ты ведь так и подумал, разве нет?

– Нет.

– Ты хотел постричь меня – помнишь ту сцену в книге?

– Не читал.

– Там у одной сироты были красивые волнистые волосы. Этот тип их отрезал. Унизительно, между прочим.

Он пробежал пальцами по ее волосам.

– Тебя лично унизили?

– Ты же хотел, чтобы так и было, да?

Он лишь посмотрел на нее.

– Нет, – сказал он, – я этого не хотел. – Хотя, по правде, он и сам не знал, зачем это сделал. Даже если она права, он не намеренно – то, что он с ней делал, хранилось в темном грязном уголке, который он никому не показывал. Он делал что-то, был полностью этим поглощен, а потом забывал.

– Ты хотел, чтобы у меня ничего не было, да, Джордж?

– Да. Ты моя собственная сирота.

– Серьезно? Как думаешь, чем занимается мой отец? Ну же, смелее!

– Понятия не имею.

– Он юрист, – сообщила она, потом добавила, явно желая уязвить: – Адвокат, защищает преступников.

– Ну… это впечатляет.

– Тебя это беспокоит, Джордж?

Вообще говоря, беспокоило, но он сказал:

– С чего бы вдруг. – Он пытался вспомнить, что она ему говорила. Ей двадцать один, пьет противозачаточные. «Я сама по себе», – часто говорила она. Если это правда, она здесь с ним по собственной воле. Ему не о чем беспокоиться.

– Он защищает отвратительных личностей, – сказала она, словно имея в виду «таких, как ты».

– А мать?

– Она безнадежна. Не хочу о ней говорить. Почему мы вообще это обсуждаем?

Он подумал о собственных родителях. Они никогда не поняли бы его отношений с этой девушкой и сочли бы их легкомысленной ошибкой. Мысль о них показалась неуместной.

– Ты права. Нам не до них.

Она посмотрела на него, и в глазах ее тлела темная истина. Она встала.

– Мне нужно подышать, – сказала она. – Нужно выйти. – Она натянула джинсы и толстовку.

Глядя на нее, он закурил. Света было очень мало, за занавесками почти стемнело.

– Слушай, Джордж. Нам нужно это прекратить. Прекратить сейчас же.

– Уиллис… я тебе объяснил все. Ты сама сказала. Ну, про Блейка. То, что у нас с Кэтрин, – не настоящее. Это лицемерие.

Она закрыла уши ладонями.

– Не могу слышать эту чушь.

– С тобой я чувствую себя… – он помолчал, подбирая точное слово, – целым.

– Поздравляю. – Она натягивала сапоги. – Ты, Джордж Клэр, совершенно мне не подходишь.

Он вытащил рубашку из кучи одежды на полу, натянул ее и принялся застегивать.

– Это неправда, ты сама знаешь.

– Ты стал воплощением зла в моей жизни.

– Как ты вообще можешь такое говорить?

– Ты не понимаешь, насколько это неправильно? – Она посмотрела на него, требуя ответа.

– Ладно, – сдался он. – Ладно. Может, и неправильно. – Он заправил рубашку и застегнул ремень. Он двигался медленно, словно пьяный, пытаясь собрать мысли воедино. – Не знаю, зачем я на ней женился. Я хотел поступить честно.

– Поверь мне – это слово не из твоего словаря.

– Ты бываешь такой…

– Какой?

– Унижающей.

– Я честна, Джордж. Я говорю правду.

– Знаю. И это я люблю в тебе.

Она фыркнула.

– Ты меня не любишь.

– Эй, перестань изображать взрослую.

– Джордж, мать твою. Это не про любовь, ты сам знаешь.

– Эй. – Он схватил ее.

– Пусти… – она сердито вырвалась, подхватила пиджак и открыла дверь. – Мне нужно выйти.

Он схватил бумажник и сигареты и бросился за ней. Солнце почти село. Холодно. Пахло мертвыми листьями, мокрой землей.

– Что с тобой? – крикнул он.

Она шла к лошадям.

Он боялся их.

– Почему ты так сердишься?

– Потому что ты получаешь все, что захочешь, Джордж. Делаешь все, что, блин, пожелаешь. А я – нет, ясно? У нас ничего не выйдет.

– Что? Да ты издеваешься.

Она залезла на забор и спрыгнула на пастбище.

– Уиллис! – крикнул он, но она села на вороного и поскакала, пришпоривая коня, вцепившись в гриву. Он никогда не видел ничего столь же впечатляющего. Застыл на месте, ошеломленный. Женщина на коне. Красиво. Немного жутко. Уезжает в закат.

Когда на следующий день он зашел к ней, она извинилась.

– Я была не в духе. У меня были эти дела.

Они лежали рядом, полностью одетые, и курили.

– Виски будешь?

Он налил им обоим.

– У меня живот болит, – сказала она.

– Голодная?

Она помотала головой. Они выпили.

– Хорошо, – сказала она. – То, что надо.

– Я рад.

– Думал, я просто девица, – сказала она.

Он молча смотрел на нее.

– Просто обычная тупая девица, с которой можно делать что захочешь.

– Я так никогда не думал.

– Девица, которую можно трахать. Этого хочет любой мужчина. Трахать женщин.

– Это уже слишком.

– Но это правда, разве нет? Признай.

– Что-то не верится.

– В том-то и дело, Джордж. Я знаю, как ты думаешь. А ты этого не понимаешь. Я выросла среди людей вроде тебя.

– В смысле?

– Бывают определенные манеры, – сказала она, – характеристики. – Она покачала головой, глядя на него и одновременно не глядя, и осеклась. – Я знаю тебя, Джордж. Я знаю, кто ты такой.

Очевидно, это был приговор. Он не сразу смог заговорить.

– Не представляю, о чем ты.

– Представляешь, очень даже. – Она встала с кровати, подошла к столику, зажгла сигарету и, стоя перед ним, принялась перечислять его провалы. – Думаешь, ты все просчитал, но посмотри на себя. Ты самый невозможный неудачник из всех, кого я знаю. Ты гребаный психопат.

Он ударил ее. Они оба были удивлены.

Она отвернулась, держась за щеку.

– Лучше уходи.

– Пойду, когда буду готов.

– Джордж. Пожалуйста.

– Потуши сигарету. – Она явно боялась.

Он вырвал у нее сигарету, затянулся и потушил окурок. Он хотел сказать ей что-то важное, философское – но в голове было пусто. Ничего полезного не осталось.

– Пожалуйста, – сказал он. – Просто позволь мне любить тебя.

– Не могу. Нам нужно это прекратить. Это плохо для обоих. Это ужасно.

– Ложись. Раздевайся.

Сначала она сопротивлялась. Потом она спрятала лицо у него на груди и заплакала. Он целовал ее руки и колени.

– То, что между нами, – сказала она. – Ты как наркотик. – Потом добавила: – Не могу контролировать свои чувства. – Она смотрела на него и ждала.

– Я не плохой человек.

– Ладно. Приятно узнать. Но знаешь что? Я плохая. – Она допила виски. – Очень плохая. Ты должен это понять.

– Это неправда. Отказываюсь верить.

– Ну, дело твое, но не говори, что не предупреждала. – Она закурила. – В любом случае я влюблена в другого.

Этого он не мог вынести.

– Тебе пора.

Он не пошевелился.

– Джордж?

Он в жизни не плакал в присутствии женщины и не мог понять, почему делает это сейчас. Разве что на душе было очень скверно.

– Вон, – сказала она.

Он не стал спорить. Спустился по узкой грязной лестнице, пахнущей овечьим дерьмом и прокисшим молоком, на холодный ветер. Было пять вечера, почти темно, пахло кострами. Ему захотелось пройтись. Собраться перед какой-то неведомой катастрофой. Она не за горами, он это знал. Никаких сомнений.

Реальность незримого

1

Вскоре про Джорджа Клэра пошли слухи. Он, конечно, завоевал любовь студентов, но старшие, более консервативные обитатели факультета не выносили его самодовольство и якобы аристократическое презрение к суровости, десятилетиями отличавшей дух кафедры. В приемные часы за дверью его кабинета всегда собирались студенты, которым просто хотелось поговорить. Подобная популярность раздражала.

Он выглядел вполне консервативно, но Джастин решила – он из тех, кто может допустить небанальное, а вот что именно, она не решалась сказать. В пятницу вечером она наткнулась на него в коридоре. Была как раз середина семестра, студенты бродили по кампусу, словно зомби, профессора прятались в кабинетах за закрытыми дверями, притворяясь, что их тут нет.

– Слава богу, пятница, – неловко сказала она.

– Может, выпьем, отметим?

Она проводила его до кабинета. К ее облегчению, Эдит, строившая всю кафедру, уже ушла домой. Двери были заперты, никого на месте.

– Заходите, садитесь. Рад вас видеть.

– Я тоже рада.

Словно одна из его студенток, она села напротив, ерзая на жестком стуле. На полках стояли тяжелые книги по искусству. На стенах висели пять небольших морских пейзажей, написанных маслом.

– Какие милые картины, – сказала она.

– О, не смотрите на них. Они старые.

– Не знала, что вы пишете.

– Моя жена настоящий художник, – сказал он. – Они такие скверные, что она не разрешает вешать их дома.

– Вовсе нет, Джордж. У вас талант. Это скопы[77]?

– Да. Они гнездятся на платформах.

– Вы там выросли?

Он кивнул.

– Я мог управлять лодкой уже в пять лет.

– Ну… это здорово. Вам стоит к этому вернуться. Он помотал головой, но она видела, что он доволен.

– Что это? – спросила она, показывая на карточку, прикрепленную к стене прямо над столом, на ней что-то было написано синей ручкой.

– Типа амулета на удачу, – сказал он. – Цитата из Джорджа Иннесса: «Красота определяется незримым, видимое – невидимым». Она со мной со времен аспирантуры.

– Вы не расскажете, что это значит? – Она улыбнулась, хлопая ресницами.

– Буквальный перевод: «То, что мы видим, зависит от того, что мы не видим». Это то, что Иннесс называл реальностью незримого – личной духовной истиной. Бог сокрыт, но это не значит, что Его нет. Обрести Его – не значит обязательно узреть Его. Есть связь между зрением и слепотой. Как в тумане, когда некоторые вещи и цвета становятся важны. Возможность откровения в обыденном. – Он вздохнул, глядя на нее, взгляд его двигался медленно, будто запоминая ее в деталях. – Вам скучно, правда?

– Вовсе нет. По-моему, очень интересно.

– Вот мое приземленное видение: познать себя – значит забыть, кто ты такой.

– Об этом надо подумать.

– Дайте помогу. – Он открыл ящик и достал бутылку виски и два стакана.

– Вижу, вы подготовились.

– Как всегда.

– Не говорите ДеБирсу.

– Он меня уволит?

– Нет, захочет к нам присоединиться. А Флойд одной не ограничится.

– Он уже ушел домой, – сказал Джордж, наливая ей выпить, – так что мы в безопасности. Ваше здоровье.

Они чокнулись, и она спросила:

– А кто-нибудь по-настоящему знает себя?

– Родители говорят нам, кем быть.

– Я всегда говорю студентам, чтобы забыли о родителях и делали, что сами захотят.

– Как вы?

– Вообще говоря, да. Но я не слишком хороший пример.

– Но почему?

– Потому что, ну…

– Потому что? – Он ждал, чуть улыбаясь.

– Я не честолюбива. И потому что жизнь пугает меня. Не говорите никому.

– Я, не поверите, умею хранить тайны. Но чего вы так боитесь?

– Дурных людей, – сказала она наконец. – Предательства. Всякого.

– Всякого? – Он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, вытянул ноги и скрестил их. – Какое интригующее слово. Что вы имеете в виду?

Почему-то она теперь и чувствовала себя студенткой.

– Не знаю. Похоже, мне нужно выпить. – Он все еще внимательно смотрел на нее. Она поерзала на стуле, полубессознательно, и чуть выпрямилась. На ней был блейзер грибного цвета и белая блузка, длинная черная юбка, сандалии «Биркенсток» – прямо по рецепту «как не надо» из глянцевого журнала. Чувствуя себя неловко в тишине, она призналась: – У меня маленькая жизнь, простая. Мне подходит. Я довольна.

Он с сомнением посмотрел на нее.

– Никто не доволен.

– Не думаю, что это правда, Джордж.

– Ну, я предпочитаю недовольство. По крайней мере, это честно. – Он снова наполнил их стаканы.

В комнате разлился неприятный желтоватый свет. В окне небо казалось грязным.

– Наверно, мне пора, – сказала она.

– И мне, – сказал он, но оба оставались на месте.

– Как ваши занятия?

– Иногда мне интересно, слушают ли они вообще. Просто сидят с невидящими лицами. Уверен, им скучно. Анекдоты, что ли, начать рассказывать.

– А мне говорят, вы им очень нравитесь, – сказала она. – И потом, какая разница, если они могут отличить Караваджо от Каррачи[78].

– Курс сложный. А мог, в принципе, быть чуть сложнее ткачества.

– Да, и отчаянно скучным.

– Вы не склонны юлить.

– Простите. Один из моих недостатков. Брэм говорит, у меня нет такта. Знаете, как говорят: правда освобождает.

Джордж покачал головой, вдруг помрачнев, и принялся возить свой стакан по столу.

– Людям на самом деле не нужна правда. – Он посмотрел на нее. – И свободными они быть не хотят.

– Это как в песне «Иглз». Знаете, мы сами себе тюремщики[79].

– Люди могут считать, что свободны, что их ничто не ограничивает. Но это не так. Мы все несвободны.

– Брэм и я… – начала она, но осеклась. Как большинство людей, которые выносили суждения об их жизни, мало напоминающей стандартный счастливый брак – ни дома в пригороде, ни детей, – Джорджа будет нелегко убедить. Но Джастин не волновало, что подумают люди. Они с Брэмом достигли этой свободы, сами устанавливали свои правила. Не то что Джордж и Кэтрин. Те погрузились в сельскую жизнь, где не работают обычные ограничения, и Джастин подозревала, что им нелегко.

– Простите – вы с Брэмом что?

– Забудьте. Не имеет значения.

– Имеет. Это экзистенциальная дилемма нашего времени – ну, свобода. – Он допил и практически уставился на нее. – Давайте поставим эксперимент.

– Какой?

– Закройте глаза, – сказал он, и она повиновалась. – А теперь положите руки на стол.

Она хихикнула.

– Хиромантией займетесь?

– Нет, хочу кое-что продемонстрировать. – Она почувствовала, как он взял ее за запястья и крепко сжал.

– Джордж?

– Вы думаете, что свободны, пока кто-то не придет и не напомнит, что это не так. – Он держал ее очень крепко.

– Пустите, – сказала она.

Но он подержал ее еще немного.

– Джордж, я поняла. Вы донесли свою мысль.

Она дернулась, и ее охватил гнев и еще что-то непонятное. Когда он наконец отпустил ее, она открыла глаза. Он смотрел прямо на нее.

Они стояли в звенящей тишине, надевая пальто.

Те пару минут, что потребовались им, чтобы пройти по длинному коридору, царило неловкое молчание, но она не знала, что сказать ему. На ступеньках крыльца они перекинулись парой слов о меняющейся погоде. Парковка была пуста, фонари только зажигали. Дни становились короче.

Он проводил ее до машины.

– Вы сможете вести?

– Конечно. А вы?

Он кивнул.

– Более чем.

– Передайте привет Кэтрин от меня.

– Конечно. Спасибо, что зашли.

Такая поверхностность не шла ему. И все же она ухватилась за это.

– Как вам в новом доме?

– Я говорил, она думает, там живет привидение.

– Значит, слухи не врут?

– Какие слухи?

– Ничего. – Она улыбнулась. – Шучу. Вы же не верите в привидения?

Он внимательно присмотрелся к ней, разглядывая ее тело, будто мраморную статую. Она вспыхнула. Он подался ближе, словно принюхиваясь, и ее охватил внезапный ужас, что он собирается ее поцеловать, но он разбил чары, открыв дверь.

– Спокойной ночи, Джастин.

– Спокойной ночи.

Они выехали на длинное шоссе и поехали в разные стороны, возвращаясь в свои отдельные жизни.

Она ехала домой, озадаченная. А если бы он поцеловал ее? Он явно намекал на возможность подобного, но намеренно ее не реализовал. Пассивно-агрессивный жест, который достиг двух целей: дал ей понять, что хочет спать с ней, и одновременно допустил, что его предполагаемые устремления ею же и выдуманы. Не поцеловав ее несмотря на свое очевидное желание сделать это, он продемонстрировал другое: что проявления желания легко неверно понять. Более того, эти несколько дюймов уберегли его от самообвинений на случай, если бы она отказала.

Все зависело от нее, поняла она. Он выразил это с болезненной ясностью.

Брэм сидел на кухне за столом и ел мороженое из миски, когда она зашла.

– Как у тебя щеки раскраснелись, – сказал он.

– Холодно. – Она поцеловала его, он усадил ее к себе на колени и обнял.

– Ты так поздно. Я скучал.

– Мы с Джорджем выпили, – сказала она.

– Что, было весело?

– Он странный. – Она рассказала, что случилось. – Ощущение, будто меня изнасиловали.

– Да уж, странный тип, – согласился Брэм. – Мне всегда так казалось.

Они легли в постель, но она не могла уснуть. Она пошла на кухню и приготовила себе чаю. Джордж расстроил ее больше, чем казалось сначала. Так вот держать ее за руки – ведь это могло быть нападение, попытка устрашить? Даже угроза?

* * *

На другое утро она наткнулась в городе на жену и дочку Клэра. Кэтрин была в темных очках, нос пошел красными пятнами.

– Простыла вот, – сказала она. – Хотим купить тыкву.

– Я сама выберу, – сказала Фрэнни.

– Мы собираемся сделать фонарь, да?

Она кивнула, и Кэтрин притянула ее к себе на колени.

– Идете сегодня к Флойду? – спросила Джастин.

Она будто вытащила пустой билет.

– У него будут отмечать Хэллоуин.

– О, не думаю, что я смогу так срочно найти няню, особенно на Хэллоуин. Джордж ничего не говорил об этом.

За темными стеклами были видны глаза Кэтрин.

– Ну, думаю, что и мы не идем. Брэм не выносит факультетские мероприятия.

– Мама, я хочу тыкву.

– Нам… пора идти. – Она ссадила Фрэнни и взяла ее за руку, вокруг них летали мертвые листья. – Боже, какой ветер! – Она надела дочке капюшон и застегнула пуговицу под подбородком. – Вот так. Лучше?

– Капюшон – это замечательно, да? – подмигнула Джастин.

Ребенок посмотрел на нее, потом на мать, у нее текло из носа.

– Ну, – сказала Кэтрин, – мы пошли. Увидимся.

– Да. Надеюсь, скоро.

2

Коул в тот вечер ждал Патрисию, и, когда она вышла, толкнув тяжелые зеленые двери школы Св. Антония, он сразу заметил розовый кардиган – и маленькую дырочку, явно проеденную молью. Ошибки быть не могло.

– Отличный свитер, – сказал он, протягивая руку, чтобы потрогать.

Патрисия улыбнулась и порозовела.

– Просто вот купила на распродаже. Он был в самом низу кучи, я увидела, как розовый рукав торчит. Правда, миленький?

Он не стал говорить ей, что кофта раньше принадлежала его матери, но решил, что это знак.

Он проводил ее домой, в узкое строение с крашеными полами. Ее мать как раз собиралась на работу. Она была в белой форме медсестры и больничных туфлях. Коул увидел на заднем крыльце отца – тот сидел в кресле с газетой и курил сигару. Они поднялись в ее комнату и играли в карты, сидя на полу. Она выиграла несколько партий, потом учила его вязать, показывала, как держать спицы и пряжу. Она была совсем рядом. Он чувствовал, что ее кожа пахнет сладким печеньем.

Позже он увидел ее на Хэллоуин, у пожарной станции. В их городке Хэллоуин отмечали широко, во всех домах на главной улице в окнах горели свечи, а на деревьях для пущей жути висели привидения и скелеты. Впрочем, особо стараться не было нужды – домам по большей части было не по одному веку, и жути хватало даже без украшений. В пожарке устроили вечеринку с пончиками и сидром, и все хвалились костюмами. Коул оделся Люком Скайуокером, Юджин – Йодой. Он думал, что костюмы их удались на славу, но приз им не достался. Они наткнулись на Патрисию с подругами. Она была сильно накрашена, на высоких каблуках, в коротком платье и явно что-то подложила в лифчик. На талии виднелась полоска голой кожи.

– Кто ты? – спросил он.

– А сам не понял?

Он помотал головой, и ее друзья засмеялись.

– Я проститутка, дурачок. Поцелуй меня.

3

Большинство студентов, что ходили к нему на занятия к двум, пришли в костюмах, и было немного странно читать лекцию вампирам и зомби, гулям, пришельцам и торнадо. Но, надо признать, костюмы были хороши. Кэтрин напекла тыквенного печенья, и все брали его с подноса. Она всегда делала что-нибудь такое и, возможно, думала, что ему нужна ее помощь. Из них двоих лучшим студентом когда-то была она. Но сейчас он был здесь, а она делала уборку дома.

Он читал лекцию про Томаса Коула, и студенты, как обычно, усердно конспектировали. Записывали все, что он скажет. Он видел в этом скорее попытку создать видимость, чем желание учиться.

– Как вы все знаете, – сказал он, – Томас Коул был хорошо известен в этих краях. Он был первым популярным пейзажистом в стране, и он любил Катскиллские горы, и реку Гудзон, и озера, и ручьи, и равнины, и, конечно, писал их на своих полотнах.

Джордж показал несколько слайдов:

– «Водопад Каатерскилл», «Вид на Катскиллские горы – ранняя осень», «Солнечное утро на Гудзоне», «Оксбоу». Есть еще немало, – сказал он, потом объяснил, что Коул выражал в своих работах идею возвышенного, платонический идеал природы – страх и восхищение, вызванные божественным. – Он видел в этом свою миссию как художника – показать, что изображение нетронутого рая способствует духовному подъему. Для Коула это было не просто рисованием листиков, но духовным просветлением и моралью. Пейзажная живопись стала средством передачи философских идей и прозрений. В то же время она отождествляла дикую природу Америки – грубую и прекрасную – с раем. Как сказал Эмерсон, истинное откровение неизменно сопровождается переживанием возвышенного[80].

По дороге обратно в Чозен после работы он вспоминал, что говорил в аудитории. Он усомнился, что студенты по-настоящему поняли идею возвышенного, особенно в том виде, в каком оно присутствует в природе. Они видели просветление в наркотиках, но не в природе.

«Возможно, они слишком молоды, – заключил он. Еще ничего толком не знают».

Он подумал о теории Берка – что пережить возвышенное в природе можно лишь через удивление, которое, в свою очередь, есть состояние откровения, и к такому высокому переживанию путь лежит только через страх.

Он знал, что это так. Чувствовал это в себе в последнее время с той девушкой – состояние, которое лишало значения все прочее. Место между удовольствием и болью, без границ и света, тьмы, гравитации, место, где живет душа. Как она выглядела, когда он кое-что с ней проделывал, – ее изумление, ее ужас – и наступавшее потом кошмарное удовольствие.

ДеБирс жил в кирпичном домике на Киндерхук Крик. Шелковица на лужайке была увешана призраками, и до самого порога доносились тоскливые вопли мертвецов на веревке. Флойд был в белом парике, бриджах, сером жилете и сюртуке, он держал толстый стакан, полный виски.

– Где леди Кэтрин?

– Она не смогла приехать. Не так просто найти няню.

– Жаль, – сказал ДеБирс. – Угадаете, кто я?

Джордж хмыкнул.

– И даже пряжки на туфлях! Гм-м, – сказал он.

– Сведенборг, разумеется, – оперным голосом, нараспев объявил ДеБирс. – Небольшой подарок для вас.

– Что ж, очень мило с вашей стороны, Флойд.

– Я думал, вы оцените.

– Боже, что вы такое пили?

– Не пил, – сказала недовольно Миллисент. – У него трип[81].

– Что?

Демонически улыбаясь, ДеБирс взял его за руку и повел в столовую – низкую, с жарко горящим камином – и схватил со стола пластиковую тыкву.

– Давно поговаривают, я балуюсь галлюциногенами. Это напоминает мне о том, что есть целый мир, незримый нам. Вот, – сказал он. – Друг из Беркли угостил.

– Не стоит, – сказала Миллисент.

– Это забавно, – произнесла женщина, возникшая из темноты в своем костюме.

– Джастин, – сказал он и разинул рот. Она была в длинном голубом платье, лицо покрыто толстым слоем желтой краски, глаза подведены, на губах черная помада. – Вы меня напугали.

– Я вам намекну. – Она открыла рот и испустила настолько леденящий душу крик, насколько могла.

– Очень убедительно, – сказал он. – Мунк[82] был бы в восторге.

– Спасибо. – Она окинула его взглядом. – А вы кто?

Он приехал прямо с работы.

– Хороший вопрос. Я вот сам давно пытаюсь это понять.

Но она не смеялась.

– Я – это я, разве не очевидно?

– Вы, простите, кто?

– Просто скромный учитель.

– Едва ли, – сказала она. – На самом деле это один из самых жутких костюмов, которые я когда-либо видела.

Она говорила серьезно.

– Ха-ха-ха, – сказал он.

– У нас потом будет сеанс, – перебил ДеБирс.

– Продолжайте, – сказала Джастин. – Ешьте свои овощи.

Грибы были мучнистые, на зубах скрипел песок. Джордж не без тревоги съел их, потом вдруг вспомнил себя мальчиком, в лесу за школой, и парень постарше удерживал его и заставлял есть землю. Вкус ровно тот же самый. Воспоминание было неприятным, и поэтому, надо полагать, он подавлял его. Джордж рано узнал, на какие извращения способен человеческий дух. По причинам, которых он так и не понял, его травили всю среднюю школу. К седьмому классу родители с трудом наскребли денег, чтобы отправить его в школу Св. Магнуса, где травля как зрелищный вид спорта не находила одобрения у суровых эгалитаристок-монахинь. Этими воспоминаниями он ни с кем не делился, даже с родителями. Даже с женой.

Они вышли во двор и спустились с холма к ручью, где кто-то жарил зефирки на костре. Он чувствовал, как огонь греет ноги и руки. Это было приятно. Костры – так типично для сельской местности. Он почувствовал отсветы на лице и увидел, как они играют в глазах Джастин – ему подумалось, что дело заходит не совсем понятно куда. В голове мелькнуло слово «пушистый». Огонь потрескивал и шипел.

– А где Брэм?

– Дома, – сказала она, глядя в огонь, и больше не стала объяснять. Глядя на нее, он ощутил сильные узы любви и подумал – а она их тоже чувствует?

Сеанс проходил за круглым столом в столовой. Он старался не сидеть слишком близко к огню. В комнате пахло сыростью, оконные рамы сквозили. Свечи лихорадочно мерцали, отбрасывая силуэты гостей на стены, – карусель теней. Медиумом была темноволосая женщина с высоким лбом и акцентом, который он не смог определить. Может, венгерка или вроде того. Ногти у нее были выкрашены черным лаком. Он не слушал, что она говорила вначале, вместо этого разглядывал лица собравшихся, желтые и уродливые, как у огров.

– Давайте возьмемся за руки, – сказала она.

Ему, вообще говоря, не хотелось, но что поделать. С одной стороны сидела Джастин, с другой – ДеБирс. Ладони у них были потные, а у Джастин еще и холодные. У ДеБирса была здоровенная теплая лапища – он понял, что очень редко брал мужчин за руки, да и не только мужчин, кого угодно, кроме Фрэнни. Это что-то такое, из чего попросту вырастаешь, может, потому что взять кого-нибудь за руку – значит признать свою слабость и уязвимость. Он решил – это вроде как сдаться, или уступить, трудно сказать. Он не помнил, держал ли когда-либо за руку мать или отца. Сидел, думал об этом и вспомнил исключение – да, отец. Его взяли с собой в то место. Ему было лет девять или десять. Вроде бы больница, в городе. Он помнил, как они молча ехали туда из дома. Как смотрел в окно на небоскребы. Неудобную одежду – колючее шерстяное пальто. Он говорил с врачом, коренастым человеком с огромными руками, в очках с толстыми стеклами. Его оставили там на ночь. «За тобой просто понаблюдают», – сказал тогда отец, ведя его по длинному голубому коридору за руку. Странно, иногда такое вспоминается… а после этого он ничего не помнил. Может, лишь белый свет, отражающийся от скользких плиток пола.

– Среди нас кто-то есть, – сказала медиум. – Назови себя.

Комнату наполнил ветер. Такой бывает только на воде. Бумаги залетали по комнате белыми птицами. Стол тряхнуло. В дрожащем холоде он различил знакомое лицо.

Это был его кузен Анри, мокрый, бледный, стучащий зубами, синегубый. Джордж чувствовал, что в ботинки набралась вода, потом поднялась до колен, затекла в брюки.

– Назови себя, – скомандовала медиум.

Но видение лишь засмеялось.

– Я думал, ты меня любил, – сказало оно Джорджу и принялось повторять одно и то же. – Я думал, ты меня любил!

Он выскочил из-за стола и, шатаясь, пошел через дом Флойда к выходу. Ноги сминали острые травинки, он шел через большой луг к темному краю участка. Там его вырвало.

– Эй, – сказала Джастин, – вы в порядке?

Он почувствовал ее руку на спине, выпрямился и вытер рот.

– Грибы, – сказал он. – Побочный эффект.

– Говорите как знаток.

Она курила косяк.

– Вот, затянитесь, вам полегчает.

– Простите, – сказал он и взял косяк. Они спустились к ручью, потом остановились, глядя на воду.

– Что там только что произошло?

– Ничего, – сказала она. – Как по мне, чушь полнейшая.

– Вы что-нибудь видели? Почувствовали ветер?

– Нет, и ничего не видела. А вы?

– Меня что-то совсем растаращило.

– Гм.

– Я даже не знаю, кто я такой, – сказал он.

Они вышли в поле и оказались довольно далеко от дома. Они шли как солдаты, молча. Вдруг она упала на колени.

– Мне надо остановиться, – сказала она. – Нужно отдохнуть.

– Да, – сказал он. – Отдохнуть.

Они лежали рядом, будто упавшие с неба. Небо было широкое и ясное. Он закрыл глаза, в голове было как в могиле. Воздух буквально гудел – пандемониум[83] жизни, все громче звучащий в ушах.

А потом он сказал:

– Жизнь. – Он посмотрел на нее. Она смотрела на звезды.

– Нужно быть собой, – сказала она наконец. – В жизни. А иначе это все равно что не жить.

– Что?

– Не жить. Этак можно и…

– Думаю, вы красивая, – услышал он свой голос со стороны.

– Нет. – Она повернула голову и смотрела на него.

– Для меня – да.

– То есть я не красива на самом деле, но прямо сейчас – красива.

– Прямо сейчас, в этот самый момент, – повторил он, подтверждая что-то важное. Потом он протянул руку и положил ей на грудь.

Она помотала головой.

– Это не… не должно случиться, Джордж. Даже если бы я хотела.

– Ладно, – сказал он.

– Знаете почему?

Он кивнул, пусть и не понимал по-настоящему.

– Она моя подруга.

– Меня хорошо так вштырило.

– Не будем об этом говорить. – Она подняла его. Они вроде как качели, подумал он. Или нефтяные вышки в «Гиганте»[84]. Туда-сюда, туда-сюда.

Она стояла и смотрела на него.

– На что вы смотрите?

– На вас.

– Что вы видите?

– Вы меня пугаете, – сказала она. Макияж ее смазался, и кожа поблескивала на холоде.

– Я просто хотел поцеловать вас, – сказал он. – Не более.

Каким-то образом их рты встретились. У нее был теплый и липкий язык. Он не знал, как долго это продолжалось. Он чувствовал ее груди.

Они шли к дому, она – впереди. Ладно, она хотела командовать. Почему бы и нет. Но он услышал кого-то. Потом собак.

– Джастин, – позвал он.

Но она исчезла. Он был один. Один в лесу, среди берез, чьи белые стволы были как адепты культа подчинения. Луна светила, по земле метались тени.

Он услышал что-то еще.

Сначала он увидел длинные волосы, белые, и длинное желтое одеяние. Посох. Двух черных псов. Он увидел лицо Бога.

– Боже, – сказал он.

– Тебя любят, – сказал Бог.

Он постоял так, потом упал на колени и зарыдал.

– Я тебе кое-что расскажу, – сказал он жене. Они лежали рядом в кровати, как муж и жена. Утро еще не наступило.

– Что? – обеспокоенно спросила она. Она села в кровати, прикрыла грудь простыней и посмотрела на него.

– Я видел Бога. Прошлой ночью в лесу. – Он рассказал ей все, умолчав лишь про грибы и про поцелуй с Джастин.

– Ты же не веришь в Бога, – усомнилась она.

– Знаю. – Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить лицо. – Оно было сразу старое и молодое, знакомое. Может, это и не Он, а кто-то в костюме.

– Как Он выглядел?

– Именно так, как его можно себе вообразить.

– И что теперь?

– Не знаю.

Она обхватила колени руками.

– Не знаю, что ты хочешь, чтобы я тебе сказала.

– Ну, я просто хотел… чтобы ты знала.

– Ладно. Теперь знаю.

– Меня, в общем, здорово испугало.

Она кивнула.

– Слушай, Кэтрин, мне очень жаль. Хочу, чтобы ты знала.

– Что?

– Ну, мне жаль, вот и все.

– Не слишком-то это хорошо, Джордж.

Она встала, прошла в ванную, наполнила стакан водой, принесла ему и выдала аспирин.

Он взял таблетки из ее руки.

– А теперь отдыхай.

Она оставила его одного. Он лежал, слушая, как жена и дочь спускаются по лестнице на кухню, достают кастрюли и сковородки, открывают и закрывают холодильник, готовят завтрак. Они вместе пели песню, которую он знал и даже мог при значительном усилии вспомнить слова.

Тайны природы

1

Они были подруги, хорошие подруги. Близкие.

Они подолгу гуляли с собаками и катали Фрэнни в коляске. Ферма у них была как в детской книжке, с собаками, овцами. Альпаками и курами. Альпаки плевались, бродили они вдоль изгороди, высокомерные, как подростки. Она поднимала Фрэнни погладить их.

Джастин учила ее разному: вышивать по канве, вязать, готовить дал[85]. Кэтрин любила хаос ее дома – огромные подушки из Индии, растения, ароматы кухни. У Кэтрин одежда была аккуратно убрана в шкаф, у Джастин лежала кучами. Она стояла полуодетая, с гогеновскими грудями, не слишком торопясь прикрыться, и рылась в куче, отыскивая что-нибудь чистое, поднимала, обнюхивала и решительно совала руки в рукава.

Она готовила кофе в стеклянном кофейнике, потом ставила чашку и говорила: Забористый, самое то. Кусковой сахар в глиняной миске. Серебряные ложки. Она подавала сконы, которые пекла сама, с густым маслом и вареньем в липкой от паутины банке из погреба.

Джастин и Брэм – они жили иначе. Всегда касались друг друга, целовались. В отличие от них с Джорджем, вечно шарахавшихся друг от друга.

В их ванной под стопкой журналов – «Вог», «Матушка Джонс», «Вестник христианской науки» – Кэтрин обнаружила книгу под названием «За закрытыми дверями». Большого формата книга для кофейного столика, и сплошь черно-белые фотографии пары, занимающейся сексом, – типа руководства. Она полистала, замечая позиции – мужчина, женщина, их экстаз, бледный элегантный танец любви, – и подавила знакомое ощущение, что у нее в руках что-то грязное.

Джастин состояла в региональном женском клубе, они собирались раз в месяц в Олбани. Группа проспонсировала встречу с известной поэтессой, и она пригласила Кэтрин. Кэтрин заранее сказала Джорджу о своих планах, но, вернувшись в тот вечер домой, он уверял, что не помнит.

– Куда это ты?

– Я же говорила, Джордж. На вечер поэзии.

Она помылась и приоделась, немного накрасилась и подушилась розовым маслом. Это была идея Джастин, которая и подарила ей флакончик.

– Кажется, тебе подходит, – сказала она.

Джордж недовольно посмотрел на нее.

– А, точно. А как же ужин?

– На плите. Приятного аппетита.

– Я это не ем, – сказал он.

Она удостоила его лишь взглядом.

– Фрэнни уже поела. Она играет в кубики.

Прочь из дверей, щеки горят, сердце бьется. Она чувствовала, как он стоит и наблюдает за ее бегством.

Она немного резковато выехала на шоссе, солнце било в глаза. Она смотрела прямо на него, не моргая. Клуб был в центре, на улице Мэдисон. Ослепленная низким солнцем, она едва не проскочила въезд на парковку, уже забитую машинами. Это был старый покрытый штукатуркой дом с крыльцом. Табличка подтверждала его возраст – 1895, занесен в Национальный Реестр исторических мест. Зайдя в большой многолюдный холл, она поняла, что нервничает. Она давно ничего не делала одна, без Фрэнни, и почувствовала нечто вроде фантомной боли в отсутствующей конечности. Желая отвлечься, она сняла пальто и шарф, сунула шарф в рукав и перекинула пальто через руку. Волосы заправила за уши. В воздухе пахло кофе и духами. Она увидела, как кто-то манит ее рукой. Джастин. Заняла для нее место.

Они поцеловались в знак приветствия.

– Не думала, что придет столько народу, – сказала Кэтрин.

– Рада, что ты выбралась.

Они уселись. Кэтрин разглядывала помещение, сотню лиц женщин, которым не терпелось узнать что-то новое, матерей, бабушек, студенток, всех возрастов и сословий.

Поэтесса была уже знаменита, не только стихами, но и тем, что, замужняя женщина, она объявила себя лесбиянкой. Стоя у пюпитра, она являла собой воплощение доблести, ранимости, силы. Голос ее доносился до самых дальних уголков огромной комнаты. Слушая, Кэтрин почувствовала, что что-то внутри нее щелкнуло, часть ее освободилась.

После чтения они купили по томику поэзии и встали в очередь за автографом. Тихим испуганным голосом Кэтрин сказала, что ей понравились стихи.

– Ну, то есть я очень признательна, да.

Поэтесса поблагодарила ее и пожала руку, что доставило Кэтрин удовольствие – кто-то признал ее существование.

Подъезжая к дому, она увидела, что в кабинете у него горит свет. Она надеялась, что он уже лег, но он вышел, словно пьяный, моргая.

– И как оно?

– Интересно. – Она показала ему книгу.

Он полистал немного.

– Что она хотела сказать заголовком? «Мечта об общем языке»?

– А ты как думаешь, Джордж?

– Да ни хрена не понятно.

– Это мечта о том, что мы все будем понимать друг друга. – Он поморщился. – Что женщины поймут мужчин, а мужчины женщин. Что у нас будет общий язык.

– Что за чушь. И с каких пор ты пристрастилась к поэзии?

– Я расширяю кругозор.

– Она же к тебе подкатывает, да?

– Что?

– Джастин.

– Мы подруги, Джордж.

– Думаешь, она лесби?

– Лесби? Разумеется, нет.

– Ты что, в этом разбираешься?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты не самый опытный человек в мире.

– И?

– Мне вот кажется, что она би.

– Почему? Потому что ноги не бреет?

– Для начала – да.

– Это просто смешно.

Он пожал плечами.

– Скажем так: насколько хорошо ты ее на самом деле знаешь?

– Думаю, хорошо. Мы дружим.

Он стоял и смотрел на нее.

– Очевидно, она влияет на тебя. И не думаю, что в лучшую сторону.

2

Не то чтобы ему не нравилась Джастин. Вообще-то они были друзья. Раньше его никогда не связывала с женщиной просто дружба. Как правило, такие отношения включали секс. Но он почувствовал, что она выше всего этого. И потом, она коллега. Джордж заметил некую враждебность со стороны сотрудников факультета, которые держали его на расстоянии и обращались с ним холодновато-равнодушно. Это было постоянное место работы, но каждый год требовался отчет, и для продления контракта нужно было предоставить публикации, книгу. Трехгодичный контракт не подразумевал возможность повышения – подобные знаки признания были редки, – и все же он был рад, что его приняли на работу.

Джастин давно работала на полставки. Она вела два курса: «Бархатные ткани Ренессанса» и какой-то сомнительный семинар по ремеслам. Среди студентов она была исключительно популярна – особенно среди студенток. По его мнению, она была этакая заботливая квочка. Он часто видел, как она разгуливает по коридорам, закутанная в разнообразные ткани, словно мумия, и увешанная украшениями, словно новогодняя елка. Часто было легко определить, что она ела в последний раз, – после обеда на груди оставался усик гороха, или на губах был размазан шоколад. Когда они встречались раз в неделю за одним и тем же столиком, она всегда сообщала какую-то новость, мучившую ее. Она была таким человеком, который требует твоего полного внимания и тут же начинает вещать о целой куче сверхважных вещей, – похоже, больше всего ее увлекала тема прав женщин – или же их отсутствия. Вообще-то он ее побаивался. В последнее время, увидев ее впереди в компании ее безнадежных приятелей, он старался обходить ее по дуге. В толстых шерстяных свитерах они напоминали неуклюжих домашних животных на пастбище. Она была замотана в очередной бесконечный шарф, волосы рассыпаны по плечам, а еще эти ужасные мешковатые штаны, моток пряжи в кармане, деревянные спицы, торчащие, будто оружие. Он подумал и решил, что она все же несколько отталкивающая. Но его жена считала ее богиней.

Она ввела Кэтрин в ближний круг их женского клуба. Он вообразил себе культ недовольных дам, сплетничающих о мужчинах и грязных делах, в которых участвовали с рождения. Кэтрин приходила с этих посиделок совершенно неузнаваемая, будто ей в чай амфетамина подсыпали. В речи ее мелькали слова и выражения, явно подхваченные из популярной книжки про феминизм. «Мне нужно, чтобы ты меня выслушал», или «Мои ожидания от нас как от пары не оправдались», или «Похоже, мы не понимаем друг друга».

С момента их знакомства Кэтрин всегда была немного чопорна, носила шерстяные юбки и кардиганы. Поначалу он находил это сексуальным, пусть и немного скучноватым. Теперь, под влиянием Джастин, она одевалась как женщина из прерий – крестьянские блузы, длинные юбки, тяжелые ботинки Wrangler и фланелевые рубашки из военторга. Она собирала волосы в косу, как и Джастин, и лицо ее было обветрено. Ее учили быть свободной, и она перестала носить лифчик, так что груди ее колыхались под просторной рубахой, знаменуя бунтарский настрой.

