Алексей Гедеонов

Дни яблок

Конец теплу.

Еда из яблок.

Кто выйдет с нами поиграть?

Все мы странствуем поневоле. Как беглецы, как беженцы.

Покуда легок шаг — мы живы. Спешим спасаясь, спим вполглаза, едим не досыта, не знаем устоев, притворяемся, нарушаем и не верим.

Мы слушаем ветер. Читаем знаки. И отводим взгляд — чужой, особо пристальный, недобрый. Ведь что угодно может быть.

Мы являемся на свет с врождённой любовью к безделицам и барахолкам, умеем выторговать даже у судьбы — хоть ненадолго. Лишнего не просим, говорим, что знаем или половину правды — ведь все шутки из рая, и даже насмешки, если не со зла.

Люди повсюду желают знать — и спрашивают… Верят ответам, боятся их, считают нас опасными, смешными или убивают, когда всерьёз.

Нам снятся пожары и отступления, мы быстро собираем скарб и уходим, не оглядываясь. Прочь от знания и Дара. Травы и сосны вдоль дорог приветливы к нам, и путь не страшен, но рано или поздно всё возвращается на старый круг — от снов не спрячешься, от себя не сбежишь.

Мы не кочевники, не иноверцы, не инородцы — мы беглецы. Это у нас в крови.

Милосердная Матерь Божия Остробрамская, Радетельница странных, помилуй нас.

A.D. 1987

Она дожидалась меня в подъезде. На площадке, у окна, уткнувшись лбом в пыльное стекло. В очередной раз я пожалел, что чёрного хода в доме больше нет, давным-давно, ещё с войны.

Она была похожа на всех остальных — серое лицо, тусклый взгляд, растрёпанные волосы, нервно подрагивающие руки.

— Ты, — сказала она мне, оторвавшись от созерцания облетающего садика за окнами, — ты Саша? Из тридцатой школы, за базаром? Колдун, да? — И она ухватила меня за куртку.

— Допустим, Саша, — ответил я ей, — и школа тридцатая. Всё остальное немного не так. Дайте пройти.

— Я от Фаины Борисовны. Ты должен мне помочь, — продолжила она. — Он за мной ходит.

Я помолчал. Она поправила волосы, судорожно вздохнула и прошептала:

— Ходит за мной. Зовёт. Плачет. Я не сплю, мучаюсь, седуксен пью — только хуже стало. Фая Борисовна говорит — ты в силах что-то с таким сделать. Помоги. Я хорошо заплачу.

— Ну, ладно, — сказал я, — пойдёмте…

Мы поднялись на один пролёт вверх, домой, я открыл первую дверь, вторую — по ногам здорово сквозило. Сам по себе коротко тренькнул дверной звонок. У меня начало ломить запястье. Где-то рядом обретался призрак, неупокоенная душа, игош[1], суть.

— Проходите, — сказал я женщине. — Прямо по коридору, там увидите, кухня. Садитесь на стул с круглой спинкой. Ничего не трогайте…

Я зашёл на кухню вторым. Уж очень меня беспокоили двери, входные.

Женщина сидела прямо, словно палку проглотила, серая пелена отчаяния укутывала её так плотно, что черты лица выглядели смазанными. Я обошёл стол и уселся напротив гостьи.

— Спрашивайте, — сказал я.

— Что мне делать? — встрепенулась женщина и сразу как-то обмякла. — Что с этим делать?

— Неправильный вопрос, — хмуро сказал я. — Подумайте ещё.

— Чего он хочет? Чего? — отчаянно зашептала женщина. — Боюся, что… — И она заплакала, крупными такими слезами, совершенно пыльного цвета.

Я подождал, посмотрел за спину тётки, глянул в окно — через час в «Лире» киношка.

— … Снится каждую ночь, — продолжала женщина, — и зовёт, и плачет: «Мама, — говорит. — Тут так темно! Забери меня, мама!» Не могу больше. Раз в два дня к нему бегаю, шоколадки любимые его ношу, цветочки посадила, барвинок, попа звала — не помогает ничего… Всё снится. Зовёт и плачет. Сердце разрывается…

Рядом с нею, кляксой невнятного дыма заклубился огрызок её отчаяния, из серого, клубнеподобного сгустка начали вытягиваться тоненькие ростки — ручки, ножки. Женщина глухо и тоскливо взвыла:

— Сыночка, — всхлипнула она и заплакала.

Игош, марение, призрак, неживая суть её ребёнка, проросшая из тоски и страха, колебалась у стола. Фантому было тяжело. Не каждый день такие, как он, лицезреют таких, как я.

Тень мальчика протянула к матери полупрозрачные руки.

— Господи, — пробормотала та, — холодно-то как у вас. Так чего он является? Не успокоится никак…

— Хороший вопрос, — отозвался я. — Помогу вам, — и дар жаркой волной ударил мне в голову. — Только стоить будет дорого. Просто так не отстанет. Раскормили вы покойника.

Женщина быстро отёрла лицо.

— Да ну… — сказала она. — Где ж раскормили? Худущий был, как ты вот.

— Всё плачете и плачете… — сказал я, заслышав глухой, словно из-под воды, звук колокола, — а он от этого мокнет, там. И меняется. Восемь лет ему было, худой, да, высокий для своих лет. Долго болел. Что-то с кровью не так. Умер месяц назад, теперь ходит к вам день в день, о рисунках каких-то разговоры и про солдатиков… Не тех вы ему в гроб положили. И плачете, не отпускаете. Не только вы, кто-то ещё… Тома, Тима??

— Тёма, — всхлипнула женщина, — брат его младший…

Тощее личико фантома исказилось. Синие губы зашевелились, тщетно пытаясь выпустить в земной мир иные слова ~ мертвые.

— Меняется, да, — заторможенно повторила тётка, — а ведь я его увидала… разочек. Вечером. И лицо было, как будто и не его. Чужое.

Мне стало очень холодно. И колокол звонил, глухо и тоскливо…

Нынче я почти не вижу мост. Так мельком, краешком глаза, иногда. Но знание по-прежнему обрушивается на меня, поглощая и обминая под себя нынешнее время — мои слова, поступки…

Такое…

Я стоял у нас на кухне перед преждевременно состарившейся зарёванной тёткой, в руках у меня была наша корзина с луком. Старая и грязная.

— Возьмите, — сказал я женщине, и губы мои словно онемели, такой холод воцарился вокруг, — идите на улицу, раздавайте людям. Как луковицу кому-то отдаёте, говорите: «Антон».

— Так и звали его, — как-то обречённо прошептала женщина, — Антосик, Тошенька, детка…

Фантом дрогнул и будто бы вырос. Я, словно случайно, столкнул со стола нож…

— Идите, — почти не разжимая губ, сказал я женщине, — идите. Деньги под клеёнку. Бегом на улицу. До заката два часа осталось… Лук раздайте. Весь.

И я дотронулся до её лба.

Все мы странствуем, идём сквозь испытания. Царапины, оставленные чужой болью, зарастают медленно. Тень, где совсем не слышно ни реки, ни гусей, всё крепнет и удлиняется, подобно сумракам осенним. Дар не подарок.

Мне удалось разорвать морок вокруг посетительницы.

— Бегите, — прошептал я, когда знание снизошло. И она отправилась к дверям. Сначала неуверенно, мелкими шажками, потом быстрей, а наш очень прямой коридор казался всё длиннее и длиннее — мне и ей, ей и мне. Входные двери распахнулись перед женщиной сами собой, одна и вторая — я попросил их, как всегда — как всегда, они согласились. Даже и на вторую просьбу: не впускать и не выпускать никого… какое-то время.

Я повернулся вокруг себя, слева-направо, как положено. Фантом, заметно подросший, глядел на меня, не моргая, нож на полу не давал ему двинуться с места.

— Deus Meus, — быстро сказал я и холод рассеялся. — Deus benedicte. Ты моя сила и крепость, Слово Твоё верно, дело моё крепко. Ведь сказано — просите, и воздастся. Именем Твоим заклинаю и требую — Vade! Ab insidiis diaboli, libera nos! Тебе лишь: царство, и сила, и слава, Domine.

Игош содрогнулся в последний раз и, теряя всякое сходство с маленьким белобрысым мальчиком, заметно изменился.

— Я гибну, — сказала суть, — но не в последний раз. Ты сам позовёшь меня. Теперь иду, — взвизгнула она, — с собой унесу частицу тебя, — и, выставив перед собою почти прозрачные руки, рванулась вперёд.

— Все вы так говорите, — сказал я. — И без разрешения. Вон отсюда! Absit omen.

Я отодвинул стол. Немного, всего на несколько сантиметров. Под ножкой его, на половице, обнаружился пасынок доски — «живой сучок», изъян, выход, несущий на себе немалое количество царапин ножом, будто шрамов.

Я сел на пол и процарапал на «пасынке» ещё несколько чёрточек — очередной треугольник. Суть, утратив всякое людское подобие, рявкнула, испустила облачко пыли и рухнула в слабо серебрящийся трёхсторонний «выход».

— Проходящий между нами ушёл, — добавил я. — Слово сказано. Амен.

Осень идёт медленно.

Долго спускается, отщипывает свет по крохам, не любит спешки и точных определений.

Девица Сентябрь выпускает птиц, собирает нити Богородицы и нижет чётки из рябины. Дама Октябрь, бывшая восьмой, но ставшая десятой — подкручивает часы и разворачивает зеркала лицом к стене: «Они слишком прямолинейны! — считает Дама Октябрь. — И лгут».

Госпожа Ноябрина всегда недоговаривает, стара и опасна. Её цвета — чёрное с серебром, седые пряди скрывают взгляд. У неё хрустальный шар, весь в трещинах и пыли — ничего хорошего она не обещает. Лишь мелкие досады и большие бедствия.

Каштаны отщёлкали розарием[2], приближая Поминовение Усопших.

Шустрыми рыжеватыми зверьками разбегаются по остывающей земле листья. Воздух по утрам пахнет сладостью, холодом и дымом. Являются хризантемы: жёлтые кореянки и тёмно-красные авроры, золотистые эноны и простенькая изморозь. Прохожие — парочки, пенсионеры и дети в сквериках — разговаривают, выпуская из губ невесомый парок, словно душу в обмен на улыбку собеседника.

Серые гуси, утлые тени моего дара, всё так же горестно плачут, покидая край весёлый… Ведь вместе никогда.

Студёный ветер Борей радостно трубит в опустевшем небе, приветствуя грядущее царство госпожи Ноябрины. Поступь её легка, в заплечной котомке полно всякой всячины — тут поздние яблоки и клубки шерсти, горсти лесных орехов и крепкие, почти красные тыковки, фляжка бальзама с гвоздикой, совиные перья и рябиновые грозди. Да и злых подарков немало — густые туманы, долгие дожди, простуды и ломота в костях, близкая тьма и осенняя тоска — в синем гранёном фиале.

Седые волосы госпожи скрыты шалью, глаза темны и бесконечны, словно слёзные осенние вечера. Скоро-скоро, цепляясь за царапающие небо шпили, наспех подлатанные гремящей жестью крыши, за портики доходных домов и картуши колоколен, оскальзываясь на верных солнцу куполах, спустится она к нам. Холодными старческими пальцами ощупает горчичного цвета стены. Громыхнёт водосточными трубами, поскрипит балками на чердаке, стукнет в переплёты окон. И в саду, под облетевшей и растерянной бузиной, укрытая тёмной своей накидкой (шерсть чёрных овечек связана в самые безлунные ночи, тьма пелены усыпана совиными перьями и выстлана кошачьим пухом), раскроет Старую книгу, полную морока, забытых слов и кратких строк. И никаких обещаний…

Скоро пойдёт первый снег над холмами и рекой. Уцелевшие флюгера возвестят ветер. Непременно северный.

Время перебрать орехи в корзине, время перемотать клубки красной и серой шерсти, время выбрать самые красные яблоки, время согреть вино, время зажигать свет пораньше, время остановиться и ждать…

Пора достать перчатки и шарф.

I

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

1-е послание к Коринфянам, глава 13

Осенние сумерки надолго — воздух прохладный, влажный и с дымком.

С пяти пополудни в свет определённо добавляют чернила, постепенно помешивают, и вот: закат краток, вечер в ночь — мгновение, и уже затеплились светляками окна. Ни птиц, ни слов — лишь эхо, ведь в полумраке людские речи тише, а неумолчные серпокрыльцы-стрижи ещё засветло унесли звонкое лето за море и даже дальше. Трамваи — и те звенят вполголоса, осторожно пробираясь сквозь сияющую увяданием листву. Жёлтыми звёздами стремится она вниз, поодиночке и стайками, не оставляя времени загадать желание — даже и простое.

Летний воздух ленив, в нём, как в янтаре — всё замирает, зреет, ждёт. Осень же даёт течь — почти незаметную, по капельке: тёмная вода, дурная кровь сквозь пальцы — невозможно не пойти ко дну, всего верней — двойному…

Такое место в любое время. Будет случай — будет разговор, а сразу не скажу — не знаю. Огонь и зола, избави од зла — произнеси, и увидишь всё как есть: под ногами жар и пекло, вверху рай и серебро, а град золотой посередине мира — чтобы войти, надо подняться. Это классики. Мелом на асфальте, у Зáмка — почти с него наша улица и начинается, чтобы закончиться Брамой, то есть воротами, и, словно ей этого мало, называется она Пробитый Вал.

Почти всё это выдумки, шёпоты, сплошное враньё с неясными следами трамвайных путей на мостовой. Неизвестно в точности, как на самом деле и по-настоящему, но из всего перечисленного ничто своего имени не носит. «Взаправду», как говорит кое-кто, ничего подобного — ни замка, ни ворот, ни вала. Лишь рай и пекло на асфальте. Такое место в любое время.

Зáмок — бывший доходный дом с тесными коммуналками, узкими окнами, тяжёлой деревянной дверью в арке и шпилястой башенкой-эркером в верхнем этаже, от неё-то и случилось имя. В наличии и ворота. Правда, в самом начале, перед замком. Две параллельные стены-руины, скреплённые крест-накрест железными штырями. Поверх старины воссоздали недавно образ, не пожалев бетону — теперь врата во вратах, скрыто не забыто, одно в другом, инклюзия. Хотя относятся они к нашей улице частично, та брама в конце её — кафе, пропахшее черносливом ещё при Хрущёве. Само имя улицы — полуправда — единственно верная. Имя прилипчиво.

Некогда, давно, в старое время, задолго до царя, трамвая и Никиты Сергеевича, на месте улицы действительно был вал — защита, крепость, оборона. Сплошь глина, камни, песок, клети из сосновых брёвен — все эти заборола, башни, галереи, со стороны поля белёные. Сама улица в те поры тропилась где-то у корней стены, у самого основания Вала, что и позволяет некоторым несознательным до сих пор называть её Подвальной. Тогда, давно, она вела от одних ворот к другим и дальше — за город, на рынок — где торговали лошадьми, упряжью и сеном. По ней сновали люди, проходили годы, столетия, и время шло им вслед.

Давным-давно, студёной зимою тот самый подобветшавший Вал пробили. Город пал. Вражье войско, ворвавшись внутрь, сожгло всё, что не унесло, жителей перебили.

Однако улица не пропала — получила ничем не ограниченный доступ к пробоине, вырвалась наружу, стала расти и обживаться людьми и домами. Не пропал и рынок в конце её, новые люди на нём всё так же торговали дровами, лошадьми и сеном. Долгие годы, утаптывая и подминая под себя колоды, клети и валы княжих укреплений, улица росла, ширилась, крепла заезжими и здешними — пока, наконец, вместо Подвальной не сделалась Пробитым Валом, окончательно выпрямилась, окрепла и расширилась, чтобы крепко-накрепко связать Сенку — рынок конный и сенной — с остальным городом. Скорее всего, именно тогда она начала привирать — понемногу, чуть-чуть, слегка скашивая глаза, как и положено всем, кто любит перемену имени. Многие тут у нас, из этих — столетней давности и старше, косят глазами и скрещивают пальцы, (если, конечно, они у них есть), когда клянутся: «Рыба-карась, игра началась».

— Пошёл снег, — сказала мама, глядя в окно, — что-то рановато. Впрочем, вчера у меня болело сердце, верный признак. — И она вышла из комнаты.

Я, стоя у окна, допил горький чай и задумчиво уставился на тонущий в мелких и густых хлопьях сад Артиллерийской школы. Провел рукой по раме.

— Рановато, — сказал я сам себе и уколол палец о предательский гвоздь. Не сильно. Тогда показалось, что случайно. За окнами было темно.

«Нет, в школу сейчас не пойду. Сегодня… — решил я, выйдя из гулкого подъезда под колючий снег, — вообще никуда не пойду. Вернусь. Нет, кто-то стуканет, обязательно…»

Шансов для долгих раздумий было мало — дул ветер, швыряя в лицо «крупку». Сумка моментально задубела и стала тяжелее.

«Ну, спущусь хотя бы вниз, — уговорил я себя, — к школе. Куплю хурму по дороге и ещё изюм, может быть, а там посмотрим, да».

Против ветра и крупы, я добрёл до рынка, прошёл около семи его дверей и спустился вниз по монументальной лестнице. Близ подножия её, в яме — самом подходящем месте — располагалась моя школа.

Лестница: серая, гранитная, пологая — сто ступенек, три площадки, — соединяла вышележащую Сенку и притаившееся внизу кафе «Глория», прихватывая основанием своим перекрёсток, остановку автобуса и укромный павильончик с бесхитростным названием «Вода». В нём я и решил переждать внезапный снег и первый урок заодно.

Летом в павильоне спасались от зноя люди и несколько автоматов с минералкой. Иногда приторговывало сладкими брикетиками вечно закрытое окошко в стене, с надписью белым по синему «Морожено». Зимой и осенью павильон пустовал — автоматы и окошко загораживали деревянным щитом, у которого несознательные граждане с юга продавали сухофрукты, а такие же местные граждане — картошку, «квасолю» и внесезонные семечки. Во все времена года в «Воде» пахло солодом и специями, я люблю этот запах, а особенно — как пахнет хмели-сунели.

Рядом со скромной хурмой, сложенной аккуратными горочками, в чемодане с клетчатой изнанкой стоял аквариум. В нём, подобные сокровищам, громоздились гранаты: целые — сафьяновые на вид, и разломанные на три части — являющие миру пурпурные внутренности. Рядом с гранатами горела маленькая свечка, её огонек тускло отражался в каждом из зёрнышек. Я засмотрелся.

— Любишь яблоки? — раздалось у меня над ухом. Я обернулся. За мной стояла хрупкая женщина, в чёрном с головы до ног. Красиво очерченные, вздёрнутые к вискам, серые глаза на узком, бледном лице и громоздкое янтарное ожерелье на шее.

— И где они тут? — спросил я и перевесил оттаявшую сумку на другое плечо. — Раньше, кстати, здоровались, как встречались. И во сне даже. Думаю, помнишь… Радуйся, Седьмая.

— Для Саббатея ты плоховато видишь, но радуйся, — ответила она и улыбнулась. Улыбка её мне не понравилась.

— Хм… — нашёлся я. — Или тут есть, на что смотреть, тому, кто видит?

Женщина опустила взгляд. Я подул на витрину. Этим нехитрым трюком обожала пользоваться бабушка. Хотя, в общем-то, это позёрство — рождённые в субботу видят многое без всяких «подую, подую, приколдую».

Я родился в день шестой. И не люблю, когда меня называют саббатеем — мы не евреи, мы просто беженцы, зоркие дети царицы Субботы…

Витрина не обнаружила признаков подвоха, изменился огонёк свечки — он стал красно-зелёным.

— Колдовской огонь, — сказал я. — Вижу его, а яблоки — нет. Гримасы рынка…

Женщина подняла крышку аквариума и дала мне гранат.

— Надо чаще ходить в школу, — заявила она.

— Бегу и падаю, — фыркнул я, ощупывая плод.

— Когда сгорели сады Элиссы, в пламени выстояло одно дерево; завоевателям пришлись по вкусу его плоды. Семена они увезли к себе на родину, а появившиеся плоды назвали «карфагенскими яблоками», — сказала она скороговоркой, в речи слышался странный акцент — словно треск мёртвых ветвей из сгоревшего сада.

— Тот город ведь отстроили, — сказал я.

— Но не храмы, — ответила женщина, — теперь мы скитаемся.

— Да, все мы рассеяны, — согласился я, — но можно и не слушать ветер.

— Как можно не слышать то, что стучит в сердце? — возразила она.

— Мне бы хурму, — старательно избегая ответа, промямлил я, сообразив, что на первый урок опоздал.

— Достаточно и граната, — сердито обронила женщина. — Что это там? — удивленно изогнув бровь, спросила она, указывая пальцем за моё плечо. В руках у неё мелькнула ленточка, синяя — или показалось.

— Гадское лето, — сказал я, не обнаружив за спиной ничего интересного. — А сколько… — Передо мной был пустой прилавок; с краешку примостился помятый в сражениях с молью и коварными змеевиками дядя с торбой белых семечек и тыковками-карафоньками, чуть дальше бабуля в плюше, истёртом ещё при Петлюре, раскладывала по прилавку гербарий из жухлых трав и нервно покрикивала:

— А хто забыл петрушку? Укроп, девочки, селерка, хрин…

И никаких свечек, аквариумов и садов Элиссы.