Его беспокоили эти перемены. Во-первых, жена его была самым поверхностным созданием на свете – поверхностным и доверчивым, и скверно, что, будучи такой, она попала в руки манипуляторши Джастин. Разумеется, Кэтрин считала себя совсем другой. Она была умна – когда-то прекрасно училась, но была совершенно неспособна мыслить сколько-нибудь оригинально. Джастин – другое дело. Ей не сиделось на месте, она вечно во что-нибудь вгрызалась, как гребаный термит.

Он не говорил с ней после того вечера у Флойда и того странного трипа, и воспоминания о том поцелуе и жалких приставаниях вызывали неловкость. Он бродил по кампусу, пытаясь не наткнуться на нее, но она все же встретила его в кафетерии и пригвоздила взглядом.

– Ты меня избегаешь, – сказала она.

– Вовсе нет. Просто был занят.

Они посмотрели друг на друга. Сейчас она была прежней Джастин: крепкая, чуткая, дикая.

– Та ночь, – сказал он.

– Не стоит упоминания.

Он посмотрел на ее груди и полные губы.

– Я не такой, Джастин.

– Я тоже.

– Ну и прекрасно, уже легче.

– Опаздываю. – Она улыбнулась. – Увидимся позже?

– До встречи.

Несколько недель спустя он наткнулся на нее во дворе. Шел дождь, и он пригласил ее под зонт. Конечно же, своего у нее не было. Практичные решения – не для нее. Она слишком жила моментом.

– Получал мои записки? – спросила она.

Они копились у него в ящике. Первая гласила: «Надо поговорить. Это важно!»

– Да, прости, был занят.

– Пообедаем?

Они направились в столовую. «Их» столик был занят, и они нашли другой в дальнем конце, подальше от толпы студентов. Она сняла еду с подноса и расставила перед собой, словно готовясь провести сложный эксперимент.

– Я немного беспокоюсь за Кэтрин, – сказала она.

– Беспокоишься – почему?

– Она, похоже, подавлена.

Он смотрел, как она откусывает большой кусок сэндвича.

– Ты правильно беспокоишься, – сказал он.

Она выжидающе смотрела на него.

– Она сильно подавлена. Болеет, пьет лекарства.

– Ясно. – Он был уверен, что эта новость стала ударом. На него теперь вину не повесишь.

– Совсем исхудала. Заметил?

Конечно, он заметил.

– У нее тенденции к саморазрушению, – сказал он. Он не раз слышал, как она вызывает у себя рвоту в ванной, но не стал упоминать это сейчас.

– Она говорит всякое на наших встречах.

– Что именно?

– Про тебя.

– Ну, – сказал он, – это неудивительно. Думаю, у нее галлюцинации, паранойя. Проблемы с доверием.

Но Джастин на это не повелась, лицо ее выражало отвращение и обвинение.

– У тебя на все готов ответ, да, Джордж?

– Слушай, – сказал он, стараясь быть благодушнотерпимым. – Ты же знаешь, что говорят о переездах. Период адаптации. Она скучает по Нью-Йорку, по друзьям. Конечно, ты очень добра к ней, но все же здесь – не то же самое.

Он видел, что она уязвлена. В конце концов, кто мог с ней сравниться – такой ум, образованность, характер! Как это его впечатлительной жене может быть нужен кто-то другой?

– Не пойми меня превратно, Джастин, но меня беспокоишь как раз ты.

Она вопросительно подняла бровь.

– Я?

– Ты, кажется…

– Что? – В голосе ее звучало негодование.

– Прости, – он заговорил тише, словно делясь тайной, недоступной другим, – но ты немножко одержима моей женой.

– Бред какой-то. Мы подруги. Друзья, вообще-то, заботятся друг о друге.

Он лишь улыбнулся.

Она в раздражении посмотрела на часы.

– Слушай, у меня пара. Но как-то это непонятно.

– Это? – Он коснулся ее руки.

– Это?

Она отпрянула и с минуту смотрела в сторону.

– Она думает, ты трахаешься на стороне.

Он промолчал.

– Это правда?

– Разумеется, нет! – Он помотал головой, словно был глубоко оскорблен. – Кэтрин – любовь всей моей жизни, – сказал он и, глядя, как она поморщилась, добавил: – С чего бы вдруг?

Джастин была явно обижена. Она встала и собрала вещи.

– Не знаю, Джордж, не знаю.

Наутро, когда он стоял перед зеркалом и повязывал галстук, Кэтрин предложила обратиться к семейному консультанту.

– Мы явно не ладим, – сказала она. – Может, это поможет. Джастин считает, что да.

– Я не собираюсь обсуждать с чужим человеком проблему, которой к тому же еще и нет. – Он подошел и обнял ее. – У нас все хорошо, Кэтрин. Нам просто нужно проводить больше времени вместе.

Она стояла и хмурилась.

– Я тебя почти не вижу в последнее время, Джордж.

– Ну, я же говорю. Слушай, если сможешь договориться с Коулом, я бы сводил тебя на свидание сегодня вечером.

Они отправились в «Синюю тарелку», оживленное кафе, известное домашней американской кухней: мясо, макароны с сыром, жаркое, тунец. Не то чтобы идеально для свидания, но ей понравилось. Она заказала форель – самое диетическое, что нашлось в меню, и сдвинула миндаль на край тарелки. Пользуясь ножом как скальпелем, она очистила рыбу от костей раздражающе точными движениями. Он ел болоньезе и думал, что презирает ее.

«Как исправить то, что уже не исправить? – спросил он себя, а потом ответил просто. – Я уйду от нее».

Он успокаивающе улыбнулся и сжал ее руку.

– Отличное место.

После ужина они прогулялись по городу. Когда они проходили мимо окна заведения Блейка, он заметил сияющее зло волос Уиллис. Она стояла у барной стойки с Эдди Хейлом, и этот сукин сын держал ее за задницу.

– Джордж? – Кэтрин пристально смотрела на него.

– Давай выпьем.

– Сейчас?

– Почему бы и нет. – Он взял ее за руку. – Пойдем, будет весело.

Они протолкнулись сквозь толпу на другой конец бара, откуда он мог незаметно наблюдать за Уиллис. Это было популярное в городе место, и он порадовался, что нет никого из колледжа. Через плечо жены и в промежутки между телами он смотрел на любовницу и того мальчишку. У Эдди были друзья и знакомые, и они рассказывали анекдоты, так что смех отражался от жестяного потолка. Пока жена попивала спритц, он проглотил две рюмки водки, а когда поднял голову, Уиллис исчезла. Ее бойфренд все еще стоял у бара.

– Нужно отлить, – сказал он жене. – Постарайся не дать никому подцепить тебя. – Она засмеялась, и он, чувствуя себя великодушным, направился в дальний конец бара. Уиллис ждала у дверей женского туалета, спиной к нему, и когда кабинка освободилась, он вошел за ней и запер дверь.

– Что ты делаешь? Пусти, а то закричу!

Но он прижал ее к кафелю на стене, стянул с нее трусики и наполнил ее, посадив на раковину, а она укусила его за руку.

– Ты больной, – сказала она. – Между нами все кончено.

Он так и оставил ее поправлять макияж перед зеркалом.

– Что ты так долго? – спросила жена.

– Очередь была. Нам пора.

Он допил и бросил несколько банкнот на барную стойку. Увидел, как Уиллис пробирается обратно к своему мальчику, но выражение ее лица в полумраке было не разобрать. «Это последний раз», – подумал он.

На улице так ярко освещенного и пустого города он притянул к себе Кэтрин и мысленно похвалил ее за чистоту и стыдливость.

3

Она в итоге довольно сильно набралась и вернулась к Эдди. Ее тошнило, он помог ей и уложил на диван. Наутро она проснулась, ее знобило. У стола сидел его дядя, пил кофе и читал газету.

– Я подруга Эдди.

Он кивнул.

– Кофе будешь?

– Ага. Конечно.

– Выглядишь так, будто он тебе необходим.

Он был в старой спецовке. Жетоны на шее. Браслеты с надписью «военнопленный» на обоих запястьях. Такие глаза бывают у человека только в одном случае. Похоже, когда-то он был хорош собой, подумала она. Уиллис подождала, пока он добредет до стола и нальет ей кофе. Дрожащей рукой он поставил перед ней чашку, и она поблагодарила его.

– Тяжелая ночка?

Она кивнула.

– Попей.

Кофе был густой и горький. Ей стало еще хуже, но она допила его.

– Ты та девушка, – сказал он.

– Та – это какая?

– Скажем так, я кое-что слышал.

И тут спустился Эдди в трусах и майке. Он поцеловал ее в лоб и присвистнул.

– Вернусь попозже глянуть, как ты.

Она кивнула. Ей хотелось плакать. Она хотела к маме.

– Эдди, – сказала она, когда он уже выходил. Она хотела ему рассказать, но, когда он обернулся и посмотрел на нее голубыми, как небо, глазами, передумала и просто сказала: – Я скоро уеду.

Он кивнул.

– Знаю.

– Скоро, – повторила она.

– Да, скоро.

В комнатке было холодно. Она смотрела на белый квадрат ослепительного света. Думала, не податься ли автостопом на запад. Важно было уехать, подальше от Джорджа. Неважно, куда именно.

Дома отец говорил о своих клиентах, особенно об убийцах. По большей части он считал их невиновными. Он говорил, что иначе и не взялся бы за дело, но иногда бывало иначе. Нельзя втягиваться эмоционально, говорил он ей. Доходило до сговора с присяжными. С теми, кто поумнее и могут перетянуть на свою сторону остальных. Такие всегда находились.

Она несколько раз бывала с ним в суде. Смотрела, как присяжные смотрят на него. Они не хотели проникаться к нему симпатией, но устоять не могли. Они видели в ее отце те же слабости, которые знали за собой. Как он двигался словно тяжелое вымирающее животное – вроде водяного буйвола, горбатый, раздавленный жизнью и ее многочисленными несправедливостями. Лысеющий, с пятнами на коже, грузный, разведенный, отвратительный, отец находил утешение в излишествах. Такой уж он был. И его любили за это.

Заходил судья, все вставали. Хлопали откидные кресла, словно проносились галопом лошади. Настоящее шоу. Они старались не смотреть на защитника, думая – интересно, это его собственный костюм или из милости отдали? Обвиняемый, обыкновенный и ужасный, как лучший наркотик. И прокурор, в своем репертуаре, озвучивающий доказательства, напоминания об угрозе. Умасливающий судьбу изуродованными мертвецами, кровавыми простынями, орудиями пытки, какие можно найти в доме, нелестными портретами подружек и жен.

Когда наступала его очередь, ее отец неторопливо поднимался из-за стола, будто священнодействуя. Будто знал что-то, чего не знали они, и был выше этих загадок – это просто шоу. И на весах была жизнь – жизнь этого человека. Потом он пристально смотрел на присяжных. Его судьба в ваших руках.

В нескладном костюме и начищенных ботинках он пробирался к трибуне, словно к шлюхе в баре, но вопросы задавал голосом священника. Было неважно, что они сейчас думают, потому что он знал, что подзащитный невиновен, и в конце концов присяжные тоже начинали так думать.

Ее отец мог заставить кого угодно думать, что он вас понимает, хоть и делал практически невозможное. Он каким-то образом убедил себя, что при некоторых обстоятельствах можно сделать что угодно.

Однажды вскорости после их знакомства Джордж сводил ее на Гудзон. В то утро он был в рабочей одежде, но выглядел неплохо в зеленом маленьком «фиате». Они поехали с откинутым верхом, и он сунул руку ей между ног.

– Как птичье гнездо, – сказал он, хватая ее за волосы.

Они поехали в «Олану», походили по комнатам и по территории, и он показал роскошный вид, который прославил Фредерик Черч[86].

На обед он повел ее в мексиканский ресторан, где никто не говорил по-английски. Они пили сангрию и говорили об искусстве, и она притворялась, что ничего не знает. Ему нравилось быть знающим, специалистом. Она не стала упоминать коллекцию своей матери, где были работы Пикассо, Брака и Шагала, потому что это только бы все запутало. И не стала говорить о доме ценой в четыре миллиона долларов, который отец только что купил для своей новой девушки Порции. И о своих собственных деньгах, и о том, что достаточно телефонного звонка – и она получит все, что пожелает. Она ничего из этого не рассказывала Джорджу, потому что знала, кто он такой. Мать научила ее разбираться в людях. «Это для твоей же безопасности, – сказала она. – Потому что у тебя столько всего есть».

У Джорджа, как бы выразился ее отец, меню было ограничено. Как и большинство людей, включая ее саму, он был продуктом воспитания. Он хотел держать ее в плену. Он не знал о настоящих деньгах, о том, что разбогатеть может кто угодно.

После еды они пошли по Уоррен-стрит, разглядывая антиквариат. Он разбирался в мебели. Они зашли в магазин с громоздкими старыми буфетами, шкафами и целыми комнатами стульев.

– Это вот «чиппендейл»[87], – сказал он, – и отличного качества. А это «федерал»[88].

Он объяснил, что вот тот стул – с сиденьем в форме ромба, чтобы военные могли садиться, не снимая оружия. Рассказал, что каждые школьные каникулы работал в родительском мебельном магазине и что отец заставлял его изучать антиквариат, хотя сам продавал новое и по большей части фабричного изготовления. Он полировал мебель и ненавидел это занятие. Отец не переносил, что покупатели всё трогают, и держал специальное средство, чтобы убирать отпечатки пальцев.

По дороге назад в Чозен он заговорил о жене, о возможном разводе, о том, что она заберет ребенка. «Только через мой труп» – так он выразился: конечно, клише, но по делу. Звучало-то все равно жутко.

И это еще не всё. Например, то, как он говорил о других преподавателях и посмеивался над начальником. Он был склонен к конкуренции. Хоть и был умнее остальных. Было ясно, что ему все равно. Он мог быть безжалостен.

Потом они во что-то врезались, и «фиат» вынесло на край дороги. Они вышли. Это был олень, еще живой. Машина не пострадала, но на капоте и лобовом стекле была кровь. Олень издавал ужасные звуки.

Джордж стоял над ним и смотрел. Олень все дергал головой, нервно глядя на него распахнутыми испуганными глазами.

– Что нам делать, Джордж? Ему больно.

Но он, казалось, не слышал ее.

– Джордж!

Тогда он посмотрел на нее, лицо было лишено эмоций. И он пнул голову животного, потом еще и еще, а она все кричала и кричала, чтобы он прекратил, пожалуйста, прекратил.

А потом стало тихо. Его ботинок и брючина были в крови.

– Садись в машину, – сказал он.

С минуту они просто сидели, глядя, как «дворники» моют стекло. Потом он выехал на дорогу.

Через некоторое время они подъехали к заправке, где он выкинул ботинки в бак и достал толстый рулон бумажных полотенец из держателя.

– Иди намочи, – велел он.

Ей пришлось брать ключ. В комнате было грязно и воняло мочой. Кто-то написал на зеркале похабщину. Она посмотрела сквозь кособокие буквы на свое отражение – бледная, бескровная, словно ее чего-то лишили.

– Вытри, – приказал он, показывая на капот.

Она оттирала кровь, а он стоял у нее над душой. Она подумала, что, наверно, так командовал его отец – «почисти то, вытри это», и что интересно, как при этом чувствовал себя Джордж.

Она выкинула грязные полотенца, потом заметила, что руки у нее в крови.

– Садись в машину, – сказал он.

– Просто дай мне помыть…

Но он схватил ее за руку.

– Мне нужно домой, – отрезал он. – Меня ждет семья.

4

Посередине семестра он свозил студентов в Музей современного искусства в Нью-Йорке. Зайдя в автобус, он с удивлением заметил Джастин.

– Второй сопровождающий не смог, – сказала она. – Флойд попросил меня помочь.

К его облегчению, она сидела с кем-то из студентов, а он – один. Когда они застряли в пробке, он стал смотреть вниз на автомобилистов.

В музее он смог оторваться от нее и с торжествующим видом бродил один по ярко освещенным галереям. Они вместе поднялись на четвертый этаж, где экспонировался Сай Твомбли[89].

– Думаю, это просто блестяще, – сказала она.

– Он живет в Риме.

– Как он работает карандашом – одна линия может стать чем угодно.

В ее устах это прозвучало зловеще. Она на миг исчезла и потом появилась перед «Голосом» Барнетта Ньюмана[90] – большим белым квадратом, с его знаменитой «молнией» с краю.

– Круто, – сказала она. – Мне правда нравится.

Он посмотрел с безразличием. Это не такая картина, которая может нравиться или не нравиться – подобные категории не всегда уместны, особенно когда речь идет об эстетике. Комната казалась слишком светлой, углы буквально пульсировали. Свет ослеплял. У него разболелась голова.

Она стояла, уперев руки в бедра, покачивая головой.

– Мне нравится, что оно как будто ничего не требует, – сказала она наконец. – Оно просто есть – вот и всё.

Он что-то пробурчал в ответ.

– Уже поздно, Джастин. Наверно, пора их собирать.

Когда они выходили из музея, проталкиваясь через толпу в вестибюле, кто-то тронул его за плечо и назвал свое имя. Знакомый голос с нотками обвинения. Он осторожно обернулся и увидел своего научного руководителя Уоррена Шелби.

– Уоррен, – не без труда выговорил он.

– О тебе дошла весть, – сказал Шелби. – О твоей защите. Что я тогда писал рекомендательное письмо. – Он покачал головой, словно маясь от зубной боли. Потом наступила неловкая пауза, когда оба поняли, что Джастин внимательно слушает.

– Не знаю, как тебе нервов хватает, – сказал он, рассеянно потирая лоб. – Мне вот – нет.

Он удалился.

– Что это вообще было? – спросила Джастин по дороге к автобусу.

– Понятия не имею.

– А мне кажется, что имеешь.

– Слушай, вот что я об этом думаю. Полагаю, это абсолютно неважно, особенно для тебя. Это была другая глава моей жизни. Все в прошлом.

Джастин тряхнула головой.

– Тот тип явно был зол.

Они сели на места в автобусе, за ними потянулись студенты. Вскоре шофер выехал на шоссе.

– У меня отчетливое впечатление, что ты мне не доверяешь, – сказал он.

– Возможно. – Она подождала, не станет ли он опровергать ее подозрения, но он растерялся.

– Я ненавижу себя за ту ночь, – сказала она, потом встала и перешла на единственное свободное место, сразу за водителем. Она чуть повернула голову, мысленно посылая в него ядовитые стрелы, и он заставил себя смотреть в окно. Автобус медленно ехал по городу; заходящее солнце вынудило его закрыть глаза.

К его возвращению Кэтрин уже приготовила ужин. Стол был накрыт. На кухне пахло тмином. Она раскраснелась от жара плиты. Эта новая Кэтрин беспокоила его. Он посмотрел на еду на столе, какое-то странное блюдо из риса, и почувствовал легкую дурноту.

«Теперь скоро, – подумал он. – Уоррен Шелби появился всяко не в последний раз».

– Как ты? – спросила она, забирая портфель.

– Пахнет вкусно. Через минуту спущусь.

Он устало поднялся по лестнице, надеясь, что, если умоется… Но тут выбежала из своей комнаты Фрэнни и, как обезьянка, вцепилась в его ногу. Он был не в настроении. Расцепил ее пальчики и пошел дальше, а она расплакалась.

– Джордж?

– А, мама спешит на помощь. Бога ради, – пробормотал он.

– Джордж, что случилось? Фрэнни, иди к маме.

– Да хватит уже нестись к ней ежесекундно – ты ее разбалуешь.

– Мама! – заплакала Фрэнни, потирая глаза кулачками.

– Спускайся сюда, Фрэнни. Давай скорее.

– Бога ради, мать твою! Она в порядке, Кэтрин. Держись за перила, – сказал он дочери.

– Хорошо, папа, – сказала Фрэнни, все еще хлюпая носом.

В их комнате он растянулся на кровати, уставился в потолок, потом закрыл глаза.

– Ты уснул, – сказала она. В комнате было темно.

– Мне нехорошо.

– Что такое?

Он покачал головой. Глаза слезились.

– Может, простудился.

– Я заметила, что ты бледен.

– Я в порядке. – Он отвернулся, и она направилась к двери. Он чувствовал, что она смотрит на него. Наконец, она закрыла дверь.

Их голоса доносились сквозь старые доски. Жена и дочь, его единственная реальная претензия на успех, на жизнь. Фрэнни бегала по дому. По телевизору рассказывали что-то про бабуинов. Вечно эти программы про бабуинов, бог весть почему. Учитывая, какие у них жуткие задницы, они ведут себя с удивительным достоинством.

Каким-то образом он все же пережил выходной. Установил защитные ставни, забравшись на лестницу. Свалил поврежденное молнией дерево и нарубил дров. «Сколько же еще возиться, укладывая поленницу», – подумал он, утирая потный лоб рукавом.

Утром понедельника в колледже, преисполненный мрачных предчувствий, он отменил вечернюю пару и отправился домой. Там было пусто. Голову словно тиски сжимали, и помогли только виски и тишина кабинета. Он сообразил, что это мигрень. Он лег на диван и слушал, как ветер шуршит в листьях. Вспомнил, как однажды обсуждал с ДеБирсом заговоры, – теперь вот казалось, что весь мир на него ополчился.

ДеБирс на неделю уехал на конференцию в Чикаго, и на кафедре было до странного тихо. Джордж предпочитал уединение своего кабинета. Он оставался допоздна, проверяя работы. Иногда он делал перерыв и шел вниз к телефону-автомату позвонить Уиллис, но телефон в сарае звонил и звонил, только однажды взял трубку конюх-латиноамериканец. Джордж ждал, пока тот искал ее, и слушал ржание лошадей. Парень вернулся, сказал, что она занята и не может подойти к телефону. Однажды вечером он поехал туда. Он сидел в машине в темноте, глядя на ее окна. Она была там, он знал. Он видел ее тень на занавеске, и там еще был кто-то, тот мальчик, Эдди Хейл.

Вернувшись, ДеБирс попросил Джорджа зайти к нему в кабинет. Перед отъездом в Чикаго Флойд сказал, что собирался пойти на лодке в Олбани – он хранил там суденышко зимой, и Джордж подумал, что Флойд попросит его составить ему компанию.

– Заходите же, – сказала неизменно строгая Эдит. – Он вас ждет.

– Здрасте, Флойд, – сказал он, протягивая руку.

ДеБирс неловко ее пожал и изобразил фальшивую улыбку.

– Слушайте, Джордж, не буду ходить вокруг да около. На конференции я видел Уоррена Шелби.

Джордж тут же понял, что сейчас будет.

ДеБирс взял трубку и осторожно ощупал мешочек с табаком – Джордж подумал, это смотрится как что-то непристойное. Он насыпал табака в трубку и закурил.

– Это письмо… – Он вытащил из папки лист бумаги. – Он утверждает, что не писал его. Сказал, что вы просили его, и он сказал вам, что не может…

– По совести, – закончил за него Джордж.

ДеБирс посмотрел на него.

– Вы его подделали?

– Я написал письмо, которого заслуживал, – вырвалось у него. Сказать это было приятно – потому что это была правда.

Собеседник изучал его взглядом.

– Я должен это обдумать, Джордж.

– Понимаю.

Но взгляд его явственно свидетельствовал, что он уже принял решение. Его не удивит, если Флойд уже написал ему письмо с требованием подать в отставку.

– Я дам вам знать, – добавил ДеБирс тихим голосом, каким обычно говорят с человеком не в своем уме.

Он с трудом дошел до своего кабинета и несколько минут просто сидел за столом. Он подумал, что могут проверить и другие его документы, загадочные награды и гранты. Это случится уже скоро.

Он вышел и сел в беседке. Было странно тепло. Он посмотрел на реку. Дул ветер, вода была темная.

Отсюда Паттерсон-холл был как на ладони. Увидев, как ДеБирс идет к доку, он пошел следом, держась на расстоянии. Возможно, голова у него сейчас работала неважно, но в такой ситуации нужно доверять инстинктам. Пятница, начало шестого, все разошлись. Джордж дождался, когда ДеБирс сел в лодку, завел мотор и приготовился отплыть. Он осторожно вышел на мостки, как раз когда ДеБирс отвязывал суденышко.

– Джордж, – удивленно сказал он.

– Не против, если я к вам присоединюсь?

ДеБирс бросил на него короткий взгляд, видимо оценивая, насколько тот нуждается в утешении, и кивнул.

– Думаю, да. Я плыву в Олбани. Хочу оставить ее там на хранение.

– Да, знаю. Вы упоминали.

– Нет лучшего места, чтобы продышаться, чем водная гладь, – глуповато выразился Джордж. – Мне бы объясниться. – Он посмотрел в красное лицо собеседника. – Надеюсь, мы все еще друзья?

– Друзья не врут друг другу, – ответил ДеБирс, выпрямляясь, – в этот момент он немного напоминал священника.

– По причинам, до сих пор мне неизвестным, – продолжил Джордж, – меня недолюбливали на кафедре.

– Подделка – это преступление, Джордж. Я не могу оставить вас в штате. – Он посмотрел на него с яростью во взгляде. – Придется проверять остальные ваши бумаги. Потом сообщить в отдел кадров. Это просто часть работы. Вы не единственный здесь, кого вот так поймали, Джордж. Мне скорее нравилось, что вы тут работаете, у нас получалось.

– Получалось?

– У вас и у меня. Казалось, вы раскрываетесь.

Джордж понимающе кивнул, но эти уверения были страшно далеки от правды. Вообще говоря, он был словно в тумане.

Он тяжело опустился на скамью. Вспотел. Его потрясло, что карьера заканчивается. Он будто слышал, как железные двери судьбы захлопываются за опозоренным мошенником с «волчьим билетом».

Они уже отплыли далеко от берега, здесь было глубоко. ДеБирс поставил паруса и заглушил мотор. Скоро стемнеет.

– Джордж? – спросил он встревоженно. – Вы в порядке?

– Мне нехорошо, Флойд. – Вдруг его вырвало на палубу.

– Боже мой, – сказал ДеБирс, успокаивающе кладя ему руку на спину. – Слушайте, думаю, с этим можно разобраться.

Джордж заплакал, потом заметил, что Флойд правит в сторону дока. Он импульсивно обхватил его ноги, лишая равновесия, и Флойд тут же полетел за борт. Фал скользнул по палубе, паруса захлопали.

Джордж нырнул в ледяную воду и изо всех сил поплыл, пока не достиг машущего руками, кашляющего и отплевывающегося ДеБирса. Тот пытался глотнуть воздуха. Он схватил его за плечо. Сначала Флойд явно испытал благодарность, но потом понял, встретившись с Джорджем испуганным взглядом: оба они поняли, что сейчас случится.

5

В два часа ночи она услышала, как он подъезжает. Она уснула с зажженным светом. Она встала, надела халат – и обнаружила его в ванной, раздетого, запускающего стиральную машину. В подсвеченной луной темноте он пугающе напоминал пришельца.

– Джордж, – едва выговорила она.

– Меня тошнит, – сказал он.

– Что случилось?

– Съел что-то не то.

– Ты пьян, Джордж?

– Немного. – Когда он прошел мимо нее к лестнице, она уловила запах джина. Она знала, что что-то случилось – что-то очень плохое. Она стояла, слушая, как он идет, как скрипят пружины матраса.

Плотнее запахнув халат, она надела пальто и сапоги и пошла в гараж. Казалось, машина зовет ее. Прислушиваясь к малейшему звуку, она открыла дверь и быстро вытащила ключи. Джордж не любил, чтобы она лезла в его дела, об этом он говорил яснее некуда. Внутри не пахло и было очень чисто, ни следа рвоты, но сиденье промокло. Причем насквозь.

Три дня спустя, сидя рядом с мужем на поминальной службе по Флойду ДеБирсу в церкви Св. Джеймса, она размышляла о той ночи. Его лодку нашли пустой посреди реки, с поднятыми парусами, и владельца на палубе не было. Несколько часов спустя его тело обнаружили на берегу в Селкирке.

На палубе была рвота, значит, с Флойдом что-то случилось – возможно, инфаркт, – и он упал за борт. Насильственную смерть не заподозрили, и его жена заявила, что у него было очень больное сердце, и не стала требовать вскрытия. Полиция решила, что это несчастный случай, и закрыла дело.

Флойда похоронили на кладбище за церковью. Отец Гири молился, родные и близкие стояли вокруг открытой могилы. Кэтрин впервые увидела, как ее муж плачет.

Позже, когда родственники и друзья наполнили дом ДеБирсов, Миллисент подошла к ним и со слезами сказала:

– Флойд так любил вас, Джордж. Хочу, чтобы вы забрали лодку. Он бы сам этого хотел.

Джордж застыл.

– Не знаю, что сказать, Милли.

– Ничего не говорите. Я уже все уладила. Весной просто ее заберете.

– Мы не можем ее принять, Милли, – сказала Кэтрин.

– Прошу, он бы правда был этому рад. – Она взяла Кэтрин за руку, глаза ее наполнились слезами. – Мне его так не хватает.

К всеобщему удивлению, Джорджа назначили исполняющим обязанности заведующего кафедрой истории искусств, и он явно был безмерно рад. Возможно, они надеялись, что все его труды и целеустремленность наконец окупаются.

6

А он жил себе дальше. Что еще оставалось? Он погрузился в рабочие будни, теперь уже в кабинете Флойда. Эдит положила в коробку все бумаги на столе. Это напоминало собранные детективом улики, подумал Джордж, но Эдит не стала изучать материалы и просто пометила коробку «Профессор ДеБирс», поставила в шкаф и забыла о ней.

С ним она была приветлива и даже сварила ему кофе.

Он повернул кресло к окну и смотрел на реку, сложив руки «мостиком», как раньше делал Флойд. Мостик размышления, подумал он, который может привести его к другой стороне самого себя, если это вообще возможно.

Войдя в аудиторию наутро после похорон, он увидел на экране одну из знаковых работ Иннесса – «Долиной смертной тени»[91]. Но Джордж не собирался говорить о ней сейчас и не включил ее в заметки к лекции.

Мгновенно смешавшись, он окинул взглядом студентов, словно судья, и показал на экран.

– Кто это вывесил?

– Оно уже было тут, когда мы пришли, – сказал один старшекурсник.

Он рассмотрел их всех по одному, и каждый ответил взглядом. Девушка на переднем ряду спросила:

– Вы в порядке, сэр?

– Ну да, в порядке, – буркнул он. – С чего бы вдруг не?

Хотелось ослабить галстук-бабочку, но он вынул носовой платок и вытер пот со лба. Не без волнения он порылся в записях и обнаружил то, что Иннесс сказал об этой картине.

– Ну, давайте начинать. Кто-нибудь может выключить свет? Эта картина, изначально часть написанного на заказ триптиха, была основана на сведенборгианской теме Торжества Креста, относящейся к Страшному Суду, каким он был описан в Апокалипсисе – зрелище, которому философ, по его уверениям, был свидетелем благодаря дару ясновидения. Можно лишь предположить, – сухо сказал Джордж, не в силах скрыть цинизм, – что Бог выдал Сведенборгу специальный пропуск на эти космические события. Знаю, маловероятно, но Иннесс на это купился. И многие другие – тоже.

«Студенты, – думал он, – тоже купились».

– Есть такая история про Сведенборга, – продолжал он. – Одну женщину, потерявшую мужа, тут же начал преследовать кредитор, утверждая, что ее муж с ним не расплатился. Она знала, что это не так, чек попросту потерялся. Когда Сведенборг узнал об этом, он предложил, что сходит в мир духов и спросит ее мужа, куда он положил чек. Женщина была в таком отчаянии, что согласилась, сомневаясь, что из этой затеи выйдет толк, но Сведенборг вернулся и сказал ей, где чек, в запертом шкафу в кабинете, в месте, о котором знал лишь ее муж. И о Сведенборге скоро заговорили во всем городе. Сказочка типа как про новое платье короля, – сказал он, – но вы понимаете, в чем тут дело.

Они покладисто слушали с невинными лицами.

– А теперь давайте взглянем на картину.

Картина изображала пещеры на фоне синего неба, освещенного залитым луной крестом. На краю скалы стоял одинокий паломник, погруженный в безмолвные размышления.

– Похоже на глаз, – сказал кто-то из студентов.

– Да – и на что мог намекать Иннесс?

– Конечно, на Бога, – сказал другой.

– Верно – на всевидящего Бога. Иннесс считал, что искусство воплощает духовные принципы. Он не был символистом, но эта картина, похоже, представляет собой аллегорию веры. Он собирался – процитирую – «передать созерцающему впечатление состояния, в которое погружается душа, начиная путь к жизни духовной…»

Джордж посмотрел на студентов, они внимательно слушали. Смерть что-то для них значит, понял он. Ее тайна, великолепие и очарование. Посмертие, освещенное неоновыми огнями, с дешевым обещанием мира.

Он зачитал слова художника:

– «Это я передал через образ креста, разместив его на фоне луны, каковая естественным образом символизирует веру, отражая солнечный свет и заверяя нас, что, пусть источник жизни более не виден, он все еще существует; но здесь облака могут в любой момент сокрыть даже свет веры, а душа, оставленная в неведении, то есть, возможно, в своем конечном состоянии, может лишь в отчаянии поднять взор к Нему, кто один может спасти ее и вывести из хаоса и смятения».

«Хаос и смятение, – подумал он. – Ну же, расскажите мне об этом».

Идя к машине, он вспоминал занятие. Пришлось импровизировать, но он справился, и картина вызвала интересную дискуссию. Как они открыты этим идеям! Как впечатлительны. Как хотят верить. Сведенборг умер больше двух веков назад, Иннесс – почти век назад, а они все еще глотают облатку. Ничто не изменилось. Какой там Дарвин, какие наука и технология? Люди все еще хватаются за представление о спасителе. Мысль о том, что Сведенборг видел золотое сияние небес, бездонные глубины ада – и поведал об этом. Ну, что тут скажешь? Так невероятно, что не хочешь, а поверишь.

Ведя машину в темноте, он почувствовал, что не один. В зеркале он видел лишь пустое черное заднее сиденье и пустую дорогу позади. В свете фар – лес, голые деревья. На миг он перестал понимать, где находится и куда едет, но потом мелькнуло что-то знакомое, и он понял.

Он был один, разумеется один, но все еще не мог стряхнуть ощущение, что рядом кто-то есть.

Он слушал новости, пытаясь отвлечься на странные поступки каких-то совершенно чужих людей, но вдруг радио зажужжало помехами. Секунды спустя с пугающей ясностью зазвучала классика на другой волне – сентиментальная версия моцартовского «Реквиема». Он был решительно не в состоянии вести, пришлось остановиться. Так он и сидел в темноте, дрожал и ждал, что все это каким-нибудь образом да закончится.

Борьба за существование

1

Его брату Уэйду в то воскресенье исполнилось восемнадцать. Вида испекла торт. Дядя налил ему виски. Эдди и Коул скинулись на радио. Оно было неплохое, с длинной антенной, и ловило почти все станции.

После ужина они все отправились во двор лазать по побитым машинам. Эдди принес трубу. Они сидели на крышах, он играл, Уиллис скручивала папиросы, они с Уэйдом лазали в поисках забытых вещей. Иногда можно было что-то найти. Как-то он обнаружил золотую зажигалку с чьими-то инициалами. В другой раз – бумажник, пустой, за исключением дурацких фото с детишками. Эдди принес виски, они передавали бутылку друг другу, и в груди разливалось приятное тепло. Уиллис сказала, что у нее кружится голова и что ей это нравится. Она сказала, что хочет напиться до бесчувствия, и стала рисовать на себе ручкой. Она нарисовала на руке скачущего коня. «Мы все просто бегаем по кругу, – сказала она. – Вот и все. А потом умираем».

Эдди начал играть в джазовом ансамбле в Трое, в андеграундном клубе под названием «У Тони» на Фултон-стрит, и они все ходили послушать – дядя, Вида, он и Уэйд. Музыка разносилась по всей улице, и те, кто не мог заплатить, просто стояли рядом с клубом. Пришел даже отец Гири. Он сидел один за столиком и пил красное вино, постукивая рукой в такт по черной скатерти.

После концерта Райнер отвел Эдди в сторону и сказал:

– Твоя мама очень гордилась бы, если бы услышала, как ты играешь.

Коул нашел записку в понедельник после обеда, когда вернулся из школы. Корявым почерком Уэйд писал, что его направили в Форт-Джексон, штат Южная Каролина, и что потом он напишет уже оттуда. «Скажи Эдди, чтобы не сердился».

Он сел на безупречно заправленную постель. Комната внезапно показалась пустой. Уэйд мог заполнять собой пространство, и, когда он был рядом, все казалось каким-то законченным. Той ночью, когда не слышно было, как Уэйд храпит, он лежал без сна и думал о брате, пытаясь представить его в автобусе на темном шоссе. Уэйд всегда знал, что армия для него – единственный выход. Он говорил им, но никто не слушал. Они думали, что он просто мечтает. Но он это сделал. И вот его кровать пуста.

Коул очень скучал по брату, но и гордился им. Уэйд доказал, что в этом мире еще можно что-то сделать. И это показало Коулу, что он здесь не навсегда, что он сможет сам найти свой путь. Принять самостоятельное решение.

У него были уроки общения с мистером Дельриччио, который носил длинные баки и футболку с символикой группы Hot Tuna[92] под блейзером. Им приходилось ставить стулья в круг и рассказывать, как они себя чувствуют. Коул всегда говорил только «норм», и учитель не давил на него, потому что все знали, что случилось с его родителями, и думали, что Коул может, в принципе, поступить так же. Никто не хотел оказаться виновным. Мистер Дельриччио был его любимым учителем. Он смотрел им прямо в лицо и не торопил с ответом. У него на занятиях не было понятия «неправ». Это заставило Коула задуматься – о людях, о том, как они иногда поступают. Это было, на самом деле, довольно грустно. Говорили, что Дельриччио разведен, а Юджин как-то видел его в городе в метро одетого в кожаную куртку, он сошел на Кристофер-стрит, и Юджин сказал – наверно, это значит, что он гей. Им задали читать книгу «Заметки для себя»[93]. Увидев ее на кухонном столе, он спросил:

– Что это за мусор?

– В школе задали.

Дядя заболел – сердце. Эдди возил его в Олбани на консультацию, и врач сказал, что все будет в порядке, если он будет пить лекарства и бросит курить. Вида заставала его за воровством сигарет и орала на него по-испански. Уэйд уехал, Эдди занимался Райнером, и Коул часто бывал один. Клэры вызывали его почти каждый выходной. Он хотел настоящую работу, хоть бы у Хака, но такое разрешается только с пятнадцати лет, а день рождения у него был только в августе.

Обычно его просили прийти в субботу вечером. Иногда они устраивали вечеринки. Как правило, все напивались и бродили как неприкаянные, расплескивая напитки и раскидывая окурки. Она готовила экзотические блюда. Вареные вкрутую яйца, разрезанные пополам и присыпанные красным порошком. Соления с зубочистками в форме пиратских сабель. Она научила его готовить луковый соус – высыпала суп из пакетика в миску сметаны. «Вот и все», – сказала она, макая туда палец и пробуя. Она наряжалась и красилась. Серьги звенели в ушах, как брелоки для ключей. Он думал, что она красивая. Когда они говорили о ней ночью в своей комнате, Эдди сказал, что на такой женщине он хотел бы жениться и иметь от нее детей, потому что она умнее большинства девушек и такая красивая, что увидишь ее – и невольно застынешь как вкопанный, будто увидел лису или какую-то удивительную птицу. Эдди сказал, мистер Клэр ее не заслуживает, и она замужем за ним только из-за Фрэнни, и она хорошая мать, которая не хочет навредить ребенку.

Она пила спритц. Она курила «Ларкс», потому что ей нравились пачки. Цветовая гамма, как на картинах итальянского Возрождения, сказала она ему однажды и показала такой же красный цвет в книге – на шапках святых. Когда она затягивалась, щеки ее западали – будто складывались крылья бумажной птицы. Она была как девушка из журнала. Стояла в пончо у темного пруда, глаза серебристо поблескивали. Однажды он застал ее там одну. Он снял куртку и накинул ей на плечи. Она не взглянула на него, но сказала, что он вырос. Сказала, жизнь не всегда такая, как ты думаешь. Всякое случается. Он понял, что она немного пьяна.

– Я знаю, – сказал он ей.

Она улыбнулась такой странной улыбкой, печально.

– Знаю, что ты знаешь, Коул. Думаю, у нас есть что-то общее.

К ним приезжали люди из города. Она сказала, что это художники и писатели, так, будто это особы королевских кровей. Они были другие. Невозможно было предугадать, что они скажут. Они не спешили улыбаться и любили создавать впечатление, что у них на уме что-то другое и весьма важное. На следующее утро их можно было застать в городе в баре, мающихся от похмелья. Они жаловались, если их обслуживали недостаточно быстро или еда была недостаточно горячая. Как-то один из них спросил: «Это масло или маргарин? Если маргарин, я не стану есть».

В другой раз этот тип принес проектор и показывал фильм на стене. Коул хотел выйти, но она поймала его за руку и сказала:

– Нет, я хочу, чтобы ты это видел.

Она всегда пыталась его учить чему-то, и это его несколько раздражало. Она, в конце концов, не его учительница. Но он остался смотреть. Сначала стена белого света с ворсинками, и все стали показывать тени руками. Он показал волка. Она сделала орла, машущего крыльями в полете. Кто-то еще изобразил вроде бы египтянку. Потом начался фильм – машина ехала через мост, ударилась в перила и рухнула в воду. Целых восемь минут в кадре показывали одно и то же раз за разом под пение монахов. Это было бессмысленно, как сон, но тревожило его – что-то плохое случается много раз подряд. Он решил, что это глупо. Но все сидели как зачарованные, и свет мелькал, как на представлении фокусника. У типа, который снял фильм, был мелодичный голос, который вился, будто каллиграфическая вязь. Он сказал, что фильм – о случайности. Как что-то может произойти без видимых причин и изменить вашу жизнь навсегда. Он посмотрел прямо на Коула, будто знал, что случилось, и жалел его, и Коул подумал, что остальные тоже знают, потому что они разглядывали его, будто животное в зоопарке. Ему, блин, не нужна была их жалость. Он встал и вышел.

Она позвала его по имени, но он проигнорировал ее и захлопнул за собой дверь.

Она так и не поняла – это даже не их дом, и никогда им не будет.

Он шел по дороге, было холодно. Чувствовался запах земли, холодный запах наступающей зимы. Он не хотел думать о том, о чем думал, или чувствовать то, что чувствовал.

Он импульсивно вытянул руку, голосуя. Пятый час, уже темнело. Мимо проехало несколько машин со включенными фарами. Он только собирался развернуться, как подъехал пикап «шевроле» и остановился у края дороги. Машина была вся забрызгана грязью – явно машина фермера. Водитель опустил оконное стекло и чуть высунулся, Коул узнал его. Это человек из библиотеки, который в тот раз угостил его жвачкой. Сзади стояли две собаки, рассекая воздух хвостами, словно бумерангами. Они подошли и облизали его лицо.