«Так всегда они, — подумал я, засовывая гранат в сумку. — В новолуние шатаются бессонные, лезут, липнут — и всё-то эти дешёвые трюки. Она, видите ли, исчезла. Тоже мне, Кио поганое. Вот попробуй так в канцтоварах… ну, или в библиотеке — там у всех вообще двойное зрение безо всякой субботы…» И окончательно решил, что в школу я сегодня уже не пойду — опоздал, метель, темно и холодно. Никакого настроения спать на уроке. Я повернулся к лестнице и к школе спиной. Вперёд, вверх, через три квартала к бульвару у станции «Университет». Подальше от сменной обуви, диктанта и химии. Заодно не ждать автобус…

Метро — это целый мир, оно в трудах всегда — даже когда не работает.

Улица, уютно устроившаяся меж огромных доходных домов, вела под горку, и это было замечательно — внизу улицы, под полуоблетевшими деревьями, приятственно расположились кинотеатр и кофейня в нём.

«Ага! — торжествующе подумал я. — Я тут не случайно!»

Под ногами смачно похрустывали порыжевшие пятипалые каштановые листья. По покатой мостовой, напоминающей спину дракона из сказки — фигурно выложенная брусчатка мокро блестела стаявшей крупой, — рыча, поднимался пахнущий хлебом фургон. Я поднял глаза — на портике дома, над вывеской магазина «Подарунки», окутанный дурманом дешёвой парфюмерии и слегка припорошенный первым ноябрьским снежком, сидел надутый грифон — завидя меня, он переступил с лапы на лапу и криво ухмыльнулся — или показалось.

— Я знаю твое имя, — тихонько сказал я; грифон напустил на себя незыблемость. Из подворотни порыв ветра вынес пригоршню листьев и эхо: «Имя… имя… имя…»

Мне стало холодно.

Огромное фасадное окно кинотеатра занимала любовно вырисованная афиша. «Заклятие Долины Змей», — вопили шершавые на вид красно-чёрные буквы.

«Хорошо бы „Змей“ была подпись, интересно, какие у них заклятия», — подумал я и пошёл за билетом.

Стоило мне зайти в помещение, как на город обрушилась мгла — сначала редкие белые мухи лениво поплыли мимо окон, затем зачастили меленькие крупинки, а потом появилось ощущение, что над полуоблетевшими кленами, каштанами и ещё помнящей ленивую октябрьскую прохладу черепицей вспороли подушку. Машины и люди пропали из виду вовсе. Кассирша выскочила из своего стеклянного закутка и, шелестя самовязом с помпончиками, просеменила к двери.

— Какой ужас! — раскачиваясь словно болванчик, пробасила она. — Ещё вчера ходили в плаще… Кошмар!!!

Затем она вздохнула и спросила:

— Что вам, мальчики?

Я оглянулся. Не считая подозрительного растения в огромной кадке, в помещении были я и она, никаких «мальчиков» не было и в помине.

— Мне бы билет на девять двадцать пять, — переминаясь с ноги на ногу, сказал я.

Кассирша осмотрела меня с подозрением:

— А почему ты, собственно, не на уроке? — спросила она, заходя в кассу.

— У меня подсменок… — быстренько приврал я.

Кассирша посмотрела на меня ещё раз и сурово сказала в микрофончик:

— Семисят.

Я аккуратно выложил в чёрный ковшик рублёвую купюру.

— Тридцать сдачи! — сообщила мне потрясающую новость кассирша. Чёрный ковшик вернул две серебряные монетки и синий, перемазанный штампами, листик билета.

«11 ряд 1 место», — прочитал я и вышел из касс. Мело́.

Кто-то дёрнул за ремень сумки, я обернулся, позади меня никого не было — пустая улица, ослеплённая первым снегопадом. Я вошёл в холл кинотеатра — там было пусто, тихо и тепло, пахло кофе — на втором этаже была точка, где варили кофе и подавали — о, ни с чем несравнимый шик — молочный коктейль, не в плебейских майонезных баночках, а в высоких стаканах с каёмкой-радужкой, и смеяться тут не над чем.

До сеанса было ещё добрых полчаса, жужжание блендера звало меня наверх — к красивому стаканчику с трубочкой, шапкой молочной пены и шоколадной посыпкой.

Я поспешил вверх по крапчатой лесенке из искусственного мрамора, модной в архитектурно легкомысленных шестидесятых, и мне показалось, что за спиной кто-то шаркнул ногой и хихикнул. Я обернулся. Хотя твердо знаю — оборачиваться скверно вообще, а в эти дни — опасно; позади шагает смерть. В этот раз смерти за спиной не оказалось. За спиной вообще никого не было — абсолютно пустой лестничный пролёт.

Я поднялся в фойе. Впереди исходил ароматами кофе, шоколада и молочного коктейля высокий шинквас киношной кафешки. За стойкой тощая девица тыкала пальцами в пузатую кофемолку-кофеварку, похожую на небольшой танк. Кофейные зёрна утягивались вниз, в воронку, отчаянно хрустели и становились основой для всяких там «двойных половинок». Я влез на высокий тёмно-красный стул.

Кофемолка перестала рычать, тоненько прожужжала и затихла.

— Помолола, собака, — удовлетворенно сказала девушка. — Так, мальчики, слушаю вас…

«Сегодня все психи, — подумал я, — это от снега».

— Мне коктейль и половинку, — заявил я и одарил прилавок рублёвой купюрой. Девушка потёрла переносицу и ненатурально повела головой — хрустнули суставы.

— Странно, — спросила она. — Ты один? Только что вас было трое…

— Это тени, — сказал я, сам не зная, как прав. — Тени от снега. А вас зовут Оля?

— В общем, да, — сказала девушка, цепко ухватив рубль. — Но многие называют меня Лена, почему — не знаю.

И она дернула рычаг машины. В невидимую мне чашку с шипением полился кофе.

— А ты догадался или как? — спросила она, уставясь вниз.

— Это всё потому, что у вас два ангела, — авторитетно заметил я. — Ангел Елена сильнее.

— На тебе твой кофе, — мрачно сказала девица, — и не дури мне мо́зги.

А потом она включила миксер, чтобы взбить коктейль. Молочный. Мне.

Перебивая ароматы кофе, по фойе разнёсся сильный кислый запах. У меня подкатило к горлу.

— Не поняла! — с вызовом сказала Оля, она же Лена. — Что за фигня какая-то вообще.

Она выключила миксер и осторожно приподняла крышку. Я чудом удержался на стуле.

— Скисло, — мрачно констатировала барменша и посмотрела на меня похожими на кофейные зёрна — тёмными и блестящими глазами. — Собака.

Я судорожно цедил горечь из чашечки.

— Не, ну вообще, — сказала девушка и, обернувшись, сунулась в холодильник. Из него она извлекла несколько бутылок с молоком и рядочком выставила их на стойку — серебряные фольга-крышки подозрительно вздулись. Продавщица хмыкнула и красным ногтиком колупнула одну из них. «Ой!» — только и успела сказать она мгновение спустя.

Бутылка подскочила на месте, упала набок и выстрелила вдоль прилавка зловонной мутной жижей.

— Мася моя! — потрясённо сказала буфетчица. — Сколько живу, такого не видела.

За моей спиной кто-то вновь хихикнул подозрительно знакомым голосом.

Отделяющие зрительный зал от фойе бордовые бархатные портьеры зашевелились. Я, устав от неожиданностей, протянул руку и только хотел прошептать Слово, как из-за завесы бочком вышла усушенная годами дама в очках и безобразии в рыжую полоску и взвизгнула:

— Оля! Что так воняет!?

— Вас, Зоя Степановна, не было, так и не воняло, — зловеще буркнула девушка и вынула из-под стойки ведро…

— Чего вы тут расселись, ребята? — визганула женщина и помахала у носа крошечным платочком. — Видите, ЧП!

— ЧП я вижу, — сказал я, разглядывая даму, — очень даже хорошо. А сдачу нет.

— На! На тебе твой полтинник, — злобно сказала барменша Оля. — Мне он и не нужен совсем.

— Вас что, часто тошнит? — ответил я ей. Серая тень знания коснулась моих глаз. — И… и ещё вы часто, э-э-э, бегаете?

Самовяз в полоску подобралась поближе и вытянула в мою сторону жилистую шею, украшенную бархоткой.

Барменша вынырнула из-под прилавка, появление её сопровождал грохот бутылок в ведре.

— Как ты знаешь? — неуверенно спросила она и потрогала яркую клипсу пальцами.

— Знаю и всё, — ответил я. — с вас ещё тридцать копеек, я коктейля не пил.

— И что делать? — тревожно спросила Оля, выложив на прилавок две серебряные монетки.

— Рожать… — убеждённо шепнул я, — аборт грех. Убийство.

— Что ты понимаешь… — сказала в отчаяньи девушка и впилась в меня взглядом. — Может, ты так шутишь, мальчик, да? Тебя Толик послал? Или Борис?

— Никто меня не посылал, — обиженно ответил я и наконец вернул ей чашечку, — но, наверное, Борис.

— Вот блин! — сказала девушка. — Шо делать?! У него матушка — еврейка.

— Назовите дочку, как её, — предложил я и слез с высокого стула.

— Ещё и девка, ужас какой, — покачнулась Оля-Лена, — знала я, я знала, я жопой чувствовала!

Вытертая дама покачивалась в портьерах около словно паук, тщательно выставив в нашу сторону большое, оттопыренное ухо.

— От профура! Залетела-таки, — шепнула она радостно.

Я пересёк фойе, уселся на странном сооружении — табурете-гусенице, у окна, отодвинул край французской шторы и стал смотреть вниз — на улицу.

На улице, на тротуаре, среди пешеходов и листьев, стоял какой-то нестриженый темноволосый мальчик и смотрел вверх — на меня.

Взгляды наши встретились, и я подумал: «Кого он мне напоминает? Глаза-то какие странные…»

За спиной у меня лязгнул железный крюк, заскрипела дверь, провизжали по карнизам железные кольца портьеры. Я оглянулся; Зоя Степановна, сияя устрашающей улыбкой, открывала зрительный зал.

— Лаванда-а-а, ла-а-а. Горна-ая лаванда… — сипло выводила она себе под нос. — Не лезьте, мальчики, там с ночи выветривается, — каркнула тётка мне в лицо.

— Блин, — невежливо сказал я. — Какие мальчики, женщина? Я один!

Дама оборвала свой вокализ и, оторвавшись от шторы, нацепила на нос бифокальные очки, кстати, на модной цепочке.

— И правда… — с видимым сомнением сказала она. — А ну-ка дай мне билетик.

— Держите, — и я протянул ей перемазанный фиолетовыми штампами листок.

— Да, действительно! — выговорила контролёрша. — Но я же видела, с тобой кто-то был. Тут стоял, с тебя ростом.