– Черный – это Руфус, золотистая – Бетти. Куда ты?

– В Трой.

Человек чуть подумал, глядя на дорогу впереди.

– Куда именно?

– Ривер-стрит.

– Дай-ка подвезу тебя. Садись.

Коул поблагодарил и сел в машину. Водитель не сказал, куда направляется. У ног его был мешок шерсти.

– Поставь это вон туда. Это моей жены. Мы разводим альпак.

– Мы раньше разводили коров, – сказал Коул.

Мужчина сочувственно кивнул.

– Работать на ферме непросто.

– Мы больше не делаем этого.

– Не могу тебя обвинить.

– Это был не наш выбор, – сказал Коул, чем сам себя удивил. – У нас не было другого выхода.

– А, понимаю. Скверно, сынок.

Коул отвернулся, уши его пылали, он смотрел на собак. Они прижимали носы к стеклу и виляли хвостами.

– Как звать-то?

– Коул Хейл.

– Меня зовут Брэм.

– Это типа сокращенно?

– Полностью – Абрахам.

– Спасибо, что тогда угостили жвачкой. В библиотеке.

– Я пишу книгу. Нет, не так: я пытаюсь писать книгу. – Он засмеялся.

– О чем?

– Вот это-то я и пытаюсь понять, – сказал он. – Получается небыстро.

– Насколько?

– Так, что вслух стыдно сказать.

– Да уж, тяжко, – сказал Коул.

– Тяжелее всего, что я до сих пор делал. Но послушай, я и не ждал, что будет легко. И потом, трудности закаляют, верно? Нужно быть открытым этому. Нельзя бояться тяжелой работы.

Коул смотрел на него. Ну вот, очередной взрослый раздает ему советы. Будто он – радио. Можно взять, что захочешь, или просто проигнорировать, так ему говорил дядя.

В любом случае ему понравился этот дядька. Немного диковатого вида, с всклокоченными волосами и добрыми глазами. Ворот рабочей рубашки был изрядно затрепан, под ней виднелась теплая фуфайка, на шее на кожаном ремешке висела цветная бусина.

– Я не боюсь, – сказал Коул.

– Хорошо. Далеко пойдешь. Скажи, этот грузовик воняет, да? Я в нем свиней возил, а уж они-то умеют вонять. Если хочешь, можно открыть окно.

– Да не, нормально, – сказал он.

– Но ведь воняет же?

– Ну да, есть такое.

Они опустили окна, и в салон ворвался ветер. Через некоторое время Брэм свернул с автострады, проехал по мосту Грин-Айленд и свернул на Ривер-стрит. Коул показал ему, где остановиться – у комиссионного магазина.

– Вот и приехали, – сказал Брэм.

– Спасибо. Очень вам признателен. – Так всегда говорил его дядя.

– Ну, хорошо. Береги себя.

Он вышел из грузовика и вошел в лавку, над дверью зазвенел колокольчик. Никого не было видно, но он услышал в глубине звук телевизора. Он рассматривал товары на полках и в теплых ярко освещенных стеклянных ящиках. Он не видел маминых фарфоровых фигурок. Из-за бамбуковой занавески вышел тот же толстяк, с которым вела дела мама, и встал за прилавком. Коул был уверен, что узнал его, но, когда спросил про статуэтки, тот притворился, что не помнит.

– Их здесь нет, – сказал Коул. – Я их не вижу.

– Где твоя мама? – спросил продавец. – Я не веду дела с детишками.

Коул положил деньги на прилавок.

– Она умерла.

Человек спал с лица.

– Ох, вот ведь как. Убери это. – Он открыл жестяную коробочку и достал лист бумаги, чек, потом написал на нем адрес и протянул Коулу толстыми пальцами. – Я обычно такое не делаю, но стараюсь быть добрым к мальчикам вроде тебя.

Они немного попрепирались, и, когда мужчина выпустил бумажку, Коул пошатнулся.

– Ты же серьезный парень, да?

Когда он вышел из лавки, на улице было совсем темно. Зря он пришел сюда один. Эдди бы страшно рассердился, если бы узнал. Он почти что отчаялся и решил пойти по главной дороге. И тут подъехал грузовик.

– Эй, малый!

Он с облегчением увидел, что это Брэм.

– Вы что, в итоге никуда не едете?

– Неа. Просто вот еду и людей разглядываю. – Он открыл дверь с противоположной стороны. – Да ты садись.

Коул был страшно рад.

– Сделал, что собирался?

Он кивнул, сжимая бумажку. Посмотрел, что на ней было написано: Хейзел Смит, 422, Мейн-стрит, Чозен. Он узнал это имя. Точнее, он хорошо его знал.

В тот понедельник он прогулял последний урок, пошел на Мейн-стрит и поднялся по лестнице к ее квартире, как делал еще при жизни отца. На лестнице было мокро и грязно, а от Блейка поднимался еще и запах опилок, алкоголя и жареной картошки. Он тихонько постучал и стал ждать, но ничего не услышал. Уже собрался уходить, и тут дверь открылась, и она вышла и посмотрела на него. Волосы у нее были того же цвета, что фургончик Райнера, будто ржавые, и помада такого же оттенка. Она была в джинсах и свитере и на вид казалась моложе его матери. Он услышал, как у нее за спиной шумит птица, и увидел клетку у окна.

– Хочешь с ним повидаться?

– Что?

Она впустила его.

– Это Фред.

– Привет, Фред, – сказал он попугаю.

– Пр-р-ривет, Фред, – ответил попугай.

Коул улыбнулся.

– Он из Южной Америки. Боливия.

– Это далеко.

– Не то слово. Хочу сама как-нибудь съездить.

Они смотрели на птицу в клетке.

– Но ему тут нравится, правда же, Фред?

Попугай чуть поднял крылья и запрыгал на жердочке.

– Мой отец разводил птиц, – сказал он.

– Знаю. Вот, садись. – Женщина расчистила немного места, и Коул сел на диван. – Тебе что-нибудь принести? Не дождавшись ответа, она сказала: – Молоко с шоколадом будешь?

– Ага.

Он обрадовался, когда она ушла на кухню и принялась там шуметь. Оглядел маленькую квартирку. Он не видел маминых фигурок. Помнил, как отец ходил сюда увидеться с этой женщиной, как Коул ждал его на лестнице, слушая их глупый смех. Он помнил, что представлял холодную лестницу порталом в другой мир, где ему будет лучше, чем здесь, и как будто эти лестницы тоже раздвижные, как те, что у Райнера, и могут тянуться бесконечно. После смерти матери он снова подумал об этом – и вот интересно, можно ли забраться на самый верх и увидеть ее? Он был готов подняться сколь угодно высоко, только бы ее увидеть.

Как-то раз он летал на небольшом самолетике соседа. С отцом вдвоем. Они поднялись над полем, самолетик трясло, и Коул подумал, что они сейчас рухнут, но этого не случилось. Отец взял его за руку и держал очень крепко, и сказал ему, что в таких случаях главное – верить. Иногда без этого нельзя, сказал он.

Она вернулась с шоколадным молоком.

– Угощайся.

– Спасибо.

Она села в кресло и смотрела на него.

– Ты так на него похож, – сказала она наконец.

– Я не повторю его ошибки.

Она кивнула и поджала губы. Ей явно было скверно на душе.

– Мне правда жаль – то, что случилось с твоими…

Он больше не хотел молока и аккуратно поставил кружку.

– Я много об этом думала, – продолжала она. – Ты даже не представляешь сколько.

Коул смотрел на нее.

– Я пришел за мамиными фигурками. – Он положил на кофейный столик чек из антикварной лавки. Женщина кивнула. – Я могу заплатить вам.

Она выглянула на улицу. Он смотрел, как солнечные лучи ложатся на ее лицо, когда она встает под них и потом опять отходит.

– Так будет правильно, – сказал он. – Назовите цену.

– Я не могу. За такое – не могу. – Она встала, пошла куда-то и вернулась с коробкой, поставила ее и открыла. Достала одну фигурку, обернутую в газету. Коул увидел, что она плачет. – Понимаешь, я не хотела, чтобы они достались кому-то другому.

Он показал ей деньги, которые заработал у Клэров.

Она помотала головой.

– Не надо.

Потом она снова завернула статуэтку, положила в коробку и протянула ему.

– Твоей маме посчастливилось, что у нее был ты. Ты очень необычный юноша.

Коул попробовал улыбнуться. Он не чувствовал себя необычным.

– Вы уверены, что денег не нужно?

– Да, совершенно точно. – Она улыбнулась, но он все же очень хотел заплатить. Ему были не нужны деньги Клэров. Он и работал-то на них ради этого момента, а он вот-вот закончится. Оставить деньги себе казалось неправильным.

Она проводила его по узкой лестнице и придержала дверь.

– Береги себя, хорошо?

– Спасибо, мэм.

Держа коробку перед собой, он пошел по улице. Он знал, что поступил хорошо. Обернулся – и увидел ее там, на тротуаре, она прикрывала ладонью глаза от солнца и смотрела ему вслед.

Дома он поднял коробку наверх, сидел на кровати и доставал и разворачивал фигурки. Потом он поставил их на полку, где они и стояли раньше.

2

Тогда это казалось хорошей идеей. Хотелось писать. Он не знал, о чем будет роман, но что-то, какая-то внутренняя сила, побуждало его. Он думал, что это имеет какое-то отношение к его матери, которая из своего сырого кишащего червями пристанища понуждает его к письму. Он почти слышал ее жалобы: «Посмотри на свою жизнь, Абрахам! Слыханное ли дело – еврей-фермер? Сделай уже что-нибудь с собой».

Ради матери он вытерпел бизнес-школу, поступил на работу в снобистскую бухгалтерскую фирму в городе. Но Джастин спасла его от всего этого. Она сказала, что нарушать правила – круто и заводит. «Попробуй, – сказала она. – Ты не обязан чем-то заниматься всю жизнь лишь потому, что это у тебя хорошо получается».

Он уволился, они в тот же день уехали в Стокбридж, она положила босые ноги на панель, они ездили по Беркшир-Хиллс и занимались любовью под одеялом в Тэнглвуде на лугу под далекие звуки Мендельсона.

Его отец сказал, что у него нет склонности за что-то держаться, но Джастин видела ситуацию иначе. Она сказала, что он любопытен и быстро начинает скучать, и это была правда, но не про нее, никогда про нее. И порой, когда он занимался с ней любовью насколько мог деликатно, она называла его человеком Возрождения. Он знал, что Джастин просто романтична, и тем не менее.

Пусть так!

Он хотел стать романистом! Хотел жить в деревне, как Джон Чивер, сидеть у окна и писать. Он хотел писать про… ну, про что-нибудь важное. Важную книгу, которую будут обсуждать на коктейльных вечеринках. Он будет прилежен и, главное, серьезен.

Каждое утро, управившись с делами на ферме, он ехал в библиотеку писать. Пути было минут пятнадцать, и он успевал многое заметить, пока проезжал по грунтовке – лужи, грязь, заросли кустарника. В зеркало заднего вида он смотрел, как ферма становится все меньше, желтый дом с гордым крыльцом, курятник, сарай для кукурузы и большой хлев, где он держал овец и трех коров джерсийской породы. Посаженный Джастин огород, вокруг которого он соорудил высокий деревянный забор, чтобы не забрались олени, лисы, койоты и бесчисленные кролики. Иногда он видел, как жена несется к машине с тяжелой сумкой – с разметавшимися по плечам волосами и такими бледными от утреннего света губами, что хотелось повернуть назад, чтобы поцеловать их. У нее было крепкое теплое тело, помогавшее ему чувствовать себя в безопасности. Когда он впервые их познакомил, его отец назвал ее тяжелой мебелиной и на недоумение Брэма ответил, что да, много ящиков, и битком набитых. Может, это и правда, но он любил все ее ящики и любил не спеша в них порыться.

Библиотека была в городке, белое деревянное строение напротив церкви Св. Джеймса и кладбища за жутким черным забором – в начале девятнадцатого века это был дом приходского священника. Библиотекарей было двое. Дагмар, высокая блондинка немецкого происхождения, сложенная как трансвестит, но с милым уютным лицом, сидела за столом при входе, сосредоточенно читая любовный роман и таская мармеладки из коробки в ящике стола.

Он работал наверху, в глубине, в уголке за кладовкой, куда периодически заходил мистер Хиггинс, второй библиотекарь, седой мужчина в очках, хромающий на одну ногу, – и вскоре вновь появлялся с каким-то побитым видом, распространяя запах джина.

Частенько за большим столом у окна сидел после школы тот мальчик по фамилии Хейл. Иногда с ним приходил друг. Они делали домашнее задание рассеянно, как свойственно мальчишкам, постоянно роняли карандаши, подбирали их, точили, пили из фонтанчика. Брат забирал его после пяти, и они уходили вместе. Брэм знал, что среднего брата призвали в армию и что теперь он сюда не ходит. Поговаривали, что он бросил школу.

Как-то после обеда, заканчивая очередную поездку в поисках материалов, он увидел, как мальчик идет вдоль дороги и ловит попутку. Он выглядел расстроенным – бледное лицо, зубы стиснуты, большой палец словно пытался проткнуть дырку в воздухе.

«Странно, ребенок пошел в комиссионку», – подумал Брэм. Он высадил его там, и они попрощались, но вид улицы, где шныряли наркоманы, а на углу стояла проститутка, дрожа от ветра, заставил его передумать. К тому моменту уже стемнело. Он развернулся и поехал обратно – и нашел мальчика на обочине, смущенного и напуганного, с засунутыми в карманы руками.

Они молча поехали обратно в Чозен.

– Проголодался?

Мальчик пожал плечами.

– Я так и думал, – сказал Брэм и пригласил его поужинать.

На кухне, как обычно, царил хаос, когда они вошли; Джастин, раскрасневшаяся у плиты, была в большом рыбацком свитере, штанах для йоги и шумно топающих деревянных сабо. На плите закипала вода, поднимался пар. В печи что-то пеклось – видимо, очередной пирог с малиной. Он представил ее Коулу с подчеркнутой вежливостью, Джастин улыбнулась и пожала ему руку.

– Тебе ведь нужно позвонить, да? Может быть, дяде?

В городке не было секретов, и все это знали. Хочешь ты того или нет, но ты вроде как член большой семьи. Привычно подчиняясь указаниям, Коул позвонил дяде, отвернувшись и бормоча в трубку, но Брэм заподозрил, что на другом конце провода никого нет.

– Его нельзя просто так привести домой, как бродячего кота, – шепнула его жена, давая корм собакам, радостно виляющим хвостами.

– Он явно голоден, – сказал Брэм. – И я тоже. – Он поцеловал ее.

– Ну, тогда ему повезло, я готовлю спагетти.

Когда мальчик повесил трубку, она сказала:

– Надеюсь, ты любишь спагетти.

– Да, мэм, очень.

– Не называй меня «мэм». Лучше просто Джастин.

– А, ну, хорошо. Джастин.

– Уже почти готово.

– Вот, – сказал Брэм, снимая со стула стопку рекламных листовок. – Садись здесь.

– Он такой классный! – Коул стоял перед домиком игуаны. – Как его зовут?

– Эмерсон.

– Как того дядьку?

Брэм улыбнулся.

– Да, как того дядьку.

– А что он ест?

– Зелень типа шпината. В общем, что угодно зеленое и с листьями.

– Он очень любит яблоки, – добавила Джастин.

Коул сел за стол рядом с Брэмом. Он был рослый для своих лет, с добрым лицом и красивыми голубыми глазами. Он смотрел на пустую тарелку.

Кухня наполнилась паром, когда Джастин принялась вынимать пасту.

– Тебе с соусом, Коул?

– Да, пожалуйста. – Он взял салфетку и аккуратно разложил на коленях.

– В каком ты классе, в десятом? – спросил Брэм.

– В девятом.

– Какой у тебя любимый предмет?

– Математика.

– Я раньше работал бухгалтером.

– Вам нравилось?

– Нет, нет. Нисколько.

Мальчик впервые улыбнулся. Не во весь рот, чуть заметно.

Брэм пожал плечами.

– А ты сам чем хочешь заниматься?

– Заниматься?

– Ну, когда вырастешь.

– Может, буду фермером, – наконец сказал он.

– Хорошо.

– Как твой папа, – радостно сказала Джастин, словно идти по стопам отца – это предмет гордости. Она улыбнулась. – Как хорошо.

Но Коул нахмурился.

– Нет. Не как он. Я буду все делать иначе.

Брэм посмотрел на него.

– Думаю, так и будет.

Джастин принесла спагетти, фрикадельки и лоток с тертым пармезаном.

– И салат есть, – сказала она. – И хлеб. Что будешь пить?

– У меня вот есть вода, спасибо. – Он сделал глоток и поставил стакан. Но есть не стал, просто сидел.

Джастин положила вилку.

Нижняя губа мальчика чуть дрожала. Крупные слезы медленно потекли по щекам. Он смутился и скрестил руки на груди.

Джастин встала и подошла к нему.

– Эй.

– Я в порядке.

Она обняла его и сказала:

– Смотри там, а то я тоже расплачусь.

Он улыбнулся, заморгал, и она снова села.

– Лучше?

– Да, мэм… то есть Джастин.

– Спорим, ты страшно голоден, да?

– Спасибо, так и есть.

– Дай-ка я. – Она взяла его тарелку и положила ему большую порцию. – Ты вовремя пришел, это мое фирменное блюдо. И салат бери.

– Хорошо.

Когда они поели и Брэм ждал, чтобы проводить его домой, Джастин снова обняла его и сказала:

– Отчего ты грустишь? Это не навсегда. Так не будет всю твою жизнь. Все станет лучше, обещаю. Понял?

Он посмотрел на нее и кивнул.

– Спасибо, что приняли.

– Возвращайся, когда захочешь.

Высадив Коула у дома, Брэм с беспокойством вспомнил слова жены. Он не был уверен, что все обстоит так. Нет гарантии, что жизнь мальчика станет лучше. И Брэм подумал, что он, наверно, и так знает. Он решил, что мальчик вроде Коула знает границы своих возможностей.

Но женщины видят мир иначе. Джастин, к примеру, верила, что хорошие люди получают награду, невзирая на обстоятельства, и что плохих ждет расплата.

Он очень, очень надеялся, что она права.

3

Пару дней спустя, когда он снова пришел работать к Клэрам, было ощущение, что что-то изменилось. С ней что-то не в порядке. В доме было уже не так опрятно, валялись кучи грязного белья и тарелки в раковине. Полные пепельницы окурков, игрушки Фрэнни на полу. Открытая бутылка водки на кухонном столе.

– У меня забастовка, – сказала она.

Она ушла куда-то. Когда Фрэнни уснула, он принялся бродить по дому в мрачном расположении духа. Казалось, он ей больше не интересен, как прежде. Теперь это просто работа. Он поискал в шкафу что-нибудь поесть, но там особо ничего не было, даже крекеров. Потом, просто чтобы почувствовать себя полезным, он поднялся наверх проверить Фрэнни – она спала в обнимку с плюшевым кроликом – и застыл в коридоре перед дверью старой родительской комнаты. На миг он представил, что мама внизу готовит ужин, а отец вышел. Но вскоре воспоминание рассеялось. И снова он был один, в коридоре на сквозняке, словно застрял между двумя мирами.

В комнате пахло как-то иначе. Ее духи, подумал он. И влага от душа. И еще что-то, что он не мог назвать.

Как и его мать, она спала ближе к двери. На тумбочке стояла банка с таблетками. Он взял упаковку и прочел этикетку, но не понял, что это такое. На салфетке она нарисовала Деву Марию, голубой мафорий[94] которой превращался в реку. Красиво. На другой стороне был список: «Мне нужно: порей, молоко, масло, “Аякс”[95], позвонить Джастин!»

Потея, словно вор, он подошел к бюро, открыл верхний ящик и пробежал пальцами по ее белью, шелковистому, словно вода. Лямки, чашечки бюстгальтера. Он засунул руку в штаны. Закончив, он отправился в ванную, вымыл руки и вытер их полотенцем. Почему-то он ощущал это как своего рода справедливость. Он сел на край ванны, пытаясь выровнять дыхание.

Позже, когда проснулась Фрэнни, он накормил ее. Она сказала, что хочет раскрашивать, и он положил на кухонный стол мелки и лист бумаги. Потом взял сумку и достал домашнее задание по английскому. Они оба работали молча. Для своего возраста она рисовала очень неплохо. Он решил, что тут она пошла в мать. Она рисовала дом, с черными ставнями и дымом, идущим из трубы. Потом она добавила женщину с длинными светлыми волосами. Сначала он решил, что это Кэтрин. Но потом появилось розовое пятно – видимо, свитер, и зеленый квадрат юбки. Он увидел голубые глаза с длинными лучами-ресницами. Вместо рта была черная дыра.

– Кто это, Фрэнни?

Она написала крупными буквами: ЭЛЛА. Когда миссис Клэр вернулась, она увидела картинку и на минуту застыла, положив руки на бедра. Она стояла спиной, и лица ее он не видел. Он подумал, интересно, что она будет делать. Моргая, словно съела что-то острое, она подняла рисунок.

– Как красиво, – сказала она, потом прикрепила листок к холодильнику и поднялась наверх.

Домой его вез мистер Клэр. Коул заметил, что он небрит, кожа его кажется жирной, глаза стеклянными. Он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и закатал рукава. В пепельнице был косяк, и он глубоко затянулся, закашлялся и протянул косяк Коулу. Ему не хотелось, но было ясно, мистер Клэр хочет, чтобы он курил, и отказать было трудно. Теплый дым пронесся по всему телу, и он смущенно улыбнулся.

Мистер Клэр внимательно смотрел на него с выражением удовлетворения.

– У тебя есть девушка?

– Есть, да.

– Женщины, – сказал он. – Сплошная досада. Даже не ожидай получить что хочешь, тем более что тебе нужно.

Коул об этом как-то не задумывался.

– Если сомневаешься, обратись к мастерам. – Он достал книгу с заднего сиденья и протянул ему. – Хочешь узнать о женщинах – взгляни на это. Курбе. Я отметил страницу.

– Хорошо.

– Возьми с собой.

Книга была тяжелая. Он провел пальцами по корешку, тканевому переплету. Руки у него вспотели. Мистер Клэр вдруг опустил верх, и они ехали на ветру, молча. Коул видел, что восходит луна. Небо было лилового оттенка.

Дома у дяди было пусто, и он вспомнил, что Эдди повез Райнера к врачу, а Вида поехала с ними. Он поднялся на чердак, открыл книгу там, где была закладка, и был поражен. Это было изображение женщины ниже пояса. Ноги ее были раскинуты, и было видно все до самого зада, и черный холмик волос, и темную щель. Картина называлась «Происхождение мира». Он знал, что там где-то родовые пути, но все равно не понял, почему художник выбрал такое название. Картина ему не понравилась – и не понравилось, что мистер Клэр дал ему ее. Он закрыл книгу и сунул ее под кровать. Он понимал, что здорово накурился и немного не в себе, и ненавидел мистера Клэра за то, что заставил его так себя чувствовать, и за то странное, что их теперь объединяло.

Он несколько дней не был на ферме. Кажется, даже комнату не покидал. Эдди принес на подносе суп и тост, читал ему комиксы и рассказывал неприличные анекдоты. Даже Райнер с трудом поднялся по лестнице и положил тяжелую руку ему на лоб.

– Да у тебя жар, мальчик.

– Нормально все будет, – сказал Эдди.

Дни медленно тянулись, и он был рад одиночеству. Он смотрел на пляшущие тени в окне и на ползущие по стенам солнечные лучи. Он чувствовал, что преображается. Он был худой и бледный, ладони слишком большие, руки и ноги слишком длинные. Он не контролировал свои мысли и трясся, когда плакал, как девчонка.

Несколько дней спустя миссис Клэр появилась в доме дяди, она стояла на крыльце с тарелкой печенья, когда он спустился.

– Фрэнни скучает по тебе.

– Я болел.

– Вот, испекла для тебя.

Он взял печенье, поблагодарил ее, посмотрел, как она уезжает, и вернулся в постель. Потом решил, что если еще поспать, то, когда проснется, все снова будет нормально, как до гибели мамы и до того, как эти странные люди поселились в его доме.

Часть третья

Увиденное и услышанное

1

В последнюю неделю ноября погода сильно испортилась, небо было свинцово-серое. На стеклянном столике и металлических стульях в патио шапками лежал снег. Узкая дорога была безупречна, как сахарная глазурь на торте, на ней виднелись лишь следы оленей и кроликов, и в больших домах Чозена не горели огни. Не спали лишь местные, сельские жители. Теперь она была одной из них.

Они поехали в Коннектикут на День благодарения. Родители мужа устроили коктейльную вечеринку для близких друзей – женщины в ярких платьях и туфлях в тон, мужчины в клетчатых брюках и блейзерах. Они постоянно курили, и всю гостиную заволокло дымом. В большое окно она видела воду, плоский и голый пляж. Ей хотелось выйти на свежий воздух, подальше от этих людей, но они ведь сочтут это хамством. Она побаивалась его родителей. Из-под грогреновой[96] ленты на голове его мать смотрела на Кэтрин так, будто та – явно не пара ее сыну. Впрочем, неудивительно – Джордж смотрел так же.

Когда-то его мать все просчитала и увидела брак своего единственного ребенка в новом свете. Бедный Джордж поступил благородно, по-христиански. Однажды, вскоре после свадьбы, они все вместе поехали в церковь. Она помнила Джорджа на заднем сиденье отцовского «мерседеса», словно вернувшегося в детство – слишком тесный костюм, галстук набекрень, он отвернулся от нее, а она пыталась поддерживать разговор с его пахнущей гардениями матерью. После мессы, стоя рядом с ним на парковке в окружении преданных друзей его родителей, она чувствовала себя неловко в мятом платье для беременных и старых туфлях без каблуков. Платье, которое она выбрала в «Пенни», выглядело дешево, и лучше бы она сэкономила деньги и сшила себе сама. Модная церковь и стратегическая благотворительность свекров отталкивали. Для нее религия была чем-то личным. Ее вера принадлежала лишь ей. Бог был ее доверенным собеседником, ее надеждой. В Его глазах она была собой настоящей. Она была человеком, которого Джордж никогда не увидит.

Она теперь понимала, как это непросто. Она не могла обсуждать свою веру с Джорджем – он бы стал издеваться и заставил бы ее чувствовать себя глупо, и в этом была своя ирония, ведь именно вера удерживала ее в этом браке.

Их смех вынудил ее вернуться в комнату. Они рассказывали про то, как Джордж был маленьким. Смеялись над ним. Это было любимое развлечение его семьи – унижать сына ради развлечения. Разумеется, он этого не замечал – или, по крайней мере, притворялся, что не замечает. Они говорили, как в школе он буквально поклонялся кузену Анри, а тот оказался настоящим голубым – и непонятно, что было хуже для его родителей: что он утопился или что он был гей. Она смотрела на лицо Джорджа, чуть ли не впервые окрашенное стыдом, и ей было жаль, что он вырос среди этих ужасных бессердечных людей.

– Анри написал удивительные картины, – сказала его мать. – Он был довольно талантлив.

Она описала холсты, которые тот выполнил в лето своей гибели, сцены на берегу – скалистый пляж, лодка с зеленой кормой, маяк, скопы на болоте, заброшенный сарай с облупившейся желтой краской. Как-то их хотела выставить одна галерея, но они исчезли. Родители перевернули дом буквально вверх дном, но так их и не нашли.

На следующее утро они ели бранч в столовой. Кэтрин присматривала за Фрэнни, чтобы та не испортила новые стулья свекрови. Ее дочку осыпали вниманием, но каким-то недобрым, колючим, как мимозы от свекра. Фрэнни хныкала, терла глаза, дулась. Все жаловались, что она устала – свекровь сказала «перевозбудилась», – и Кэтрин не терпелось уйти в машину.

Они уехали под дождем, и дорога поначалу шла вдоль берега. Вода была серая, песок разворошило ветром. Пустой морской пейзаж навевал печаль.

– Прости за то, как себя вели мои. – Даже он вроде был в мрачном расположении духа.

– Ничего.

– Они бывают сложными – мягко говоря.

– Похоже, взрослеть здесь было нелегко.

– Да, – тихо признал он, и она пожалела о том, как обращалась с ним, всегда осуждала и думала худшее. Она потянулась, взяла его за руку и подержала ее с минуту, а он посмотрел на нее без тени эмоций и снова переключил внимание на дорогу.

Когда они приехали, он отправился на пробежку. Она решила, что ему полезно выпустить пар. Она усадила Фрэнни смотреть телевизор и приготовила себе чашку чая. Пошла в гостиную и принялась за вязание. Она вязала свитер для Фрэнни, с двумя оленями, смотрящими в синее звездное небо. Она нашла совершенно чудесные деревянные пуговицы. Будет подарок к Рождеству.

Утро того понедельника началось совершенно обычно. Фрэнни прибежала и разбудила ее, забралась на кровать пообниматься. Пока Джордж принимал душ, Кэтрин заправила кровать и забрала его грязные носки. И тут она увидела на его тумбочке книгу – стихи Китса с закладкой-перышком на стихотворении «Четыре времени содержит год…»

– С каких пор ты читаешь поэзию?

– Что? – Он стоял, обернутый полотенцем. Пробежки сделали его стройнее. «Это не для тебя», – говорил его взгляд. – А, это, – сказал он. – Ну, я в библиотеке взял.

– Ты просрочил.

Он уже был готов отнять у нее книгу, но она не отдала.

– Отнесу сама, – сказала она. – Мы с Фрэнни сейчас сходим.

После завтрака она надела на Фрэнни пальтишко из верблюжьей шерсти и подаренную свекровью шапку, зашнуровала ей ботинки и вытерла липкие от желе ручки. Она радовалась тишине машины и уверенности в том, что несколько драгоценных минут ее дочь просидит на месте, спокойно глядя в окно. Они ехали мимо полей, коров, лошадей, сараев; на стального цвета небе сквозь тучи пробивалось солнце.

В городе она свернула на Школьную улицу и припарковалась у библиотеки, надеясь, что здесь будут другие дети, с которыми Фрэнни сможет поиграть. Обычно в это время они были там, и она познакомилась с несколькими молодыми матерями, по большей части женами строителей или рабочих с фабрики пластмассовых изделий, хотя с ними было невозможно поговорить ни о чем, кроме детей. Перед тем как выйти, она посмотрелась в зеркало заднего вида – по привычке. Впрочем, на нее смотрело уже другое лицо. Она жестко прошлась расческой по волосам, словно избавляясь от подозрения, что что-то не так, что ее обманывают.

Ради Фрэнни она приготовила помаду и голос счастливой мамочки, открыла дверь, забрала дочь с сиденья и взяла ее за руку, а сумку с книгами повесила на плечо. Они вышли с парковки, кивая улыбающимся женщинам, только что вышедшим из библиотеки. Внутри ей стало полегче.

– Мама, можно, я пойду?

– Да, милая.

В детской комнате был великолепный кукольный дом, миниатюрная копия сельского дома, похожего на их собственный, с мебелью в колониальном стиле – кровати с балдахинами, стулья «Чиппендейл», даже виндзорские кресла. Комнаты были освещены, на столе стояли тарелки и лежали серебряные приборы. Фрэнни могла заниматься всем этим часами – перемещать резиновых человечков, воплощающих семейное счастье, из комнаты в комнату. Кэтрин смутно задумалась, как они с Джорджем повлияли на воображение Фрэнни. По крайней мере, в присутствии дочери они притворялись, что любят друг друга. Возможно, все остальное не имело значения.

Фрэнни смотрела на домик как зачарованная. Кэтрин подошла к столу библиотекаря сдать книгу Джорджа и заплатить штраф. Библиотекарша водрузила очки на нос и нахмурилась.

– Должно быть, вы ошиблись, – сказала она. – Эта книга не числится на карточке вашего мужа.

– Правда?

Женщина еще раз проверила, кивнула, очки на цепочке упали ей на грудь. С той же внимательностью она вгляделась в исказившееся лицо Кэтрин – темные тени под глазами, золотое кольцо на пальце. Она, похоже, что-то поняла, развернула книгу учета и показала Кэтрин.

– Вот, взгляните сами.

Пододвигая книгу к себе, Кэтрин сообразила, что библиотекарша пытается помочь, хочет, чтобы она знала.

– Как видите, это не имя вашего мужа.

Книга значилась за кем-то по имени Уиллис Хоуэлл.

– Странно, – пробормотала Кэтрин. – Интересно, кто…

– Это может быть и он, и она, – сказала женщина со значением.

– Кто?

– Имя – но в данном случае это женщина. И, надо заметить, молоденькая. Она работает в гостинице «Черная овца». Официантка, однажды обслуживала нас и в итоге так и не принесла десерт!

Библиотекарша снова развернула книгу, изучила Кэтрин взглядом и сказала, возможно, из жалости:

– Уверена, должно быть какое-то разумное объяснение. В любом случае вам не нужно платить штраф. Заплатит владелица читательского билета.

Она произнесла «заплатит», специально подчеркнув это слово, и Кэтрин почуяла близкую опасность, но не стала ничего рассказывать, уничтожив саму возможность скандала, зная, что, наподобие дешевых духов, он пропитает собой всю комнату.

Фрэнни, разумеется, не хотела уходить. Она устроила истерику, выплеснув бурю, собиравшуюся в груди матери, которой пришлось унести ее на руках. Незнакомцы смотрели, как она запихивает орущего ребенка в машину. Колеса взвизгнули, и машина тронулась. Она пробилась сквозь пробку и свернула к Шейкер-роуд, пронеслась мимо гостиницы, окруженной газоном, явно знающим руку ландшафтного дизайнера. За гостиницей был длинный сарай, перестроенный в подобие общежития для работников. Она выехала на край дороги и посидела немного в раздумьях. У нее не было доказательств, что что-то произошло. Ей пришло в голову, что она, возможно, реагирует слишком бурно. «И все же неплохо бы взглянуть», – подумала она. Фрэнни была ее талисманом на удачу.

В сарае было тихо, темно и пусто. В корале молодой человек работал с лошадью – она бегала по кругу, а он щелкал бичом. Она посадила Фрэнни на бедро и поднялась по лестнице в коридор, в который выходило множество дверей. Фрэнни аж рот раскрыла от удивления. Она открыла одну дверь, но это была явно комната мужчины – свернутое серое одеяло на кровати и тяжелые рабочие сапоги. В конце коридора она подошла к другой двери с повязанной на ручке тонкой черной лентой.

Она постучала. Никто не ответил.

Как и первая, эта дверь была не заперта, комната пуста. «Аскетичная, словно келья», – подумала она. На аккуратно заправленной кровати – шлем для верховой езды, хлыст, маленькие кожаные перчатки. На квадратном столе – блокнот на пружине, в котором девушка писала свое имя разными шрифтами, добавляя радугу и сердечки, похожие на черные слезы. В отвращении от столь ребяческой манеры, Кэтрин взяла в руки маленькую фотографию в рамке – девушка с матерью – и поняла, что видела эту девушку в городе.

– Подруга папы, – весело сказала Фрэнни.

На грани отчаяния она поехала к Джастин, и движение машины усыпило Фрэнни. Она остановилась на проселке – похоже, хозяева были дома. Она осторожно вылезла из машины, подошла к двери. Сердитый петух клевал ее каблуки. Она постучала по стеклу, но внутри никого не увидела.

– Джастин? – позвала она и вошла.

Из спальни доносилась музыка, что-то классическое, возможно Брамс. С кухонного стола спрыгнула кошка и напугала ее. Запах кофе. Кастрюля с супом на плите.

Она крадучись прошла по коридору. Подошла к спальне и увидела их – в постели, голых, занимающихся любовью. Джастин оседлала бедра Брэма, он держал ее бледный круглый зад широкими ладонями, и было яснее ясного, что они получают удовольствие.

Беззвучно, с бьющимся сердцем она поспешила на улицу.

К счастью, Фрэнни еще спала. Кэтрин завела машину и выехала на дорогу. Ярко светило полуденное солнце. Ехать домой казалось бессмысленным. Она какое-то время поездила по городу, который не имел к ней ни малейшего отношения. Заплакала, громко всхлипывая, словно из самой глубины души. Пришлось затормозить. «Настоящую любовь не скроешь», – подумала она и вдруг поняла, что всего этого у нее не было.

2

Это была работа нелегкая, но любимая. И любовь заставляла ее работать. Любовь же будила ее каждое утро, вела по холодному полу, одевала (в это время года – в кальсоны и брюки, старую куртку Брэма и грязные рабочие ботинки с порванными шнурками, в которых она шла по замерзшей тропке к хлеву). И именно любовь заставляла животных бесконечно отдавать. Когда работаешь с шерстью, любовь из потаенных глубин перетекает в пальцы – любовь, которую передаешь незнакомцам. Грубоватые гобелены, зеленые, мшистые, в сплетении бурых корней, черные ледяные потоки. Восход. Округлые холмы и водопады, заросли кустарника, зимние ягоды. Потому что все, что она делала – каждый шарф, каждое одеяло, каждое настенное панно, – было для нее приношением любви, а взамен она получала дар видеть красоту земли и неба.

Ее работы хорошо знали. Они имелись и у важных особ – даже у знаменитого скульптора, которого иногда можно было увидеть в городке, идущего с возлюбленной против ветра, закутанного в серое и голубое. Это ведь не просто шерсть. Главное – краска. Она использовала старинные технологии, и именно краска – и причудливое сочетание цветов и текстур – отличала ее работы.

«Шарф от Соколовой ни с чем не спутаешь», – говорили ей, так что, увидев ту девушку на парковке, она не сомневалась: на ней как раз такой. «И правда необыкновенный цвет», – подумала она. Кошениль и железные квасцы дали лиловый оттенок сумеречного неба. Он подчеркивал красоту темных глаз девушки. Она погрузила мешок корма в кузов пикапа, на дверях которого было написано «Гостиница „Черная овца“», потом забралась на пассажирское сиденье.

Лишь много позже Джастин вспомнила тот самый шарф и мужчину, который купил его в подарок для своей новой секретарши. «С учетом весьма своеобразных обстоятельств моего повышения, – сказал он тогда, – следует шагнуть вперед с той ноги».

3

Во вторник Джордж обедал с Джастин за тем же столиком, что и обычно. Она была в черной шали, и черные нити то и дело попадали в суп, но она словно не замечала.

– Как с тобой обходится наш спецназ?

– В смысле Эдит? – Он улыбнулся. – Мисс Ходж на удивление толковая.

– Как ей шарф?

Джордж откусил сэндвич.

– Ей очень понравился.

Джастин издала такой звук, будто что-то лопнуло и воздух выходит наружу. Она с улыбкой покачала головой, удивляясь.

– Нужно кое-что тебе сказать.

– Что?

– Не здесь, – сказала она, утирая губы тыльной стороной ладони. – Тебе просто нельзя это пропустить.

Они договорились встретиться в пять в его кабинете. Он как-то дотянул до вечера, на лекции скатился в полнейшие абстракции, и ничего не выражающие лица студентов ясно говорили, что они его не слышали. «Ну и ладно», – подумал он и отпустил их пораньше.

Эдит как раз уходила, когда он вошел в свой кабинет.

– Вам тут записка, – сообщила она, – от кого-то по фамилии Шелби.

Джордж помотал головой.

– Понятия не имею, кто это.

– Кажется, Уоррен. А вы позвоните ему. Он сказал, что дело важное.

– Дело важное?

– Номер у вас на столе.

Он увидел розовую бумажку. Послушал, как становятся все тише шаги Эдит в коридоре, скомкал бумажку и выкинул в мусорную корзину.

Когда наконец явилась Джастин, уже почти стемнело. Пять вечера, последние лучи солнца пробивались сквозь деревья. Река почти замерзла и была цвета асфальта.

– Привет, Джастин.

– Ты нас здорово надул, Джордж.

– Не понимаю, о чем ты.

– Чего ты добиваешься? – Тон ее был враждебным.

Он посмотрел на часы.

– Давай побыстрее.

– У тебя планы, Джордж? Нужно спешить домой к жене?

Судя по выражению ее лица, вопрос был риторическим. Он подумал, что справиться с женщиной вроде Джастин можно разве что оттрахав ее до бесчувствия. И зря он этого не сделал, когда подвернулась возможность.

– В чем дело, Джастин?

Она вздохнула.

– Зачем люди женятся?

– Дети, – предположил он, решив, что она подбирается к сути.

– Я замужем, но у меня нет детей. Может, когда-нибудь будут. Не знаю. Не уверена. Но я знаю, что вышла замуж по любви.

– Значит, ты оптимистка.

– Лишь любовь имеет значение.

– Джастин, – сказал он. – Что происходит?

– Эта девушка. Я видела ее.

– Боюсь, что я не…

– Она была в одном из моих шарфов. В том, который ты купил для Эдит. Нет нужды это отрицать. Я взглянула на нее и сразу поняла.

Он мысленно пробежался по списку отговорок – но солгать Джастин было нелегко.

– И что?

– Я слышала сплетни. Думала, что ты все же лучше. У нас маленький городок, Джордж. Люди шепчутся.

– Пусть себе шепчутся. Дураки лишь на это и годятся.

– Ты отвратителен.

– Успокойся, Джастин. – Он выдвинул ящик стола, достал бутылку виски и налил им обоим выпить.

– Кто она?

– Никто. Просто девушка, которую я встретил. – Он сделал глоток. Джастин не прикоснулась к своему стакану.

– Что происходит?

– Ничего.

– Трудно поверить.

– Ты что-то слишком активно интересуешься, Джастин.

– Беспокоюсь за Кэтрин. Она моя хорошая подруга.

– О, ты дала понять более чем ясно.

– И что это, спрашивается, значит, Джордж?

– А то, что, блин, займись уже своими делами!

– А, вот чего ты хочешь, Джордж? – Она встала. – И я это сделаю – с радостью.

Она собралась уходить, но он схватил ее за руку, и она поморщилась. Он закрыл дверь и прижал ее к двери спиной, хватая за волосы на затылке, путаясь в них пальцами, потом пробежал руками по ее телу. Она смогла вырваться и выглядела оскорбленной.

– Ты об этом пожалеешь, – произнесла она, схватила сумку и выбежала.

Он побежал за ней по пустому коридору.

– Джастин!

Но она лишь ускорила шаг, собираясь ускользнуть, и шумно протопала полусапожками по лестнице.

– Джастин! Зачем ты убегаешь?

Они были теперь на темной парковке, и он подумал о том, как быстро они стали чужими друг другу.

– Джастин, – позвал он.

– Оставь меня.

Он стоял и смотрел, как она возится с ключами, потом неловко садится в машину. Медленно, почти механическими шагами, он подошел к своей машине и завел ее. Она вела осторожно, и он легко догнал ее. Она свернула на шоссе в сторону дома, и он решил поехать за ней. Он видел, как в зеркальце блестят ее глаза, а на лице застыло выражение ужаса. Это его злило – она все испортила. Если бы она только остановилась, он бы все объяснил. Он нажал на педаль, едва не толкая ее машину сзади. Снова блеснули ее глаза, ноздри раздувались, но выражение ее лица выглядело смешно, и он улыбнулся, будто они играли. На пустой дороге она набрала семьдесят, восемьдесят миль, возможно, так быстро она никогда не ездила, а он гнал ее вперед и шипел:

– Джастин, чертова сучка! Гребаная чертова сучка!

Он забыл про поворот – тот показался слишком быстро, – нажал на тормоза и увидел, как она перелетела через заграждение и рухнула в пропасть. Машина перевернулась еще и еще раз, катясь с холма.

Он подъехал и вышел, глядя на ее впечатляющее падение. Фары били ему в спину. Подъехала еще одна машина. Мужчина закричал:

– Что случилось?

– Не знаю, – сказал Джордж. – С дороги свернули, похоже.

– Думаю, пьяные, – сказал мужчина.

– Пойду позвоню кому-нибудь, – сказал Джордж. – Там неподалеку заправка. – Так он и сделал. Из телефонной будки на «Тексако» он позвонил в полицию, сказал им, что видел, и заметил, что нужно бы вызвать скорую. Ему велели не вешать трубку, чтобы они там могли записать его имя и информацию, но он все же повесил.

Им позвонили среди ночи. Джордж слышал в телефоне голос Брэма. Кэтрин сидела на краю кровати, отвернувшись от него, будто он не заслуживал узнать новости. Она повесила трубку и посидела с минуту, словно собираясь с силами.

– Это Джастин.

– Что? Что там с ней?

– Она попала в аварию. Теперь вот в коме.

Утром они приехали в больницу. Им не позволили ее увидеть, но вышел Брэм, они пошли в кофейню напротив и позавтракали. Он отчего-то проголодался и заказал яичницу, маффины, колбасу и даже кукурузные хлопья.

– Странно, что она ехала быстро, – сказал Брэм. – Вообще-то она потому и любила старый «вольво» – если в нем выжимали больше семидесяти, он начинал дребезжать. – Он улыбнулся и покачал головой. – Я пытался уговорить ее купить новую машину. Но она отказалась, сказала, что любит старую колымагу, еще и кошмарного грязно-белого цвета. Это была машина ее матери. Она спасла ей жизнь. Даже если она выйдет из комы, – объяснил он, – возможно, она больше не сможет ходить. Поживем – увидим. Они там не знают, еще слишком рано говорить.

– Дай Бог, чтобы она поправилась, – сказала Кэтрин. – Я буду молиться за нее.

«Уж пожалуйста», – подумал Джордж.

Он подошел к прилавку и оплатил счет. В холле он пожал руку Брэма.

– Все, что тебе нужно. Просто дай нам знать, чем можно помочь.

Позже он поехал в Олбани в «Сирз» и купил жене посудомойку. Приобрел самую дешевую модель на всем этаже, оплатил доставку и попросил продавца обвязать коробку красной лентой. Сказал, что жена получит на Рождество то, что давно хотела.

4

Весь день шел дождь. Она сидела на диване под одеялом и смотрела с Фрэнни мультики. Она чувствовала слабость, будто приболела. Услышав его машину, она не шелохнулась. Было странно думать, что Фрэнни в состоянии ее защитить, но именно такое у нее было ощущение.

Джордж появился в дверях, он был слегка не в себе.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал он.

Они прошли на кухню. Он сел за стол и взял ее за руку.

– Я совершил ошибку, – сказал он. Вид у него был не то чтобы виноватый.

Она сидела и ждала.

– Есть одна девушка, Уиллис Хоуэлл.

Она осознавала, что ее рука в его руке, чувствовала пот, пятна лжи. Она медленно убрала руку, будто от заряженного ружья, и сложила руки на груди.

– Это все просто большое недоразумение, – продолжал он. – Она молода – студентка колледжа, впечатлительна. Она типа влюбилась в меня. – Он говорил и говорил. Он оказался в скверном положении. Он не хотел, чтобы девушка пострадала – у нее все сложно. Она из богатой нью-йоркской семьи. Избалованная, привыкла получать все, что захочет. Такие люди думают, что все кругом им должны. Она всю жизнь на терапии. У нее были серьезные проблемы.

Кэтрин сидела, пытаясь осознать меру его вины.

– Не знаю, что и сказать, Джордж.

– Ничего не случилось. Тебе нужно это знать. Ничего не происходит.

* * *

Теперь он был с ней мил. Приносил цветы, вино. Они сидели за столом и молча пили. Он подарил ей медальон.

– Вложи в него наши фотографии, – сказал он. – Мы семья. Мы всегда будем вместе, что бы ни случилось.

Она пыталась думать. Пыталась быть терпеливой. Глаза его говорили: прости меня.

И она простила. Такой ее воспитали. Так поступали женщины в ее семье. Они преодолевали – и шли дальше.

Она отправилась на исповедь, потому что по непонятной причине все дурное в своей жизни она приписывала собственным прегрешениям.

Дни шли, они жили будто каждый сам по себе, но общались подчеркнуто уважительно. Он не прикасался к ней. Казалось, он стал более счастливым и уверенным. Это было что-то вроде игры, в которую они играли, по очереди выбирали ненавистную стратегию, а он двигался вперед.

Она каждый день ходила в больницу. Это стало частью обычного распорядка дня. Медсестры осыпали вниманием Фрэнни и были очень добры. Джастин лежала без движения, на каких-то механических приспособлениях, русые волосы рассыпались по подушке. Кэтрин садилась на кровать, брала ее за руку и говорила с ней. Она молилась.

Она старалась чем-то себя занять. Почистила духовку, засовывая руку в темный провал. Перебрала шкаф с постельным бельем, заново сложила все простыни и полотенца и аккуратно разместила на полках.

Как-то утром, занимаясь стиркой, она вынула из кармана Джорджа что-то непонятное. Оно лежало в ее руке, спутанное, коричневое, похожее на гнездо. Это были чьи-то волосы.

Шли дни и недели. В больничных коридорах появились рождественские украшения, длинный серебряный «дождик».

– Я молюсь за нее каждый день, – сказала она Брэму.

– Не знаю, отчего с ней такое случилось, – сказал он. – Она слишком хорошая, так нечестно.

Как-то под вечер, глядя, как Джордж подъезжает на «фиате», выходит и открывает двери гаража, она в полной мере поняла, что ей предначертано. Может, просто момент такой выдался, и угол, под которым он парковался, но луч заходящего солнца упал на бампер, и стала видна неглубокая вмятина и кусочек белой краски, совсем незаметный, будто снежинка. А потом он вошел в дом, она увидела его слишком красивое лицо, он встретился с ней взглядом, будто отмечая, что она видела и что знает, – и так была предрешена их участь.

О, придите, поклонимся ему[97]

1

На Рождество они устроили праздник, и все окна в доме запотели. Приехали бабушки и дедушки Фрэнни с обеих сторон, ее дядя и тетя, и их с Эдди тоже пригласили в гости. Миссис Клэр представила их всем и постаралась, чтобы они чувствовали себя членами семьи, но Коул от этого лишь острее ощутил, что он тут пришлый.

Она была в блестящем красном платье. Она была как бант на коробке с подарком, слишком красивый, чтобы его выкинуть. Тяжелые бусы у нее на шее напоминали петлю.

Она попросила Эдди помочь приготовить напитки, но он был слишком медлителен и осторожен, как химик, и гости потеряли терпение и стали наливать себе сами. Эдди плеснул Коулу что-то крепкое в апельсиновый сок и рассказывал анекдоты. Он знал, как заставить ее смеяться. Она показывала зубы и чуть запрокидывала голову. В нем было что-то такое, что нравилось женщинам. Перед ним не могли устоять.

Еды было вдосталь. Ветчина, индейка, пюре, зеленая фасоль. Но не так вкусно, как у мамы. Когда все поели, миссис Клэр постучала вилкой по бокалу.

– У меня объявление, – сказала она. – Сейчас будет музыка.

Мистер Клэр вроде бы удивился и изобразил улыбку. Вошел Эдди с трубой, встал в глубине комнаты, и все притихли и вежливо ждали, сложив руки на коленях. Он поднес мундштук к губам, закрыл глаза и начал. Было громко, как на королевской церемонии, и гости чуть выпрямились.

– Это Гендель, – сказал кто-то. Коул гордился братом.

Посередине мелодии пришла Фрэнни, увела его в столовую и показала в окно. Во дворе стояла Уиллис, словно пришибленная вонючая бродячая псина. Он вышел из дверей кухни и провел ее на крыльцо.

– Что ты здесь делаешь? – Она дрожала и плакала. Возможно, была немного пьяна. – Ты без пальто.

– Мне холодно, – сказала она. – Обними меня.

– Хорошо. – Он крепко обнял ее. – Она была миниатюрная тонкокостная девушка.

– Он меня не любит, – сказала она.

– Да нет, он без ума от тебя.

Она покачала головой.

– Он меня использовал. Я опустошена.

– Да что ты не зайдешь? Хоть пальто для тебя поищу.

Он подумал, что напрашивается на неприятности, потому что пригласил ее войти, но как-никак Рождество, может, и не станут возражать. Он дал ей стакан воды. Он неделями не видел ее на свалке, наверно с октября, и она изменилась, была явно напугана.

– Ей нужно знать, – сказала она. – Его жене. Она должна знать, кто он такой.

Должно быть, он странно посмотрел на нее, потому что она пояснила:

– Кэтрин. Ей нужно знать.

И тогда Коул понял, что это не про Эдди. Нет, это не имело к нему никакого отношения.

– Я приведу Эдди, – сказал он, но с места не тронулся. Он смотрел, как она достает из кармана складное зеркальце и смотрится в него. Она облизала палец и потерла темные круги под глазами. Громко хлюпнула носом и облизнула губы.

– Что ты здесь делаешь? – Это мистер Клэр зашел на кухню.

– Я пришла к твоей жене, – сказала она.

– Этого не случится.

– Она должна знать о тебе. Она должна знать, кто ты такой.

К тому моменту мистер Клэр осознал, что Коул здесь.

– Вон, – сказал он, и тот вышел, но оглянулся на дверь и увидел, что мистер Клэр грубо выталкивает Уиллис, а минуту спустя из окна гостиной он смотрел, как из гаража выезжает машина и петляет по обледеневшей дороге. Он стоял, не в силах пошевелиться, пока не исчезли из вида красные габаритные огни.

В гостиной Эдди как раз доиграл, и все хлопали, включая миссис Клэр, которая даже не заметила, что ее муж покинул дом.

2

Теперь она знала – приезжать было глупо, но кокаин придал ей ощущение собственной неуязвимости. Она стояла на улице, глядя на него и его жену, и что-то тлело внутри нее. Не ревность. Еще более мерзкое чувство, презрение. Она хотела ненавидеть его, но в то же время хотела, чтобы он вышел и обнял ее и попросил у нее прощения. Она хотела исчезнуть в его большом пальто. Она хотела, чтобы он сказал ей, что она значит для него больше, чем жена и дочка. Что он любит именно ее и никого больше.

Она знала, что все дело в наркотиках. Из-за них эта тоска, которая не имеет к нему ни малейшего отношения.

Она знала некоторых людей из гостиницы. Пара мужиков пыталась к ней подкатывать. Один ущипнул ее за задницу, когда она проходила мимо. Это было унизительно. А та женщина с громким смехом всегда надувала ее с чаевыми.

Увидев ее на кухне, он посмотрел на нее с раздражением, как на незнакомку. На досадную помеху. Он затолкал ее в машину и захлопнул дверь, будто она преступница. Та, которую нужно убрать подальше.

Везя ее в гостиницу, он сказал, что помирился с женой. Они пытались поладить ради Фрэнни. Каких-то несколько дней назад она видела счастливую пару в городе, нарядно одетых. Даже девочка была в колготках и туфельках. Она поняла, что они идут в церковь, когда они вошли в калитку, подпитываясь одобрением незнакомцев.

Он оставил ее позади, реабилитировался и более не нуждался в ее услугах.

Он подъехал к сараю, и они посидели немного. Было слышно ветер. На панели управления тикали часы. Она ничего не говорила, но чувствовала – столько всего чувствовала. В первую очередь печаль.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать. Я выгляжу старше, чем на самом деле.

– Что с тобой не так? Почему не учишься?

– Потому что я немного сошла с ума.

Он посмотрел на нее. Она все еще чувствовала, что между ними что-то есть.

– Прощай, Уиллис, – сказал он наконец. – Береги себя.

Она видела по его лицу, что он ее не любит. Это вообще было не про любовь. Она, конечно, знала об этом. Все время знала.

Она вышла и смотрела ему вслед. С минуту она не могла пошевелиться. Она дрожала, зубы стучали, горло немного болело. Она чувствовала себя почти ребенком. Все прочее в ее жизни было притворством.

Она слышала лошадей в поле. Они знали ее печаль. Они понимали, как он обманул ее, запутал все, чтобы выставить именно ее больной, больной девушкой, у которой проблемы, и он сделал правильно, что отпустил ее.

Часть четвертая

Поскольку

Поскольку она знает его, она знает, кто он такой, и потому что она знала это все время, она просто не могла себя заставить признать. Она даже знала про диссертацию, потому что прочла ее тайком и видела ее недостатки, и много дней спустя после защиты, которой на самом деле не было, она нашла письмо Уоррена Шелби и вялую просьбу к Джорджу отредактировать ее и заново подать. Но лишь много позже, когда они переехали и она потратила столько сил, рассказывая всем, какой он умный и какая у него замечательная новая работа, она поняла, что он, по сути, просто ряженый в костюме ученого – каждое утро он проверял рубашки, которые она выгладила, поднимал каждую на вешалке, будто инспектор, и, обнаружив малейшую морщинку, сдирал и гладил сам, стоя у гладильной доски в трусах, заставлял ее смотреть, потом вел ее за запястье и указывал, какие его ожидания не были выполнены – пыль на бюро, отпечатки пальцев, это же неприемлемо, городок маленький, люди без проблем могут нагрянуть просто так, и нужно всегда быть готовым. В тот раз, когда она видела его с девушкой, он сказал, что отправляется на пробежку, а она что-то пекла, сложный рецепт, туда нужен был шалот, в прекрасном расположении духа, она прошла мимо гостиницы, и вот они стояли у сарая – девушка с черными волосами, похожая на ошибку, на что-то вычеркнутое черной ручкой, размахивала сигаретой и выпускала дым так, будто хотела сдуть его. Они явно ссорились, она плакала, и Кэтрин проехала совсем рядом, даже не замедляя ход, отправилась по своим делам, бродила вдоль прилавков у Хака с покупками, и все шло как обычно, а потом пришло Рождество с подарками, ее новая посудомойка, его гордые родители, в восторге от него, в накрахмаленных белых рубашках, в великолепно обшарпанном пиджаке, и явно думали: бедный Джордж, с такой бесцветной невротичкой-женой – у нее ведь ни чувства стиля, ни утонченности, сухая, словно старая фига, как он добр, что не бросает ее! Потому что она никогда не нравилась его родителям, с самого начала, и презрение его матери было подобно яду – а ее собственные родители, робкие провинциалы, вечные распродажи и конторские книги матери, гравийный карьер отца, белая пыль густая, словно мука, сельский дом в тупике, печальные незаконченные дома, застройщик – мошенник, пустые участки поросли травой, их с Агнес общая комната, зеленые стены в клетку, мать сама выбрала обои, а ей они никогда не нравились. Это было так непохоже на дом Джорджа – красивые безделушки его матери и лицемерная скупость, настолько манерная речь, что их друзья считали ее высшим существом, и все они пили джин и много курили, слушая, как его отец хвалится своими магазинами, большие знаки на шоссе, скидки, золотой стандарт мебели, они могли быть щедры, но это походило скорее на благотворительность. И потому что она знает про женщин Джорджа, не только девушку в гостинице, но и других, которые были все это время, и потому что она никогда не доверяла ему, с самого начала, и потому что люди знали и молчали, они не хотели ее ранить, даже пусть это ранило ее еще больше – потому что он сделал из нее ничтожество. «Я хочу расстаться с тобой, – повторяла она, тренируясь, и одновременно заправляла кровати. – Мы несовместимы, – она пылесосила гостиную. – Я тебя больше не люблю, – убиралась в его кабинете. – Я тебя никогда не любила, – вытряхивала пепельницы. – Я ненавижу и презираю тебя, я хочу развестись!»

Новый год приходит с рассветом, пробуждая ее ото сна. Она постепенно осознает, что Джорджа нет в кровати. Она садится, внимательно прислушиваясь, но в доме тихо. Немного испуганная, она надевает халат и спешит в коридор, мимо двери спящей дочери, вниз по лестнице, на миг зачарована своим отражением в зеркале, где она утопает в солнечных лучах, на потолке радужные разводы, а в глазах ее ошеломляющая ясность, словно она смотрит на другую версию себя – зрелую, собранную, отважную, которая сможет ее отсюда вывести.

Она находит его в кабинете, спиной к двери, на столе открытая бутылка виски, в пепельнице тлеет сигарета.

– Джордж? – Он не отвечает. – С тобой все хорошо?

– А с чего бы нет?

И тут она видит кровь. Капли на полу.

– Ты ранен.

– Да.

– Что с тобой?

– Порезался.

– Что ты делал?

Он оборачивается и смотрит на нее. Она видит, что рука его обмотана полотенцем, мокрым от крови. Глаза у него стеклянные, злые. Он смотрит на нее целую долгую минуту, что-то решая.

– Возвращайся в постель, – говорит он. – Никто в здравом уме не станет вставать так рано.

В День святого Валентина весь день идет снег. Они с Фрэнни вырезают розовые сердечки из бумаги, потом наклеивают на салфетки и конфеты в форме сердечек.

– Важно говорить людям, что ты их любишь, – советует она Фрэнни.

Они оставляют открытки у дома мальчиков Хейлов в городке. Она спрашивает Эдди, может ли он ее отвезти, и да, он может. Он касается ее плеча. Все будет хорошо.

– Прочти это, – говорит она Коулу, протягивая открытку. – Я там все написала совершенно серьезно.

Джордж забывает про День святого Валентина. Он приходит домой с пустыми руками. Она из-за этого не расстраивается. Он устал, слишком много работает, жалуется на административную работу и слишком требовательных студентов.

«Дурацкие каникулы, как ни посмотри», – думает она.

Но Фрэнни плачет и не может успокоиться. Джордж уходит и через час возвращается с шоколадными сердечками для Фрэнни и открыткой с блестками.

– А это тебе, – говорит он и протягивает Кэтрин коробку конфет в форме сердца. – Теперь довольна?

Она смотрит в его небритое лицо, глаза, блестящие, словно битое стекло, на лоб, лоснящийся от пота.

Она не отвечает и уходит наверх, садится на край кровати и открывает коробку. Оттуда поднимается запах. Она начинает. Одну за другой, обертки летят на пол, комки черной гофрированной бумаги, напоминающие ей каштаны. Липкая карамель и плотная нуга покрывают ее горло. Вскоре она уже даже вкуса не чувствует.

Он обнаруживает ее позже в туалете.

– Что случилось? Что ты делаешь?

– Выблевываю свой брак, – больше ей не приходит в голову, что еще можно сказать.

Теперь, когда этот день настал, все оказывается труднее, чем она думала. В четверть седьмого, едва он уходит в душ, она торопится к машине. Когда она отъезжает, он спускается по ступенькам крыльца в халате, на лице пена для бритья.

– У меня встреча, – кричит она. – Фрэнни – на тебе.

– Но мне нужно…

Она не оборачивается, чтобы выслушать его жалобы, шины проскальзывают на обледеневшей дороге.

Она едет в город и паркуется у кафе, где ждет Эдди, как они и условились. Когда она садится в его грузовик, он спрашивает:

– Ты в порядке?

Она кивает.

– Спасибо. Я не знала, кого еще попросить.

Они не говорят по дороге в Олбани, там едут через мост, и она видит дома, паровозное депо с длинными черными поездами, дымовые трубы близ порта. Клиника находится в центре, на Ларк-стрит. Медсестра берет ее за руку, а он ждет ее снаружи.

Когда все окончено, ей дают печенье «Орео» и виноградный сок и показывают, как носить прокладку. Она чувствует глубокую, бесконечную пустоту. «Это ожидаемо, – говорят ей. – Это трудно – всем трудно».

Через дорогу находится столовая, и она угощает его обедом. Она заказывает томатный суп и поджаренный сыр, а он – бургер. Он делится картошкой. Суп кажется необычайно свежим и вкусным.

– Я просто не могла иначе, – говорит она Эдди. – Он не заслуживает меня. Я не могла заставить ребенка пройти через все это.

– Не нужно ничего говорить, – говорит Эдди, касаясь ее руки. – Ты красивая, Кэтрин. Старайся об этом помнить.

Вернувшись домой, она застает Джорджа и Фрэнни за просмотром старого фильма. Она ничего не объясняет и уходит спать.

Он смотрит на нее и не говорит ни слова.

В ванной она обнаруживает, что мусорная корзина, где она оставила тест, пуста. Он же был там, точно был. Она оставила это для него – хотела, чтобы он знал.

В среду Брэм звонит сказать, что Джастин пришла в себя. С радостью на грани эйфории она едет в больницу одна. Немного испуганная, она следует за сестрой в палату.

Джастин, вскрикивает она и обнимает ее.

– Слава богу, ты в порядке. – Она пододвигает стул и берет ее за руку.

Джастин разглядывает ее лицо, словно она – давно потерянная родственница.

– Я была в другом месте, – говорит она.

Кэтрин кивает.

– Ты долго спала. Что-нибудь помнишь? Ты знаешь, что случилось?

Джастин мотает головой.

– Нет, не то чтобы. Помню, что я испугалась, но не знаю, чего именно. – Она смотрит в окно, где видны верхушки деревьев.

– Не знаю, куда ушло солнце, – говорит Кэтрин.

– Утром в новостях сказали, что снова будет снег.

Кэтрин кивает.

– Выпало много снега с момента… ну, когда ты попала в аварию.

Они сидят и смотрят в окно, молча.

– Как все же прекрасен мир, – говорит Джастин. – Люди не понимают. Они не осознают, что у них есть.

Она поворачивается к Кэтрин и сжимает ее руку.

– Ты должна жить так, как сама захочешь. Да, знать то, что ты знаешь, нелегко, но жизнь…

Она внезапно замолкает и качает головой, словно не в силах облечь мысль в слова.

– Я видела разное, – говорит она наконец. – Поразительные вещи.

Она откидывается на подушку, словно разговор утомил ее, и Кэтрин решает, что пора идти. Она встает и направляется к двери.

– Жизнь хрупкая штука, – говорит Джастин. – Теперь я это знаю. Нужно жить по-своему. Пока не поздно.

На следующее утро, когда Джордж на работе, она начинает собирать вещи, пока Фрэнни смотрит детскую передачу. Она думает, не позвонить ли матери. Представляет себе, как скажет: «Я ухожу от него. Он опасный человек». Но шанс, что мать ловко ее убедит, беспокоит ее, и она не звонит. Потому что, вообще говоря, ее мать не знает Джорджа. В глазах ее матери ее брак буквально несет на себе печать «настоящести».

Она заканчивает укладывать чемоданы, собирает все, что можно, потом тащит это все вниз к машине. У нее такое ощущение, что нужно уезжать, прямо сейчас, и она полна почти отчаянного возбуждения. Но погода не благоприятствует. Начинается метель. Школы закрыты, дороги никто не убирает. И все же она одевает Фрэнни в пальто, шляпу, носки и зимние сапоги, двигается медленно, словно в оцепенении, возится с записной книжкой, ключами, сумкой еды в дорогу. Когда они идут к машине, снег летит им в лицо, и Фрэнни плачет. Она торопливо усаживает ее на сиденье, злясь на Джорджа, что вынуждает ее парковаться на улице, больше заботясь о своем дурацком кабриолете, чем о жене и дочери. Были же знаки, думает она. Она просто их не замечала.

Она заводит машину, дает задний ход, но машина не трогается с места, и колеса вхолостую крутятся в снегу. Она давит на педаль, и раздается ужасный звук, похожий на вопль. Она сдается и глушит мотор.

– Мама, почему мы не едем?

– Застряли.

– Застряли?

– В снегу. – Она сидит, двигаться не хочется, она слишком рассержена, чтобы плакать: становится яснее ясного, что они никуда не едут.

Сдавшись перед погодой, она оставляет чемоданы в машине и несет Фрэнни в дом, прикрывая от падающего снега, будто от взрыва. Она попробует снова потом, когда дороги расчистят.

Но занятия отменили, и Джордж дома раньше обычного. Она слышит, как он входит, топая и стряхивая снег с сапог. Она не удосуживается встать. Он ищет ее, осматривает комнаты внизу, сообщает ее имя темной пустоте со все усиливающимся волнением, пока наконец не обнаруживает в постели.

– Что такое?

– Тихо, Фрэнни спит.

– Ты заболела?

– Опять голова, – лжет она.

– Шоссе перекрыли, – бормочет он. – Не сразу домой добрался.

– Хоть бы уже прекратилось.

Он стоит в пальто.

– А что делают чемоданы в твоей машине?

– Я собиралась…

– Собиралась – что?

С трудом она поднимается, словно огромная тяжесть тянет ее вниз, и правда сама собой выпадает из ее рта.

– Я хотела уехать. Но не смогла.

– Разумеется, ты не смогла, – говорит он странно мягким голосом. Он садится на кровать рядом с ней. Она чувствует запах холода и чего-то еще, легкий сосновый аромат.

– Думала, я поеду…

– Куда? – Он озадаченно смотрит на нее.

– Домой, – едва слышно говорит она, губы ее дрожат.

– Твой дом здесь, Кэти. – Он кладет руку ей на спину, тяжело, тяжело, ее давнее имя звенит в ушах, она плачет, и вот больше ничто не имеет значения – кто они, что они такое, смехотворная игра, в которую они играют, – и она говорит вслух то, о чем думала несколько месяцев:

– Сиденье было мокрое.

– Что?

– В ту ночь. В твоей машине.

– Не понимаю, о чем ты.

– Мокрое насквозь.

– Да что с тобой такое?

– Ты же был на лодке, да? В ночь, когда утонул Флойд.

Он мотает головой и странно на нее смотрит. Ну все, блин, ты проиграла. Вдруг с его лица исчезают все эмоции, он хватает ее за руку, заставляет встать и тащит в коридор, потом вниз по лестнице.

– Я хочу, чтобы вещи были разобраны. Сейчас. Тебе не понадобятся чемоданы, уж будь уверена. – Он выталкивает ее на улицу и захлопывает дверь.

Без пальто и босиком ей холодно. Она, дрожа, забирает чемоданы, холодные слезы текут по лицу. Она раздраженно смахивает их. Ей придется как-то умилостивить его, убедить, что она не хотела – что она понимает, даже прощает. Тайна, которую она сохранит навсегда, – она репетирует, как скажет ему это.

Она несет чемоданы в дом. Конечно, он ей не помогает. Смотрит, как она с трудом тащит их наверх. Она вынимает все и снова запихивает в шкафы, потом убирает пустые чемоданы в кладовку. В отчаянии она садится на кровать и пытается думать, строить планы. Она слышит его на кухне, стейк жарится на слишком сильном огне, жир шипит на сковородке, тянет дымом. Она слышит голос дочери.

Каким-то образом им удается пережить ужин. Он ставит порцию для нее, но она едва может есть. Она режет мясо на маленькие кусочки, ворочает во рту вялую зеленую фасоль. Вино густое и горькое, и он заставляет ее немного выпить.

– Это для нервов, – говорит он и наливает ей еще.

Она старается не смотреть на него. Но он смотрит на нее постоянно, жует медленно и старательно. Она понимает: они враги. Настоящие заклятые враги. Она чувствует его ненависть к ней. Чувствует, что он чего-то хочет – но неясно, чего именно. Что-то замышляет.

Она убирается на кухне, осознавая его присутствие. Он играет с Фрэнни – хороший папочка. Шумный. Наигранный. Заставляет ее смеяться слишком громко.

– Пора спать, – вмешивается она.

– Нет, мама.

– Пойдем, милая, – говорит она и берет ее за руку.

Она купает Фрэнни, потом одевает в пижаму и читает, обняв ее в теплой кроватке, и помнит – там злой ветер, кружащийся снег, черные бездумные деревья. Благодарная и нетерпеливая, она смотрит, как засыпает дочь.

В доме тихо. Она не знает, где он. Они как звери в лесу, ждут, ждут. Она на цыпочках выходит в коридор и смотрит сквозь перила. В комнатах темно, но она чувствует запах косяка из его кабинета и слышит, как звенит стакан об стол и как гремят кубики льда.

Внезапно опустошенная, она принимает душ, вода течет по ее лицу мимо открытого рта. Все тело болит. Она понимает, что пережила что-то почти невозможное за месяцы, проведенные в этом доме. У нее столько отобрали, что она не верит, что когда-нибудь станет прежней.

Она надевает ночную рубашку и сидит на постели, расчесывая волосы. Она думает, что, возможно, надо кому-нибудь позвонить. Она не чувствует себя в безопасности. Но идет такой сильный снег. Она ненавидит его ледяное безразличие, бездумное предательство. Она ненавидит Бога за то, что запер ее в этом доме. Ставни остались открытыми, и окна отражают совершенную симметрию комнаты: кровать с двумя подушками, две тумбочки, две лампы – и две женщины, одна из плоти, другая из воздуха.

Потом

Сначала – ужасная тяжесть, голова как свинцом налита, волосы покрыло что-то похожее на сироп, и торчит лезвие. Она думает, что это какая-то средневековая смерть, но это уже неважно. Она не чувствует боли, лишь изумление. Она встает и смотрит вниз на свое тело, залитое кровью, и на фигуру, ожидающую ее в круге света.

– Ты готова присоединиться к нам?

– Да, – отвечает она. – Да, я готова.

– Тебя любят, тебе нечего бояться.

Водянистый свет ведет ее, пляшет и переливается на спящем ребенке. Ее холодное дыхание запускает мобиль с крохотными феями, размером с палец, в остроконечных шапках, играет музыка. Девочка открывает глаза, но лишь на миг. Она смотрит на мобиль, зачарованная его круговым движением, и снова погружается в сон.

Белое поле, небо. Деревья – они тоже белые. Сквозь них льется Божий свет. Ослепленная им, она погружается в блаженное забытье.

Бихевиоризм[98]

1

Слишком рано, еще закрыто, и он останавливается у магазина пончиков, что неподалеку от колледжа. Он сидит в машине, глядя в лобовое стекло. Заходят несколько припозднившихся. Потом он выходит на мороз. Застегивает пальто, но подкладка порвалась, и сквозняк гуляет по спине. Пальто банкира, думает он, банкира или гангстера, одна из отцовских вещей, которые он носит со студенческих лет. Он хотел отдать жене зашить – она умела многое и шила великолепно, – но теперь думает избавиться от него. Как и многие вещи, пальто пережило свой срок годности.

Когда он заходит внутрь, его окутывает тепло и сладкий запах. Он говорит, что ему нужно, и несет к столу кофе и пончик на маленьком коричневом подносе. За окнами так светло, что глазам больно. Когда он садится и снимает перчатки, пластиковый стул скрипит. Он вынужден сосредоточиться, когда берет кофе – тот слишком горячий. Сложив руки на коленях, он смотрит на чернокожую женщину за прилавком, которая обслуживает покупателей, – ее улыбка то ярко вспыхивает, то исчезает, едва клиент отворачивается. «Как нечестно – и как странно», – думает он. В этот час заходят по большей части строители, приехавшие на пикапах, и женщин считай что нет, кроме той, что за прилавком, и другой, которая моет пол, и каждый раз, когда кто-то заходит, чувствуется запах туалета. Пончик выглядит аппетитно – жареное тесто с начинкой из джема. Это напоминает ему, как он засовывает куда-то язык. Он откусывает, стараясь не капать на одежду, – так ведь можно и рубашку испортить.

2

Они выходят рано – начались зимние каникулы, люди уезжают кто куда. Сам он никуда не едет. Но он рад, что не надо в школу.

Мистер Клэр попросил его. Он знал, что это полдня, и сказал, что заплатит сверх обычного.

Ставни закрыты. Это первое, что он замечает. Но ее машина здесь, припаркована под большим деревом, как обычно. Возможно, она сейчас шьет на машинке. Но когда он заходит в дом через незапертую дверь, то не слышит ни гула машинки, ни чего-либо еще. Он стоит и прислушивается. В доме тихо. Лишь чуть дрожат окна. И тут он видит деньги.

Он отодвигает сахарницу и пересчитывает купюры. Сто долларов. Он столько денег отродясь не видел. Думает: «Неужели это мне?»

Есть и записка. От него. «Моя жена больна, пожалуйста, не беспокой ее. Фрэнни нужно уложить, как обычно. Ее бутылочка в холодильнике. Когда она уснет, можешь идти».

Он засовывает деньги и записку в карман, чувствуя их бедром.

– Эй, есть тут кто-нибудь? Фрэнни?

Он слышит Фрэнни наверху в коридоре. Она съезжает с лестницы на попе, по ступеньке за раз. Она все еще в пижамке. В доме немного пахнет рвотой и моющим средством.

– Эй, Фрэнни.

– Мама болеет, – говорит она, волоча за собой плюшевого кролика.

– Знаю.

Фрэнни хмурится и качает головой.

– Мама болеет, – повторяет она.

– Мне подняться?

Она тихонько хнычет и становится на четвереньки. Вскидывает голову, как лошадка.

– Хочу к маме, – плачет она.

Коул пытается соображать. С Фрэнни неладно. Возбуждена, возможно, нездорова.

– Хочешь посмотреть телевизор?

Они устраиваются на диване в гостиной и смотрят мультфильмы.

Потом Фрэнни говорит, что проголодалась. Они идут на кухню посмотреть, что там есть. В холодильнике тарелка с бутербродами, он достает ее. Они сидят за столом, Фрэнни ест, он наливает ей яблочный сок. Ясно, что бутерброды делал мистер Клэр – корочка не снята, миссис Клэр всегда ее срезает. Но Фрэнни все равно ест, а корочки оставляет на тарелке. Он понимает, что тоже голоден, делает себе бутерброд и наливает стакан молока.

– Хочу буль-буль, – говорит она, заметив бутылочку.

– Почему ты говоришь как маленькая, Фрэнни?

Она топает ногой, начинает прыгать.

– Хочу к маме!

– Тише, она спит.

– А я хочу. Коул.

– Знаю. Но она заболела. Пойдем еще телик посмотрим.

Они смотрят еще час, и он говорит:

– Ну что, пойдешь спать?

Она кивает.

– Хочу буль-буль.

– Ну, ладно, ладно.

Он достает бутылочку и попадает рукой во что-то липкое. И пахнет, похоже на виноград, и он решает, что что-то тут не так.

– Пить хочу, – говорит она и тянет ручки.

– Ты слишком большая для буль-буль.

– Неть! – Она плачет и снова начинает скакать.

Он дает ей бутылочку.

– Тише, маму разбудишь.

– Мама болеет.

– Знаю. Тс-с-с!

Фрэнни прикладывает палец к губам.

– Тс-с-с!

В ее комнате темно, ставни закрыты, горит ночник. Он понимает, что сюда сегодня никто не приходил. Обычно к тому моменту, когда он появляется, горит свет, а ее кровать заправлена. Но сейчас в комнате царит беспорядок и темно. Ну, раз ей пора ложиться, ладно.

– Спать хочешь?

Фрэнни кивает, забирается на кровать, он укрывает ее, дает ей кролика, и она крепко сжимает игрушку. Он думает: «Она просто маленькая девочка». Отчего-то это его беспокоит.

– Попей, Фрэнни.

Она пьет. И глаза ее закрываются.

В коридоре тихо. Ему кажется, слишком тихо.

Он осторожно стучит в дверь Клэров.

– Миссис Клэр? Кэтрин? – Нет ответа. – Я пошел, – говорит он чуть громче. «Она спит», – решает он и уходит, как и велел мистер Клэр в записке.

Поднимаясь на холм, он пытается вспомнить, болела ли когда-нибудь его мать. Она то и дело простужалась и ходила с носовым платком в рукаве, но никогда не лежала в постели вот так. Она была слишком занята, чтобы болеть. Иногда Коул симулировал болезнь. Как-то утром он не встал доить коров, и братья обвинили его в обмане, она села на край его кровати, отвела у него волосы со лба и сказала, что он немного горячий, хотя оба они знали, что он не болен, просто ленится. Он помнит, как она сказала, что он сам решает, ходить в школу или нет, это его дело, а она считает, что, если он не хочет, на то есть причины, и ее это вполне устраивает. «Ты решаешь сам», – сказала она. И принесла ему тост и даже потом купила для него в городе комикс.

По неизвестной причине он вдруг бросается бежать. Что-то велит ему убраться подальше от этого дома. Как странно выглядят деревья, будто обведенные карандашом, облака жесткие и тяжелые, как коровье вымя. Ноги вязнут, в сапоги набирается снег, ему холодно. Он едва может идти. Он пробирается через лес, потом бежит задворками, слышит людей в домах, матери зовут детей, и ему становится легче от того, что он снова в городе.

Он застает Юджина у Белла, тот играет в пинбол.

– Где ты был?

– Нигде. – Он вытряхивает снег из сапог и сбрасывает пальто.

– Твоя очередь, – говорит Юджин, и Коул играет, трясет теплые бока машины изо всех сил. Мячик подпрыгивает, и он получает право на призовую игру. Все это время он помнит о деньгах в кармане. Это кажется чем-то опасным. Он пытается забыть, как тихо было в комнате миссис Клэр. Он знает эту тишину. Он знает, потому что дом сказал ему.

3

Наконец на исходе дня коридор погружается в тишину. Джордж поправляет папки на столе и тянет за цепочку лампы. В темной комнате он надевает пальто, смотрит на деревья, потом выходит в пустой коридор. Он идет как будто бесцельно, не торопясь, по зеленому линолеуму. По всему коридору большие сплошные окна раскрашены в белый цвет зимнего неба. Это напоминает ему ту картину в Музее современного искусства, Барнетта Ньюмана, белый холст, который не просит ни о чем, и его наполняет ложная надежда.

Лампы над головой светят тускло, создавая странный полумрак, как на тонущем корабле, и его душевное равновесие ненадолго колеблется. Он идет по коридору кафедры Истории искусств, голые стены которой испорчены плакатами, восхваляющими все мыслимые способы изменить свою жизнь, и он думает, что жизнь – это сплошной обман. Ничто не оказывается даже близко похоже на то, чем казалось.

Он едет домой в тишине, работает обогреватель, на дороге лежат сугробы. Кругами ездят грузовики с солью. Он прожил в деревне всего полгода, но зима его уже раздражает. Он уже сыт ею по горло.

В доме темно. Он замедляет скорость, сворачивает к гаражу, выходит, чтобы открыть дверь, – это действие он уже форменно ненавидит. Прежде он всегда думал по дороге, что стоит установить электрифицированную дверь, чтобы сама поднималась, но сейчас кажется, что пользы от этого не будет. Он въезжает в темноту, которая кажется похожей на пещеру, и с минуту сидит, давая мотору заглохнуть, натягивает перчатки.

4

Секретарша Трэвиса принимает звонок в 4.57 вечером пятницы, когда он уже собирается уходить. Он не обедал и надеялся съездить домой, но не вышло. Он уже догадывается, что будут аварии – из города приедет на выходные народ, без особой цели, и покатит по ухабистым сельским дорогам.

– Это ваш друг, – говорит Бриджит. – Некий Джо Пратт.

Старый товарищ со студенческих лет, теперь инженер в «Дженерал Электрикс». Он принимает звонок в своем кабинете.

– Ко мне тут сосед пришел, – говорит Пратт. – Что-то случилось с его женой. – Он ненадолго замолкает, потом снова говорит. – Думаю, он мог и убить ее.

Трэвис и его помощник, Уайли Берк, отправляются в машине без опознавательных знаков, зимние шины скрипят по снегу. Валит густой снег. У них нет особой причины забираться так далеко на север, это самый богатый район из тех, за которые они отвечают – сплошные избалованные ньюйоркцы, скупающие старые фермы. Слишком богатые, чтобы возиться с ними, частенько говорит он старожилам, тем, кто вырос, возделывая эти поля и выращивая скот, и вот теперь не может оплатить налоги с собственных ферм. Раньше он был сезонным рабочим на ферме Хейлов. Хорошие воспоминания.

У Пратта домишко на окраине, возможно бывшее жилье издольщика, скромный, с грубо сколоченной изгородью и собачьими будками в глубине участка. Жена его, Джун, держит спасательное снаряжение за домом – он всегда уважал ее за это. Все-таки это что-то – работать с собаками, которые могут разорвать тебя на куски. Джордж Клэр стоит в их гостиной, будто под низко зависшим вертолетом – будто его обдувает ветер. У него на руках вертится маленькая девочка, пытаясь вырваться. Клэр в штанах цвета хаки и в оксфордской рубашке, в лоферах[99]. Выглядит ухоженным.

– Джордж, – говорит Трэвис.

– Привет, Трэвис.

– Дай-ка пойдем взглянем.

Они оставляют ребенка с Праттами и идут по дороге к дому. Даже свежевыкрашенный, тот выглядит каким-то заброшенным. Мэри всегда говорит, дома – они как дети, не забывают причиненного им зла.

Они поднимаются на крыльцо, так же, как это сделал Джордж несколько раньше.

– Кто-то сделал вот это, – говорит Джордж, показывая на разбитое окно, по цементному полу разбросаны осколки.

Внутри, словно в танце, они поднимаются по лестнице друг за другом.

– Я не могу войти, – говорит Клэр.

– Ладно. Оставайтесь здесь.

Последний раз он был здесь, когда выносили Эллу и Кэла. Говорят, этот дом проклят, и он сам уже начинает в это верить.

Кэтрин Клэр лежит на кровати, из головы ее торчит топор.

За все годы работы в полиции он не видел такого.

Она лежит лицом к двери, на боку, в позе эмбриона. Ему приходит в голову, что фланелевая ночная рубашка выглядит знакомой, потому что это такая же, которую он видел на своей жене.

Они стоят и смотрят на нее.

– Боже, – бормочет Уайли.

Как и Мэри, она лежит со стороны выхода. Даже мертвая, мать может донести свою точку зрения, и в таком деле нельзя игнорировать сложную систему сожительства, банальность жизни в браке.

– Остыла уже, да? – спрашивает Уайли.

– Ага.