— А может, это страус злой, а может, и не злой… — сказал я себе под нос. И пошёл в зал.

— Туда не… — прокашляла мне вслед хранительница портьер.

— Браслет за холодильником… — сказал я ей в ответ и почувствовал, как осеклась вся её злая воля — хватать, держать, не пускать. Услыхал страхи маленькой девочки и голос очень старой женщины; в тёмной комнате, с цветными стекляшками в переплётах высоких окон: «Уж ты береги его, Зоинька, это всё, что после папы осталось, его подаренье…». — Упал со стола и закатился.

— Ох… — сказала церберша и обхватила шею артритными пальцами.

В зале было пусто и темновато, пахло пылью и мандаринами. Я нашёл своё место в ряду, с краю. Одиннадцатый — удобен тем, что можно спокойно вытягивать ноги — перед ним большой проход. Я умостился в кресле, достал из сумки шоколадку, поставил сумку под ноги и немедленно заснул.

«Если Вам снится кричащий человек, такой сон предвещает сомнительные удовольствия, которые, скорее всего, ввергнут Вас в подавленное состояние духа, что отразится на деловой и сердечной жизни. Слышать во сне крики страдания — означает, что у Вас будут большие заботы, но Ваша осмотрительность и трезвый рассудок помогут Вам привести дела в порядок». Нет, я не отпираюсь — у меня есть сонник. Настоящий, а не какая-то паршивая фотокопия из электрички. Настоящесть его подтверждает и твёрдый знак в заглавии: «СонникЪ», и обилие ятей и еров в тексте, к тому же он в чёрной, самодельной библиотечной обложке — на внутренней стороне еле видный штамп — «Желин волост…».

— Где это, Желин? — спросил я у мамы как-то вечером.

— На самом дне, — сказала она и пристально глянула на меня. — Это затопленный город. Кто тебе про него рассказал?

— Приснилось название, — уклончиво ответил я.

Сонник я нашел летом на катерке-калоше, перевозившем веселых смуглых и злых красных людей с одного пляжа на другой. Похоже, забыли, бросили на корабле — сойдя на одну из пристаней, а может быть, он всплыл, вырвавшись из плена донных коряг, раков и водорослей. Сны на такой глубине непереводимы.

С тех пор он веселит меня как может. Где, скажите, еще можно в наше время узнать, что носки, увиденные в ночь на десятое или тринадцатое число, будут значить «горе».

Некогда, в Ночь Дымов, мне чуть не довелось остаться там, где светит другое солнце и отдыхают все ветра мира, однако я вернулся. Почти таким же, как ушёл. Теперь я редко вижу Ангела и тот мост… но вот колокол, и звон его — навылет, чуть ниже сердца, со мною и посейчас.

Стоило мне закрыть глаза, как колокол — несчастий вестник — грянул в солнечном сплетении и сны из зелёной кареты увлекли меня за собою.

Река, похоже, готовилась выйти из берегов — мост вздрагивал всем древним серым телом под напором вод. Ангел стоял на своём посту как прежде — непреклонный. И спина его, с чуть разведёнными крылами, выражала суровость.

Я дошёл до середины моста. Плиты его были истёрты тысячами подошв, в щелях между ними не росло ни травинки.

— Опасно! — пророкотал Ангел. — Опасно не замечать знаки!

— А где гуси? — спросил я. — Что-то я их не слышу.

— Опасно не слышать, — всё так же сурово сказал Ангел и вдруг воздел к небу трубу — такую тяжёлую, длинную с прозеленью. Перед тем, как она запела, из горловины её выпорхнуло нечто, напоминающее радугу. К моим ногам подползли две невнятные тени — кто-то шёл с той стороны моста…

Я открыл глаза. В зале горел свет, немногочисленные зрители выходили сквозь другой выход — на улицу, около меня терпеливо сидела буфетчица Оля и трогала мою руку коготком.

— А ты проспал весь фильм, — сообщила она хриплым голосом, вокруг глаз у неё темнели добросовестно оттёртые чёрные полукружья, глаза без косметики казались меньше и острее, что ли. — Заставил меня нервничать, так с девушками нельзя.

— А вы плакали… — сказал я. — И напрасно. Всё будет хорошо.

— Правда? — спросила буфетчица. — Уверен? — и тоненько вздохнула.

Я вышел из кинотеатра — на город наползал туман, короткий октябрьский день укутался им, словно тюлем. Было почти одиннадцать утра, среда, в школе шёл третий урок — химия.

II

Ах, тот, кто движется вперёд, —

Счастливейший на свете!

А я все жду, когда придёт

Ко мне попутный ветер.

Светофор на перекрёстке горит десять секунд. Перекрёстки следует обходить стороной. Особенно в тумане, особенно осенью, особенно в последние дни октября. Столько всего следует не делать. Дар не подарок. Этот перекрёсток неполный, буквой «Т». Будь он правильным, стоило бы задержаться — послушать, что принесёт ветер.

На углу, в цоколе гигантского серого дома, образующего Пассаж — сквозной проход между двумя улицами, приткнулось замечательное заведение, приторговывавшее пирожками с мясом, пирожками с не такими вкусными начинками и чудесными булочками с курагой.

— … а ему говорю: «Всё!»

Пытаясь обратить на себя внимание, я хлопнул дверью.

— Не то пальто, я ему сказала, иди себе до Таньки! Всё…

Небольшая бойкая тётка с бородавкой на подбородке и многослойной косметикой вокруг глаз чирикала прокуренным меццо сурово глядящей на неё уборщице:

— Так и есть, Вальпална, да, теперь он в ауте у меня.

Я издал невыразительный звук и ещё раз хлопнул дверью.

— Говорила тебе, Зина, отот Толик, он чокнутый, а ты мене шо? — постановила Вальпална, значительно поправляя узелок платочка под щетинистым подбородком. — Вы… ты мене сказала: «Вальпална, видите плохо, а у меня поезд уходит!» Ну и де тот поезд? Га?

За моей спиной громыхнула дверь. Сама собой. «Ветер, — решил я. — Иногда такое бывает».

— Ото, ребьята, дома у себя вы дверями тоже ляскаете? — яростно оглаживая сатин на пузе, спросила Вальпална. — Га?

— Как придёте, покажу, — пообещал я. — Очки возьмите только, «бабочки». От катаракты.

— Так, я слушаю вас, — проскрипела из-за прилавка Зина, делая наперснице знаки лицом. — Что будем брать?

— Пирожки, — ответил я. — Будем. С мясом два, нет, три. И ещё булочек, с курагой, тоже три, пожалуйста.

— Вежливый хлопчик, — златозубо ухмыльнулась Зина. — На тебе, кушай, — и она подтолкнула кулёк выпечки. — Пиисятдве копеечки… А ты с какой школы?

— Из тридцатой, — ответил я, выкладывая копейки. — А вы?

— Шо? — удивилась Зина.

— Что, вообще без школы? — уточнил я. — Экстерном, как Ленин?

— Она с музыкальной, — высказалась Вальпална, со значением отжимая тряпку.

— А по какому классу? — поддержал разговор я.

— Барабан, — фыркнула Зина. — Так. Вы… Ты, хлопчик, иди себе, в общем…

— Вы бородавку того, — сказал я у двери. — Потрите…

— Та я чем только не тёрла, — устало ответила Зина и поправила рыжую кудельку надо лбом. — Ты чего-то такое знаешь, а? Скажи…

— Салом, — сказал я, — шкуркой от сала. И выкинете.

— Выкину?

— Бородавку, — ответил я. — А шкурку на улицу.

И я вышел из «Пирожков».

— И де взя́лись те следы, столько? — высказалась в спину мне Вальпална. — Грязищща какая. Страх! Ну, прямо как негры ходили. Ты глянь, Зин, везде натоптали. И главное, бо́сый след. А был сам только хлопчик. Или не сам?

Я редко бываю совсем один. Тихие спутники всегда неподалёку. Например, в подъезде нашего дома всегда встречаю повешенного мальчика. Он всё никак не преодолеет пролёт между первым и вторым этажом и абсолютно безвреден. Жаль только, не хочет меня послушать. Я бы помог ему подняться.

В большинстве случаев это просто молчаливые… э-э-э, тени с тоскливыми лицами. Они.

Я вошёл в арку, эхо разнесло мои шаги по своду, только ли мои? Эхо?

Сзади развернулось сражение, кто-то шипел и ругался, не в силах ступить и шагу.

Во вратах не рассуждайте. Любые ворота не терпят лишних слов. Ворота обожают шаги, поклоны и приветствия. Гемин, привратник, отдаёт предпочтение вину и пирогам с мёдом и строг к праздношатающимся.

Передо мной была серая каменная улица-коридор, начинающаяся и заканчивающаяся арками, на удивление пустая, несмотря на аптеку, «Детский мир» и книжный, теснящиеся в ней. Пассаж.

«Куда люди-то делись? — удивился я. — А голуби где?»

И по размышлении съел пирожок.

Дикий виноград, оплетший арку-выход вдалеке, разыгрался всеми красками напоследок, красные листки его уносились один за другим в тусклое небо. Серые барельефы — мальчики с гирляндами на фронтонах и опалённые пятидесятилетней давности пожарами маскароны глядели на меня устало и насмешливо.

«Цемент, песок, — беззлобно подумал я, — усталые, пустые — ничего и не узнаешь у таких. Что они вообще помнят? Всего-то семьдесят лет…» — и я споткнулся на правую ногу, к встрече.

— Выход там, где и вход, — сказала сова, серая на серой стене. — Мне мяса!

Её товарка с противоположной стороны каменного коридора взъерошилась, ровно насколько позволяла цементная «шуба».

— Вечно она всё путает, — просипела правая сова. — Вход там, где и выход, мяса мне!

Я огляделся. Пассаж был пустынен, впереди на Корсе сновали пешеходы, за спиной по Зане шуршали машины, соскальзывая с брусчатого спуска.

— Вам не кажется, что это невежливо? — спросил я сов и разломил пирожок с мясом, каменные болваны с еле слышным шорохом развернули ко мне морды, подозрительно похожие на кошачьи.

— Мы голодны! — прошипели совы. — Здешние крысы говорят не по-нашему… Мяса мне…

— Вы всегда беседуете с едой? — осведомился я. — Или только перед ужином?

— Мы голодны, — прошептали птицы. — Дева далеко.

— Одо́лжитесь у Трисмегиста, — заметил я, и Гермес, равнодушно взирающий в окна чьей-то кухни со своего фасада, едва заметно усмехнулся.

— Есссть, — попросили совы хором и очень даже жалостно. — Мне мяса!

Прошуршала ещё минута их цементной жизни, и птицы прошептали стереофонически:

— Дошла до нас весссть. Знание.