Они оба смотрят на открытое окно.

– Ну, не то слово. Совсем окоченела.

– Я пойду свяжусь с участком, – говорит Берк.

– Отведи его в машину.

Здесь у них нет своих криминалистов. Приходится звонить в Олбани и просить подмоги. В конце концов этим делом займется ФБР, но пока ответственность на нем. И долгая ночь впереди.

Он смотрит на женщину, во рту у него привкус тошноты. «Становлюсь староват для этой ерунды, – думает он. – Совсем размяк. Раньше почувствовал бы себя полезным, типа героем. Теперь – нет». За годы он всякого навидался – самые безумные махинации, по большей части непродуманные или даже попросту глупые, но в конечном счете настает момент, тот гребаный момент, когда все это уже видеть не можешь. У него случилось это прозрение в духе «Происхождения видов», и с тех пор он стал другим человеком.

Копы. Они видят – действительно видят.

Мэри религиозна, она верит, что люди получают свой кусок пирога сообразно заслугам. А если это не так?

Он стоит в ногах кровати и просто смотрит на нее. Самый обычный топор. Такие есть практически у всех жителей городка. И в любой скобяной лавке такие найдутся.

Он изучает кровать. С ее стороны простыни съехали в изножье, с его – нетронуты, заправлены.

– У нас гости, Трэвис.

Он выглядывает в окно – начинается парад: грузовик криминалистов, три полицейских легковушки, несколько пикапов с мигалками, добровольная пожарная дружина, скорая, которая не понадобится. В таких городках, затерявшихся в глуши, всегда придут те, кто может и готов помочь. Трэвис не может представить, на что был бы похож мир без этих добрых людей. Они знают свое дело.

Он заходит в маленькую ванную, и в воздух ударяет химический запах, возможно отбеливатель. Он замечает тщательно отмытую раковину. Никаких волосков и потеков зубной пасты, куда чище, чем его собственная раковина, и сидушка унитаза опущена. Клэр более воспитан, чем можно подумать.

Когда он возвращается домой, Мэри ждет, у нее покраснели глаза.

– Я видела в новостях, – говорит она. – Кто мог такое сотворить?

– Боже, ну не знаю я.

– Ужасно, правда?

– Не то слово.

– Ужинать будешь?

– Пожалуй, да.

Она достает мясо из духовки, ставит перед ним тарелку, достает из ящика нож и вилку, из холодильника – пиво и кетчуп и ставит это все на стол. Потом садится напротив, открывает пиво и наливает в два бокала. Немного отпивает, и они смотрят друг на друга поверх старой клеенки, у нее волосы стянуты в пучок, кожа чистая, на горле крошечный крестик. Выглядит в точности как девчонка, на которой он женился.

– Как Трэвис?

– Спит. – Она курит «Мальборо», выдыхает дым. – У них сегодня был матч. Проиграли.

– Ничего страшного – это, вообще говоря, полезно.

– Понятия не имею, для чего.

– Хорошо, – говорит он.

– Пару часов назад было лучше. Бедняжка, она такого не заслужила.

– Никто не заслужил.

– Просто не представляю, кто мог это сделать.

– Ну, мы разберемся.

– Надеюсь, Трэвис.

Они смотрят друг на друга, обмениваясь сомнениями.

– А где сейчас ее муж?

– В гостинице с родителями.

– Он мне никогда не нравился. Вот прямо вообще.

– Это не делает его убийцей, Мэри. Ты же понимаешь.

– Да. – Она гасит сигарету. – Ну, я же не детектив.

В желтом круге света ее лицо выглядит усталым. Он берет ее за руку.

– Я хочу, чтобы это дело было раскрыто, не меньше, чем ты.

– Знаю.

– Долгий выдался день, – говорит он. – Завтра такой же будет. – Он допивает пиво, потом встает и ставит тарелку в раковину.

– Вот что я тебе скажу, – говорит она. – Этот дом – он сам строит свои планы.

– Похоже на то.

Он смотрит, как она снова закуривает.

– Я – спать. А ты?

– Попозже.

Он оставляет ее допивать пиво. Знает, что ей от него что-то нужно, вроде как утешение, но сейчас его не хватает на нежность. С утра он, видимо, застанет ее на диване, укрытую газетой, с полной пепельницей окурков. Брак – странное дело, думает он, поднимаясь по лестнице. Прошло столько лет, а в его жене еще есть что-то, что он не может понять. Тайна, догадывается он, придает интерес.

5

Бабушка Юджина разрешает ему остаться на ужин, и они едят жареную курицу с пюре – она готовит лучше всех в округе, без вопросов. После еды они смотрят «Придурков из Хаззарда»[100], и он прощается. Идя мимо заведения Блейка в сторону дома, он видит ее лицо в десятичасовых новостях. Люди собрались вокруг бара и смотрят.

– Где ты был? – спрашивает Эдди, когда он входит.

– У Юджина.

Они смотрят это по телевизору, он, Райнер и Вида. Сидят как прикованные.

Во время рекламы Райнер спрашивает:

– А ты сегодня был там?

Инстинкт подсказывает ему солгать. Он мотает головой.

– Не верю, – говорит дядя.

– Нет, сэр.

Коул пытается вспомнить, видел ли его кто-нибудь. Вроде бы нет, только Фрэнни.

– Что-то случилось с той женщиной.

– Что?

– Иди-ка сюда, – говорит Эдди, напоминая ему отца. Как он каждый раз расспрашивал его, стоило лишь сотворить очередную глупость. Ему было невозможно солгать. Отчего-то у него подкашиваются ноги, и он опускается на диван.

– Кэтрин, – говорит Эдди. – Она мертва. Убита.

Коул чувствует деньги в кармане. Он сосредотачивается на руках, как в школе, когда его задирают и приходится контролировать себя. День кажется сном, который он не в состоянии вспомнить.

– Ты как будто не в порядке. Ты поел?

– У Юджина. Позвони его бабушке, если не веришь!

– Тише. Вот, репортаж показывают.

Показывают грузовик коронера, тот же, что увез его родителей. Желтую ленту, которой перекрывают вход. Фото Кэтрин с блестящими глазами и белыми зубами, потом фото мистера Клэра. Дом – старое фото, с тех времен, когда он еще был жилищем бедняков. Они смотрят, как мелькают картинки, и дядя говорит:

– А, будь я проклят, мать вашу.

Они сидят молча.

– Какой ужас, – говорит дядя и берет Виду за руку.

Эдди страшно зол. Он скрещивает руки на груди.

Коул не может смотреть на него. Он снова уставился на свои руки. Отчего-то он чувствует себя виноватым, не потому, что соврал, но потому, что, возможно, сделал что-то не так, типа был соучастником.

«Надо было открыть ту дверь, – думает он. – Нужно было что-то сделать».

– Готов поспорить, – говорит Эдди, – этот сукин сын убил ее.

На рассвете Эдди будит его.

– Давай поднимайся.

Они на цыпочках спускаются вниз, надевают пальто и сапоги.

Весь мир побелел от снега.

У Эдди труба. Они идут мимо спящих домов, по пустырю, в лес. В лесу тихо. Деревья стоят, как люди в ожидании новостей. Все звери попрятались. Они поднимаются на холм и смотрят оттуда на свой старый дом. Теперь там никого нет. Место выглядит заброшенным. На снегу видно колеи от колес грузовиков.

– Это для нее, – говорит Эдди и подносит трубу к губам. Это мелодия, которую знают все, единственная, которую можно сыграть в такой момент. Похоронная.

6

На следующее утро Джордж Клэр не является, и Трэвис не удивлен. Он, возможно, знает, что не обязан – по закону. И потом, у него алиби. Впрочем, было бы полезно поговорить еще раз. В конце концов, он – последний, кто видел свою жену живой. Этот факт сам по себе делает его интересным.

Возможно, он просто слишком сломлен, чтобы говорить, думает Трэвис. Не каждый день твою жену зарубают насмерть топором.

И все же после допроса – ну, хорошо, час был не ранний – Трэвис услышал, как тот сказал отцу, что не видит смысла повторять. Он все сказал – чего уж больше.

«Не совсем, – думает Трэвис. – Нет, сэр, не совсем».

Все утро он принимает телефонные звонки, по большей части звонят жители городка, предлагая помощь. Он отлавливает Уайли у кофе-машины и просит его поставить запись интервью на видеомагнитофоне у него в кабинете. На фоне Клэра Трэвис кажется старым и издерганным. Интересно, что Мэри в нем находит. По другую сторону стола сидит профессор, скрестив руки, недружелюбный, как уличный бандит. Словно иностранец, нетвердо владеющий языком, он медленно отвечает на вопросы краткими простыми предложениями, будто у него не хватает словарного запаса, чтобы все объяснить.

– Что-то в этом типе не так, – говорит Берк.

Трэвис отматывает ленту назад и снова смотрит на Клэра. Вдруг Берк спрашивает его про мальчиков Хейлов.

«– Кто там из них красил ваш дом – Эдди?

Клэр кивает, стиснув зубы.

– Хороший парень, но порядком грубоват, – говорит Трэвис. – Они все такие. Жизнь ожесточила их.

– Я бы не сказал.

– Говорят, Эдди очень травмировала потеря фермы. Вы не замечали?

Он мотает головой.

– А ваша жена? Она ничего не говорила?

– О нем? Нет.

– У него есть девушка, – говорит Берк. – Та, из гостиницы. – Он многозначительно улыбается Клэру. – Вы ее видели? Боже, чего бы я за нее не дал!

Джордж какое-то время молчит. Видно, что он снова сжал зубы.

– Не думаю, что я с ней знаком, – говорит он.

– О, если бы увидели, узнали бы. Черные волосы, тело…

– При чем здесь моя жена? – орет Клэр».

С минуту все молчат, и воздух становится густым, как нутряное сало.

– Ну-ка отмотай немного, – говорит Трэвис. Вот на тот момент, про девушку.

Они смотрят еще раз. Выражение лица Клэра, когда Берк упоминает девушку, выражение, думает Трэвис, которое выдает в нем человека, способного выйти за границы цивилизованного общения. Но, возможно, он неверно понял. Может, убивать – это естественно, это инстинкт, наличие которого никто не хочет признать, механизм выживания, унаследованный от наших родичей-неандертальцев. Так что, может статься, извращение – это как раз-таки хорошие манеры, которые якобы делают нас людьми.

Красивая внешность – точное описание Клэра, решает он. На поверхности он не выглядит как человек, способный на такое, но Трэвис слишком хорошо научился не делать выводов исходя из того, что видит. Внутри обычных людей могут встречаться демоны.

И в тот самый момент Трэвис Лоутон видит демона внутри Джорджа Клэра.

7

Эдди снимает бумагу с парадного крыльца, когда вдруг замечает ее. Она бродит, словно кочевница, бледная, беспокойная. Говорит, что уезжает из города, вещи вот уже собрала. Говорит, ей надо ехать. И срочно.

– К чему такая спешка?

– Меня здесь больше ничего не держит. – Она стоит на крыльце дома его дяди – костлявые плечи, стрижка под мальчика, кусает припухшую губу. – Я хотела, чтобы ты знал, – говорит она. – Хотела попрощаться.

Он хочет, чтобы она вошла, хочет лечь с ней в постель, но видит, что она решилась.

– И куда теперь?

– В Калифорнию.

Он смотрит, как она нервно пританцовывает, бросая взгляды, зрачки ее расширены.

– Поедешь?

– Это приглашение?

Она криво улыбается, и в этой улыбке столько грусти.

– Да. Хочу, чтобы ты тоже.

Он касается ее щеки, глаза ее становятся влажными, и когда он целует ее, то чувствует на языке вкус ее печальной истории.

– Хорошо. Думаю, я смогу поехать.

Глаза у нее светятся, как у ребенка.

– Просто дай минутку, чтобы собраться.

Он поднимается наверх, стараясь не разбудить брата. Коул ворочается под одеялом, и Эдди замирает, дожидаясь, когда сонное лицо снова расслабится, на подбородке пробиваются волоски, мальчик погружен в сновидения. Он запихивает вещи в рюкзак, с которым раньше ходил в поход. В дверях он снова оглядывается на брата, решает, что тот достаточно вырос, чтобы оставить его, и знает, что увидит его вновь очень нескоро.

Они берут катафалк Райнера, просто заходи – и бери. Он оставляет дяде записку: «Уехал на запад искать славы и богатства. Одолжил твою машину. Обещаю вернуть».

Неплохая тачка, пусть и выглядит жутковато. Он ведет, она держит его свободную руку. Ее ладонь потная и холодная, он чувствует, как она дрожит. Как будто у них общая тайна, о которой она ему еще не рассказала. Она прислоняется к окну, выглядывает, молчит. Бледная и дрожит, будто заболела.

– Что с тобой?

– Ничего.

Он преисполнен болезненной любви.

– Не волнуйся, ладно?

Она кивает и натягивает капюшон толстовки. Ее глаза, окаймленные черным, напоминают ему о коровах, которых они держали, как они иногда смотрели после дойки, будто отдали слишком много.

Через пару часов он останавливается у мотеля. Они где-то в Пенсильвании, в глуши, только вот это придорожное заведение и небольшое кафе, где, может быть, есть пиво. Они торопятся под мокрым снегом в офис, и пожилая женщина выдает им ключ.

Они просаживают два дня, напиваясь и закусывая луковыми кольцами из кафе, и она показывает ему свое худое голое тело, тонкие запястья, голодные печальные глаза, пальцы ног, похожие на грибы.

– Я знала его, – говорит она. – Я знала Джорджа Клэра.

– Как? Что случилось?

– Просто знала, и все.

– Вы дружили?

– Нет, не дружили.

– Тогда что?

– Ты не захочешь знать.

Она говорит так, что он думает – возможно, она права.

– Он что, пытался тебя подцепить?

– Да. Не то слово – пытался.

Он ждет, что она скажет что-то еще, но она молчит, и он не уверен, что хочет слышать.

– Я боюсь его, – говорит она позже, после занятий любовью. – Я просто хочу уехать как можно дальше.

Он ведет один. Она – городская девушка, не стоит доверять ей руль. У него есть деньги, но немного. По всей стране они останавливаются в дешевых мотелях. Спят на одеяле под звездами в Южной Дакоте и просыпаются наутро под топот скота. Смотрят известные места – Черные Холмы, Маунт Рашмор, Брайс-Каньон. Как-то утром на границе с Ютой прямо перед машиной дорогу перебегает старый серый койот. На дороге никого нет, только они, и Эдди думает, что это знак. Дикий пес скалится. Убегает в холмы.

Она говорит, что знает кое-кого в Сан-Франциско, в оркестре. Туда они и направляются. В конце концов он продает катафалк за наличку команде, которая устраивает «жуткие» поездки по кладбищам – думает, что дядя понял бы. Какое-то время они живут в старом мотеле у автобусной остановки, по ночам на помойке орут кошки, и он узнает ее ближе. Она тихая девушка, загадочная. Иногда она бормочет во сне. Он смотрит на нее, когда они просто сидят и ничего не делают, на то, как она выглядит в тусклом сером свете из окна, и занавески развеваются. Тени всегда находят ее.

Ему нравится здесь – большой город на воде. Ветер носится по улицам. Шумная гавань, пахнущая рыбой, отставшие от судна типы с ленивыми глазами. И ему хочется сыграть, сыграть для нее. И тогда взгляд ее расплывается, как туман в городе, который влажно крадется и в котором можно исчезнуть, словно по волшебству.

Они находят съемную квартиру на Гайд-стрит, над китайским рестораном. Квартиру, с позволения сказать, размером с фургон, с маленьким крыльцом, выходящим во двор, на парковку при церкви. Здесь можно увидеть невест в вуалях и кружевах, за машинами волочатся банки из-под содовой, а иногда белые и черные лимузины, то и дело – жутковато поблескивающий гроб, который несут, словно таран, чтобы взломать врата небесные. Кто-то поправляет корсаж или рукава.

Уиллис находит работу официантки в рыбном ресторане в гавани. Ее друг Карло знакомит его с кем-то, связанным с марширующим оркестром. Играют на похоронах, поясняет он. Толстый китаец слушает, как он играет, и дает ему работу. «Оркестр Грин-стрит» довольно популярен. Когда кто-то умирает, как правило китаец, они идут по улицам чайнатауна и играют мрачные мелодии. Все сплошь для духовых, так что для него это хорошая практика, и ему нравятся другие музыканты, иногда они играют в карты. По большей части они старше – краснолицые мужчины, побитые жизнью. Ему выдают костюм. Он стирает рубашку каждый вечер.

Райнер присылает ему статьи об убийстве, вырезанные с хирургической аккуратностью из «Таймс Юнион», Эдди с трепетом открывает конверты и достает вырезки, а собственно писем там нет, будто дядя думает, что он сопричастен, что-то знает и именно поэтому уехал.

Каждый раз, вспоминая, как в тот единственный раз обнял ее на кухне, он погружается в отчаяние. Нужно было что-то сделать. Спасти ее. Как она плакала в тот день, когда он отвез ее в клинику, как он долго держал ее за руку, пока она не перестала дрожать.

Он показывает вырезки Уиллис. Она выбирает одну фотографию Джорджа Клэра и внимательно изучает, словно усматривает в ней скрытый смысл.

– Думаешь, он это сделал?

На лице ее мелькает тень страха.

– Не думаю, – говорит она. – Знаю.

8

Придется позволить им прийти к тебе. Мертвым. В конечном счете они тебе скажут. Он узнал об этом в Трое, когда занимался несколькими делами об убийствах еще до приезда сюда. Но нужно быть открытым – важно не только тело, но и все прочее, то, что никто не удосуживается замечать.

Дом обнесен желтой лентой. Видны белые хлева, поля, залитые лунным светом. Ясная, красивая ночь. Он выходит, давая холоду забраться под куртку, с радостью ощущая его, и снова поднимается на крыльцо, повторяя шаги убийцы. В доме темно, но лунный свет проникает в него и освещает лестницу. Он поднимается медленно, осторожно ступая, дерево скрипит под ногами – ему кажется, что это достаточно сильный и неприятный шум, чтобы разбудить спящую женщину. Ему трудно поверить, что она все еще спала, когда пришелец наконец добрался до ее комнаты с топором.

Трэвис стоит, глядя на кровать. Что же с тобой случилось, Кэтрин?

Через несколько дней будет готово заключение судмедэкспертов и лабораторные анализы. Но инстинкты подсказывают ему, что убийца все это предвидел.

Он садится с ее стороны кровати и включает свет. Внимание привлекают книги на тумбочке – тоненькие томики поэзии, блокнот для набросков на пружине. Он вытаскивает блокнот и листает – там наброски мальчиков Хейлов, по большей части за работой. Она хорошо передала сходство, лица, как будто варьирующие друг друга. Братья, думает он. Они многое прошли и вышли по другую сторону.

Когда он спускается по лестнице, окна дребезжат. Он застывает на месте и слышит далекий перестук колес поезда и скорбный вой гудка, товарный состав уносится в ночь.

На следующий день они с Уайли едут на Дивижн-стрит. Там на диване храпит Райнер, и в груди его что-то рокочет, как старый глушитель. Берк будит его.

– Что вам еще нужно? – недовольно спрашивает он.

– Привет, Райнер.

– Мы к этому никакого отношения не имеем, не спрашивайте, я могу и оскорбиться. У меня сейчас хорошие заказчики, мне проблемы не нужны.

– Мы не повредим твоим людям.

У Райнера такой вид, будто кто-то разбил яйцо у него на голове, содержимое потекло, и ему не нравится ощущение.

– Тогда что вам надо?

– Мы знаем, что твои племянники работали там, – говорит Трэвис.

– И?

– Мы просто хотели бы поговорить с ними.

– Ну, Эдди уехал.

– Уехал?

– Сбежал с девицей.

– Не знаешь куда?

– В Калифорнию. Другой парень в армии – но вы и так в курсе.

Трэвис кивнул.

– Он молодец, будет отличным солдатом.

Райнер собирается с силами, садится и сонно чешет в затылке.

– Что у тебя болит, Райнер?

– У меня эмфизема. Говорят, я умираю.

– Не сказал бы. Такие, как ты, просто так не умирают.

– Да говорю же – мне недолго осталось. – И, чтобы взбодриться, он закуривает.

– Может, полегчает, если бросишь вот это.

– Зачем? Все равно же умру, тогда какая разница? – Он затягивается и сплевывает. – Вот, парнишка идет. Может, что знает.

Коул Хейл с рюкзаком на плечах поднимается на крыльцо и входит. Он такой же худой и сутулый, как отец, с такими же острыми голубыми глазами.

– Поздоровайся с шерифом, Коул, – говорит Райнер.

Но мальчик лишь кивает, бледный от изумления.

– А где молоко и печенье, Райнер? Парень явно голоден. – Трэвис протягивает руку. – Привет, Коул.

– Сэр.

Мальчик знает, что нужно делать. Мать правильно его воспитала. Он сначала жмет руку Лоутону, потом Берку. Что-то подсказывает Трэвису, что он их ждал. Он смутно помнит, как Элла Хейл ходила по магазину Хака с сыновьями и хватала их за шкирку, как котят, если они скверно себя вели.

– У меня проблемы?

– Не, сынок. Мы просто хотим кое-что спросить у тебя про людей, которые купили ферму твоих мамы и папы.

Трэвис дает ему минуту – осознать вопрос и все, что за ним стоит.

– Ты работал на них, верно? Ты и твои братья?

Коул вытирает лицо рукавом, будто вспотел.

– Мы красили хлев.

– И у вас отлично получилось.

– Заказчикам крупно повезло, – говорит Райнер.

– И как тебе Клэры?

Мальчик смотрит на него, словно не видя.

– Они хотят знать, что ты думаешь про хозяина, – говорит дядя.

– Ну, он был вроде ничего.

– Ты не заметил ничего необычного? Странные привычки? Что-то еще?

– Нет, сэр. Вот так ничего в голову не приходит.

– А миссис Клэр?

Мальчик смущается и краснеет.

– Она была хорошая.

– Это да, хорошая, – говорит его дядя. – Ты ей нравился. Она ему печенье пекла и носки штопала. Добрая была женщина. Да, мальчик?

– Я там просто работал.

– Уверен, ты скучаешь по ней, – мягко сказал Трэвис. – Я бы вот точно скучал.

Коул впервые смотрит ему прямо в глаза – но молчит. Трэвис знает – он не из тех, кто легко делится эмоциями.

– Думаю, однажды он ее ударил, – наконец говорит он и описывает вечер после праздника, когда миссис Клэр вернулась домой в порванном платье. – Она прикрывала глаз рукой – вот так.

– Не помнишь, к кому они ездили в гости?

Коул качает головой.

– К кому-то из колледжа вроде бы.

– Когда ты был там в последний раз?

– Не помню.

Трэвис стоит и ждет.

– На прошлой неделе, – неуверенно добавляет мальчик.

– Ты же не был там в тот день?

– Что?

– Наверно, их дочка сказала бы, что ты был там.

– Нет, сэр. Я был в школе.

– Насколько я помню, укороченный день, разве не так?

Глаза мальчика увлажняются.

– Я там не был, – повторяет он.

– Успокойся, сынок, – говорит Райнер, кладя руку ему на плечо. – Он тебя ни в чем не обвиняет.

– Можно я пойду?

– Да, конечно. Спасибо, дружок. Ты молодец.

Райнер провожает Трэвиса до дверей, и они стоят на крыльце в желтом свете, который здесь горит в любое время суток.

– Мальчики здесь ни при чем, – говорит Райнер. – Вы знаете это не хуже меня.

Трэвис глядит в слезящиеся глаза старика.

– А эта девушка, с которой Эдди?

– Не знаю. Я не знаю, откуда она. Работала на Хендерсона в гостинице. Там они и познакомились. Мальчик хорошо так запал на нее. В общем, они сбежали вместе – похоже, она торопилась.

По дороге домой, высадив Уайли, он останавливается у гостиницы, но Хендерсон уехал в Мексику. Один из работников конюшни показывает ему комнату девушки. Там особо не на что смотреть, только койка и свернутый матрас. Молодой человек почти не говорит по-английски. Ella regreso a la escuela en California[101].

– Это большой штат, – говорит Трэвис. – Куда именно в Калифорнии?

– В университет, creo[102].

Если верить секретарю Клэра, утром двадцать третьего февраля он явился, как обычно, в семь тридцать и ушел в полпятого. Нет, ничего необычного. Он был такой, как всегда, говорит она. Она провожает его в кабинет Клэра и объясняет, что раньше это был кабинет покойного ДеБирса, который и был настоящим заведующим кафедрой, он, а не Джордж. Он просто временно исполняющий обязанности, сообщает она не без удовольствия, пока никого не избрали. Она оставляет Трэвиса одного на минуту, и он сидит в офисном кресле, осматривая помещение. Вид на реку, самый обычный рабочий стол, поверхность которого блестит, будто ее только что полировали.

Даже алиби Клэра не убеждает Трэвиса в его невиновности. Если убийство случилось в доме, в девяти случаях из десяти это был брачный партнер. И Трэвис всегда об этом помнит. Отчет судмедэксперта может что-то изменить, но Трэвису в это не верится.

Он направляется к дому, но потом вдруг сворачивает на шоссе 17, где на пустой дороге легче собраться с мыслями. Он сворачивает у фермы Уинтербери и выходит посмотреть на лошадей – целая кавалерия стоит на поле, будто ожидая приказа. Не без труда заставляет себя забыть, как привозил сюда Элис посмотреть на них, как она забиралась на изгородь и тянулась погладить лошадку. Время бежит так быстро, да? О да, черт бы его побрал. Ни он, ни Мэри не смогли уберечь ее, и от этого больнее всего.

Он вспоминает о маленькой девочке, которая провела весь день в доме с мертвой матерью. Это сложнее всего переварить. Он, конечно, не доверяет Клэру, но все же трудно представить, чтобы он задумал убить жену и сознательно оставить дочь в обществе трупа. Если это правда, то он принадлежит к совершенно другой категории преступников, потому что получается, что он включил дочь в свой замысел и был готов подвергнуть ее опасности, лишь бы только спасти свою задницу. Возможно, Клэр рассчитывал – разумные люди не поверят, что порядочный семьянин может сотворить нечто подобное.

Ждут, когда будет определено время смерти, но даже в отчете судмедэксперта оно будет указано с точностью до нескольких часов, и в данном случае это недопустимо большой разбег. Джордж убедит кого угодно, что его жену убили во сне уже после того, как он уехал на работу, но Трэвис сомневается в его словах по двум простым причинам.

Когда ее нашли, она уже окоченела, а значит, погибла не меньше двенадцати часов назад, около пяти утра, до того, как он поехал на работу. Кто-то разбил окно и выключил термостат – в комнате температура составляла порядка тринадцати градусов. Это должно было замедлить окоченение, чтобы время смерти сместилось и подтвердились слова Клэра на допросе.

Но молодая женщина с маленьким ребенком, который спал в комнате напротив, не могла не услышать шум в доме. Трэвис подумал, что ее мог разбудить будильник мужа. Даже если она потом снова уснула, надо полагать, ребенок вскоре пришел и разбудил ее. Значит, у психопата осталось не так много времени забраться к ней с топором.

И потом, Трэвис уверен, что женщина ее возраста непременно проснулась бы от шагов по скрипучей старой лестнице. Более того, в этом случае она могла поднять голову и увидеть лицо убийцы, заносящего топор. Если так все и было, лезвие вошло бы под чуть другим углом и, возможно, оставило бы более широкую рану. А так кровь свернулась у основания черепа и не было брызг.

Трэвис делает вывод, что, когда убийца вошел, жертва на самом деле спала, как и намекал Джордж, но снов точно не видела – потому что, когда топор раскроил ей череп, она уже была мертва.

Убийство топором – не самый обычный случай, это преступление редкостное, зрелищное. Заранее срежиссированное. Кто бы ни убил Кэтрин Клэр, он хотел создать впечатление, будто действовал полный псих – трагедия, неподвластная пониманию. Но такой сценарий маловероятен. В таких случаях кровь и сама зрелищность ужасно отвлекают. Кто бы это ни сотворил, у него была стратегия, причем продуманная вплоть до каждого движения.

Берк стучит в дверь кабинета, потом входит и тяжело опускается на стул.

– Пока что похоже на ограбление. Мы нашли во дворе топорик, которым разбили окно.

– Топорик? За каким хреном он кому-то понадобился? Чтобы разбить старое стекло, он едва ли нужен. Это можно было сделать хоть кулаком.

– Ага.

– Следы снаружи?

– Земля была слишком твердая. И потом, шел снег. На полу тоже ничего.

– Что взяли?

– Ничего.

– Тогда это не ограбление. – Трэвис смотрит, как грейдер чистит улицу. – Отпечатки пальцев на топоре?

– Конечно нет. Во всем доме ни единого отпечатка. Даже на стенах, дверях, дверных ручках. Будто там никогда никто не жил.

– Очень, очень странно.

– Не то слово.

– Вот что я тебе скажу, – говорит Трэвис. – За все время службы не видел такого чистого места преступления.

– Нужно, чтобы кто-то допросил малышку. Она могла что-то видеть.

– Сначала нужно его согласие.

– Да. Ну что, удачи.

– Можно подумать, он хочет знать.

– Он боится, что ее травмируют.

– Ну, это ведь очень хорошая причина, нет? Впрочем, подозреваю, не ее он защищает.

Уайли кивает.

– Я начну собирать досье, – говорит он и уходит.

Трэвис сидит и слушает, как за дверью звонят телефоны. Все звонят с вопросами, выражают озабоченность и страх. Но никаких наводок. Звонков были уже сотни, но ни одного от членов семьи – с обеих сторон. Он понимает, что они в трауре. Нужно все спланировать, похороны, церковь, кладбище. Но бога ради, где ее родители и сестра? И его родня – где они? Определенно, если бы это была его жена, он бы уже тут разбил лагерь и требовал ответа.

Заглядывает секретарша Трэвиса.

– У вас фанаты. – Она показывает на окно – там припаркованы машины журналистов. Репортеры стоят в тяжелых пальто, курят и пьют кофе из бумажных стаканчиков.

– У меня ничего нет, – говорит он. – Но все же нужно дать им что-то. – Он не спеша надевает пальто, потом выходит под обстрел.

– Это было ограбление? – спрашивает один из них.

– Мы пока еще не выяснили.

– Говорят, у вас есть подозреваемый.

– Нет, подозреваемого на данный момент нет.

– Вы планируете опросить девочку?

– Не сейчас.

– Вы не могли бы описать найденные улики?

– Я не вправе делиться этой информацией прямо сейчас. Мы надеемся, что что-нибудь обнаружится. На данный момент мы ищем помощь.

– А что муж?

Трэвис кашляет в перчатку.

– Нелегко прийти домой и обнаружить вот такое, знаете ли. Он в расстроенных чувствах.

Позже, когда он возвращается в кабинет, звонит телефон. Он смотрит в окно на стол секретарши, гладкую поверхность, задвинутый стул.

Поднимает трубку.

– Лоутон слушает.

Он слышит звук воздуха. Просто воздух, больше ничего. Откуда-то издалека, входит в его ухо и вылетает обратно.

Позже при осмотре машины жертвы ему приходит в голову, что в обычных американских семьях что-то происходит, душу поражает вирус. Брак с его «шведским столом» разочарований. Это «форд кантри сквайр», слишком пышное название для обычной колымаги с обивкой из панелей под дерево. Он все еще помнит первую рекламную кампанию: семь-восемь детишек школьного возраста сидят на крыше машины спиной к оператору и смотрят, как другие ребята качаются на качелях. Это было обращение к молодым женщинам: такую машину следует водить, если хочешь вырастить счастливых детей. Ну а кто такого не захочет?

Его собственная жена водит свою уже лет семь как минимум, но ей не нравятся зеленые виниловые кресла, да и в первую же неделю их дочь заблевала задние сиденья после вечеринки в честь своего шестнадцатилетия, вколов себе столько опиатов, что хватило бы на целый пригород. Элис в палате интенсивной терапии, такая бледная, и пришлось как-то смириться с фактом, что она делает вещи, которые пугают его, которые он не может контролировать. Доктор отвел их с Мэри в сторону и сказал, что она едва не умерла.

Любой родитель в чем-нибудь да виновен. Пытаешься сделать все возможное, чтобы получилось как надо – и да, иногда получается. В других случаях – ну, приходится не вмешиваться. Думая о том, что случилось с Элис, он с трудом находит этому причину. Поначалу, когда все только начиналось, он взял вину на себя. Может, он был слишком строг, или она не справилась с тем, что он – коп, и это смущало ее. Но теперь он видит, что это лишь подстегнуло ее. Дало ей благовидный предлог продолжать.

Ему потребовалось немало времени, чтобы перестать думать, что это имеет отношение к нему и что он это сделал. Это все она – ее проблема, ее слабость. Ее неверный выбор. Нельзя брать на себя вину за чужие ошибки, даже когда хочется, даже когда думаешь, что так будет правильно.

Машина жертвы чистенькая. Ничего удивительного. Он находит разве что смятый список покупок под креслом – яйца, апельсины, свиные отбивные, салат, полироль для мебели, «Рексолл».

Ближе к вечеру он останавливается у аптеки «Рексолл» на Чатэм-авеню. Аптекаря, Денниса Хили, он знает уже лет тридцать.

– Как семейство?

– Отлично. Чем могу быть полезен, шериф?

– Я по работе. Не сможете посмотреть, покупала ли что-нибудь на прошлой неделе Кэтрин Клэр?

– Минуточку.

Он уходит проверить, а Трэвис стоит под взглядами покупателей, которые видели его в новостях и пока что не в восторге от результатов его работы. Когда Деннис возвращается за прилавок, он испытывает облегчение.

– Ничего, но ее муж принес рецепт на такое лекарство – ниапразин.

– Что это?

– Мягкое седативное. Им лечат расстройства сна у детей.

– Можно мне копию этого рецепта?

– Разумеется.

«Людей нельзя спасти, – думает он, выходя из аптеки. – Это гребаная правда жизни. Они сами создают себе проблемы. Это не дорога с односторонним движением, нет, сэр. Вот ни разу».

С мертвыми такая штука – их уже слишком поздно спасать. И неважно, насколько вы убеждены в чьей-то вине – доказывать все равно придется. А жители городка ждут от него именно этого.

9

Эти первые недели Мэри редко видит мужа. Как и большинству женщин городка, ей не спится при мысли, что где-то здесь бродит псих с топором. В первое же утро в скобяной лавке заканчиваются замки. Люди на улицах словно преисполнены подозрений, боятся. Что их следующими зарубят во сне. Мысль о том, что это может случиться в Чозене, – она делает обычные вещи странными. Смотришь на машины и лица и думаешь: может, это он? Или вот он?

Все говорят о женщине по фамилии Клэр, она теперь вроде местной святой. В баре стоит непрекращающийся гам. Многие думают, что это ее муж. Они нехорошо смотрят на Мэри в магазине Хака и подходят к ней на улице. «Почему Трэвис еще не арестовал его? – спрашивает одна женщина. – Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять – это он».

«Закон – это вам не журнал со сплетнями», – огрызается Мэри.

Они с Трэвисом-младшим смотрят на него по телевизору, в лицо ему тычут микрофоны. Он красивый человек, думает она, даже сейчас, когда вымотан этой историей. «Мы собираем досье пары, – объясняет он репортерам. Надеюсь, выяснится что-то полезное».

– Как же это бесит, – говорит он ей вечером, видя себя в позднем выпуске новостей. – Самое, блин, большое разочарование – что семейство не явилось к моим дверям, требуя ответа. Если бы это случилось с тобой или с кем-то из детей, я бы глаз не сомкнул, пока не выяснил бы хоть что-то. Черт, я бы всю землю перерыл, но нашел бы убийцу.

Она берет его за руку.

– Я бы сделала для тебя то же самое, милый.

– Даже с ее стороны. Где ее родители? – Он удивленно качает головой. – Я просто не понимаю.

– Может, есть причина, почему они не спрашивают, Трэвис.

– О чем это ты?

– Родители – они знают своих детей. Как мы знаем своих.

– Я тебя не понимаю, Мэри.

– Возможно, они не спрашивают, потому что у них нет вопросов. Может, они просто уже знают.

Трэвис задумывается.

– Понимаю, на что ты намекаешь, Мэри, и с его стороны это имеет смысл, но не с ее. Если ее родители думают, что это сделал Джордж, почему они не пытаются выдвигать против него обвинения?

– Люди странные, Трэвис, ты сам знаешь. Во-первых, у них нет доказательств, чтобы заявлять такое. Ты сам сказал, что с уликами негусто. И потом, если бы они настаивали на обвинении, это явно разрушило бы их отношения с ним и его семьей. Может, они считают, что в таком случае больше не увидят внучку.

Каждый день выходят очередные новости и продаются газеты. Трэвис приходит поздно и выглядит при этом совершенно вымотанным. Она сидит с ним, пока он ест, выпивает немного бурбона, смотрит, как он перебирает бумаги в папке – аккуратно, будто это хирург перевязывает рану. Даже по выходным, когда Трэвис-младший играет на кларнете или стучит мячом на улице, он продолжает копать, надеясь хоть что-то прояснить. Где-то там, на этих коричневых листах, ответ, который ему нужен.

Они исключают версию ограбления. Во-первых, в городке уже лет десять никого не грабили, разве что школьники воровали алкоголь. Бумажник Кэтрин лежал на самом видном месте, и ни единого цента не пропало. А если это ограбление, зачем топор? Зачем специально идти в сарай? Возьми что хочешь и иди – хозяйка спит наверху. Зачем убивать спящую женщину? И даже если она проснулась – зачем? Напугай ее, если хочешь, можешь даже вырубить, а потом делай, зачем пришел, и уходи. Даже у воров есть какие-то понятия и здравый смысл. Допустим, тебя поймали на ограблении, отсидишь срок – и свободен. Но убийство? Это уже пожизненное.

Увы, отчет судмедэксперта не добавляет ничего нового, лишь подтверждает уже известное: ее убили единственным ударом, на топоре и в доме не нашлось сколько-нибудь информативных отпечатков, никаких волос и перхоти на его стороне кровати, в трубах – ни следа крови и химикатов. Криминалисты определили время смерти – между половиной третьего и половиной десятого утра, то есть действительно какой-то псих мог явиться, когда Клэра уже не было дома.

– Довольно большой промежуток, – говорит Трэвис. – Думаю, возможно, если поверить его рассказу.

Но Мэри будто ощетинивается, когда слышит это.

– Ты знаешь не хуже меня, Трэвис, что мать маленького ребенка не спит с раннего утра. К половине десятого она была давно мертва, точно тебе говорю. Готова поспорить, она погибла задолго до того, как ее дочка проснулась. Он сделал это ночью. Ну хорошо, может, случайно, но ведь сделал же. А потом прибрался в доме и ушел на работу.

Трэвис одобрительно кивает. Она говорит то, что ему уже известно, – просто озвучивает вслух.

* * *

Он заставляет ее пойти вместе с собой на похороны.

– Вы с Кэтрин дружили, – говорит он. – Так будет правильно. Но Мэри слишком хорошо знает мужа.

– У тебя нет костюма, – говорит она. – А в форме идти нельзя.

– Нашла бы ты мне что-нибудь.

Она едет в магазин «Мейси» в торговом центре и покупает ему костюм на распродаже, на следующее утро он его меряет.

– Вроде подошло, – говорит она, по-матерински разглаживая плечи и одергивая пиджак. – Хорошо выглядишь.

Они едут в Коннектикут, в прибрежный городок. Церковь стоит на холме над проливом Лонг-Айленд, вода серебристо поблескивает в дали. Они садятся на заднюю скамью, и Трэвис берет ее за руку. Он большой и теплый, и это заставляет ее мыслями вернуться к нему. За время их брака она иногда думала о том, что смертна, представляла, как будет стареть. Она воображала себя в разных стадиях дряхлости, думая, как отреагировал бы Трэвис, если бы она потеряла важную часть себя – например, разум. Уважал бы он ее, остался бы? Большие вопросы, которые страшно задавать. Просто приходится ждать, пока оно не случится, а там и решать.

Кладбище старое, могильные памятники покосились. С берега дует холодный ветер. Ее обувь погружается во влажную землю, когда они идут к могиле. Они с Трэвисом держатся особняком, позади других скорбящих, наблюдают за обеими семьями на расстоянии. Родня Кэтрин словно бы осторожна и сдержанна, будто чужие. Клэры смахивают на королевскую семью, строгие и чопорные. На лице их сына пассивное выражение, будто ему несколько неловко, дочка вертится у него на руках.

Они идут обратно к машине, когда к Трэвису подходит какая-то женщина.

– Вы смелые, раз приехали, – говорит она. Она похожа на Кэтрин, только ниже и плотнее, темноволосая. Сестра, понимает Мэри.

– Мы просто приехали отдать дань уважения, вот и все. Покойная была подругой моей жены.

Но она на это не покупается.

– Мы знаем, зачем вы здесь, – недружелюбно говорит она. – И вот что я скажу вам – мы этого не одобряем.

– Я вас не понимаю.

– Джордж. Вы пытаетесь повесить это на него.

Трэвис отвечает не сразу.

– Возможно, вам так кажется.

– Вы чертовски правы, мы так и полагаем. Думаю, могу сказать за всю семью – мы стопроцентно на стороне Джорджа. То, что случилось с моей сестрой, – не его рук дело. У него не было повода. У нее не было врагов. Ни у кого не было причины убивать ее.

10

«Мотив – такое мутное слово, – думает Трэвис, – никогда нельзя быть уверенным, что стоит за странными вещами, которые люди проделывают друг с другом».

В это время года, за месяц до весны, земля выглядит голой. Бурые поля. Неизбежное серое небо. Трэвис сворачивает на грунтовку в сторону фермы Соколовых, колючие кусты царапают борта «крузера». Машину трясет – сплошные лужи и ухабы. Он паркуется у дома, выходит и осматривается. Место выглядит заброшенным, но тут подходят поздороваться две собаки, обнюхивают его штанины, виляют хвостами.

– Что, почуяли Эрни и Германа? – спрашивает он и гладит их по очереди. Они убегают, когда в сарай заезжает трактор. Минуту спустя из темноты выходит Брэм Соколов, высокий человек в рабочей одежде и грязных сапогах, не опереточный фермер, какого он ожидал увидеть.

– Здрасте, шериф Лоутон.

– Мистер Соколов. – Трэвис жмет руку фермера. – Спасибо, что согласились встретиться.

– Зовите меня Брэм.

За кофе на кухне Брэм рассказывает, как жена попала в аварию. Она сейчас в реабилитационном центре в Олбани, заново учится ходить, поясняет он.

– Вы же все дружили с Клэрами, да?

Брэм морщится, будто язык обжег.

– Да, какое-то время. Моя жена с ним работала. У меня всегда было ощущение, что он к ней неравнодушен. Тщеславный тип, откровенно говоря. Как-то на Хэллоуин была факультетская вечеринка, и он пытался соблазнить ее. Джастин сказала, что он был довольно убедителен.

– В смысле?

– Она сказала, он удерживал ее. Они выходили в поле. Она показала мне следы на запястьях. Я после этого не общался с ним. Но после аварии он приехал в больницу. Моя жена была в коме. Он стоял над ее кроватью и, – Брэм посмотрел на него глазами, полными слез, – клянусь, он улыбался.

– Они были чужаки, сдается мне, – говорит Джун Пратт, нарезая «ангельский бисквит»[103], который испекла к вечеру. Маленькими ловкими руками она подает ему пирог и чай, а потом берет себе. – Смешно эта выпечка называется, а?

– Ну да.

– Трэвис, ты веришь в ангелов?

– Нет, мэм.

– Ну, если бы они ели пироги, а я уверена, что это правда, то именно такие.

– Очень вкусно.

– Хорошо вечером выпить чаю с пирогом, правда?

– Еще бы.

Он снова спрашивает ее про ту ночь, когда к ним постучался Джордж Клэр.

– У меня забилось сердце, – говорит она. – Я просто знала, что он в этом замешан. Ну, знала, понимаете? Мы в этом как животные. Нутром чуем опасность, разве нет?

– Да, полагаю. Так и есть. Только не всегда слушаем себя. И тогда попадаем в беду.

Она кивает в задумчивости.

– Я всегда думала, что они какие-то странные. Мы были не лучшими соседями, надо признать. Я не рвалась с ними общаться. Но после того, что случилось с Хейлами, мне было трудно даже близко там проходить. И потом, мне не нравилось, что они купили дом так дешево. Впрочем, такова жизнь – предугадать трудно.

– Да, мэм. Все верно.

Трэвис глядит поверх клетчатой скатерти на женщину, в которую был влюблен, когда они оба учились в старших классах. Она была чирлидершей и куда популярнее, чем он. Но все равно потом он встретил Мэри. «Все получилось, как и предполагалось», – думает он.

– Они были вроде довольно дружелюбны. – Джун пьет чай и беззвучно ставит чашку на блюдце. – Эта девочка, она всегда была так красиво одета. Мне ее ужасно жаль, а вам?

– О да.

– Еще чаю, Трэвис?

– Нет, спасибо.

– Однажды она заглянула к нам – ну, жена его. Сказала, что что-то готовит и что ей не хватает сахара, так что не могла бы я одолжить, и я, конечно, пригласила ее войти, а потом, когда я отмеряла сахар, она сказала, что в доме запах, от которого она никак не может избавиться. Я спросила, что за запах, и она сказала, вроде мочи, и она вообще не в состоянии его вывести, так что я посоветовала помыть пол с уксусом, а она заплакала. Я спросила, что стряслось, но она только головой покачала и сказала – ничего, просто день такой. Я сказала – очень понимаю, а потом она взяла сахар и ушла. Тут не знаешь, что и сказать, верно?

Он просит секретаршу позвонить Клэрам в Коннектикут и сказать, что Джорджа вызывают на допрос, но никто не ответил. Он дозванивается до матери Кэтрин, та плачет добрых десять минут, потом ее муж хватает трубку и велит ему дать им спокойно оплакать дочь. Он посылает людей в Коннектикут в надежде проникнуть в дом Клэров, но те возвращаются – дверь захлопнули у них перед носом.

Через две недели расследования адвокат по имени Тодд Хоуэлл связывается с Трэвисом по поводу Джорджа Клэра и выдвигает ряд требований, которые нужно удовлетворить, если они хотят говорить с его клиентом – в частности, что на допросе должен присутствовать лично Хоуэлл. По сути это означает, что на любой вопрос будет дан один и тот же ответ: «Я не помню». Трэвис наводит справки. Хоуэлл – совладелец модной фирмы из Нью-Йорка, известен тем, что отмазал довольно много опасных преступников.

Во время телевизионной пресс-конференции, когда спросили, пошлют ли Джорджу Клэру повестку, чтобы он предстал перед судом присяжных, Перри Роско, начальник местного отдела убийств, объявляет, что у них нет таких планов. В штате Нью-Йорк, объясняет он, это означало бы защиту Клэра от судебного преследования, разве что вдруг он откажется явиться, что маловероятно.

– Мы решили этого не делать, – говорит Роско, потом уточняет: – Мы не готовы предоставить мистеру Клэру защиту в таком случае.

11

Он сказал, что может быть с ней самим собой. Ему не было нужды притворяться. Постоянное притворство давалось ему нелегко. Он откидывался на подушку и курил с отсутствующим меланхоличным выражением лица, рослый, худой, угловатый, ноги раскинуты, пенис опал. В последний раз, когда у них был секс, она немного поплакала и сказала ему, что все кончено, что они не могут так больше продолжать, это разрушает ее, а он лишь покачал головой, улыбнулся и сказал:

– Не знаю, почему ты на этом настаиваешь. Вроде бы тебе нравится то, что между нами.

– На самом деле нет.

– Мне вот так не кажется. Ты просто не хочешь признать.

– Я просто сказала – нет, и это совершенно серьезно.

Она отвернулась, хотела одеться, но он с силой потянул ее назад.

– Когда ты вот так отступаешь, я лишь начинаю сильнее хотеть тебя.

Он прижал ее к кровати, ел ее, словно каннибал, кусал, пожирал.

Он сказал, что она создала чудовище внутри него.

– Это сделала ты, – сказал он. Выставил это все как ее вину.

Его жена пользовалась духами «Шанель № 5», как и подружка ее отца, но Порция была девушка яркая, носила высокие сапоги и короткие юбки и подвязывала шарфом курчавые рыжие волосы. Порция была настоящая жительница Нью-Йорка, а Кэтрин Клэр – провинциалка из северной части штата. «Моя жена скромного происхождения», – так выражался Джордж. Она получала стипендию в колледже, ни много ни мало. Она училась лучше, чем он. «Это не значит – была умнее», – тут же замечал он, но признавал, словно из великодушия, что она могла бы добиться куда большего, если бы не забеременела от него. Всё несколько изменилось, когда мы поженились.

Странно, но Уиллис восхищалась ею за то, что осталась с ним ради ребенка. Ее родители так не поступили. Невозможно не восхищаться человеком, который может принять решение даже ради кого-то другого, в отличие от ее матери, которая в принципе не умела принимать решения и мариновала их до бесконечности, а потом передумывала в последний момент, даже если дело касалось мелочей типа курсов керамики.

Дома, когда родители еще были вместе, отец обычно спал в кабинете, когда работал над делом. Часто посреди ночи она слышала звуки его кассетного магнитофона – отец слушал заявления клиентов и готовил аргументацию. Да, у нее были такие странные сказки на ночь. Голоса дурных людей, часто думала она, усыпляли ее.

Она подметила кое-что в этих заявлениях – как они говорили и что рассказывали. Была тут некоторая закономерность, повторяющиеся фразы, особенная манера говорить.

Отец рассказывал ей, что настоящий социопат в состоянии убедить себя в собственной невиновности. И все, что исходит из его уст, звучит для него как правда, а часто и не только для него. Они диссоциируют себя от события, будто и не были там вовсе. Будто его и не было на самом деле.

«У них это так хорошо получается, что они могут обмануть детектор лжи», – сказал отец.

Хотя подобные результаты все равно не учитываются в их штате, это все равно усложняло уголовное преследование – слабое место в целом верного дела.

Эти люди – такие, как Джордж, – по сути хищники. Их чутье намного острее, чем у остальных. Возможно, потому, что, в отличие от большинства, они знают, что им нужно, и не боятся это признать. Навыки выживания. Так что они могут пойти и сделать это еще раз.

По утрам в Сан-Франциско она ходит в библиотеку следить за ходом дела, узнать, где он, хоть как-то почувствовать себя в безопасности. Она читает статьи на микрофишах, и каждый день появляется что-то новое. Не просто детали расследования, но информация о Джордже и Фрэнни. Они жили с его родителями. Он работал в мебельном магазине отца. Были приведены его слова: Раньше родительство было работой моей жены, теперь это моя обязанность. Этим, думаю, я ей обязан.

Она с горечью думает, интересно, что бы сказала на это Кэтрин – на материнство как «типа» работу, на «думаю, я ей обязан» – как будто не до конца уверен. И почему он обязан в первую очередь ей? И чем именно?

Ее передергивает.

Ей худо, она едва дочитывает статью, но потом что-то внизу привлекает ее внимание, и она узнает фамилию.

Свою.

Она импульсивно выходит, находит киоск с газетами и разменивает мелочь, чтобы позвонить из будки на углу. Она помнит номер отцовского офиса наизусть и набирает его, полная решимости предупредить отца о Джордже Клэре и сказать ему, что она знает. Взяться за его дело было ошибкой. Но в трубке раздается щелчок, она ждет и ждет – и в эти моменты напряженного ожидания ее охватывает ужас, когда она в полной мере все осознает.

– Слушаю вас, это офис Тодда Хоуэлла, – говорит женский голос. – Кто звонит?

Она вешает трубку.

Слезы наполняют ее глаза с такой силой, что она будто слепнет перед полной картиной того, что сотворил Джордж.

Она представляет, как он говорит ее отцу – это была просто девушка. Девушка из гостиницы. Для него это была досадная слабость, но девушка буквально помешалась на нем и хотела, чтобы он оставил жену и ребенка. Совершенно безнадежная. Девушка с очень, очень серьезными проблемами. Ее выгнали из школы. Она даже как-то чуть не спрыгнула с какого-то здания. Он пытался все прекратить, но она просто не дала. Ее отцу придется думать, что эта несчастная ненормальная девица могла в припадке ревнивой ярости сделать нечто ужасное с бедной невинной Кэтрин. Хуже, когда отец выяснит, что это она, и, если вскроется сие досадное обстоятельство, ему придется передать дело кому-то из партнеров. Даже если она озвучит все то больное и мерзкое, что знает о Джордже, они, основываясь на истории ее психиатрических проблем, смогут легко убедить присяжных, что она все выдумала. Они позвонят ее врачу как свидетелю и эксперту, и он скажет, что ее мать лесбиянка, а у отца есть любовница – кошмар какой. Даже при отсутствии настоящих свидетельств против нее они сделают свое дело, и Джордж будет выглядеть невинным, как мальчик-хорист.

Неделю спустя она вытирает прилавок, когда в ресторан заходит какой-то человек. Он садится, пьет кофе. Заказывает пирог с сыром. Она уже видела таких в офисе отца, только этот еще более мерзкий. «Спасибо, Уиллис», – с нажимом говорит он и уходит. Она не сразу приходит в себя от испуга, а потом вспоминает – у нее бейдж с именем. Он оставил на прилавке деньги, без чаевых, но там есть что-то еще – конверт из оберточной бумаги, перевязанный красной резинкой. Народу мало, так что она просит перерыв и выходит, зажигает сигарету, садится на старый металлический стул, открывает конверт и достает фотографии. Это снимки их с Джорджем секса, причем более чем откровенные. Прилагается записка – кривоватым почерком Джорджа: Не заставляй меня послать это папочке. Вот и все.

12

Она не в духе, рассеянна. Сжигает свои стихи в кухонной раковине. Работает с полудня до закрытия ресторана и приходит домой пропахшая жареной рыбой и жиром, скользкая от пота. Ему приходится делать все, играть в оркестре, готовить еду, таскать белье в стирку на первый этаж. Она почти не разговаривает с ним, только дуется, бродит по квартире с выпивкой и отталкивает его в постели.

– Да что с тобой такое?

– Ничего.

Потом как-то ночью, лежа в кровати под мелькающими тенями троллейбусов, она рассказывает ему про Джорджа Клэра.

– Я тогда хорошо так влипла, – говорит она. – Не могла выбраться. Он обладал властью надо мной.

Он пытается слушать внимательно, быть открытым с ней, но ее признание лишь сердит его. Он отворачивается.

Она прижимается голым телом к его спине и плачет.

– Я теперь стала лучше, – говорит она. – Это закончилось.

– Ты солгала, – говорит он в темноте.

– Знаю, прости. Мне было страшно. Я ненавидела себя.

– Не в этом дело.

– Я сама не знаю, – говорит она. – Честно не знаю.

Он поворачивается, смотрит на нее, влажные темные глаза, губы – и вдруг понимает, что ничего не чувствует.

– Я возвращаюсь в Л. А., – говорит она. – Продолжу учебу. Сказали, я могу вернуться, если проучусь дополнительный семестр.

– Хорошо. Тебе стоит доучиться.

– А ты?

– Да что-нибудь придумаю.

– Когда тебе дадут знать из Беркли?

– Скоро, – говорит он. – Ну, наверно.

– Ты поедешь? В смысле если тебя примут?

Он кивает.

– Посмотрим.

– В Бостоне хорошо. Я хочу поступить в тамошнюю юридическую школу. Хочу изучать закон, – выпаливает она. – Чтобы прогнать людей вроде него.

– Ты станешь хорошим юристом, – говорит он совершенно серьезно.

– Ты будешь знаменит.

– Мне все равно. Я просто хочу играть.

Он садится на край кровати и закуривает. Ему не хочется видеть ее лицо.

Она кладет ладонь ему на спину.

– Прости, Эдди. Я не хотела тебя ранить.

– Люди всегда так говорят.

– Но я правда не хотела.

– Ты разбила мое сердце. Это так, для сведения.

– Оно не разбито, оно взломано.

Он смотрит на нее, и она криво улыбается, и вдруг оказывается, что сердиться не из-за чего. «Она просто девушка, которая хочет повзрослеть», – думает он. Он все еще любит ее, и всегда будет любить. Он обнимает ее, и они лежат без сна до самого утра, слушая песни города, на стенах пляшут тени, и он знает, что утром она уедет.

Научный склад ума

Сначала – постоянные атаки камер, внезапно искажающиеся лица незнакомцев, понявших, кто он такой. Он редко выходит из дома, проводит целые дни у себя в комнате. Он чувствует себя застрявшим в чужой жизни, где даже бегство не гарантирует покой и избавление.

В мае он проходит собеседование. Женщину зовут Сара Арнелл. Они обедают в студенческой столовой, там, где белые скатерти обозначают места для их факультета. Ему кажется, что она слишком молода для руководства кафедрой и на удивление не тщеславна. Она рассказывает ему, что раньше была монахиней. Он видит это на ее бледном закрытом лице, в сильных икрах и крестьянских руках. Она и правда занималась добрыми делами – провела несколько лет в Африке миссионером.

– Я шла туда, где была нужна. Делала, что могла. Думаю, если кто-то в беде, меня слишком легко уговорить помочь.

Он лишь смотрит на нее.

– Милосердные деяния, – поясняет она. – Это моя слабость.

«Родственная душа», – думает он.

После обеда она снова смотрит на его резюме, словно чтобы напомнить себе, кто он.

– У вас явно слишком высокая квалификация. По сравнению с Сагино наши студенты, скажем так, неровные. У нас тут люди самого разного возраста и происхождения. Скажите мне, – мягко говорит она, – почему вы покинули Сагино?

– Моя жена, – говорит он. Он отворачивается в сторону многолюдной улицы и вечернего потока машин. – Она внезапно умерла. Это была трагедия. – Он встречает взгляд ее карих глаз – у нее лицо святой Терезы.

Она хмурится.

– Очень вам соболезную.

– Спасибо, Сара.

Она смотрит на него в раздумьях, потом вроде бы что-то решает.

– У нас на осень есть вакансия приходящего лектора. Но должна предупредить – оплата невысокая. Это общественный колледж[104], и здесь всё немного иначе.

– Я уже говорил, мне не терпится вернуться к работе.

– Ну, тогда считайте, что вас наняли.

Они обмениваются рукопожатиями, она обещает быть на связи. Когда он покидает студенческий клуб, ему думается, как хорошо все же снова оказаться в кампусе – эта структура, эта энергия. Их вера в возможность лучшего мира. Ему этого очень не хватало.

Направляясь обратно к машине по длинной черной дорожке в сторону парковки размером с акр, он чувствует горькую ностальгию и едва не плачет.

Позже за обедом он рассказывает родителям новости. Они уже состарились и устали, эта история с ним подкосила их. Возможно, неизбежно, что они испытывают такое чувство вины. Теперь более всего они боятся смерти. Все изменилось – даже еда на столе безвкусная. Они жуют, глотают и рады возможности покурить после еды. Вкус смерти – по крайней мере, честно.

– Когда приступаешь? – спрашивает отец.

Сразу после их приезда отец отправил его работать в магазин. Это был, как известно Джорджу, жест доброй воли с целью показать ему и всему местному обществу, что он доверяет сыну. По утрам они ездили на работу вместе. Джордж знал, что ситуация довольно неловкая – другие служащие стесняются, чуть повышают голоса, относятся к нему покровительственно. «Можете присесть» или «Нет, здесь не занято, я как раз уходил!»

Разумеется, они с отцом не говорили об этом. Они притворились, будто все по-прежнему.

Мать присматривала за Фрэнни. Не то чтобы идеально, мягко говоря. Она обладала терпением москита и в итоге часто пугала Фрэнни до слез.

Она подозревает и презирает его. Она таится по углам в его присутствии, следует за ним по всему дому. Роется в его вещах, когда его нет дома. Обыскивает его карманы перед стиркой, вынимает монетки, спичечные коробки, зубочистки, в которых видит улики, память о предательстве.

Когда в старших классах ему доводилось подрабатывать летом, присматривая за шоурумами, он бродил по дизайнерским комнатам, когда народу было немного. Больше всех ему нравился «Городской оазис» – два черных кожаных дивана, стеклянный кофейный столик, музыкальный центр. Он сидел там и воображал жизнь по этому сценарию – какую музыку поставил бы, какие женщины в стрингах извивались бы на кожаных подушках.

Как оказалось, у Джорджа не было таланта к розничной торговле. Отец лишь смотрел на него: «Ну как ты можешь быть таким глупцом?» Потом он все-таки поступил в «Уильямс». Все знали, что дело в теннисе, а вовсе не в его умственных способностях. В студенческие годы он был нелюдим и особо не блистал. С утонченностью опытного шулера профессор истории искусств сказал ему, что ему недостает научного склада ума и стоит задуматься об иной карьере. Возможно, из чистого упрямства он поступил в аспирантуру и страдал над диссертацией, пытаясь переубедить другого критика – известного засранца Уоррена Шелби. Впрочем, это особо ни на что не повлияло, в итоге он оказался на должности преподавателя во второразрядном колледже.

Жизнь полна сюрпризов, что ни говори, заключила как-то вечером его мать, сидя за кухонным столом с выпивкой и сигаретой и размышляя над своей загубленной жизнью. Кто бы мог подумать, что дойдет до такого?

Ему нельзя доверять – вот что думают люди. Даже кассирша в супермаркете избегает встречаться с ним взглядом. Библиотекарь. Гребаный служащий автозаправки. После нескольких месяцев в магазине отцу пришлось дать ему сидячую работу. «Люди не хотят, чтобы ты ходил и им тут все показывал, – сказал он. – Так дело не пойдет, сынок».

Он понимал, о да. Он понимал.

– Ты же знаешь, какие они – люди, – сказал его отец. – Одного подозрения уже достаточно. Им не нужно знать наверняка.

Свободный ветер

Ничто не осталось прежним в городке после их отъезда.

Дом так и стоял. Год за годом краска, столь тщательно нанесенная Эдди Хейлом, облупилась. Доски просели, пол на крыльце выгнуло. Сирень лезла в окно, по-бродяжьи долговязая и пахучая. Лужайка заросла травой. Иногда она приезжала просто посмотреть, поднимала взгляд на ужасные черные окна и представляла, что бедная женщина смотрит на нее.

Жители городка были суровы к Трэвису. Так и не простили его. Но он не сдавался, ждал, что Джордж Клэр на чем-нибудь проколется, и следил за ним издалека, будто это был страшный циклон, который не пощадит никого. Он жил в Брэнфорде, штат Коннектикут, в жилом комплексе у воды, и работал в местном колледже. Трэвис даже знал о женщинах, которых он себе находил, – а женщины были всегда. По большей части определенного типа, те, кого он вытаскивал из баров в дешевые мотели.

Как бы ни был Трэвис убежден в виновности Клэра, настоящих улик все не хватало. Уверенность ее мужа отступала перед мощной защитой по закону, и это бесконечно изматывало его. «Невозможно убедить присяжных, не имея улик, – говорил он и качал головой. – В моем распоряжении лишь слухи».

Она смотрела, как лицо его закрывается, будто провода вытаскивают один за другим – то дурное, что он видел в людях, что они делали, преступники, которых он не мог остановить, люди, которых он не спас. Он думал о Кэтрин Клэр каждый день и даже по ночам иногда просыпался от мыслей о ней. Каждый февраль в годовщину убийства он доставал старую папку и снова все тщательно просматривал.

– Здесь что-то должно быть, – говорил он. – Что-то, что я пропустил.

– Это уже не имеет значения.

– Для меня имеет. Похоже, я один такой.

– Это не твоя вина.

– Нет. Я за это в ответе.

Разговор каждый раз один и тот же. То же самое безнадежное поражение. Его предполагаемый провал создал стену вокруг него. Никто не может войти – даже она.

Наконец он бросил попытки. Шли годы, и она видела, как он меняется – сознательно погружается в забытье, подпитываемое жирной едой, сигаретами и виски. Он возвращался домой с работы и падал в кровать. Его сигарета будила ее с утра. Их отношения свелись к ничего не значащим беглым репликам, типа кто пойдет на этот раз за молоком. Выходные он неизменно проводил тренируясь на стрельбище, потом шел домой и пил до бесчувствия под сериал «Все в семье»[105].

Пять лет спустя после убийства теплым летним вечером Мэри в офис позвонили. Голос на другом конце трубки казался знакомым, но сначала она не могла понять, кто это.

– Здравствуйте, Мэри, – сказал он. И тут до нее дошло: это Джордж Клэр.

То, что она взялась продавать дом, стало для Трэвиса последней каплей – это его доконало.

– Не понимаю, зачем тебе вообще что-либо делать для этого человека.

– Я делаю это не для него – для Фрэнни.

– Она, возможно, даже не помнит ее.

– Ты же не забыл свою мать, так что мне все равно, что ты скажешь.

Спор перешел в целый трактат о деньгах и их отсутствии и о том, что им толку будет от комиссии – любой комиссии.

– Это просто очередной дом, – сказала она.

– Нет, не просто, – сказал он и вышел.

Несмотря на ее усилия, дом так и не удалось продать. Каждый раз, показывая его, она испытывала все то же глубинное ощущение, похожее на озноб, будто ей вскрыли голову и вылили туда кувшин ледяной воды. Каждый день в канун Дня благодарения, охваченная горькой ностальгией, она давала объявление в журнале «Старинные дома». Осыпанный красивыми осенними листьями, с хризантемами и тыквами на крыльце, дом казался почти уютным. Белые, как сахар, сараи, солнце блестит в окнах «фонаря»[106], старый медный флюгер. По объявлению неизменно звонили. Сначала клиенты активно интересовались. Осматривали землю, пруд и сараи, как когда-то это делали Клэры, но, побродив по удушающей темноте комнат, спешили на улицу.

На следующий день после того, как они проводили сына в колледж, Трэвис явился на кухню перед работой с робко-серьезной улыбкой.

– Я должен кое-что тебе сказать.

Она стояла у плиты и готовила ему завтрак.

– Минутку, – сказала она. Он любил яйца всмятку, но что-то в его голосе заставило ее задержаться у плиты подольше. Он сел за стол с чашкой кофе и развернул газету. Он не торопился. – Я сегодня показываю дом Хейлов, – сказала она.

Трэвис фыркнул.

– Зря время теряешь.

– Как знать. У меня предчувствие.

Он снова фыркнул.

– Ты и твои предчувствия. – Она была уязвлена, в глазах закололо. Она сложила яйца на тарелку и принесла к столу.

– Ты хотел что-то сказать мне?

– Ты их варила слишком долго.

Он все равно съел их, потом отодвинул тарелку, допил кофе и поставил чашку.

– Трэвис?

Он бесстрастно посмотрел на нее.

– Я хочу развестись.

Она рассердилась на него, но скорее от удивления, чем по какой-либо другой причине. Почему сейчас? Они вроде были счастливы. Она была довольна. Была хорошей женой, хорошей матерью. Она делала все это – растила, утешала. Защищала, убирала и готовила, давала лекарства, читала им и питала их умы, тела и души – потому что любила их. Это любовь, на которую способны лишь женщины, мысль, которая рождается вместе с ними, когда их матери – или иногда отцы – берут их на руки. Когда они познакомились, он дополнил ее – это был его долг, его миссия. Он, Трэвис Лоутон, в куртке полицейского, представлял собой все остальное в ее жизни. Настоящий мужчина. Сильный, красивый, образованный, просто все нужные прилагательные в сборе. Грубоватый, мужественный, даже героический – типаж, который можно увидеть в рекламе сигарет. Он был коп. Ее мать, бедная ирландка с круглыми плечами, закутанными в вязаную шаль, варила супы, сосиски и черный пудинг[107] в блокированном доме в Трое – и это ради нее она вышла замуж. Вдруг она осознала это в полной мере. Она страдала – о да, она страдала. А теперь страдает от последствий.

Вот и расплата. Сначала в церкви, где она шептала Иисусу, которого обожала, пусть Он и не был с ней честен и великодушен. Не был. Какой мир, спрашивается, Он принес?

Она глотала Его тело, шептала молитву Богоматери и «Отче, прости мне, ибо я согрешила» миллион раз, и что она сделала? В чем согрешила?

Вообще говоря, она была благодарна Трэвису за то, что женился на ней – внушенная матерью благодарность, – и за то, что был с ней все эти годы, хотя она всегда чувствовала, а может, ей напоминали, что она здесь – слабое звено. Ну, у нее были достоинства, крепкое сложение, умение работать руками, а еще она восхитительно готовила, была терпеливой и нежной матерью, но она признавала и недостатки – вес, телосложение как у кубка на красивых ножках, тяжелый верх – а ведь на это в первую очередь смотрят все, даже женщины, и потом, ее дурное настроение, настойчиво напоминающая о себе депрессия, хотя она сама это так не называла. Дезориентированная менопаузой – но не побежденная. В какой-то момент она позабыла о своем прежнем «я». Оно ее покинуло. Рутина стала ее другом и верным спутником. Прогулка в холмы рано поутру с Эрни и Германом, потом возвращение, и солнце бьет в спину. Черный пруд. Мокрое поле. Густая, как пудинг, земля, чавкающая под сапогами, – она сбрасывала ее, вытирая подошвы об камни. Старый колокол на ветру. Тишина в доме. Потом завтрак, два яйца, сухой тост, чашка чая. Снова и снова она пересматривала передачу «На страже веса». Тишина маленькой кухни, окно. Пастбище ранней весной.

Она начала как жена копа, а стала чем-то другим – бывшей женой копа.

Люди не знали ее. Настоящую ее. Просто дама, которая продает дома. Она была вроде рекламного щита, который они узнавали и оценивали по шкале полезности, но знать-то ее и не знали. Она думала, что и сама себя толком не знает.

К любой ситуации привыкаешь. Хороший, плохой, злой. А годы шли.

Она идет на рынок в тяжелом пальто. Будто морж. Или морской лев. На подбородке топорщится несколько волосинок. Она дергает за них, когда нервничает, иногда в церкви, когда отец Гири мягко взывает к лучшему в ней.

Позже – какое-то нарастающее внутреннее смятение, будто мозг ее замариновали в вазелине. Что дела идут совсем худо, становится понятно, когда поход в супермаркет превращается в событие дня. Она бродит под безжалостными желтыми лампами в магазине Хака, идет вдоль полок, хотя на самом деле ей ничего не нужно, просто зачарованная музыкой: «Шоссе Вентура на солнце»[108].

Она старается ни на кого не смотреть. Они тоже на нее не смотрят. Разве что иногда. Неудачники. Типы в клетчатых деревенских пальто, с карманами, набитыми пачками сигарет. Она распустила волосы, может, бросая вызов. Теперь они седые, некрашеные. Когда-то ее беспокоили такие вещи, теперь – нет. Можно и не причесываться, никто же не смотрит. Вес тянет за бедра, словно обезьянки, полные руки, она идет по жизни, качаясь, будто старый буксир. Пальто застегнуто на молнию, на голове капюшон, она зарывается в него, словно крот.

Поздней осенью она наконец продает дом. Пара из города, по горло сыты Уолл-Стрит[109]. Их дочь – наездница. Жена буквально влюбилась в эту землю, муж – ну, скажем так, не против: это второй брак, он хочет, чтобы она была счастлива, хоть и предпочел бы Хэмптонс[110].

Она не говорит им об убийстве. Она знает, что за такое на нее могут и в суд подать, если выяснят, но ей все равно.

Как-то за чаем у отца Гири в трапезной она признается в этом. Он лишь слушает, не комментируя, и она представляет, что в глубине души он доволен. В любом случае он явно не осуждает ее. Она думает, как же он переносит целибат? Хочется спросить, но, конечно же, нельзя. Она бы хотела спросить, зачем это вообще требуют от людей в сутане. Она тоже живет в безбрачии, но по другим, куда более жалким причинам.

Невозможно привыкнуть жить одной. Это факт. Это стало ею – женщиной, которую то и дело можно увидеть идущей в одиночестве по дороге или через лес. Ее знают именно как одиночку – и, возможно, даже восхищаются ею за это.

– А теперь давайте поговорим о важном, – говорит отец Гири, наливая еще чаю. – Расскажите мне об Элис.

Трэвис уже год как ушел, когда однажды зимней ночью она проснулась от звука машины, пугающего громыхания стереосистемы.

Она лежала в темноте, напряженно вслушиваясь, потом услышала безошибочно узнаваемые шаги. Те же ноги, что ходили в церковь в туфельках, а еще на дни рождения с другими ребятишками из школы Св. Антония. Потом – стук в дверь. Она собралась с силами, надела халат и, дрожа, спустилась по лестнице. Выглянула в окно и увидела желтые пряди волос дочери. Без пальто, короткие рукава, Элис дрожала на пороге, тощая, маленькая, как ребенок – даже в двадцать шесть лет, и подпрыгивала так, как делала раньше, когда ей было нужно в туалет. Было нетрудно понять, что она на веществах. Недавно прошел снег, и весь мир сиял под луной.

Мэри открыла дверь.

– Кто там в машине?

– Просто друг.

– Что тебе нужно?

– Можно войти? – Лицо ее будто поломалось, лицо ребенка, который ездил верхом, писал словарные диктанты и мечтал.

Мэри впустила ее.

– А он?

– Он подождет.

– Кто он?

– Ничего особенного.

Она стояла и дрожала, и Мэри заметила, какая она маленькая и бледная.

– Где твое пальто?

Элис мотнула головой в сторону машины.

– Есть будешь?

– Хочу писать.

Она метнулась в туалетную комнату, и Мэри просто ждала и тоже дрожала, ей хотелось плакать. Она боялась, что все это лишь сон, когда просыпаешься в ужасе.

Босые ноги замерзли. Она натянула пару старых носков и стояла в банном халате, слыша ритм музыки из машины. Она подошла к окну и выглянула. Это была большая машина, седан, и там горел огонек сигареты, а выхлопы пачкали снег.

Мэри сообразила – Элис ведь не знает, что Трэвис ушел от нее, что она в доме одна. Она постучала в дверь туалета.

– Ты там в порядке?

Нет ответа.

«У матери всегда есть право ворваться к ребенку, – подумала она, – особенно когда ребенок совсем взрослый и накачал себя ядом», – и она открыла дверь, готовая увидеть что угодно.

– Милая?

Элис согнулась над унитазом.

– Меня тошнит.

– Да уж заметила.

– Просто оставь меня. Все будет нормально.

– А что он?

– Избавься от него. – Элис подняла глаза, стоя на коленях, в глазах ее стояли слезы. – Сможешь сделать это для меня?

Мэри присмотрелась к дочери и увидела груз прожитых лет.

– Попробую.

– Позови папу.

– Его тут нет.

Элис помотала головой, не в силах говорить, и махнула рукой.

Мэри поднялась в спальню и достала из шкафа обувную коробку, в которой хранила небольшой пистолет. Трэвис подарил ей его на сорокалетие, и с тех пор она не вынимала его. Он был заряжен.

Она спустилась, надела сапоги, чувствуя, как ярость колотится в груди и поднимается горлом. Она надела пальто и шляпу, открыла дверь, спустилась по выложенной кирпичом дорожке, постучала в водительское окно затянутой в перчатку рукой. Окна запотели, будто в машине были облака.

Окно опустилось, и водитель, чернокожий мужчина за сорок, высунулся посмотреть, кто там.

– Можете ехать, – сказала Мэри. – Элис остается дома.

– Да?

– Да. Уезжайте.

Мужчина хмыкнул. Он заглушил мотор и вышел. Выпрямился с показной бравадой, напоминая медведей, которые иногда гоняли мусорные баки у нее во дворе.

– Она больна.

– А, ну да, конечно, больна.

– Мой муж, – выпалила она, – коп.

Мужчина так и стоял.

– Знаете что? Забирайте ее. Ничегошеньки она не стоит.

Мэри покачала головой.

– Она на наркотиках?

– Нет, ее просто прет.

Он сел обратно в машину и включил радио так громко, что она чувствовала, как звук пульсирует в ногах, спине, кончиках пальцев. Он ждал довольно долго, минут пять-шесть, две полных песни, потом наконец уехал.

Осознавая, что в кармане лежит пистолет, она смотрела, как машина уползает по дороге и медленно сворачивает на шоссе, потом исчезает в ночи.

Мэри подождала немного. Ей почти не хотелось идти в дом – боялась не справиться. Но она заставила себя, поднялась на крыльцо и открыла дверь, чувствуя запах картошки. Которую запекла на ужин – и ее жизнь, глупую маленькую жизнь. Дверь туалета была распахнута, свет выключен. Немного боясь, она прошла на кухню.

Дочь сидела на кухне и ела хлопья из миски.

– В общем, такие дела, – сказала она, – я беременна.

– Где ты была все эти годы?

– Да везде. Нью-Джерси. Ньюарк.

– А почему не звонила мне?

Элис вздохнула и оттолкнула миску.

– Не знаю. Думала, ты повесишь трубку.

– Это неправда, и ты это знаешь.

– Знаю, я все просрала. – Элис нежно посмотрела на нее. – Я не могу терять все это.

Мэри сглотнула.

– Слушай, твой отец ушел. Оставил меня. У меня почти ничего нет.

– Что случилось?

– Я не хочу об этом говорить.

Элис кивнула и посмотрела на свои руки.

– Ненадолго, ладно?

– Думаю, тебе надо поспать.

Она кивнула.

– Ты на веществах?

Она помотала головой.

– Долго?

Она не отвечает.

– Пожалуйста, – говорит она.

– Ну, ладно.

Элис встала, так что Мэри увидела животик, и подошла к ней.

– Спасибо, мам, – сказала она и поцеловала ее в щеку. Потом она поднялась по лестнице в свою старую комнату и закрыла дверь.

Мэри стояла на кухне, было слышно, как капает кран и работает холодильник. На столе стояла пустая миска. Ну, хоть что-то поела. Мэри помыла миску, неторопливо, вспоминая все, потом поставила ее в сушилку и ушла спать.

Часть пятая

Инвазивные процедуры

Сиракузы,[111] Нью-Йорк, 2004

1

Фрэнни Клэр третий год работает хирургом, когда понимает, что работа стала совсем неподъемной. Она осознает это во время операции на легких, помогая хирургу, – движения ее точны и аккуратны. Это городская больница, нескладное вместилище страданий. Крылья, коридоры, бесчисленные койки, бесчисленные дни и ночи, на протяжении которых она погружается во временное бездействие. Иногда, ходя от одной кровати к другой в странном, будто нездешнем свечении, она испытывает необъяснимое чувство потери. То, что, собственно, и привело ее в медицину – биология, физиология, исцеление больных, – теперь наполняет ее ужасом. В отличие от остальных, несущихся по коридору, словно воины в белых плащах, и мгновенно отвечающих посетителям, Фрэнни чувствует себя как не от мира сего, покинутой. «Будто меня изгнали, – думает она. – Как в кафкианском кошмаре. Больница, пристройки, пандусы. Распятия на самых видных местах. Дымящие трубы. Город, холодный и серый под низко нависшими облаками».

Она идет домой по тротуару, кутаясь в шерстяное пальто, сумка болтается, мелькают все те же лица. Медсестры, молодые врачи, практиканты. Они проходят друг мимо друга, словно не узнавая. Такова ее жизнь: работа, а потом опять работа.

Она живет в желтом кирпичном здании постройки сороковых годов, с медленными лифтами и узкими вонючими коридорами, в дешевой квартире с капающими кранами, мышами, скрипучими окнами. Во дворе пожилые русские в пальто кормят голубей и играют в шашки. Молодые матери с сотовыми, равнодушные к шалостям детей. Как и в бесчисленных спальнях в ее детстве, стены голые. Ничего выдающегося, особенного. Она пережидает, радуясь возможности отвлечься – водка в холодильнике, вой проезжающей «скорой», пьяные консьержи, гадящие в переулке, свары соседей, плач младенцев.

Иногда заходит ее любовник, женатый сосудистый хирург, трое детей, жена – виолончелистка местного симфонического оркестра. Как и большинство хирургов, он тщеславен, темпераментен, до странности чуток. Кроме какого-то банального удобства в его объятиях, она сопротивляется их странной близости. Как-то прошлым летом, когда его жена поехала с детьми в их домик на озере Канандайгуа, они поехали к нему, в дом в стиле Тюдоров[112] на окраине, в его черном «саабе», на черных сиденьях валялись книжки с картинками. Они съехали с дороги, и она смотрела, как поднимается дверь гаража, будто занавес перед спектаклем. Они прошли через гараж (он пошутил, что это дверь для слуг) – сплошь санки, велосипеды, мешки для гольфа с инициалами – и занялись сексом на полу кухни, рядом с кошачьими мисками, пока его дети, пригвожденные магнитиками на дверь холодильника, созерцали их, ухмыляясь свысока.

Пейджер будит ее, номер какой-то незнакомый, не городской. Она растерянно смотрит на часы: четыре часа дня. Небо грязно-белое, как безнадежно испорченная идея. Она натягивает на себя одеяло и заглядывает в холодильник. Вялая морковка, бутылка томатного сока. Пейджер снова вибрирует. Когда она отвечает, женщина называет себя Мэри Лоутон – имя, которое Фрэнни смутно помнит, кто-то из прошлого ее отца.

– Я знала тебя маленькой, – говорит она.

– Не помню.

– Конечно, не помнишь. – Женщина объясняет, что она риелтор из Чозена, странного городишки, где когда-то жили ее родители. – Мы наконец продали ферму, – говорит она. – Всего-то четверть века прошла. Думаю, я заслужила комиссионные.

Фрэнни коротко смеется, и пара голубей падают с подоконника во двор, словно торпеды.

– Смешно, – говорит она. – Сколько же времени прошло.

Поначалу, после убийства, ее отец нанимал клининговую службу и ремонтников, но дом, если не считать нескольких временных арендаторов, пустовал все эти годы, с того дня, как он увез ее оттуда. Обрывки того утра порой возвращались к ней, словно прерванный сон: скорбный дом, они отъезжают, в комнате матери ужасная темнота.

– Поздравляю, – сухо говорит Фрэнни. Она на самом деле не хочет слышать об этом месте. «Не моя проблема», – думает она.

– Вот почему я звоню, – быстро говорит Мэри, словно почувствовав отсутствие интереса. – Нужно, чтобы кто-то приехал и прибрался. Насколько я понимаю, твой отец за это не возьмется?

– Нет, – говорит Фрэнни. – Не думаю, что он справится.

Ее отец, полуслепой диабетик, больше не может водить машину. Последний раз, когда она его видела – на Рождество, – он переехал в дом престарелых в Хартфорде, и она приезжала помочь ему устроиться. Они сидели в его комнате и слушали радио – она помнит, что это была «Тоска», – а за окном падал снег. «Меня учат читать шрифт Брайля, – сказал он ей. – Готовят меня к полной темноте. Осталось недолго».

Потом он взял ее за руку, так что ей стало тревожно, и провел кончиками ее пальцев по шершавым страницам книги. Было странно сидеть так с ним, взявшись за руки. На миг она прикрыла глаза, чувствуя слова под пальцами, похожие на песчинки. «Теперь все иначе, – говорит он. – Пытаюсь вот привыкнуть».

– Я могла бы нанять кого-то, но подумала, вдруг ты захочешь разобрать мамины вещи. – Мэри Лоутон многозначительно умолкает. – Я просто хотела сначала уточнить.

Конечно, ее отец не звонил. Ее это не удивляет – о доме в Чозене они никогда не говорили.

– Мой отец почти ослеп, – говорит она, едва ли не защищая его.

– Да, знаю. Именно поэтому…

Она продолжает, но Фрэнни не слушает. Она будто видит старый дом, пятна ярко-белого и боли, холодный мокрый порыв в открытое окно. Это место ждет ее.

– Я приеду, – перебивает она. – Мне бы хотелось.

Они говорят еще несколько минут, строят планы. Вешая трубку, Фрэнни испытывает странное волнение, почти благодарная за повод вернуться – будто там не случилось ничего важного, словно тот ужасный дом не стал источником всех ее несчастий.

– Мне нужно время, – говорит она доктору Пателу, начальнику хирургического отделения. – Мне нужен отпуск.

Хирург из Пакистана с мрачными нетерпеливыми глазами, он складывает руки на груди и качает головой.

– Боюсь, это невозможно.

Вдруг она начинает плакать. Она не знает, отчего, из-за давно умершей матери или потому, что решила, что жить так больше не может. Он смотрит на нее, потом протягивает коробку с салфетками и ждет, когда она соберется.

– Семейная проблема. Простите, она требует вмешательства.

– И надолго?

– Несколько недель.

– Вы прекрасный врач, – говорит он, внимательно приглядываясь к ней, поглаживая эспаньолку. – Возможно, со временем станете ведущим специалистом.

Она смотрит на него, смущенная этой невозможной правдой.

– Вас будет не хватать. – Он коротко улыбается и встает. – Поезжайте. – Он взмахивает рукой, будто видеть ее больше не может, потом не без ехидства добавляет: – Благословляю вас.

Она обнаруживает любовника, с виноватым видом стоящего в зеленом коридоре рядом с операционной. Он только что провел операцию, волосы мокрые от пота. Так он выглядит после секса, с влажным раскрасневшимся лицом.

– Я уезжаю, – говорит она, наслаждаясь его изумлением. – Тут кое-что случилось, семейные дела. Не хочу вдаваться в подробности.