Я вздохнул: «Что-то очень часто слышу эти фразы, — я достал последний пирожок, — ведь здесь же ходит толпа народу. Ну почему я?»

Я разломил хлебобулочное изделие пополам — совы встрепенулись, со стен посыпалась пыль. Я плюнул слюной с кровью — пришлось содрать кусочек кожицы с губы (как неэстетично), — по очереди на каждую половину пирожка.

— Пусть птицы Пронойи насытятся, — сказал я и подбросил куски вверх. Вопреки всей коварной физике и мерзким людям, написавшим её, кусочки растаяли в сыром октябрьском воздухе.

— У леса уши, у поля глаза, — сказал я. — Правом третьего из трёх — откройте известное вам.

— Мудрость не терпит шума, — заявила правая сова, трепыхая крыльями. — Хорошо обдумай содеянное ночью, — сказала сова-визави.

Воцарилась тишина.

— Ну, с вами ясно, — подытожил я. — Очень содержательно! На всё пойдёте, только бы кусок изо рта выдрать. Не смешно. Хищники. Сычи несчастные.

— Опасссно не видеть знаков, — вдруг хором сказали совы, изрыгая пыль. Воздух в улице-коридоре сделался вязким и дымным. — Опасссно призывать, остерегись пяти дней! — И барельефы умолкли.

— Кино бесплатное, — тонко заметил я, — гудки в тумане.

— Слепому свет не в помощь, — насмешливо сказал некто сверху.

Гермес, склонив лик книзу, рассматривал меня серыми глазами. Я покопался в сумке — обёртка шоколадки радостно прошуршала у меня под рукой.

— Богу Гермесу совершаю жертву, — склонился я и подбросил батончик вверх. Всё так же, презрев козни и законы физики, он растаял совершенно и бесследно. — Чествую тебя шоколадкой, — сказал я и поклонился ниже.

Воздух сгустился ещё сильнее, и волосы у меня намокли от тумана.

— Я бы тебя подучил кое-чему, — сказал Вестник, являясь сверху. — Грубовато всё. Аматорство. Но ты — интересный сюжет. Так что, пойдём?

— Бабушка заругается, — виновато пискнул я, — велела ни ногой. Она герметиков на дух… Ой…

— Твоя правда, — делано равнодушно заметил именуемый Меркурием. — Предпочту не связываться. Вы известные скандалисты. Пойдёт потом копоть… Этот крик… Интриги. Ноты зря не слушаешь птичек, они дуры только с виду, своё дело знают. Просвещают. Зрят. Чуют. Ты уразумел, что они сказали?

— Выход там, где и вход, — ответил я, — тут такая улица просто.

— Тут всё далеко не просто, — заметил истаивающий Трисмегист. — Твои, извини меня, выводы — дилетантство. Ты хоть иногда, извини меня, оглядывайся на содеянное, что ли.

С этими словами он исчез, маскарон на фронтоне застыл безгласый.

— Оглядываться нельзя, — сказал я. — Открутят всю голову.

Маскарон в замочном камне, с тигровой шкурой на голове, моргнул, соглашаясь — что ему оставалось делать.

Где-то высоко над головой хлопнула форточка, встрепенулись голуби, и зашаркали по улице-коридору пешеходы. Ветер всколыхнул туман, принеся запах бензина и прелых листьев.

В «Детский мир» я не пошёл, ёлочные игрушки начнут продавать только через месяц. Впереди был книжный…

Я люблю книжные магазины, там пахнет покоем и путешествиями, кто сказал, что путешествовать не следует с комфортом? Британцы бы поспорили. К тому же над дверью этого книжного колокольчик — буржуазный, наверное, бронзовый, и как тут пройти мимо?

Что за ноту выплёскивают дверные колокольчики? Скорее всего, ре.

— Иди уже сразу наверх, — отозвалась укутанная в крупновязаную кофту продавщица, глядя на меня сквозь толстые линзы очков. — Поройся. На третьей полке.

— Свиньи роются, Марта Витальевна, — оскорблённо заметил я. — И вам доброе утро.

— До третьей полки они не достают, — успокоила меня Марта Витальевна, оторвавшись от кипы плохо пропечатанных накладных, вперемешку с фиолетовыми копирками. — Действительно считаешь утро добрым? — Она сняла очки. Взгляд её сделался беспомощным, и лицо словно оттаяло.

— Не каждое, — сознался я.

— Тогда ступай в подсобку, — снизошла она, — там Вера Ивановна и кофейник…

— Неравные силы, — заметил я. — Спасибо, я сначала книжки гляну.

— Как знаешь, — сказала Марта, — только сиди там тихо минут двадцать. И не топай. Я тебя прошу.

В магазине было тихо и темно, пахло кофе, и слышно было, как натужно веселится в телефон Вера Ивановна, повторяя: «Ха-ха-ха! Алё? Это вы, Роберт? Нет?! Палсаныч?! Нет? Ах, Елена Васильна! Ха-ха-ха! Тогда мне Вячеславсемёныча дайте. Алё? Да! Конечно, да! Ха-ха-ха! Да, конечно! Конечно… Как в апреле?! Вот ещё чушь! Нет! Я никогда не хожу в отпуск в апреле. Что это за отпуск — в апреле? А когда тогда пляж?»

Колокольчик над дверью попытался звякнуть ещё раз — как-то неестественно тихо.

Никакого ре, сплошной хрип, словно при удушении.

На второй этаж ведёт тёмная деревянная лестница вдоль стены, и она странно гудит под ногами. «Мезонин» книжного в Пассаже освещают похожие на дольки апельсина полукруглые окна, от пола и почти до потолка помещения — в них много филёнок и надтреснутых стёкол, подклеенных лейкопластырем. Тень от окон на полу напоминает игру в крестики-нолики или клинопись.

На втором этаже пахнет пылью, старой бумагой и почему-то воском и кожей. Воображаешь себя диккенсовским дитём с чердака в ожидании встречи со Сверчком, например, — встречаться с остальными как-то не хочется.

Я глянул на дремлющие безмятежно полки. Потускневшее многоцветие… Лестница скрипнула и попыталась прогудеть, нетипично — через ступеньку. И словно против воли. Я подошёл к шкафу, тёмному и солидному — от потолка до пола. «Букинист» — было написано над ним чёрными и красными буквами. На полках именно таких шкафов можно найти всё, что бывало на свете белом, всё, что есть, всё, что будет, всё, что может быть, и кое-что сверх того.

Внизу звякнул колокольчик, и хлопнула дверь — в магазин вошли покупатели.

Лампочка под потолком моргнула.

Я потрогал корешок обтянутой чёрным книги, на ощупь она была шероховатой. Пуговица на обшлаге зацепилась за полку, я дёрнул рукой, шкаф скрипнул, я дёрнул рукой ещё раз, рукав отцепился; треснула нитка, покатилась по полу пуговичка. Из верхнего ряда высунулась книжка, побалансировала мгновение, словно раздумывая — и свалилась вниз, саданув меня по макушке.

— Коварство какое, — проворчал я. — теперь ещё лезть наверх. Блин.

— Как ты там? — крикнула снизу Марта. — Прислать Веру Ивановну?

— Нет! — отозвался я. — Только кофейник…

Книжка валялась, распахнутая посередине, напоминая распоротую перину. Я уселся прямо на полу, презрев пуфик. Потёр голову. И придвинул к себе книгу…

«Иван Рак. В стране пламенного Ра. Легенды и мифы Древнего Египта», — прочитал я на обложке. Разворот гласил:

«Ка — подобие человека, его Двойник. Человек и его Ка похожи, „как две руки“, — поэтому слово „Ка“ пишется иероглифом, изображающим две руки, поднятые кверху. Ка изображается или точно так же, как и сам человек, или в виде тёмного, похожего на тень силуэта. После смерти человека Двойник-Ка обитает в его гробнице. Ему приносят жертвы в заупокойную часовню. В то же самое время Ка живёт на небесах и ни в земной, ни в потусторонней жизни с человеком не встречается».

— Хочешь кофе? — спросила Марта. — Чего ты сидишь на полу? И что тут так упало?

— Настроение, — буркнул я. На темени вызревала шишка.

— Жертвы есть? — осведомилась она.

— Только разрушения, — ответил я и взял у неё чашку с кофе. — Деревню Гадюкино смыло…

Марта отхлебнула кофейку.

— Я бы не советовала тебе эту книжку, — заметила она, — ты сказки, наверное, перерос. А вот это действительно интересно. — И она сунула мне в руки толстый томик. «Тесей» было написано на обложке, золотым по зелёному.

— Двадцать пять, — заметила Марта как бы между прочим, — отдам за двадцать. Тебе.

Я достал две десятки. Встал, расплатился, допил кофе. Отправил «Страну пламенного Ра» на место.

— Как мама? — спросил я.

Марта поболтала чашкой.

— Если бы не… — пробормотала она, — то… А так уже бегает. Окна клеит. Дыхательную гимнастику осваивает, по Стрельниковой. Это что-то…

— Ну и классно, — смутился я, — в добрый час, в общем… Пусть будет так…

За спиной кто-то засмеялся, тихо и противно.

— Ты слышал? — встревожилась Марта. — Что-то шипит. Вообще как-то нехорошо сегодня: сквозняки всюду, лампочки моргают, батарея фыркает. У Веры сметана скисла прямо в холодильнике. Злая, как собака.

— Сметана? — резвяся, спросил я. Мы спускались по лестнице, и ступени гудели у нас под ногами.

— Вера Ивановна, дурень, — беззлобно заметила Марта. — Так что беги быстренько. Она за свой кофе нас в пыль смелет. Точно-точно.

Я вышел из магазина, — колоколец брякнул за моей спиной, я оглянулся, хотя делать этого не стоит никогда, а в Дни, когда Вход становится Выходом, тем более.

На втором этаже, за полукруглым окном-долькой, мелькнуло лицо — некто невысокий стоял в покинутой комнате и глядел вниз на меня хмуро.

Тут меня за плечо ухватили, очень даже властно. — «Reser…», — пискнул я от неожиданности и Старые слова горохом посыпались на асфальт.

— Ну, привет, гуляка, — сказала мама, развернув меня к себе. — Я как знала, что ты мимо школы пройдёшь. Глазки у тебя утром так и бегали. Что, интересно, ты здесь делаешь?

— Иду за булочками с корицей, — с достоинством ответил я. — А вот что здесь делаешь ты?

— Была в министерстве. Иду на работу, — отчиталась она. — Булочки я уже купила, только что, в кулинарии.

— После тебя там делать нечего, — отступил я. — Может, в школу сходить?

— Думаешь? — несколько высокомерно спросила мама.

— Иногда.

— Ладно, — подытожила мама. — На твоё счастье, у меня времени мало… Какой-то ты сам не свой. И губу опять кусаешь… кровит вон. Поговорим дома. Я пошла.

И туман сомкнулся за ней.

III

Падение года начинается в месяце вепря

Всю осень в том году синоптики говорили о небывало тёплом октябре. Буквально хором. Обычная ложь, считаю я, но, возможно, имел место и злонамеренный недосмотр. Где жили они все, эти отщепенцы, псевдоавгуры, лжепророки метеорологии? На Кубе? В Конго? Среди степей? Честное слово, колено моё до сих пор гораздо оперативнее метеосводок, а главное, не ошибается. Солнца не видно уже шестнадцать дней. На улице бесконечный дождь, день за днём, туман и слякоть — в общем, прекрасные условия для скрытых дел, границы размыты.

Я должен был бы догадаться сразу… Ещё за неделю до дня рождения. Я должен был понять. Но в те дни не было мне знания.

Мама позвонила мне от «Глории», с того самого перекрёстка, где спустя время я покупал хурму, а приобрёл гранат задаром.

— Лесик, — сказала мама, — спустись. Я тут, у нижнего входа, под дождём, в будке. Мне достали яблоки…

В нашей семье что-то не так с именами. Стоит какому-то вполне человеческому имени подобраться к нам поближе, оно преображается — укорачивается, удлиняется, изменяет само себе, выкручивается до полной непохожести. Мою маму зовут Алла, и имя её переменчиво, словно море.

— Лика! — рявкает из комнаты дядя Жеша. — Я выключатель ваш починил. Не бейте по нему кулаками снова. Техника хрупкая! Лика, ты слышишь или нет?

— Только Жеша называет меня старым именем, — тихо говорит мама, внимая этому рёву.

— Ты что-то сказал? — кричит она в ответ. — Я не разобрала, ближе подойди…

Излишне говорить, что дядю Жешу по паспорту зовут Геннадием.

Лия Петровна, — говорит маме соседка. — О! Я должна к вам зайти в пятницу, но не знаю, какая буду, зайду сегодня. Вы, надеюсь, не против? Померим давление.

— Аля! — окликают маму на работе. — Без тебя чай не чай. Садись обедать.

— Удобно, когда столько имён, правда? — спросила как-то мама.

Мы пили чай с малиновым вареньем и ели печенье, овсяное. Если его макать в чашку, даже ненадолго, оно разваливается и тонет.

— Никто тебя не заметит, — поддержал маму я. — Возможность прожить иную жизнь, в смысле — имя даёт эту возможность.

— Да, — помолчав, сказала мама. — Сбиваются со следу… Те. Они… Ну…

— Вот ещё, — возразила сестра моя, Инга. — Опять вы выдумываете. И сильно у вас поменялись жизни? От перековеркивания?

— Ты скоро проверишь, — заметил я, звучно отхлебнув из чашки, — тебя будут звать по-другому. В документах каких-то, просто уверен.

Дома её все называют Тиной, и я уже видел одно приглашение, где её прописали как «Инезу».

— Мама! — решительно объявила Инга. — Он меня раздражает! Когда так пьёт чай, с шумом. Это некультурно. Всё, я пошла.

— И действительно, — задумчиво сказала мама. — Чего ты её дразнишь? Мало ли что напишут в документах в этих. Не чавкай так.

Мамину младшую сестру зовут Александра, имя долго притиралось к ней. В результате, стряхнув с себя несколько букв и изменив одну гласную, имя позволило себе полностью распорядиться тёткиной судьбой. Тётушка моя художница, и, глядя на её работы, я редко сдерживаюсь.

— Да, — как-то раз сообщил я маме после визита к тётушке, — тётя Алиса, точно, чем дальше, тем страньше. Ну что это за розовые лебеди? А небо, небо ты видела? Совершенно сиреневое! Бам-куку…

— Возможно, это мечта, — ответила мама. — И потом, она художник, она видит мир иначе.

— Художник не означает дальтоник, — возразил я, — вон у дяди Жеши всё чёрное и серое. Скорее серое. Интересно и правдиво.

— Это гризайль, — сказала мама, — всё серое. Такая манера. Он тоже так видит.

— Супа у них никогда не варят, вот у него и серое всё, — заметил я. — Бесцветное.

— И не говори, — вздохнула мама, — я уже сколько Алисе подсказывала, а она мне: «Он не любит…»! Ну как можно «не любить» суп?!

Я люблю супы. Я недолюбливаю геометрию и галок. Я немного предвижу будущее. Какую-то его часть, не наилучшую. Этот дар не подарок. Еще я нахожу потерянные веши, и но не означает, что я ничего не теряю. Меня назвали Александр, и считайте, что не назвали никак.

Видать, бегали к воротам, окликать странника-перехожего. Как, мол, вас звать-величать, сударь мой?

И прохожий ответил с испугу:

— Дык, запамятовал, матушка моя, безымянные мы.

Так и записали. Спасибо, что не прочерк. Имя не пристало ко мне, равно как и к тётке, и Сашей называют меня в школе, иногда во дворе. Изредка мама.

В детстве я упрямо называл себя «Аша», что дало повод сестре моей, Инге, долго обзывать меня «кашей», после чего я назвал себя «Лёка». Мама утверждала, что это она меня так окликнула, а я отозвался. Кто знает.

… Теперь я редко зову её. Чаще во сне. Разными именами, но она не откликается. Слишком плотный туман сомкнулся за ней…

— Лесик? — повторила мама. — Ты слышишь? Иди скорее, я вымокну вся. Их ящик тут.

— Иду я, иду, — ответил я и подумал: заговорила прямо-таки стихами.

На улице меня встретил дождь — нудный и холодный, как это и бывает в октябре. На подобную хмурь так приятно смотреть из окна тёплой комнаты. Мокрый и чёрный асфальт во дворе был усыпан пятипалыми кленовыми листьями, жёлтыми и яркими. Пахло прелью. Я попрыгал по лиственным звёздам. Капелька упала мне за шиворот.

— Как бы ты могла вымокнуть? — спросил я у мамы. — Ты же в телефонной будке стоишь. Чебурашка…

— А если бы я вышла? — ответила мама и действительно шагнула из будки на мокрую мостовую.

— Был бы шишел-мышел, — пробормотал я, подхватывая высокий, с удобной ручкой ящик, где сквозь щели между дощечками красные яблоки выглядывали на улицу.

— Почему? — усмехнулась мама.

— Вышел, — пропыхтел я. — Сколько здесь килограмм? Можно ли такие тяжести таскать детям?

— Что-то я не вижу детей здесь, — насмешливо сказала мама. — А ты?

— Я смотрю под ноги, — ответил я. — Чтобы не споткнуться.

И почти сразу споткнулся на правую ногу.

— Кого-то встретишь, — заметила мама. — Смотри, осторожнее будь. Не рассыпь яблоки…

И мы пошли вверх по лестнице.

От рынка к нам недалеко — квартал. Мелкий дождик тщательно кропил нас со всех сторон, капли туго щёлкали по маминому зонту, свет фонарей путался в ещё уцелевших листьях, лужи шлёпали под ногами. В домах уже зажглись окна, шторы ещё не задёрнули. Тёплый свет из окошек смешивался с лиственной желтизной.

«Скоро похолодает, — подумал я. — И будет нам снегопад вместо листопада».

— Только сразу всё не съедай, — нарушила молчание осени мама, — тут и на день рождения должно хватить.

— Ящик можно и оставить… — ответил я. — Там ещё дико аппетитные опилки в нём.

— Кого бы ты пригласил? — поинтересовалась мама, я подозрительно зыркнул на неё, укрытую зонтом. — Может, правда, ты кого-то уже позвал? — воркующим голосом продолжила она. Ты скажи, я попрошу стулья.

— Может, ещё и не придут, — фыркнул я.

— Ты знаешь, — помолчав секунду, заметила мама, — я как-то с ними без разговоров, даже с венскими, в общем, и в руках принести могу. Да и ты не станешь же уговаривать тубаретки.

— Табуретки, — снисходительно заметил я. Мы подходили к дому, и он, увенчанный шпилем, зажелтел конструктивистской громадой среди октябрьских сумерек.

— Я так и сказала, — сердито заметила мама, когда мы зашли во двор, — нечего передразнивать. — Она кашлянула и добавила, — это всё Ада… Она так говорила… Говорит, ну я и подхватила… тогда.

Мы подошли к крыльцу подъезда, оно было высоким — одиннадцать ступенек.

— Так кого ты всё-таки позвал? Понятно, что Валика, Рому, ещё кто-то будет? — уточнила мама.

— Вот сейчас кого-нибудь встретим, и я позову, всенепременно, — сказал я.

Дверь парадного открылась, и к нам выплыла Аня Гамелина с третьего этажа, из пятидесятой. В руке она держала аккуратненькое ведерко. Полное.

— Добрый вечер, Алла Петровна, — поздоровалась Аня и явила маме косу, отработанным движением перекинув её на плечо. Затем отметила и моё присутствие:

— Привет.

— И тебе не кашлять, Гамелина, — бонтонно ответил я, разглядывая изменившуюся за лето Аню. — Куда мчишься на ночь глядя?

По Аниному личику пронеслась некая тень:

— Такая темнотища, — сиротливо обратилась она к маме. — А меня вот выгнали…

— Совсем? — встрял я. Гамелина, которую мы в детском саду обзывали Гантелей, сосредоточила на мне взгляд, похлопала ресницами и зловеще прищурилась.

— Мусор выкинуть, — сказала она тоном Марии-Антуанетты, замечающей палачу: «Очень жёсткая тут у вас досточка, мсье».

— Ну, это решаемо, — вынесла вердикт мама, — очень даже. Мы с тобой поговорим, а Леська тем временем выбросит мусор. Да? Быстренько-быстренько, помоги Ане. Такой пустяк.

Я ощутил укол. В юности мама отменно фехтовала, это и объясняло очень многое в тактике её разговоров со мной.

— Даже не спрашиваю, кто потащит яблоки наверх, — изрёк я. — Давай, Гамелина, свою майскую розу. А то уже амбре…

— Наши вёдра не воняют, — высокомерно заявила Аня, — спасибо… Леська.

В ответ я фыркнул.

Возвращаясь с пустым ведром, я окончательно промочил ноги.

Мама с зонтом и Аня стояли на ступенях. Мама была на три ступеньки выше. Между дамами кружился тоненький жёлтый кленовый лист.

— Мы поговорили, — светски сказала мама, — но погода портится. Чего ты так долго?

Кленовый листик, вопреки ожиданиям, вертикально взмыл вверх и растворился в темноте. Мы проводили его взглядами.

— Я расскажу тебе потом, — сказал я маме, — боюсь, ты устанешь слушать.

— Постоянно пикируемся, — сообщила мама, словно сигнализируя: «Это подростковая дурость. Ничего страшного».