– Как всегда, сплошные тайны. – Он улыбается. – Увидимся позже?

– Не знаю.

– Понятно, – говорит он и целует ее руку.

Она смотрит на него, на его резко очерченный маленький рот.

– Возможно, не стоит.

Но он все равно заходит попрощаться. Вечереет, небо серое, как зола, моросит дождь. Они обнимаются, и она представляет, как его ухоженная жена с прической «хвостик» делает уроки с детьми на кухне. Она думает о том, что его ужин стынет.

Она специально оделась ради такого случая в старую форму и футболку, волосы скрутила в неопрятный узел. Она хочет казаться как можно уродливее, чтобы он не захотел заниматься с ней любовью. Но он словно не замечает. Их работа, их терпимость к неприятному, то, что они видят каждый день, преображения тела, захваченного болезнью. Потом они лежат на футоне в полутьме и слушают дождь.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он. Он всегда спрашивает ее об этом, будто она что-то скрывает, или он жалеет, что не может заглянуть ей в голову. «Мозг хирурга», – думает она. Хочет изучить каждую ее часть, любой пострадавший орган.

Она садится и смотрит в окно, на мокрое черное небо.

– О чем я думаю?

– Как ты себя чувствуешь? – Он кладет ладонь ей на спину так нежно, что ей хочется стряхнуть ее.

– Не знаю. – «Как дерьмо», – хочется ей сказать. – Чувствую себя уродливой и несчастной. Ненавижу эту жизнь, эту работу… Чувствую неуверенность, – говорит она.

– Неуверенность?

– Да. Чувствую… – она колеблется. – Неопределенность.

– Что?

– Типа я на самом деле не здесь.

Он качает головой.

– Не понимаю.

– Пустота, – бормочет она.

Она уже несколько месяцев спит с ним. Это приличный срок. И не то чтобы очень умно.

– Мне это больше не нравится. Мне больше не нравишься ты.

– Что?

– Это. Ты.

– Фрэнни.

Но она отворачивается и снова смотрит в окно на восходящую луну.

– У меня к тебе чувства, – говорит он.

– Оставь их себе. – Она встает, натягивает свитер. Она знает, что, возможно, это жестоко, но жестокость он и любит в ней больше всего. – Тебе нужно уходить.

Она смотрит, как он одевается. Врач, муж, отец. Он ничего не говорит. Потом выходит. Обратно к жене и детям в их общий дом. Она представляет, как он заезжает в гараж, заходит на кухню, моет руки над раковиной, и взгляд его светлеет при виде женщины, которую он по-настоящему любит. Дети наверняка спускаются в пижамах. Он берет на руки дочь и обнимает ее, разговаривает с ее плюшевым мишкой. Не то чтобы он плохой человек, просто ему не надо было связываться с ней. Теперь он не может вернуться.

Антенна плохо работает, и маленький телевизор мигает. В соседней квартире муж и жена что-то празднуют. Может, чей-то день рождения. Муж играет на аккордеоне. Фрэнни лежит и слушает, такая музыка подходит месту простых удовольствий и скромных радостей.

Утром она просыпается рано, как обычно, но вместо формы надевает джинсы и толстовку – «цивильная» одежда, думает она. Она собирает небольшую сумку и окидывает взглядом почти пустую квартиру. Странное существование, думает она, наемная жизнь. Она запирает дверь и на медленном лифте спускается вниз. На улице серо и прохладно, начало марта. День пока еще не определился – небо бледное, бесцветное, над шоссе поднимается туман.

Она оставляет это все позади. Скоро тесные кварталы по обе стороны дороги сменяются бурыми полями. Она не против посидеть за рулем. Сразу после полудня она наконец съезжает с шоссе и едет по округу Коламбия, через бесконечные кирпичные городишки с темными витринами. Чозен среди них самый маленький, и она чувствует странное воодушевление, когда едет по Главной улице мимо лавки, белой церкви, заросшего травой кладбища с кривыми деревьями. Она проезжает узкий металлический мост над речушкой и опускает окно, чтобы услышать шум воды и гул моста. Проселки на карте не показаны. В полях – лошади. В воздухе пахнет навозом и свежевскопанной землей, и это затрагивает что-то глубинное и элементарное в ней – она помнит. «Я почти дома», – думает она.

Она сворачивает на Старую дорогу, грязный проселок, идущий среди полей. Дом ждет в самом конце. Это просто белый сельский дом, но тут на самом деле нечего не «просто». Дом, который хочет, чтобы ты смотрел, думает она. Дом, который страдал. Она может сравнить его с кем-то из своих пациентов. Иногда, даже еще до осмотра, она может оценить их состояние. Все, что нужно знать, написано на их лицах, в яркости их глаз и напряжении губ. Не только тело, но и мозг, и душа – что бы ни называлось этим словом. Типа у каждого она есть и потом однажды отправляется на небо или куда-то еще. Она вовсе не одержима смертью, хотя иногда, изредка, другие врачи говорят об этом. Такая уж работа, что смерть всегда рядом. Есть такой момент, когда просто становится понятно, еще до того, как оборудование подтвердит. В комнате становится тепло – совсем ненадолго. Но душа, суть, то, что определяет тебя, – не то чтобы ей нравится об этом думать. В какой-то момент она решила, что лелеять эту предположительно глубинную сторону личности – чистой воды баловство.

Она паркуется в проезде и сидит с минуту, глядя на старый дом, на длинные хлева рядом с ним. Кажется, они не такие большие, как она помнила. Земля словно баюкает дом. Деревья за ним на высокой гряде холмов. Деревья кажутся черными на ветру. Облака жемчужного цвета. «Здесь буквально видна история, – думает она, – повсюду. Можно забыть, что живешь в настоящем».

Ветер снова лупит в окно, словно подгоняя ее. Она выходит, разминаясь после долгого сидения за рулем. Краска осыпается хлопьями. Некоторые доски прогнили. Шторы задернуты, они порвались и выцвели от старости. Несколько раз, когда ее отцу удавалось сдать дом, жильцы вдруг разрывали договор и съезжали. Отец с ней это не обсуждает – он вообще не говорит об этом месте. Но Фрэнни думала, пыталась мысленно вернуться к тому утру. Вспоминается, правда, лишь как-то смазанно, пожелтевшие образы – рука в черной перчатке забирает ее заводного плюшевого кролика, приятно скрипит серебряный ключик, играет музыка – «Лунный свет»? Она никогда никому не говорила.

Несколько лет назад она хотела сама нанять детектива, но передумала. Казалось, толку не будет. Когда она была ребенком, ее вопросы не слушали, и даже теперь, когда она выросла, ей не ответили. Никто из родни отца не говорит о ее матери. Когда она была маленькой, навещала родителей матери, и иногда бабушка плакала за столом и вынуждена бывала встать и уйти. Она засыпала в старой комнате матери с ее плюшевыми зверятами. Там были ее фото из школы, одно-два из колледжа, а потом – никаких. Бабушка заболела болезнью Альцгеймера и попала в дом престарелых, и, когда она к ней приезжала несколько раз, не узнавала ее. Когда она поступила в медицинскую школу, дедушка прислал ей открытку с конвертиком, в которой лежала стодолларовая купюра. Она положила деньги на банковский счет и сохранила открытку в альбоме, казалось неправильным просто выбросить ее.

Ветер налетает порывами. Деревья качаются, замирают, снова качаются. В окнах мелькают их тени. Ее особенно привлекает одно окно, старая комната родителей, и вдруг ее охватывает такая глубокая бездонная печаль, что она едва может дышать.

* * *

Серый «универсал» подъезжает, разбрасывая гравий, и останавливается.

– Здрасте, я Мэри Лоутон. – Она выходит из машины, в просторном дождевике и грязных сапогах, маясь одышкой. В отличие от Фрэнни, быстрой, стройной, не имеющей достаточно терпения для украшательства, это женщина крупная, с лицом размером с тарелку, в цепочках на шее и шумно звенящих браслетах.

– Фрэнни Клэр, – говорит она, раскрывая объятия. – Так рада видеть тебя, милая.

Фрэнни пытается расслабиться, она не привыкла, чтобы ее обнимали незнакомцы – да кто угодно, если на то дело пошло. Они расходятся и стоят, глядя друг на друга.

– Боже правый, ты вылитая мать.

– Да?

– Именно – особенно глаза.

Фрэнни подавляет желание коснуться своего лица, словно чтобы открыть его заново.

– Мой отец – он никогда мне не говорил. Ему вообще не нравилось говорить о ней.

– Она была красавица, – говорит Мэри со значением, словно хочет что-то исправить. – Вот, у меня тут фото было. – Она роется в сумке, достает «полароид» и протягивает ей. – Вот.

Фрэнни старается не выказывать энтузиазм – осталось так мало фото ее матери.

– В этот день вы переехали. Прекрасный августовский день, насколько помню.

Вот они все трое, у старой машины. Ее родители стоят рядом, сплетая руки, отец длинноволосый и похожий на профессора в вытертой вельветовой куртке и очках с металлической оправой, мать в белом платье и платке. «Красивая, – думает она, – слишком красивая для него». Она держит на бедре трехлетнюю Фрэнни, в красном платьице, босую, щурящуюся на камеру.

– Возьми, это тебе.

Она осторожно кладет фото в сумочку. Сейчас она не в силах благодарить, не в силах сказать, как много это для нее значит. Она знает, что в противном случае расплачется, а этого бы не хотелось, сейчас, перед этой женщиной. Может, потом, когда она будет одна.

– Простите, если я показалась…

– Показалась какой?

– Ну, просто… я провожу все время в больницах.

– Мама бы гордилась тобой.

– Я ее не слишком хорошо знала.

– Конечно – ты была маленькая.

– Возвращаться тяжело. Тяжелее, чем я думала.

Мэри кивает.

– У меня не было возможности сказать, как мне жаль. Я очень любила твою маму. Случилось ужасное, настоящая трагедия – для всех нас. Городок с тех пор изменился.

Это замечание удивляет ее. Ей ни разу не приходило в голову, что кто-либо еще, тем более чужие люди, может так воспринять случившееся с ее матерью. Даже в Коннектикуте об этом никто не говорит.

Вернуться сюда было ошибкой, решает она. Не то, что ей по-настоящему нужно, вот так внезапно. Все эти годы она не так и много думала о матери и не видит смысла в том, чтобы поменять что-то сейчас. Она прикидывает, не поехать ли прямо сейчас обратно в Сиракузы и больше не возвращаться в этот ужасный дом, который отнял у нее мать, но ее унылая квартира с голыми стенами и пустым холодильником тоже не даст утешения.

– Я ничего не помню, – наконец говорит она, и это звучит как извинение.

– Разумеется. Сейчас это в любом случае неважно.

Она знает, что эта женщина всего лишь пытается помочь, но не согласна с ней. Потому что это важно, да еще как.

– Убийцу моей матери так и не нашли, – говорит она.

– Знаю. Нас всех очень раздосадовало.

– Как думаете, кто это мог быть?

Мэри отворачивается, ей явно неловко.

– Если бы я только знала, милая.

– Кто-то знает.

– Да. Верно. Есть по крайней мере один человек, который знает.

– Это несправедливо, – говорит она.

– Именно, ты права. В жизни вообще мало справедливости, согласись.

Они идут по дорожке, по заросшим травой плоским камням. Фрэнни смотрит на дом. Мысль о том, чтобы зайти внутрь, неожиданно пугает.

Мэри смотрит на нее.

– Ты уверена, что хочешь?

– Да. Я в порядке, правда. Я хочу.

– Тогда ладно.

Они поднимаются по ступенькам переднего крыльца, и Мэри достает старомодный ключ.

– Кто его покупает?

– Дачники из города. Занимаются верховой ездой.

– Они знают?

– Нет. Не знают, и я не собираюсь им говорить. Думаю, пора уже дать старому дому отдохнуть.

– А закона такого разве нет?

– Знаешь что, милая? Я всю жизнь следовала правилам. И вот что скажу тебе – это завело меня далеко. – Мэри гладит ее по руке. – Прошу, поверь мне. Я делаю это для тебя. И для твоей мамы. Сможешь? Сможешь поверить мне?

Фрэнни кивает.

– Хорошо, девочка.

Они входят в холл и стоят, разглядывая его. «Все не так плохо, – с облегчением думает она. – Полы красивые. Свет».

Они хотят переделать все – ну разумеется! Вечно кто-то чем-то недоволен, и что с того. В любом случае у них правда есть деньги, так что мы не жалуемся, а они заключат отличную сделку. Честнее некуда.

Фрэнни вздрагивает.

– Здесь холодно.

– Сырость, как и следовало ожидать. Наладим отопление. А вот и дровяная печь, как раз кстати, и камин. Попрошу, чтобы сегодня привезли дров.

– Хорошо, спасибо.

Она идет за Мэри в гостиную, которая наполняется светом, будто здороваясь.

– Никогда не понимала, почему твой отец не забрал это пианино.

Фрэнни пробегает пальцами по клавишам.

– Думаю, мама играла.

– Да. Иногда я слышала, когда подъезжала близко. Кажется, Шопен. И пианино-то очень хорошее.

– Хорошее, да. – Фрэнни решает забрать его себе, но куда? Всяко не в ту квартиру. Она оглядывает комнату. Воздух влажный, пахнет дымом от дров и сажей. Старый диван с порванной подушкой стал домом для мышиного семейства. Не без труда она открывает шкаф, дверца скребет по неровному полу, выкатывается шарик для игры и останавливается у ее ног. Она подбирает его и протягивает Мэри – стеклянный, с желтыми и медными разводами внутри. – Красиво, да?

– Что нашел, то мое[113], – говорит Мэри.

Она кладет шарик в карман. Отчего-то знает, что это – ее. Она помнит мальчика, сидящего на корточках и запускающего шарики через всю комнату. Помнит по большей части его ноги, и другие ноги – остальных мальчиков. Она почти что помнит, как они смешили ее, и задумывается, смеялась ли она вообще с тех пор. Ну, разумеется, да, говорит она себе. У нее было вполне счастливое детство.

– Как видишь, работы невпроворот. Я хотела предложить мусорный контейнер.

– Ладно, – говорит она, сердясь на отца, который не удосужился заняться этим сам. – Хорошая мысль.

Мэри достает из сумки листочек бумаги и начинает составлять список.

– Если я не запишу – пропадет.

– Не то слово, – говорит Фрэнни, но на самом деле именно отличная память помогла ей окончить медицинскую школу. Вот почему так странно не помнить тот день, здесь, с матерью. Она и убийца, оба были прямо в этом доме.

В мозгу должен был остаться хотя бы образ. Она знает – он там, в голове, она просто не может к нему подобраться. В колледже девушка, которой она призналась, предложила сходить на гипноз. Фрэнни отказалась, и по причинам, которые тогда не могла озвучить, больше не общалась с той девушкой.

– Твоя мама устраивала тут отличные вечеринки, – говорит Мэри. – Эта комната была битком набита гостями. У них были такие интересные друзья. А в той комнате – это был кабинет твоего отца – не спали всю ночь, говорили об искусстве, политике, решали мировые проблемы до утра, когда приходила пора расползаться. – Мэри качает головой. – Тогда люди умели пить.

Стены отцовского кабинета бледно-зеленые, вдоль них – пустые книжные полки, которые, она знает, когда-то были полны книг по искусству. Он тогда преподавал и писал книгу о художниках школы реки Гудзон, но так и не закончил ее.

Когда ей было лет пять, он взял ее однажды в город на выставку в Музей современного искусства. Он стоял перед картиной Ротко[114] будто целую вечность, а она пыталась занять себя. Она помнит, как дергала его за пиджак, а когда он посмотрел на нее, глаза у него были мокрые от слез.

Она не хочет думать об отце. И тем более о комнате наверху, где мать убили топором. Она не из тех, кто будет подвергать себя психоанализу (даже на соответствующих курсах в колледже она больше обращала внимание на строгие доказательства, чем поддавалась одержимости подтекстами), но впервые кажется очевидным, что ее решение изучать медицину и выбор самой тяжелой, отпугивающей специальности был прямой реакцией на то, что она не смогла спасти мать, и что главным фактором этого выбора была вина.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает Мэри. – Пойдем наверх?

– Да, пойдем.

Лестницы узкие и крутые. Она помнит, как водила ручкой по перилам. Тяжело дыша, Мэри поднимается вслед за ней. В иной ситуации Фрэнни порекомендовала бы визит к кардиологу, но не сегодня.

– В моем возрасте, – говорит Мэри, останавливаясь передохнуть на площадке, – это ужасно. – Она выглядывает в окно. – Но я никогда не устану от этих видов.

Когда Фрэнни была ребенком, то не могла дотянуться и посмотреть, даже встав на цыпочки, но сейчас она смотрит, наслаждаясь видом, на сараи, холмы, далекий лес.

– Красиво, правда?

– Да, – говорит она, чуть печалясь, что не выросла здесь. Это была бы хорошая жизнь. Вместо бесконечных улиц пригорода с рядами одинаковых домов, вместо удобных, но скучных комнат, безликих, как в мотеле.

Они идут по узкому коридору. Здесь дом кажется меньше, скромнее, наверху всего три комнаты: справа – ее родителей, самая большая в доме, и ее, и небольшая комната слева. Мэри говорит, это была мамина комната для шитья, но, если бы она выжила, могла быть со временем и детская. Фрэнни в детстве очень хотела сестренку. Потом отец снова женился, но вторая жена не хотела своих детей. Она была бывшая монахиня, добрая, но уклончивая женщина, и настаивала, чтобы Фрэнни ходила в католическую школу. Пока остальные ребятишки катались на великах и зависали в торговом центре, Фрэнни работала на кухне. Мачеха, думает она сейчас, была причиной ее отличной учебы. Оглядываясь назад, она понимает – это был несчастливый брак, он продлился всего несколько лет.

– Это была твоя комната, – говорит Мэри.

Она меньше, чем ей смутно помнилось, на стенах – розовые пони, нарисованные по трафарету.

– У одного съемщика была дочка, – поясняет Мэри. Двуспальная кровать, белый столик – больше ничего. Окно, думает она, яркий свет – это первое, что она вспоминает. И огромная белая дверь в коридор, по которой она лупит кулачками. Это она тогда проснулась?

– Не нужно идти, если ты не готова.

– Со мной все хорошо, – говорит она. – Пора.

В комнате темно, шторы задернуты. Мэри спешит отодвинуть их, будто Фрэнни – очередной потенциальный покупатель. Даже при дневном свете кажется, что темно. Они стоят и всматриваются.

– Странно, – признает она. – Тяжело.

– Могу представить. Ты помнишь что-нибудь?

– Не особенно хорошо, – говорит она, но это не совсем правда. Был персидский ковер, ветхая спинка, которая билась о стену, когда она прыгала по кровати, книжные полки, где мама хранила книги – сплошь поэзия, и, что удивительно, все на месте. Она смутно помнит, как брала книги с полок и разбрасывала их по полу, будто камешки в реке. Кровать заправлена. Еще есть столик и шкаф, оба антикварные. Обои выцвели, и у окна стоит старое кресло, покрытое линялым тюлем.

Они стоят и смотрят на кровать. Последний раз Фрэнни видела маму здесь. Она закрывает глаза, отказываясь представлять.

– Это та самая…

– Боже мой, нет, – говорит Мэри. – Эта – новенькая, и одеяло тоже – купила в «Уолмарте»[115]. Она бы не одобрила. Твоя мама была пуристка.

– Да?

– Она любила все настоящее.

– Настоящее, – повторяет Фрэнни, заинтригованная этой мыслью. Сама она об этом не задумывалась.

Потом Мэри говорит:

– А давай подышим свежим воздухом. – Словно по привычке, она задвигает шторы, и становится темно. Комната похожа на склеп, и они обе рады покинуть ее, закрыв за собой дверь.

Когда они снова оказываются на улице, Мэри что-то достает из машины – корзинку печенья.

– Едва не забыла. Это тебе. Утром испекла.

– Это так мило, Мэри. Спасибо. – Она обнимает ее.

– Давай-ка съешь парочку. Похоже, вам, докторам, и перекусить некогда.

– Нам вообще все некогда.

– Вот-вот, – говорит Мэри. – Все, что тебе нужно, поняла? Я позабочусь о тебе.

– Да все будет хорошо, – говорит она, чуть смутившись – не привыкла, чтобы с ней возились.

– Пора оставить это место позади, Фрэнни. Ты не одна, нам обеим надо это сделать. И мы сделаем – вместе, да?

Фрэнни снова ее обнимает, больше ради Мэри, чем ради себя самой, и, когда они выпускают друг друга, она видит слезы Мэри.

Мэри качает головой.

– Не думай обо мне. – Она сморкается в платок и вытирает глаза, злясь на себя.

– Ничего, я к такому привыкла.

Мэри роется в кошельке, достает складное зеркальце, рассматривает свое лицо и вытирает тушь, размазавшуюся по морщинам вокруг глаз.

– Бога ради, ты только взгляни на меня.

– Да нормально все.

– А я ведь выглядела неплохо – ну, если ты готова в это поверить.

– Конечно, верю. И сейчас неплохо – даже очень.

– Я просто хочу, чтобы все было не настолько сложно. А ты?

Фрэнни кивает.

– Не знаю, отчего все так.

– Может, Бог хочет что-то сказать нам. Иногда я хочу, чтобы Он прекратил.

– Да наверняка уже позабыл о нас, – говорит Фрэнни.

– Надеюсь, нет. Нам нужна помощь. – Она возвращается к машине и открывает дверцу. – Жизнь трудна, вот и все. Это место, эта старая ферма – тому свидетельство.

Она садится, заводит мотор и опускает окно.

– Поеду закажу тебе мусорный контейнер и попрошу мальчиков Хейлов помочь тебе. Ты ведь помнишь эту фамилию?

Фрэнни мотает головой.

– До того, как ферму купили твои родители, она была Хейлов. Мальчики когда-то присматривали за тобой. Коул и Эдди? Ну, Эдди, конечно, в Лос-Анжелесе, трубач, и вроде довольно знаменитый. Теперь тут только Коул и бедняга Уэйд.

– Гм, я их не помню, – говорит Фрэнни, хотя все это время они были здесь, у нее в голове. Темные смутные силуэты. Звук трубы.

– Они тоже хлебнули горя, как и все мы. Но Коул – он хорошо справляется. Приложил руку почти ко всем домам в городке. Думаю, дело в его глазах – они такие синие. Женщинам достаточно лишь взглянуть на него, чтобы тут же достать чековую книжку. У его дочки такие же глаза, да и у всех Хейлов. Она с моей внучкой дружит. Здорово, правда? Как в той присказке – что посеешь…

– То и пожнешь, – говорит Фрэнни и улыбается.

– Ну, я поехала. Не забудь, мне можно позвонить в любую минуту. Даже по мелочам.

Фрэнни смотрит вслед, пока машина Мэри не исчезает из виду. Она обхватывает себя руками – зябко. Она смотрит на пустые поля, сараи. Черные деревья. Одиночество.

Потом она поворачивается, будто ее окликнули из окна на втором этаже, из комнаты матери.

Шторы отодвинуты. В комнате светло.

Она едет в город купить пива. Не то чтобы ей нравилось пить, это как лекарство. Ей придется напиться, чтобы уснуть. Ну, возможно, водки – давнее испытанное средство. При определенных обстоятельствах она вполне могла бы спиться. Был краткий загул в интернате, когда ее заставили пойти к психиатру. В колледже она наловчилась пить и одновременно учиться на отлично, но медицинская школа при университете положила этому конец. Нужно было быть в полном сознании ежесекундно, быть наготове, с ясной головой.

Городок странный, он будто застыл во времени. Проезжая мимо церкви, она замечает, что священник открывает калитку – седой человек в толстом шерстяном шарфе, он натягивает пальто и разговаривает, видимо утешая, со старой женщиной в синтетическом платке – та стоит на тротуаре. Ветрено, верхушки деревьев сильно качает, они разгоняют свет. Вот маленький кинотеатр, лавка с пончиками, кафе.

Магазин алкоголя – в конце квартала. Здесь пусто, свет не горит, лишь пыльные солнечные лучи. Она осматривает полки, у ног вьется полосатая кошка. Большое окно с желтыми ставнями делает улицу снаружи похожей на старую фотографию цвета сепии. Человек за прилавком откашливается и говорит:

– Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится, – и уходит писать в конторской книге. Она с удивлением замечает, что он пишет стихи, будто складывает слова в столбик. Она видит слова «очаровать», «дрозд», вглядывается в его лицо, пока он принимает оплату.

Рядом, у рынка, она покупает сэндвич и пакет чипсов и потом съедает их в машине, жует с набитым ртом, смотрит в лобовое стекло на небо. «Аноним, – думает она, – чужачка в чужом городе». Небо здесь другое. Облака и то, как сквозь них пробивается солнце.

На кухне она изучает содержимое шкафов, но стаканов нет, только банки.

– Вот ты – в самый раз, – говорит она старой банке из-под огурцов, потом наливает ее до половины и кидает в нее лед. Водка дает ей силы взяться за шкаф, целый мир, погруженный в темноту. Город накренившихся коробок. По большей части барахло – потрепанная одежда, поношенные туфли, сломанная бытовая техника, доисторический пылесос. Словно сокровище, она находит обувную коробку с фотографиями. Ее и радует, и тревожит, что они нашлись. История, оставшаяся позади, думает она, отчасти ее собственная. Последние месяцы жизни ее матери.

Как жестоко, что отец не удосужился их забрать, не понял, как они важны. Она перекладывает их, как карты таро, переворачивает, думает: «Это твое прошлое, ничего не поделаешь; это твое будущее, единственный путь, который ведет к остатку жизни».

Хрупкие, пожелтевшие от старости, снимки похожи на фрагменты большой истории. По большей части на них она, шустрый ребенок в солнечном доме. Играет с деревянными ложками, кастрюлями и сковородками, в одних трусиках, на траве, на заднем плане – целый сад рудбекий. Сидит на детском стульчике и выдувает пузыри. Гоняется за котенком. Таскает на веревочке деревянную собачку. Ей приятно видеть, что она была здесь счастлива и любима. Она никогда не знала, как представлять эту часть своего детства, потому что отец не удосужился рассказать ей.

Так кто же были ее родители? Кто такая Кэтрин Клэр? От нее осталось лишь несколько фотокарточек. Вот она в саду, в белом платье без рукавов. Вот у огня. Вот на переднем крыльце, курит и смотрит так, будто знает – а вот что, Фрэнни не может понять. Вечеринки, незнакомые люди с бокалами, с сигаретами и непроницаемыми лицами, как писатели на книжных обложках. А вот ее отец, молодой, стройный, одетый как профессор – твидовый пиджак, носки в ромбик, туфли без шнурков. Есть в нем что-то такое – отстраненное, безразличное, выражение лица скорее высокомерное. Темные глаза, губы без улыбки. «Двойственность», – думает она.

Он правда был настолько несчастлив?

Может, она это домысливает. Или это ее собственная история про отца, та, которую она все это время сочиняла.

Под вечер у дверей останавливается грузовик с надписью «Братья Хейл» на дверце. Она выходит на крыльцо, прикрывая глаза от солнца.

– Вот, дров привез, – кричит шофер. – Куда вам сложить?

– Там, сзади. Кажется, я видела навес.

Он кивает и разворачивает грузовик, потом медленно проезжает мимо дома и паркуется. На пассажирском сиденье сидит еще один человек, неподвижный, и щурится. Она заходит в дом и встает у окна, глядя, как работает шофер, и его клетчатое пальто качается в такт движениям, он бросает в поленницу целые охапки дров. Второй дядька не выходит помочь, просто сидит и смотрит вперед в лобовое стекло.

Спустя час, уже на закате, шофер подходит к задней двери, держа дрова, как младенца.

– Мне сказали растопить печь.

– Да, прошу, входите.

Он проходит мимо в своем большом пальто, и она чувствует запах того, чем он занимался весь день: лошади, дым, сигареты, пот. Он снимает фетровую шляпу, засовывает ее в карман, утирает лоб рукавом и встряхивает примявшимися волосами. Она уже заметила его красоту и, когда его голубые глаза разглядывают ее, осознает, что так и стоит в старой форме и любимой футболке из колледжа, волосы собраны в неряшливый хвостик. Взгляд его останавливается на бутылке водки рядом с банкой.

– Веселитесь?

– Типа того.

– Холодно, да? Дайте посмотрим, что тут можно сделать. – Он садится на корточки перед печью – кладет дрова, мятые газеты, спички, – и все немедленно вспыхивает, оживает, теплое, желтое. Он закрывает дверцу и выдвигает заслонку. – Вот так и продержитесь.

– Ага, спасибо.

– Ну, да.

– Сколько с меня?

– Она обо всем позаботилась.

– Ладно.

Он снова смотрит на нее.

– Вы в порядке?

Она пожимает плечами.

– Что-то непохоже.

– Просто трудно находиться тут, вот и все.

– Кто-то уже давно должен был сжечь этот дом, – говорит он. – Я здесь вырос. Я Коул Хейл. Вы же меня не помните? А я присматривал за вами. Ну, когда мы были детишками. Знал ваших родителей. Ваша мама была очень добра ко мне.

Возвращаются осколки воспоминаний, мальчик в клетчатом пальто, грязные сапоги, дырявые носки.

Он отбрасывает волосы с лица, скорее по привычке, чем из необходимости.

– Вижу, вы совсем взрослая стали.

– И вы.

– Да, мэм. Только я старый.

– Насколько старый?

– Избавлю вас от кровавых подробностей.

Она мысленно посчитала.

– Тридцать девять, что ли?

– Типа того.

– Значит, не старый.

– Да это много лет, серьезно. Так быстро проходят. – Он улыбается ей, и все останавливается.

В банке осталось водки на дюйм, и она поднимает ее.

– Вы же это не будете, да?

– Нужно его домой отвезти. – Он кивает на грузовик. – Это мой брат Уэйд.

– Он в порядке?

– Воевал в Ираке, что называется, не без последствий.

– Да уж, тяжко.

– Мягко говоря, но с ним все уладится. А вы тут сами справитесь?

– Ага, нормально.

– Нормально – не значит хорошо, а, Фрэнни? Она качает головой.

– Кажется, я тебя помню, – говорит она.

– Вот и славно. Я тоже тебя помню.

Она стоит и ждет, что он ее обнимет, и, когда он это делает, ей хорошо в его сильных руках. Они стоят так с минуту, потом он надевает шляпу и направляется к двери.

2

Ему хочется сказать ей: «Я ждал тебя всю жизнь». Но такое никому не скажешь. Не говоря о том, что у нее, может быть, кто-то есть. Боже, она может даже оказаться замужем, хотя кольца он не видел. И ее красота все только осложняет. Он знает о красивых женщинах, что они всегда знают это о себе. Его бывшая жена пользовалась своей внешностью, будто автоматом Калашникова, но никогда не добивалась желаемого. Долгое время он думал, что в браке этого достаточно – он пытался сделать ее счастливой. Оказалось, нет.

Вполне предсказуемо брат спрашивает:

– Она милая?

– Ага. Вполне.

– Хорошенькая?

– И даже очень.

– Позвонишь ей?

– Нет, с чего бы вдруг?

– Да потому что хорошенькая. Обычно это вполне достаточная причина.

– Она тут всего на пару дней.

– Это не займет много времени.

– Ладно, Ромео. Я запомню.

Он выезжает на дорогу, выходит и подходит с другой стороны, чтобы высадить Уэйда из грузовика. Новая инвалидная коляска лучше, стоит своих денег, но они еще не до конца приспособились. Он толкает его вверх по пандусу и закатывает в дом.

– Ты там норм, капитан?

– Угу, лучше некуда. – Он качает головой, словно, блин, в жизни не слышал более глупого вопроса.

– Есть хочешь?

– Пиво.

– Что еще?

– Я не голоден, а вот от пива не откажусь.

– Хватит уже, Уэйд, нужно есть.

– Да я все понимаю, просто вот нет.

Он приносит брату пива.

– Что стряслось?

– Спасибо. Да как обычно.

– Мне нужно забрать Лотти. Сегодня моя очередь.

– Давай, я тут справлюсь. Поцелуй мою славную племяшку, хорошо?

– Там вот курица осталась, если проголодаешься.

Он уже увлекся передачей и небрежно машет Коулу.

В последний раз он был в том доме с Патрисией, когда им обоим минуло семнадцать.

После убийства его старый дом стал городской достопримечательностью, особенно популярной в Хэллоуин. Ребята проезжали мимо по дороге и иногда останавливались посмотреть в окна, а потом рассказывали, что видели призраков и бог весть что еще.

В ту ночь шел дождь. Он не хотел тащить ее к Райнеру, а у нее дома мать требовала, чтобы они держали дверь открытой. На ее скрипучей кровати с балдахином было особенно не развернуться. Они немного покатались по округе и в итоге приехали на ферму.

– Здесь никого нет, – пояснил он, – мы можем…

– Побыть одни.

Здесь уже все заросло. Сирень ползла по вагонке, и от ее запаха кружилась голова.

Она посмотрела на него.

– Думаешь, он это сделал?

– Не уверен.

– Трэвис так думает. И его отец тоже.

– Ты проводишь с ним слишком много времени.

– Мы просто друзья. Ты ревнуешь?

– Да.

Он помнит, как ей было приятно это признание.

Она стояла там в холле и внимательно слушала, и он притянул ее к себе и поцеловал, теряя терпение, стремясь раздеть ее, но она сказала:

– Нет, подожди. Я хочу сначала подняться. Посмотреть.

Он не смог остановить ее. На полпути она замерла, слушая, как в полях гуляют ветер и дождь. Эти звуки были ему знакомы.

Она осторожно пробежала кончиками пальцев по стене в коридоре и минуту спустя сказала:

– Думаю, она розовая.

– Это была комната дочки. Они всё поменяли.

Она отошла и посмотрела на дверь проклятой комнаты.

– Не надо, – сказал он.

– Почему?

– Я не хочу.

Она кивнула.

– Как мог кто-то…

– Никто не знает. Ни у кого нет ответа.

– Люди странные, – сказала она. – Жуть.

– Не все. По большей части они неплохие, тебе так не кажется?

Он взял ее за руку, глядя на тени у нее на лице.

– Я знаю, зачем мы здесь, – сказала она.

– Мы вовсе не обязаны.

Но она взяла его за руку и повела вниз, в комнату, где он когда-то смотрел, как умирает его дед. Там теперь вместо кровати старика стоял диван. Он медленно раздел ее.

– Поцелуй меня, – сказала она, и он уложил ее на подушки, и они какое-то время целовались, а потом она сказала: – Ну, давай же.

– Ты уверена, что хочешь?

– Быстро, а то передумаю.

Они только начали, когда он услышал – наверху кто-то расхаживает туда-сюда.

– Слышал? – прошептала она.

Они лежали неподвижно, вцепившись друг в друга. И вот тот, кто был наверху, пошел вниз по лестнице.

Он в жизни не одевался так быстро. Они выбежали наружу, прыгнули в его грузовик и уехали.

И он больше сюда не возвращался.

3

«Это все подозрительность», – думает она, роясь в шкафу, подозрительность не дает ей ни с кем сблизиться. В этом она пошла в отца, может, потому что они так много переезжали. Он был излишне осторожен и придирчив, для его дочери ничто не было достаточно хорошо. Он покупал им дом в очередном городе, уничтожал старую кухню и крушил шкафы с яростью настоящего безумца, а потом оказывался недоволен результатом. Безнадежно. Она приходила из школы домой и заставала объявление о продаже.

Он очень старался, но она знала – он не похож на других отцов. Отстранен от мира. Их тихие ужины за просмотром «Шоу Косби»[116]. Потом долгое сидение за уроками. К счастью, в восьмом классе учитель забеспокоился, он предложил интернат и даже помог устроить туда Фрэнни. «Так будет лучше, – сказала она отцу. – Для нас обоих».

Пьяная, усталая после долгого дня, она поднимается по лестнице, едва ли не ожидая, что появится зомби. Проходя мимо двери матери, она делает именно то, чего делать не надо бы, – открывает дверь. Как актриса на сцене, она стоит в лучах света, ожидая драматичного поворота. Но в комнате темно и тихо. Она с вызовом нажимает на выключатель, и кошмарный свет заливает комнату.

– Я просто хочу что-нибудь почитать, – говорит она в пустоту, идет по вытертому персидскому ковру к книжному шкафу, где, привалившись друг к другу, ждут с десяток томиков. И еще кое-что. Большая коробка в форме сердца, такие обычно покупают на День святого Валентина.

Она осторожно открывает ее, ожидая найти давно испортившиеся конфеты, но там конверты, пять или шесть, набитые письмами. Она закрывает коробку и забирает ее с собой.

От дверей она снова окидывает комнату взглядом. «Комната, где произошло убийство», – думает она.

Она оставляет свет и тихо закрывает дверь, будто ее мать простудилась и лежит в постели.

Слишком поздно, чтобы принять душ, да и в любом случае в ванной слишком холодно. Мэри положила полотенце и кусок мыла, и Фрэнни тронута заботой. Она быстро моется, не глядя на свое отражение, на свою навязчивую красоту, и торопится лечь и закрыться одеялом до подбородка. Она устраивается на подушке, поправляет лампу и открывает коробку.

Письма без адреса, конверты чистые, и она решает, что их не читал никто кроме автора, который писал их на линованной бумаге, небрежно выдранной из блокнота на пружинке.

Изгнание

12 сентября 1978 года

Дорогая мама,

привет из Сибири.

Знаю, я уже писала тебе об этом, но ты простишь мне навязчивость. Мне просто не с кем поговорить. Характерно, но (и этому никто кроме меня не удивлен) у меня нет настоящих друзей и надежных союзников. Мне стало яснее ясного, что, выйдя за Джорджа, я совершила серьезную ошибку. Я устала оправдывать его. Прежде я думала, что он, возможно, слишком много работает или беспокоится из-за своей карьеры. Эта его мрачная физиономия. Теперь я просто думаю, что он странный.

Знаю, ты велела мне сохранить брак ради Фрэнни, сказала, что иначе будет туго с деньгами, что меня, мать трехлетнего ребенка, почти наверняка никто не полюбит. Но должна признаться, что мои эмоции перевешивают рациональные суждения. Я тебя понимаю, мама, и знаю, что твой брак был чередой компромиссов, но я не такая сильная, как ты.

9 октября 1978 года

Дорогая мама: благодарность.

Спасибо, что помогла мне контролировать вес. Всегда приятно знать, где твое место в жизни. Я попыталась сократить калории. Я даже иногда чувствую, как кружится голова, и вынуждена напоминать себе съесть что-нибудь. Но это, конечно, все только к лучшему. Я знаю, что муж предпочитает меня такой.

Спасибо, что научила меня так контролировать себя, так упорно терпеть.

И вот что еще. Я пришла к выводу, что ты в конечном счете права: лучше быть в браке, чем в разводе. Думаю, последнее все еще считается постыдным. В городке есть только одна разведенная женщина. Я видела, как она ест в кафе, клюет салатик. Грустно.

Стало быть, я должна поблагодарить тебя за то, что ты побудила меня остаться с Джорджем, пусть он и:

1) не понимает, кто я такая;

2) не хочет понять, что мне нужно;

3) даже не представляет, о чем я думаю и мечтаю;

4) втайне считает меня отталкивающей;

5) ненавидит меня даже больше, чем я ненавижу себя.

21 октября 1978 года

Мама,

я приготовила курицу по рецепту, который ты прислала. Вышло неплохо. Джордж даже удосужился похвалить – он очень придирчив к моей готовке.

25 октября 1978 года

Дорогая мама,

я тут много гуляла. Пейзаж одновременно невероятно мрачный и воодушевляющий. Думаю, если смотреть на небо, это своего рода религиозный опыт.

30 октября 1978 года

Дорогой Бог,

пишу, чтобы узнать твое мнение о привидениях. Думаю, они есть в нашем доме – чувствую, она пытается меня предупредить, сказать мне что-то. А то с чего бы ей тут бродить? Призраки вообще бывают? Они настоящие? Если я умру, буду ли я

Я католичка и верю, что есть место под названием Небеса и хорошие люди отправляются туда, чтобы пожить наконец спокойно

1 ноября 1978 года

Дорогая Агнес,

я тут читаю «Ребенка Розмари».

В книге – тебе точно стоит ее прочесть – дьявол занимается любовью с бедняжкой Розмари, и она рожает от него ребенка. Просто жуть.

Почему-то это напоминает мне о Деве Марии.

В любом случае хорошая книжка.

Мама говорит мне, что ты пытаешься забеременеть. Ну, тогда тебе все же не стоит это читать!

4 ноября 1978 года

Дорогая мама,

спасибо, что позавчера вечером утешила меня. Я знаю, что это, конечно, моя проблема, а не Джорджа.

9 ноября 1978 года

Дорогая мама,

я открыла для себя поэзию. Вчера вечером Джастин водила меня на поэтические чтения мисс Адриенны Рич[117]. Понимаешь, она была замужем, но со временем поняла, что больше не хочет оставаться в браке и что на самом деле она лесбиянка. Не думаю, что будет справедливо считать, что последнее обстоятельство разрушило ее брак – конечно, эти две вещи связаны, но все было сложнее (я буквально слышу, что ты думаешь об этом!). Мама, не беспокойся, это не способ признаться тебе в гомосексуальности – уверяю, я не лесбиянка! Но то, что мисс Рич говорит в своих стихах о женщинах, начинающих жить самостоятельно, об их несовершенных телах, их опыте сильных свободных женщин, о том, как они тоже хотят получать удовольствие (только представь!) – вот что я хочу сказать тебе. Это чувство освобождения! Жизнь не ограничивается чистой кухней и штопкой носков. Я выбрасываю швейную машинку! Решила просто быть собой, а не той, кто я сейчас, кто старательно повторяет движения и реплики. Буду ходить по дому голая – да-да, голая – и не беспокоиться, что там подумает Джордж о моих выпуклостях и изгибах, о моих широких бедрах рожавшей женщины, растяжках – даже о родинке на бедре, которую ты называла ведьминым знаком. Хватит! Я выбрасываю бритву. Я просто позволю своему телу быть естественным. Я хочу вонять, мама, я хочу блестеть от пота, освободить свои груди, почувствовать их тяжесть и покачивание. Я хочу мастурбировать – да-да, ты не ослышалась! Я хочу трогать себя, не устраивая представление, чтобы ублажить нежное эго мужа. Я хочу толкнуть его голову себе между ног, почувствовать его язык внутри, как он пробует мой горький прекрасный яд.

17 ноября 1978 года

Дорогая мама,

сколько раз я задумывалась, почему Джордж так допоздна остается в колледже? Я даже думала нанять частного детектива. Должна сказать тебе – он мне изменяет. Сегодня вместе с Фрэнни я поехала в кампус. Я проехала по факультетской парковке и не увидела машины Джорджа. Наверно, битый час ее искала.