Аня трогательно улыбнулась и перекинула косу на спину.

— Ну, — выдохнула мама. — Пойдёмте, наверное? Лесик, ты ничего не хочешь сказать Ане?

Она открыла дверь, и пружина издала длинный скрип.

— Спасибо за незабываемую прогулку с ведром, — сообщил я в сторону Гамелиной.

Мама поджала губы и осудила меня.

— Не по-рыцарски… — сказала она.

— Ты просто не всё знаешь о них, — заметил я, проходя в парадное, — о рыцарях.

— Ну, наверное, — ответила мама, складывая зонт.

— Ничего наверного тут нет, — ответил я, взбираясь на середину пролёта, — в те времена мусор выбрасывали прямо в окна. На рыцарей.

— Зачем? — кротко спросила стоящая внизу лестницы Аня. Я посмотрел на неё с некоторым беспокойством. Гамелина расстегнула куртку…

— Чтобы привлечь внимание, — пробурчал я. — Представь, Гамелина: ты, летом, на вонючей лошади, и сама потная, вся в железяках и с ведром на макушке, а тут сверху мусор. Возможно, жидкий.

— А если зима? — спросила Аня, поднимаясь за мною следом и помахивая пустым ведром.

— Тогда твёрдый, — убеждённо ответил я, — всё равно неприятно. Шум опять же и звон. Рыцарь сразу приступит к осаде…

— Фу! — сказала мама сверху. — Ну что за тема для бесед?! Меня просто мутит уже.

— Ладно, хорошо, — подытожил я, — здесь некоторые несут тяжести. Не до болтовни. Пока, Анька.

Мы дошли до гамелинского этажа.

— Я так поняла, что приглашения не дождусь, — скромно сказала Аня, пододвинув ведро вплотную к своей двери. Я притормозил и развернулся.

— А подарок ты приготовила? — спросил я, небрежно перебрасывая тяжелый ящик из одной руки в другую.

— Александр! — грозно сказала мама из мрака наверху. Эхо грянуло в пролёт лестницы, раскрошив моё имя: «Анр-анр-анр…» — и полетело вниз.

— Я приглашаю, — сказал я, послушав респонсорий маминого голоса. — На тридцать первое, часа в четыре. Придёшь?

Аня опустила ресницы, и голову она опустила. Стал виден пробор, чёрная коса, прилипшая к куртке, и мокрые завитки волос у шеи.

… «Sie sie die: Ich Rollen Ich Caulden, Apfels Soda Wasser — lassen. Die sie sie: es wahr Hexerei…» — послышалось мне. Что-то прогудело — в подъезде или в сердце, низко, настороженно басовито — будто колокол. Я ещё раз перебросил ящик из руки в руку. «Старые слова… — подумал я. — Кальден… Хексен… Вассер-лассен… Как будто напиток, а на самом деле действие. Я теперь помню и это?»

— А как же, — сказала Гамелина и подняла на меня глаза: серые и близорукие.

Наверху мама отперла нашу дверь, сквознячок промчался по этажам, звякнули стёкла, ящик выпал у меня из рук и, грохоча, съехал с лестницы. Яблоки вырвались на свободу и запрыгали по ступенькам, словно большие красные мячи.

— Вот блин! — заметил я и ринулся в погоню. Гамелина присела на корточки и поймала несколько яблок. Остальные раскатились по площадке.

— Тебе будет нужна помощь, — серьёзно сказала Аня, закидывая в надтреснутый ящик пойманные фрукты. — Я приду пораньше… Держи, — и она протянула мне красное яблоко, согретое теплом её рук.

Что мне оставалось делать? Я взял у неё плод…

— Я поставила чайник, — сказала мама лёгким тоном и покашляла. Так она маскировала любопытство. — Согреемся после дождика. Верно?

— Пригласил, — буркнул я. — Интриганка.

— Вот эти слова ни к чему, — отмахнулась мама, — совершенно. Ты будешь кушать?

Я пристроил яблоки в выемку под окном кухни, где мы хранили овощи.

— Промочил ноги, — сообщил я.

— Это что, повод не есть? — поинтересовалась мама. — Завари-ка чай. А я займусь ужином.

— Может у меня будет температура? — задумчиво спросил я. — Или хотя бы сопли?

— Ещё чего! — дружелюбно отозвалась мама. — И не выдумывай даже. В школу пойти придётся. Я тебя спиртом разотру, и ничего не будет. И чаю с малиной дам. А для начала одень носки, те, красные, шерстяные.

— Не одень, а надень, — поправил я. — Они ведь кусючие.

— Именно так я и сказала, — менее дружелюбно произнесла мама. — Можешь сам их укусить — выйдет весь яд заодно, как из кобры. Ты не слыхал утром — Тинка обещала прийти в семь или в восемь?

— Совершенно мне это неинтересно: ни утром, ни вечером, — отозвался я. — Мы, кобры, глухие, чтоб ты знала.

Шерстяные носки действительно «кусали» меня за босые ноги, а что делать — я легко простужаюсь.

— Я всё-таки поболею, как ты считаешь? — спросил я.

— Не выдумывай, — решительно сказала мама, это был её любимый ответ. — Кто болеет перед днём рожденья? Вот уйдёт последний гость — тогда сколько хочешь.

IV

Пёс и вол шепчутся у реки,

— Стражи спят, мост миновали тени…

Кто потревожил грань,

кто породил смятенье?

Ныне Луна сияет, и так пути широки.

Я живу окнами на запад, вернее, одним окном. Так получилось. В смысле, окнами на запад — моя комната. Аваллон почти заметен.

Бабушка, навещая нас, хмурится и цыкает, стоит ей зайти ко мне.

— Так нельзя, — замечает она, и крестит стены. — Абсолютно! Что творится тут ночью?

— Сплю я, — кротко говорю я ей. — Крепко. Иногда.

— Ненормалность, — говорит бабушка, подозрительно принюхиваясь к чему-то.

— Наследственность, — не возражаю я.

— Сон, говорю я, тут ненормалный, — замечает бабушка и крестит окно. — Та комната на закат, хотела сказать — на захóд. Правдыва синистра![3] Где тут спать?! — завершает она, раскладывая по углам «стражей». — Это выход, абсолютно…

— Другой у меня нет, — тонко замечаю я. — Пока…

Всего комнат у нас две. И моя. Но три не получается, так как третья, моя, не совсем комната. То есть, конечно, в ней есть стены, дверь, узенькое окно, помещаюсь я, стеллаж с книгами, письменный стол, диван, тумба, проигрыватель, наша кошка Бастилия (сокращённо Бася) и загадочное сооружение, которое мама называет «консоль».

— У бабушки твоей… у Гали, то есть Аглаи, — как-то сказала мама. — В большой комнате, в той… раньше на нём стоял розан, — она помолчала, — китайский, — продолжила она. — Цвёл зимой, красным. Было красиво. Как в сказке. Аленький цветочек…

Мы сидели в подступающих сумерках в пустой и прохладной маминой комнате. То есть я сидел в кресле, а мама лежала на тахте.

Мама купила по дороге домой невозможно поздние розы — красные и жёлтые, на фоне окна букет в вазе казался совершенно чёрным и пах летом.

На стене в комнате левее странного выступа, обозначаюшего наличие некогда существовавшей стены — рисунки, сделанные уже чуть порыжелой тушью, четыре тонких профиля. Женщина, две девочки и карапузистый детский абрис. Они видны нечётко, расплывчато. Те, что вырезают из бумаги в южных парках тонкопалые старики в беретах, гораздо отчётливее. Профили на стене словно полустёрты.

— Нас нарисовал папа, я уже рассказывала тебе, конечно же — но сейчас, вот ты глянул, и я вспомнила. Да ещё так ярко, — сказала мне мама, заметив мой взгляд. На улице зажглись фонари, и свет из окна острым жёлтым краем коснулся стены и рисунка на ней.

— Да, так вот, мы болели ветрянкой и были совсем кислые, всё чесалось, ну ты понимаешь. И тогда папа взял готовальню, тушь и всю комнату нам разрисовал, все стены — помню, были слон, лебедь, кошка, очень чёрная кошка. Мышки, такие маленькие-маленькие — наверное, мышата. Возле Адиной кровати он нарисовал сороку… даже двух.

Кстати, поначалу в коридоре что-то рисовал, да я так и не нашла — где. А потом нарисовал нас и маму. Вот так, в профиль… Мама… бабушка Галя, ну ты понял, я говорила, — была недовольна и говорила: «К чему же было рисовать мне такой сифилитический носик?!»

— А что дед? — поинтересовался я.

— Ну, папа рассмеялся и сказал ей, что она с курносинкой. Как есть. И взял её на руки. Тогда мама дотянулась и подписала рисунки, если посмотреть — можно увидеть — там есть четыре буквы «А».

— Никогда не замечал, — недоверчиво сказал я.

— Если хорошенько посмотреть, — серьёзным голосом сказала мама. Очень серьёзным.

— Где же кошка? — спросил я. — И мышки? И сорока?

— Ну, кошка здесь, — отозвалась лежащая на тахте мама. — Слышишь, как мурлычет?

— Так мурчать может только нарисованная кошка, — убедительно сказал я.

— Вот и я так думала, — ответила мама. — Раньше, когда смотрела на ту кошку.

Мама кашлянула, внеся, как она считала, этим некую драматическую ноту и продолжила.

— Я уже говорила тебе. Дом во время войны почти сгорел — до этого, правда, в него попала бомба, все перекрытия пробила, но не взорвалась, и мы так и не уехали, вернулись. А потом, когда тут всё жгли, вот тогда ом чуть не сгорел — только наш подъезд и остался. Ну, ты знаешь — это было, когда в Аду немцы стреляли. Так вот, они подожгли, вся площадь заполыхала; как раз до нашего подъезда дошло — тут стена рухнула и огонь погас. А нас чуть не застрелили.

Так потом и жили — как на сцене, ставили временную стенку. Потом, конечно, всё совсем исковеркали и часть квартиры у нас забрали, пленные немцы постарались, устроили нам тут коридор, а там, где твоя каморка, был раньше чёрный ход и подъезд. Туда та бомба, кстати, и попала — была пыль страшная, треск, крик — но так и не взорвалась, я говорила уже. А потом… Да. Были изменения, старые стены сломали — все и погибли: и сороки, и кошка, и мыши…. Была самая маленькая комната — стала самая большая. То было одно окно, а тут стало два и такие нетипичные. А ведь раньше была детская. Только вот наши портреты и остались. Между прочим, тот младенец, внизу — это Алиса, ты узнал?

— Одно лицо, — пробормотал я. — Тот же взгляд, совсем не изменилась…

— Ладно, — сказала мама. — Идём на кухню, я что-то проголодалась. А как у тебя с уроками?