Иногда я замечаю, как он пахнет – от его одежды несет дешевым запахом жасмина.

25 ноября 1978 года

Дорогая мама,

как тебе известно, мы ездили к его родителям на День благодарения. Конечно, просто нас им было мало. На коктейли пришли их друзья. Все было очень мило – ты же видела их дом, – и она везде наставила пуансеттий. Она приготовила довольно вкусную индейку и ветчину, и там было красиво – сидишь себе, смотришь на залив. Фрэнни была такая нарядная, я сшила ей платье по каталогу МакКолла, и туфельки.

В любом случае, вчера, когда мы вернулись, он отправился на пробежку. Я готовила ужин и обнаружила, что кое-чего не хватает, так что я посадила Фрэнни в машину и поехала в город. У меня было такое странное ощущение, словно время застыло. Потом я ехала по улочкам, где живут горожане, – там есть парковка для трейлеров и несколько баров, – ты, мама, не одобрила бы это место. И я вдруг заметила несколько статуй Девы Марии – ты же знаешь, в глубинке их часто ставят на лужайке в ванну на опорах в виде львиных лап, не понимаю эту традицию. Что-то заставило меня остановиться, я вышла, подошла к одной, и краска на ее синем плаще облупилась, но глаза – было в них что-то такое, и я коснулась ее, и меня словно током ударило.

Потом, когда я ехала мимо гостиницы, то в длинном сарае, где живут работники, увидела его. Стоял там с девушкой. «Что?» – подумала я. Я замедлила ход. Они явно ругались, стояли поодаль друг от друга. В ее резких очертаниях было что-то знакомое, и она плакала. Джордж стоял, скрестив руки на груди, как он делает, когда сердится, несгибаемый, вызывающий. Я видела этот взгляд, эту готовность унизить, и мне стало жаль женщину, кем бы она ни была. А что до меня, то я была бы дурой, если бы решила, что между ними ничего нет. Это была явно ссора любовников. Сердце забилось у меня в груди, и ноги и все тело обмякли. Я едва удержала руль. Это было все, что я смогла сделать, чтобы ехать дальше.

3 декабря 1978 года

Мама,

я собираюсь с силами, чтобы противостоять ему. Это дается мне нелегко, поскольку, как тебе известно, я неконфликтный человек. И потом, что-то случилось с моей подругой Джастин, автокатастрофа. Мы навещали ее, и она лежала, а муж ее – в общем, я прежде не видела его в таком состоянии. Я просто поверить не могла. Потом, когда хуже, казалось, быть уже не могло, Джордж рассказал мне про девушку.

Просто девушка, с которой он познакомился в библиотеке. Девушка с проблемами. Она была одержима им. Ничего не случилось, сказал он. И ничего не происходит. Она просто впилась в него. Девушка с серьезными проблемами.

Думаю, такое случается в большинстве браков. Я пытаюсь справиться. Когда с Джастин нельзя поговорить, все кажется настолько сложнее. Она просто лежит там. Не знаю, это ужасно расстраивает.

17 декабря 1978 года

Дорогая миссис Клэр,

прошу, примите запоздалую благодарность за прекрасный праздник. Увы, суфле из сладкого картофеля со мной «не поладило», но сейчас все хорошо. Меня весьма тяготило, что

17 декабря 1978 года

Дорогая миссис Клэр,

вообще-то я пишу, чтобы сообщить хорошие новости – о тех картинах, что ваш бедный племянник написал перед смертью. Их нашли. Да, это правда. Я была на рождественской вечеринке на работе у вашего сына. Стол был отличный, выпивки вдоволь, и было забавно разглядывать украшения, которые развесила секретарь – ангелы из пенопласта, или как там его, и блестки повсюду.

Уверена, вы не знаете, потому что Джордж так скромен, что у него отличный кабинет. Пока он общался и напивался джином, я пошла в этот кабинет и тут заметила картины. Засмотрелась и подошла поближе, чтобы разглядеть. Их было пять. Пять красивых видов побережья, на которых ваш сын Джордж Клэр написал свое имя.

Ваша преданная невестка,

Кэтрин.

4 января 1979 года

Дражайшая мама,

с Новым годом. По твоему совету я поговорила со священником. Он сказал мне, что в браке лучший выход – это прощение. Но я начала в этом сомневаться. Думаю, священник не знает о моей личной жизни, и обобщать несправедливо. Я начинаю подозревать, что у моего мужа серьезные проблемы и что он, вероятно, душевнобольной.

Видишь ли, человек, которого мы знаем как Джорджа Клэра, – это лишь оболочка: обаятельный, тут уж что есть, то есть, умный. Но это только иллюзия, химера. Свое настоящее «я» он скрывает ото всех в каком-то темном ужасном месте, отрезанном от мира. Я видела этого другого человека мельком, когда заставала его одного за какой-то повседневной заботой – например, он чистил ботинки и одну руку сунул в ботинок, а другой нежно протирал кожу, так, что это казалось чем-то сексуальным. Или точил ножи – сосредоточенно, пробуя остроту лезвия пальцем, с той же задумчивой нежностью во взгляде.

Видишь ли, мама, мы – животные. Мы знаем, когда мы в опасности. Это невозможно оспорить или сбросить со счетов. Мы знаем, что такое страх. Мы знаем, что это значит. Это инстинкт. Это реально – такое не подделаешь.

2 февраля 1979 года

Дорогая мама,

у меня было немного свободного времени, и я пошла одна в поле. Было холодно, но солнечно. Я шла, шла, думала о Боге и пыталась почувствовать Его вокруг, почувствовать, что Он присматривает за мной. Я чувствовала себя любимой. Им. Только Им. Даже не тобой и папой и уж, конечно, не Джорджем. Он мой враг. Я никому не могу доверять.

Кроме Бога. Мне следует стать монахиней.

16 февраля 1979 года

Дорогая мама,

какие хорошие новости об Агнес.

Если хочешь правду о таких вещах, я тебе расскажу, как узнала сама. Как меня начало тошнить. Постоянно тошнить. И та особенная тяжесть в животе, чуть колкая по краям, словно внутри меня конский волос. Я пошла к врачу, и он сказал мне, в чем дело. Это напомнило мне, каким был Джордж вначале. Как мы в первую очередь держались друг за друга. А почему? Я была слабой, неуверенной. Я не верила, что хоть на что-то способна. Не верила, что я достаточно хороша. Возможно, я полагала, что у Бога на меня планы. Но теперь я вижу, что это просто трусость. Просто оправдания за потерянное время. Я не виню тебя, мама. Ты всегда делала то, что считала правильным. Но это не было правильно, да?

Правда вот в чем: я только сейчас смогла понять, что моя судьба – в моих руках. Не твоих или папы. Не Джорджа. Не Фрэнни. Даже не Бога.

Мое тело принадлежит мне. Я сама строю планы.

22 февраля 1979 года

Дорогая мама,

я решила уйти от него. Ради своей же безопасности. Потому что недавно я сделала ужасное открытие. Как-то ночью – той ночью, когда утонул наш друг Флойд – Джордж пришел домой мокрый насквозь. Было очень поздно, и я услышала, что он в ванной. Он стоял там голый и держал рубашку, брюки, носки, и я видела, что все это мокрое, не просто чуть-чуть, а насквозь, словно он побывал в воде. Когда он поднялся наверх, я пошла взглянуть на его машину. Сиденье все промокло. Когда я нажала на подушку, потекла вода.

Случились и другие странные вещи, но худшее из всего – его отстраненность, его холодное пренебрежение мной. Будто он видеть меня не может.

Я завершаю это письмо следующим советом: если со мной что-то случится, не думай, что это был просто несчастный случай.

Домой

1

В первую очередь он едет туда. Это время нравится ему больше всего. Небо проясняется, солнце восходит.

Она стоит там с красными глазами, в той же больничной одежде, что и вчера, кутаясь в одеяло.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Да вот, надо навес починить.

– Что?

– На крыльце.

Она качает головой.

– Прямо сейчас?

– Что, слишком рано?

– А, ну да, который там час – семь?

– Без четверти. Пора за работу. – Он поднимает термос. – Я пришел с дарами.

– Это точно кофе? – спрашивает она с ноткой отчаяния.

– Да, мэм. С молоком и сахаром.

Она впускает его, и они бредут на кухню. В доме сыро и пахнет тленом. Все та же старая кухня. Тот же гудящий холодильник. Те же тесные шкафы, которые вечно открыты. Его потряхивает от ненависти к этому месту. Если бы не она, он бы просто зажег спичку – и вопрос закрыт.

– Как печка? Еще горит?

Он проверяет и убеждается, что дрова прогорели.

– Дай-ка опять разожгу. – Он ставит термос, открывает заслонку, закидывает еще дров и поджигает. – Вот так. Теперь лучше.

Она стоит и дрожит, бледная, красивая настолько, что смотреть тяжело. Он снимает пальто и свитер и протягивает ей.

– Надень вот. – Она сбрасывает с плеч одеяло и сует тонкие руки в рукава. – Тебе идет. – Он открывает термос и наливает кофе в чашку. – Выпей.

Она пьет.

Он моет ту самую банку из-под огурцов и наливает кофе для себя.

– Длинная ночь?

– Не то слово.

– Мне казалось, что так и будет.

Она пьет кофе.

– Вкусно. Спасибо.

– Может, присядем?

– Пойдем вот сюда.

Они несут кофе в гостиную и садятся на старый диван, она спрашивает про Уэйда, и он рассказывает о ранении брата, как тот на мине подорвался, всю историю.

– Ужасная война, – говорит она. – Хоть бы уже просто прекратили. Я видела кое-кого из тех ребят, так грустно.

– Ты там работаешь? Ну, в университетской больнице? Я видел у тебя бейджик.

– Учусь там на хирурга.

– То есть ты уже врач?

Она кивает.

– Боже, это невероятно. Ты неплохо справилась, да?

– Для той, чью мать убили?

– Да, – говорит он совершенно серьезно. – Ты так хорошо подавала чай, что я думал, будешь официанткой. Ты поила меня чаем.

– Да? И что, это было можно пить?

– Честно, чуть жидковато.

– Какая я была?

– Маленькая. И счастливая, – говорит он, – потому что знает – ей нужно это услышать.

– Хорошо. А ты?

– Я? Ну не знаю. Мы с братьями – нам нелегко пришлось. Я тоже потерял маму в этом доме. – Он вкратце рассказывает. – Мы просто пытались выжить.

– Какая жалость. Наверно, трудно было.

– Да. Но работа на твою маму типа помогла мне выкарабкаться.

– Так и не нашли, кто убийца, – говорит она. – Дело еще не закрыто.

Он не говорит ей, каким жутким был ее отец. Как его уговорили посидеть с Фрэнни в тот злосчастный день. Он так и не потратил деньги, которые оставил ему Клэр. Почему-то они казались грязными. Он вырыл ямку за домом дяди и закопал их. Возможно, они все еще там. Она не знает, что для обвинения ее отца не хватило улик, а вовсе не старания полиции. Если бы улики были, он бы все еще сидел в тюрьме, а ее, вероятно, растили бы бабушка с дедушкой. Но этого не случилось. Он думает, интересно, как это, когда тебя растил Клэр. Явно не очень.

– Ну, иногда лучше не знать, – говорит он.

Она с сомнением смотрит на него.

– О, знать – всегда лучше, – говорит она. – Правда – это все, что у нас есть.

Они решают прогуляться. Вместе, молча, когда солнце поднимается над горизонтом и сияет, они идут по полю и поднимаются на холм.

– Это все было наше, – говорит он и проводит рукой, словно волшебник. – Теперь на этой земле стоят одинаковые дома вдоль проулка. В город на работу ездят, – говорит он. – Раньше тут коровы паслись.

Они идут через лес под завывание старых деревьев.

– Тут раньше жил койот, – говорит он. – Я тут всю жизнь провел.

Дома он протягивает ей альбом.

– Вот, выкопал для тебя из недр сундука. История обыкновенного американского парнишки.

– В тебе нет ничего обыкновенного, Коул.

Он смотрит, как она листает, наполняя это все цветами своего прошлого.

– Это ты?

– Я и мой кореш Юджин. Мы вместе ходили в колледж. А это его бабушка. А вот Уэйд в форме. И Эдди, старший брат.

– Где он сейчас?

– В Лос-Анжелесе. Играет на трубе. Студийный музыкант. Для кино и все такое, преуспел, в общем.

– Женат?

– Нет. Он когда-то любил одну девушку. Не думаю, что забыл ее. У него было много девиц, но с ней не сравнить.

– Может, однажды они снова будут вместе.

– Возможно. Надеюсь, но не уверен.

– А никогда нельзя быть уверенным, вот в чем дело.

– Именно. – Он улыбается, она улыбается в ответ, и тепло разливается по его телу. – Тебе это кажется странным?

– Типа того. Но это ведь и хорошо.

– Рад, – говорит он. – Рад, что хорошо.

Она переворачивает страницу, сидит тихо-тихо, и он видит, что она нашла свою мать. На фото Кэтрин лежит на траве в бермудах[118], блуза завязана на поясе. Она улыбается, глядя на фотографа, словно бросает ему вызов.

– Эдди снимал, – говорит он. – Похоже, они были друг к другу неравнодушны. Конечно, она была старше и замужем. Мы все любили твою маму. Тебе нужно это знать. Она была добра к нам.

– Она красивая. – В ее голосе он слышит тоску.

– И ты тоже. – Он целует ее. – Я просто больше не мог ждать.

– Я хотела, чтобы ты это сделал. – Она плачет.

– Что с тобой?

– Не знаю. Это трудно, вот и всего. А я просто так одинока.

– Ну-ну, давай-ка положим этому конец. – Он обнимает ее и прижимает к себе. – Я здесь. Ты больше не одинока.

2

Он везет ее в город выпить еще кофе и рассказывает о своей жизни здесь, о браке с подругой детства и их дочери. Она смотрит в его голубые глаза, когда он говорит о бывшей жене и о том, как они были вместе, и видит, что он все еще любит мать своей дочери. Это заставляет ее немного ревновать и беспокоиться, но она улыбается и не подает виду. В глубине души она думает о любви, о том, что это такое, о несгибаемом терпении – и о том, что она и близко такого не видела.

В грузовике он возит ее по Чозену, показывает важные для него места – дом дяди на Дивижн-стрит, старую школу, куда теперь ходит в подготовительную группу его дочка, домик, где он жил с Патрисией.

Наконец он отвозит ее домой. Он это так называет, хоть и не живет там. Сначала она видит лишь акры пастбища, побитые поля кукурузы. Он глушит мотор, выходит, обходит машину и открывает ей дверь, берет ее за руку, и они идут по полю к старому дому, который ждет их.

– Конечно, все еще не закончено, – говорит он. – С год назад, когда мы с Патрисией расстались, я переехал обратно в старый дом дяди. Я купил этот кусок земли пару лет назад, пока никто его не приметил – уж очень он был хорош. Дом маленький, просто старый сельский дом, но я над этим работаю. Будет очень неплохо.

Он поворачивается и смотрит на нее голубыми глазами, на лице едва заметное выражение, сразу знакомое и новое. Она видит и мальчика, которым он был, и мужчину, которым он стал.

– Здесь красиво, Коул, – говорит она, и ветер треплет ее волосы. – Ветер совсем сумасшедший.

– Дует прямо вниз, да?

Они стоят на ветру.

– Прости, ты такая красивая, глаз не отвести.

– Правда?

– Честно.

Он целует ее долго и медленно, и она улыбается, смеется, и они оба смеются невесть из-за чего на безумном ветру.

3

Даже на расстоянии и без очков Джастин понимает, что это она. Она слышала, что ферму продали.

– Эй, – кричит она из дверей студии.

Девушка машет. Поразительное сходство. Приближается медленно, почти торжественно, длинные ноги в джинсах, песчаного цвета волосы.

– Я ищу Джастин.

– Ты ее нашла. Привет, Фрэнни.

Девушка не улыбается. У нее миссия, и не самая приятная.

– У нее было немного друзей, – говорит она.

– Ну, у нее была я. Очень соболезную по поводу твоей мамы, дорогая.

Джастин убеждает ее попить чаю в студии. Пока чайник греется, она показывает ей все.

– Я вот работаю над этими панно. Это по мотивам Луизы Буржуа[119]. Знаешь ее?

– Конечно. Отец заставлял меня изучать историю искусств.

– Я экспериментирую с новыми красителями.

Девушка пробегает пальцами по мягкому гобелену.

– Они такие красивые.

Чайник свистит, и Джастин заваривает чай. Фрэнни смотрит на фотографию близнецов.

– Они уже совсем взрослые, – говорит Джастин, протягивая ей чашку чая.

– Спасибо. Где они живут?

– В городе. Джон скульптор, Джесси – писатель, как его отец.

– Я читала его книгу. Хорошая.

– Обязательно скажу ему. Хотя можешь и сама – он в городке, работает в библиотеке.

Они сидят на диване у окна. Ветреный ясный день, комната залита солнцем. Джастин рада, что они сидят вот так, вместе. Она понимает, что им обеим это нужно. Им нужно поговорить о Кэтрин.

– Знаешь, я учила ее вязать. Она вязала тебе свитер и так этим гордилась. Мы гуляли подолгу. Она была такая красивая и добрая. Вы практически не расставались. Она обожала тебя. Брала с собой повсюду.

– Я ее не помню.

– Она была прекрасным человеком.

Девушка сердито мотает головой.

– Тогда почему она мертва?

– Не знаю. У меня нет ответа. Иногда вот просто случается.

Но девушка понимает, что она сама в это не верит.

– Я не могу с этим смириться.

– Вижу. И не надо. Никому не надо.

– Мне нужно знать, – говорит она. – Нужно знать, что на самом деле произошло.

Возможно, это жестоко, но она не может не спрашивать.

– Что тебе сказал отец?

– Он никогда не говорит о матери.

– Как думаешь, почему?

Она пожимает плечами.

– Они не любили друг друга.

– Возможно. Но ее убило не это.

– Тогда что?

Джастин мотает головой.

– Если бы я знала. – Она не упоминает аварию и то, как она подозревала – просто интуитивно, – что с дороги ее заставил свернуть отец Фрэнни. Она не упоминает три операции на ногах, которые ей пришлось пройти. Она не спрашивает, как там Джордж и как обернулась его жизнь, просто потому, что ей все равно. И она думает, интересно, не кажется ли это Фрэнни странным и невежливым. Но Фрэнни тоже не говорит о нем. И, возможно, молчаливого избегания этой темы ей достаточно.

– Я живу в Сиракузах, – говорит Фрэнни в ответ на вопрос Джастин. – Строго говоря, я всю жизнь учусь. Сейчас вот на хирурга. – Она говорит о том, как это тяжело. Как все время она пытается что-то доказать.

– Доказать, что ты умна?

– Нет. Это-то я всегда знала. – Она смотрит широко раскрытыми глазами, словно ей трудно сказать вслух. – Доказать, что я не виновна.

– Потому что ты была там?

Она кивает.

И плачет.

– Он запрещал мне говорить об этом. А мне было так нужно. – Она просто рыдает, и Джастин чувствует, как возвращается ее ненависть к Джорджу. – Мне было так нужно.

Джастин обнимает ее.

– Ну-ну, все хорошо. Тебе не из-за чего чувствовать себя виноватой. – Она долго прижимает ее к себе.

Когда она наконец ее отпускает, то говорит:

– Мама обожала тебя, Фрэнни. Она бы так гордилась тобой, тем, что ты делаешь.

– Спасибо, – говорит она и явно хочет в это верить.

Они обе откидываются на подушки, усталые, с облегчением.

– Знаешь, – говорит Джастин, – может быть, прямо сейчас она смотрит на нас и рада, что мы вместе.

Они обе задирают головы и смотрят на потолок.

– Помашем?

Фрэнни впервые улыбается.

– Привет, Кэтрин! Я тут сижу с твоей прекрасной дочкой.

– Мам, как там дела на небесах?

Они так сидят, запрокинув головы, глядя на что-то – в пустоту. Вдруг по комнате словно проносится ветер. Люстра качается и звенит, на улице сухие листья прижимаются к стеклу, будто руки кого-то, кто хочет войти[120].

Тень смерти

Она звонит совершенно внезапно. Несколько минут они говорят о доме, о том, как она его приводит в порядок.

– Продажа через два дня. Я успеваю.

– Это хорошо, Фрэнни. На самом деле, огромное облегчение.

– Я нашла мамины письма.

– Да? – Он и не знал об их существовании.

– Они были не слишком милые. Она там всякое сказала про тебя.

– Ну, меня это не удивляет. Фрэнни, ты же знаешь, мама страдала депрессией.

– Да, ты мне так говорил.

Он вздыхает.

– Слушай, не надо, а?

– Папа, я хочу знать.

– Это не телефонный разговор.

– Она ненавидела жить там.

– Знаю, – признает он.

– Она называла это место Сибирью.

– Да, похоже на то. Изоляция – это тяжело. Нам обоим было тяжело.

– Она была несчастна. Несчастна с тобой, папа.

Он не отвечает – похоже, нечего сказать. Потом он говорит:

– Я делал все, чтобы она была счастлива, Фрэнни, правда.

– Угу.

– Ты что, не веришь мне? Я делал для этой женщины все.

– Ты никогда не говорил о ней. Почему?

– Не знаю. Боялся.

– Боялся?

– Думал, ты будешь еще больше скучать.

– Неправда.

– Ну, тогда у меня нет для тебя ответа.

– Слушай, – говорит она. – Я хочу, чтобы ты кое-что знал. Я больше не буду звонить.

– Что это значит?

– Я не могу простить тебя. Я не прощаю тебя.

– Фрэнни, давай не…

– Пока, пап.

Он держит трубку и слушает гудки. Есть и другие звуки – скрежет колес тележки с почтой, в основной комнате обитатели смеются над телепередачей, кто-то стучит в дверь.

– Заходите.

Это Родни, сотрудник, он принес почту.

– Эй, мистер Клэр, тут для вас кое-что есть. Думаю, важное.

– От кого?

– Написано, что от окружного прокурора Олбани.

– Дай сюда, – говорит он, выхватывает большой конверт и пробегает пальцами по краям. Он с трудом различает коричневый цвет. Родни дает ему ручку, и он подписывает квитанцию, не в силах унять дрожь в руке.

– Уверены, что мне не нужно прочесть вам вслух?

– Бога ради, Родни, я, блин, не инвалид!

– Ладно, мистер Клэр. Просто хотел помочь.

– Мне не нужна помощь. Спасибо.

Он ждет, когда сотрудник выйдет и выкатит свою скрипучую тележку, потом вскрывает конверт и достает письмо.

Буквы сливаются в сплошную темную массу. Он достает из ящика лупу и водит ею над письмом, улавливая лишь обрывки: «…уведомить вас… важные новые улики… новое расследование… убийство Кэтрин Клэр».

Внизу написано:

«С уважением,

Уиллис Б. Хоуэлл, окружной прокурор».

«Уиллис», – думает он с искренним сожалением – он тронут, что столько лет спустя она не забыла его.

На первое ноября по прогнозу мокрый снег, сильный ветер. Он вызывает по телефону такси и говорит оператору, что едет на прием к эндокринологу.

Час спустя за ним приезжают.

– Ваше такси, мистер Клэр.

Официальный диагноз – диабетическая ретинопатия, но для него это просто проблемы со зрением. Читать очень трудно, скоро он ослепнет, а все из-за сосудов, которые, словно медузы, застилают ему глаза. «Ну и что, – думает он, – есть же трость, верный помощник». Несмотря на погоду, он одет по-летнему под легким плащом. Старые мокасины. Опираясь на руку медсестры, он выходит в большой холл. Он тут пробыл почти год – так и свихнуться недолго. Поначалу его навещала дочь, но у нее сейчас своя жизнь. Не хватало ей еще и со стариком возиться.

Ему было больно, что она не поделилась новостью и что он узнал о свадьбе дочери из газеты. Ему кажется весьма ироничным и довольно тревожным, что теперь ее зовут Фрэнсис Хейл. Но, по правде говоря, Коул ему всегда нравился. Почти неделю он просидел в кресле, думая, что послать ей. Что-то хорошее, полезное. Он листал каталоги, которые лежали в гостиной – кухонная утварь, полотенца с монограммами, тарелки и так далее. Но все не то. В конце концов он так ничего и не послал.

Он решил, что после его смерти у нее будет куча денег. Сможет купить что захочет. Эта мысль его немного утешила. Они пытались быть близкими – упорно пытались. В конце концов тут его ждал провал. Позорный провал.

Такси ждет его. Лиза, его любимая медсестра, помогает ему сесть в машину. Она хорошенькая девушка, замужем за одним из врачей, геронтологом, и он часто думает, что его дочь, хирург, ведет похожую жизнь – и гордость почти невыносима.

– Доброе утро, – говорит он шоферу, садясь на заднее сиденье. В такси пахнет ананасом и каким-то средством для волос. Сейчас все таксисты с Ямайки.

– В клинику? – спрашивает он с сильным акцентом.

Джордж достает из кармана купюры, перевязанные резинкой, и роняет на сиденье.

Мужчина поднимает их.

– Что это?

– Планы изменились. – Он дает ему адрес. – Ну, то есть если вы не слишком заняты, ехать-то далеко.

– Нет, я отвезу вас. Без проблем.

Шофер едет по Фармингтон-авеню, выезжает на шоссе, поворачивает на юг. Джордж готов ехать до побережья эти сорок минут. Они проезжают знакомые городки – Мидлтаун, Киллингворт, Клинтон. Городки его юности, думает он мрачно, со всеми их жалкими драмами. Они едут вдоль воды, и он опускает окно, в которое тут же врывается холодный морской воздух.

Они приезжают в Вестбрук, к Поющему мосту. Сезон завершился, и народу нет. Он просит таксиста подъехать к докам. Его ждет лодка ДеБирса. Старый друг.

– Эй, чего это вы? – спрашивает шофер, глядя на закрытый офис и пустую парковку. – Нечего вам тут делать в такой день.

– Все нормально.

– Вас подождать?

– Нет, я уже договорился. У меня тут встреча с одним типом. По фамилии Сведенборг.

Таксист качает головой.

– Вы не в себе, сэр. Поосторожнее там.

Он ждет, когда такси уедет.

Опираясь на трость, он медленно идет к причалу в самом конце. Столько лет он берег эту лодку, платил за зимнее хранение и выводил весной, он сказал им там, чтобы через неделю убрали ее – ну, теперь это больше не нужно.

– Прошло много времени, – говорит он лодке и аккуратно садится в нее. Он не теряет времени на сантименты и опускает паруса практически на ощупь. Он и во сне такое смог бы сделать. Запускает мотор и выходит в пролив. Он еще достаточно видит, чтобы различать смутные очертания и полосы света на берегу. В это время года там никого нет. Прилив, быстрый холодный ветер. Плотные низкие тучи – видимо, будет дождь. Он чувствует в воздухе запах дождя, приближающейся бури. Она дергает океан в разные стороны. Как взволнованная женщина.

Он плывет, а потом на глубине глушит мотор, поднимает паруса, в ушах ревет ветер. Ветер переменчив. Ему хочется кричать. Он знает, что нужно развернуть парус, но толку-то.

Он сворачивает паруса. Линь натягивается, режет ладонь.

Вскоре темнеет. Он один в пустом океане. «Для такого не нужен план», – думает он. Ему даже не нужно зрение. Он открывает бутылку доброго виски, которую приберег для этого случая, и делает долгий глоток. Он пьет и пьет, пытаясь забыться, потерять себя.

Он встает, раскинув руки, будто в ожидании Бога. Вода поднимается под кормой, и на кратчайший миг он словно воспаряет. Нос ухает вниз, будто кит, бьется о волны. Он роняет линь и нетвердыми шагами идет подобрать его, но укосина бьет его по голове, и он падает. Он чувствует любовь. Любовь, будто теплый поток.

Начинается дождь. Холодные большие капли у него на лице.

«Теперь недолго», – думает он. Он надеется, что по крайней мере это будет жестко. А потом каким-то образом закончится. Закончится непременно.

Благодарности

Это был и правда счастливый день – даже, можно сказать, очень счастливый – звезды встали так, что Гари Фискетджон прочел рукопись этой книги, и каждый день с тех пор я благодарила писательских богов за это чудо. Я глубоко признательна ему за великолепную редакторскую работу и за то, что помог мне снова поверить в себя. Также огромная благодарность замечательным сотрудникам издательства Knopf, которые помогли создать эту книгу, – Рути Рейснер, Лидии Бюхлер, Анне Зарофф-Эванс, Кассандре Паппас и Клэр Брэдли Онг.

Другая удача привела меня однажды в Институт искусств Кларка, где по счастливой случайности Адриенн Бакстер Белл читала лекцию именно о Джордже Иннессе! Конечно, к тому времени я уже купила и прочла ее отличную книгу «Джордж Иннесс и его визионерский пейзаж», но теперь услышала, как она говорит о художнике и его необычайной одержимости Эммануилом Сведенборгом, и это помогло мне лучше понять, как построить роман.

Другие незаменимые источники, которые я использовала, включают в себя книги «Джордж Иннесс и наука пейзажа» Рахиль Зиди ДеЛу, «Различные точки зрения в картинах школы реки Гудзон» из Метрополитен-музея, «Сохраняя нарисованное прошлое: эволюция подходов к сохранению настенной живописи» под редакцией Роберта Гоуинга и Эдриана Херитиджа, «Кант о Сведенборге: сны духовидца и другие работы» под редакцией Грегори Р. Джонсона, «Дневник сновидений» Эммануила Сведенборга, «Разнообразие религиозного опыта. Исследование человеческой природы» Уильяма Джеймса и «Эммануил Сведенборг: универсальный человек и взаимодействие души и тела» под редакцией Джона Фарины.

Хочу поблагодарить своего агента, Линду Честер, которая все эти двадцать лет была рядом как друг и юрист – за то, что необычайно быстро возвращалась ко мне, особенно когда дело касалось новых страниц, и за то, что всегда знала, что нужно сказать, чтобы побудить меня сделать их лучше. Я бы не смогла проделать эту работу без нее. Хочу поблагодарить Гари Джеффа просто за все, что он делает и как блестяще это у него получается.

Мои добрые друзья агенты по недвижимости тоже очень помогли, это Дон Мур, Бет Пайн, Нэнси Рот и особенно Сью Баум – она свозила меня на совершенно особенную ферму, которую, как ей было известно, я не собиралась покупать и которая подарила мне вдохновение и семейную историю, необходимые, чтобы начать. Спасибо чудесным коровам на ферме Кук в Хэдли, штат Массачусетс, которые были неизменно искренни и внесли свой вклад в мороженое, которым я подкреплялась, пока собирала материал, и доярам с фермы Мидоубрукс в Кларксвилле, штат Нью-Йорк, за то, что отвечали на мои вопросы, когда приносили молоко.

Хочу поблагодарить наших соседей Джейка и Арлин Херцог, Джейка Херцога-младшего, Анджело и Клэр Дунукос, Курта и Джойс Андерсон, Джанет Бриз и Джона Бриза за замечательные истории о нашем городке и тех, кто жил в нашем доме на протяжении двух столетий: души многих из них помогли сложиться этой книге. Также благодарю от души Джилл Силверстайн, моряка Майка Донована и специалиста по койотам Джозефа Кеа.

И, наконец, хочу поблагодарить свою семью: мужа Скотта за неистощимую веру в труд и упорство, без которых невозможно все остальное; наших детей Ханну, Софи и Сэма за необычные идеи, творческую жилку и необычайно полезные советы; и Дэйзи, долгие прогулки с которой неизменно вели к новым открытиям. И спасибо моим замечательным родителям за их любовь и постоянную поддержку. Без вас я бы не смогла это сделать.

Элизабет Брандейдж

Элизабет Брандейдж окончила колледж Хэмпшир, училась в киношколе университета Нью-Йорка, работала помощником сценариста в Американском институте киноискусства в Лос-Анджелесе, получила степень магистра искусств и награду имени Джеймса Миченера в писательской мастерской Университета штата Айова. Она преподавала в ряде колледжей и университетов, в частности в колледже Скидмор, где вела курс писательского мастерства. Проживает в Олбани в штате Нью-Йорк.

Примечания

1

Пер. А. Я. Сергеева. В оригинале буквально: «Та, кто пылает юностью и не знает предрешенного жребия, связана законом с тем, кого презирает». – Здесь и далее прим. перев.

2

Керамическая плитка в сине-белых тонах, исходно производилась в г. Делфт (Нидерланды), но стала настолько популярна, что подобную начали изготавливать в других городах и странах.

3

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский философ, родоначальник движения трансцендентализма, в основе которого – идея социального равенства и близости к природе, познание мира на основе выхода за его пределы. Персонаж вспоминает эссе Эмерсона «Аристократия».

4

Частный университет в США (г. Трой, штат Нью-Йорк), старый (осн. в 1824 г.) и достаточно престижный.

5

Институт искусств Стерлинга и Франсин Кларк, при нем есть художественный музей с работами прославленных старинных и современных живописцев.

6

Роман Дж. Джойса (1920), традиционно считается очень трудным чтением.

7

Сосиски, обжаренные в тесте из кукурузной муки, подаются на деревянной палочке.

8

Название городка переводится как «избранный» и, возможно, ассоциируется у американского читателя с одноименным городом-призраком.

9

Галстук в виде шнурка с декоративным зажимом или узлом, ассоциируется с образом ковбоя.

10

Народный музыкальный инструмент. По звуку похож на распространенный импровизированный инструмент – расческу с наложенной на зубья папиросной бумагой.

11

Известный фолк-певец, также исполнял протестные песни.

12

У тебя красивые глаза (исп.).

13

Девушки (исп.).

14

Герман Мелвилл (1819–1891) – американский писатель, автор классического романа «Моби Дик», философской притчи, оформленной как рассказ о китобоях.

15

Подвесное украшение из нескольких трубочек и маятника, при колебании издает мелодичный звон.

16

Колумбус-Серкл, или Площадь Колумба – круговой перекресток на Манхэттене в центре Нью-Йорка.

17

Сериал о военных врачах.

18

Американский пейзажист (1825–1894).

19

Группа американских пейзажистов, изображали эффектные романтические пейзажи окрестностей реки Гудзон.

20

Известная картина начала XX в.

21

Городок в штате Западная Виргиния, основанный ирланлскими иммигрантами.

22

Французский художник (1848–1894); упоминается самая известная его картина.

23

Колледж Уильямса, частный вуз в Уильямстауне (штат Массачусетс).

24

Рубашка из плотной мягкой ткани, с пуговицами на мягком воротничке, считается менее «строгой», чем классическая костюмная модель.

25

Картина Караваджо.

26

Они же Беркшир-Хиллс, поросшие лесом горы в Аппалачах, популярное место туристических поездок.

27

Популярный в Америке газированный напиток, «корневое пиво» (среди ингредиентов корни дерева сассафрас), бывает алкогольным и безалкогольным.

28

Кинодрама 1961 года.

29

Детская игрушка, похожа на бинокль, в который вставляют пластинки с парными изображениями, и в итоге создается иллюзия, что видишь объемные сцены.

30

Университет Сагино-Вэлли (Сагино – крупнейший город штата Мичиган).

31

Французская народная песенка; существуют различные ее переложения и версии на разных языках.

32

Роман Диккенса.

33

Экранизация одноименного готического романа Ширли Джексон.

34

Его здесь нет (исп.).

35

Джазовая песня в исполнении известного трубача и певца.

36

Направление в послевоенной архитектуре разных стран мира. Постройки отличались функциональностью, возводились преимущественно из недекорированного железобетона.

37

Американский пейзажист (1801–1848), основатель школы реки Гудзон.

38

Томас Икинс (1844–1916) – американский художник-реалист.

39

Эммануил Сведенборг (1688–1772) – шведский ученый, мыслитель и мистик.

40

Английский поэт, художник, гравер, создатель собственной мифологии, негативно относился к официальной церкви.

41

Американский философ и психолог (1842–1910), в числе прочего автор работ по философии религии.

42

Та самая книга, в которой Сведенборг описал потусторонний мир якобы на основании личного опыта.

43

Однотипные малоэтажные жилые дома, стыкующиеся боковыми стенами, появились в Великобритании в Новое время в период бурного роста городского населения как довольно экономичный вариант жилья.

44

Электромеханическая пишущая машинка.

45

Американский джазовый певец.

46

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник, автор картин, изображающих сцены повседневной жизни.

47

Британский автор-исполнитель.

48

Книга, написанная в стилистике библейских пророчеств, ниже Уиллис приводит цитату из нее.

49

Гюстав Курбе (1819–1877) – французский художник-реалист, известен, в числе прочего, лишенными романтической идеализации изображениями крестьян.

50

Еврейская выпечка типа бублика.

51

Блюдо из говядины, в еврейской кухне считается праздничным.

52

Картина французского художника-романтика Эжена Делакруа (1798–1863), изображает напуганную и встревоженную юную девушку.

53

Джон Китс (1795–1821) английский поэт-романтик.

54

Пер. С. Я. Маршака.

55

Политика расовой сегрегации в ЮАР во второй половине XX века.

56

Политическая активистка и писательница (1869–1940), развивала идеи анархизма и борьбы за права женщин.

57

Русский революционер-анархист и ученый-географ (1842–1921).

58

Блюдо мексиканско-техасской кухни из фарша с острым перцем.

59

We Shall Overcome, песня Пита Сигера, одна из самых известных песен протеста.

60

Австрийский поэт (1875–1926).

61

Норвежский писатель (1859–1952), романист и драматург.

62

Почти 38 по Цельсию.

63

Американский салат из капусты.

64

Бридж и канаста – карточные игры, маджонг – китайская игра типа домино. В канасту и маджонг играют обычно вчетвером, в бридж – парами или командами.

65

Песня Грэма Нэша (1970).

66

В оригинале используется термин из области парусного спорта.

67

Составная часть рулевого устройства.

68

Скандинавский тост, примерно соответствующий русскому «Ваше здоровье».

69

Перевод М. Лозинского.

70

Евангелие от Иоанна, гл. 11, стих 26.

71

Т. е. дети богачей.

72

Песня All You Need is Love.

73

Сильное успокоительное, может вызвать привыкание.

74

Разновидность игрового автомата.

75

Буддийская мантра.

76

Богатый и престижный район Нью-Йорка, здесь также сосредоточены крупнейшие музеи города.

77

Хищная птица, питается рыбой.

78

Династия итальянских художников XVI–XVII вв., приблизительно современники Караваджо, считаются его антиподами в творческой манере.

79

Строчка из популярной песни «Отель „Калифорния“».

80

Философско-эстетическая категория, нечто вызывающее изумление, восторг и одновременно страх.

81

Состояние измененного сознания под воздействием наркотиков.

82

Автор известнейшей картины «Крик».

83

Сборище демонов; в поэме Джона Мильтона «Потерянный рай» – столица Ада.

84

Фильм 1956 г., драматический вестерн.

85

Блюдо индийской кухни, острый бобовый суп-пюре.

86

Американский пейзажист (1826–1900), представитель школы реки Гудзон.

87

Мебель работы выдающегося мастера XVIII в. Томаса Чиппендейла, славилась прочностью и удобством.

88

Американская мебель рубежа XVIII–XIX веков (названа в честь соответствующего периода в политике США), отличалась геометрическими формами.

89

Американский художник-абстракционист, манеру отличало хаотичное нанесение на холст линий и царапин.

90

Американский художник, полотна зрелого периода выглядят как однотонные поверхности, пересеченные линией другого цвета. «Голос» выглядит как раз так – белый с сероватой вертикальной полосой ближе к правой стороне.

91

Картина названа стихом из 22-го Псалма (далее в тексте сказано «не убоюсь зла»).

92

Американская группа, существует до настоящего времени, играет блюз-рок.

93

Книга Хью Пратера, написана в форме заметок, дневниковых записей, самонаблюдений, афоризмов.

94

Накидка, прикрывающая голову, часть сирийского женского костюма. В христианской иконографии – одеяние Богоматери.

95

Моющее средство для кухни.

96

Особого плетения, в рубчик.

97

Католический рождественский гимн.

98

Учение о поведении людей и животных, исходит из того, что все поведение состоит из реакций на определенные стимулы.

99

Туфли без шнурков, похожие на мокасины, только на каблуке.

100

Комедийный телесериал.

101

Она уехала в школу в Калифорнии (исп.).

102

Полагаю (исп.).

103

Пушистый легкий бисквит, традиционная американская выпечка.

104

В Соединенных Штатах – учебное заведение с двухгодичной программой, после которого часто продолжают обучение, например в университете, для получения степени бакалавра (т. е. Джордж теперь работает в «менее престижном» месте).

105

Комедийный сериал, центральные персонажи – супружеская пара и их дочь.

106

Архитектурный элемент, подобие застекленной башенки, предназначен для освещения пространства (лестницы, мастерской и пр.).

107

Разновидность кровяной колбасы.

108

Песня группы America.

109

Улица на Манхэттене, исторический центр Финансового квартала.

110

Популярный морской курорт на Лонг-Айленде.

111

Город в штате Нью-Йорк.

112

Английская королевская династия (к ней принадлежали Генрих VIII и Елизавета I). Архитектурный стиль того времени – разновидность поздней готики.

113

В данном случае – название детской игры.

114

Марк Ротко, художник-абстракционист.

115

Известная сеть универмагов.

116

Комедийный сериал о многодетном семействе (транслировался с 1984 по 1992 год).

117

Американская поэтесса, публицист, феминистка (1929–2012).

118

Широкие шорты до колен.

119

Американская художница и скульптор (1911–2010). Русскому читателю, возможно, известны ее огромные металлические скульптуры пауков, одно время стоявшие во дворе Эрмитажа.

120

Возможно, отсылка к классическому роману Эмили Бронте «Грозовой перевал» (рассказчику кажется, что в окне не ветка, а рука покойной Кэтрин Эрншо).

Content

Элизабет Брандейдж
Увиденное и услышанное

Отзывы о романе Элизабет Брандейдж «Увиденное и услышанное»

Ферма Хейлов

Часть первая

23 февраля 1979 года

Чозен, Нью-йорк, 1978

Исчезни

История жизни

Однажды ты пожалеешь

И все исчезает

Животноводство

Те, кто берет

Часть вторая

Крутой поворот

Тайный язык женщин

Пейзаж с фермой

Реальность незримого

Тайны природы

Борьба за существование

Часть третья

Увиденное и услышанное

О, придите, поклонимся ему

Часть четвертая

Поскольку

Потом

Бихевиоризм

Научный склад ума

Свободный ветер

Часть пятая

Инвазивные процедуры

Изгнание

Домой

Тень смерти

Благодарности

Элизабет Брандейдж

Примечания