В конце сороковых наш недогоревший дом действительно перепланировали, и часть той квартиры уехала к соседям. От довойны относительно неизменной осталась только бывшая родительская спальня, нынешняя Ингина комната — квадратная, с неглубоким эркером. В большой комнате-гостиной, где ныне царит мама, те самые два узких окна — следствие перепланировки. Если хорошенько присмотреться, то под слоями наката можно увидеть следы бывших стен. И профили. Тени детской. Девонский период. Скрыто — не забыто.

Всё начинается с коридора, тёмного и неприятного, с гулкими досками-половицами — как и вся квартира, дело рук пленных немцев; в него выходят обе комнаты. Ингина и мамина. Коридор, прочертив идеальную «пленнонемецкую» прямую, упирается в «тамбур» и делается шире — раньше там были: стена, входная дверь и лестничная клетка. В «тамбуре» как в сказке — шесть дверей. Прямо — ванная и туалет, направо кухонная дверь, левее, слегка наискосок к пространству, дверь в мою кладовку; дальше лжедверь — стенной шкаф, и, левее некуда, шестая — она вовсе и не дверь, а что-то, аккуратно заложенное битым кирпичом.

Смая узкая из «тамбурных», «левых» — дверь в мою обитель — с каменным полом и узким окном. Тогда, раньше, до войны здесь был тот самый разбомбленный черный ход, с винтовой лестницей. При перепланировке от него отказались, а метры добавили к квартирам, посчитав их кладовками. Кладовка сделалась комнатой, потом в ней поселился я. Её окно-бойница выходит на запад, и на окне у меня две плотные шторы, одна поверх другой, — не считая тюля. Хотя солнце в мою комнату не заглядывает почти — мешает бывшая Артшкола.

Кухня у нас, как мама говорит, «чтобы отделаться» — изломанная буквой «г» и неудобная, но почему-то с балконом, на нём мы разводим цветы. Балкон, как и комнаты, выходит на север, и цветы, по маминым словам, растут «худосочные, зато длинные». Я не могу не признать, что маме удались маттиолы — возможно, оттого, что распускаются они ночью и всё равно им, где север. Балкон просторный, летом я выношу на него раскладушку, и «метеолы» распугивают мои дурные сны, как могут, а когда не спится, я смотрю на Луну — мы живём на шестом этаже. Крышу над балконом мама делать не желает ни за что: «Ну как я увижу небо?»

— Мама, — категорически говорит Инга, она вообще категорична. — Какое небо? Зачем? У всех уже крыши, и это совсем недорого.

— У некоторых на последнем гвозде, — замечает мама скептически. — Что за прелесть слепой дождик. Правда, Лесик?

— Царевна плачет, — отвечаю я. — Такое снится — это к случайной радости.

— Опять эти выдумки, — фыркает Инга. — Ладно. У меня Сканави, ещё две страницы. Стойте тут, а я пошла.

И мы остаёмся на балконе, под тёплым летним дождём, а она уходит в комнату; вся такая тоненькая, невысокая, чуть ссутуленная, серьёзная, с косой орехового цвета. Так будет длиться очень долго, понял я, она будет уходить всё дальше от случайной радости и заговорит на другом языке, очень скоро…

— Чего она фыркает чуть что, — поинтересовался я. — Можно подумать…

В отличие от Инги, у меня Жюль Верн и ещё очень много страниц. И каникулы. И пахнет дождиком…

— Подумать не помешает никогда, — ответила мама. — Можешь, например, вот над чем: сестра целое лето работает. И сколько! Десять страниц Сканави в день. А ты при виде алгебры падаешь в обморок. Ещё бы за швабру спрятался…

— Я так фыркать не умею, — изрекаю я, — в этом все дело.

— Пусть фыркает, что тебе с того? — бросает мама, разглядывая колышущиеся за флигелем клёны. — Погляди, просто зелёное море перед нами, правда, похоже? Дело не в фырканье, а в послушании. Сказано-сделано.

— А вот…

— Не перебивай мать, если кое-кто не слушается, то хвост, как говорится, под лавочку.

— И…

— И рот на замок!

С балкона я всё равно не ушёл. Дождик скоро закончился, и воцарилась ленивая безмятежность лета. Истома июля, месяца лип. Всё плохое, и школа ещё так далеко, что кажется — и не начнётся вовсе… Такое.

Но нынче октябрь, месяц, посвящённый Розарию, время, когда пристало предаваться размышлениям и мечтам. О векатос минас — по-гречески: десятый месяц. Помыслите, Геката близко — звучит это именно так, я считаю. Ведь срок беды — всегда невовремя. Даже мы, те, кто родился в день отдохновения, не предвидим её появление. Может, только знаки. Вестников.

Бабушка приехала рано утром. Во вторник, на неделе милосердия, как раз после дня Ангелов-хранителей. Зелёное море под окнами сделалось золотым.

— Ой! — сказала в коридоре Инга. — Как неожиданно! Минуточку! Сейчас-сейчас!

Прогудели половицы, и дверь в комнату распахнулась — Инга всегда влетала стремительно и без стука.

— Александр, — заявила мне сестра и зажгла свет, — сползи, наконец, с кровати, все уже встали. Одевайся скорее. Там Анна явилась. Твоя… Чем у тебя здесь пахнет? Ты что, курил тут? Что ты тут курил? Старую тряпку жёг? Нет… это носки. Я форточку открою. Просто берлога какая-то.

Я спихнул с себя безмятежную Басю, подхватился с тахты и начал поспешно одеваться, удивляясь гамелинскому визиту в семь утра.

«Она просто перепутала направление, — решил я, — вместо того, чтобы вниз сойти, пошла наверх и упёрлась в нашу квартиру…»

— Что это ты мечешься? — хмуро поинтересовался я у Инги. — Она и не моя вовсе… Здесь вообще нет ничего моего. Где, например, расчёска?

— … Шла на Сенку с утра, — ответила Инга. — просто бежала. Торопилась жутко…

В коридоре что-то восклицала мама.

— Вот так новость! — донеслось от двери.

— Лесик, — очень серьёзно произнесла «Инеза», — нельзя заставлять девушку ждать. Быстрее!

Я прокрался в ванную, там было полно пара и запотевшее зеркало — я пригладил волосы, не глядя.

— Быстрее! — просипела под дверью Инга. — Невежливо это, она бежала к нам снизу.

— Туалет у них, что ли, забился? — рявкнул я, выкатываясь из ванной.

В коридоре бабушка снимала сапоги. Мама стояла напротив и торжественно натягивала бабушкин берет на большую тарелку.

— Так скорее высохнешь и форму сохранишь, — уговаривала мама вольнолюбивый головной убор. Никакой «Анны» и тем более «твоей» не было и близко.

Тина, коварная сестра моя, радостно хихикала у меня за спиной. Я оглянулся, она хищно разглядывала содержимое кулька с надписью «Montana».

— Настоящие… Ахх-хха, — пролепетала Тина. — Ой… бабушка! Я вас сейчас поцелую.

— Не угрожай, — улыбнулась бабушка, — но сделай.

И Тина ринулась в бабушкины объятия.

— Поставлю чайник, — ревниво выдавил из себя я. — С приездом… — Бабушка глянула на меня из-за Тинкиной головы. — Так вам кофе, чаю или сочник всухомятку?

— Чего вдруг ты так расфрантился? — подозрительно поинтересовалась мама. — Вроде ведь каникулы?

— Приезд бабушки для меня всегда праздник, — хрипло сказал я и удалился на кухню.

Бася совершала первый подход к снаряду, с завидным упорством и хрустом поглощая куриную голову. В комнате кто-то засмеялся, потом заговорили вразнобой.

«Надо мной смеются, — злобно подумал я. — Ладно-ладно… Шутницы, тоже мне!»

Смех и голоса выплеснулись в коридор. Было слышно, как бабушка кашлянула раз-другой.

Хлопнула входная дверь — это Инга ускакала на пары. Слышно было, как «двойка» погромыхивает на стыках. Её кольцо совсем недалеко от нас — через палисад и площадь.

— Будешь дальше укрываться? — Как всегда, бабушка появилась неслышно и, как всегда, справа. Я оглянулся: она стояла в дверях — добродушная и слегка румяная «со свежего воздуха». Совершенно не изменившаяся с прошлого года.

— Наверное, буду… — ответил я, — и вы будете, и мама — хорошо бы подольше.

— Не волнуйся так, — тактично заметила бабушка. — Мы будем где-то рядом всегда, за плечом, в любом случае, — тихонько добавила она и сделала несколько шагов в кухню.

— Но скажи мне только, — и бабушка водрузила потрёпанный чемоданчик типа «саквояж» на стул, — что такое тот «сощнык»? Какой он? И для чéго ты укрываешься?

— Брюмер, — сказал я, — месяц туманов, в основном прячусь от них. Ещё от контрольных.

— Такое, — сказала бабушка, нисколько не озадачившись. — Значит, брумер?

— Он самый, — подтвердил я. — Вам разогреть рыбу?

— И сощник, — быстро сказала бабушка. — Также.

— Тогда я нарежу лимон, — отбился я и поточил нож об оселок. Кошка с топотом пронеслась по кухне и заинтересованно уставилась на меня, не моргая. Завидя лимон, Бася скуксилась.

— Кто это оставил в коридоре мокрые следы на стене? — Мама любила, войдя, начинать беседу с вопроса, усматривая в этом значительный эффект. — Длинные такие полосы. Лесик?

— Некто, — сказал я. — Разве не знаешь? Некто прыгает тут по ночам и оставляет мокрые длинные следы. Видимо, сильно сопливый. Или лыжник.

— Александр, — церемонно произнесла мама, — шутки у тебя сегодня глупые что-то…

— Как у вас, Лика, на кухне уютно. Смотрю, мята принялась, вот что значит рука лёгкая, — походя польстила бабушка и извлекла из «саквояжа» жестяную банку чая. — Ваш любимый, знаю — чарный.

— Ах! — воскликнула мама и даже прижала к груди рук — Ну, зачем вы так… Да еще и в железной банке!

— Пустяки, право, — тонко заметила бабушка и поглядела на маму эдак «в три четверти». — В удовольствие вам. На здоровие.

Чайник на плите свистнул. Я завладел банкой и стал заваривать чай. Люблю церемонии. Из заварника пахло свежестью; немного грейпфрутом и хорошим чайным листом. Бабушка с мамой мазали ломтики хлеба селедочным маслом и щебетали о погоде. Бася вертелась под столом и страстно желала быть растоптанной.

— Вот я положу вам ещё, после дороги надо хорошенько поесть, — разошлась мама, выловив из банки несколько огурчиков и подложив их бабушке.

Я пользуясь случаем ухватил чеснок из той же банки, мы чинно похрустели соленьями, я задумчиво ковырял картошку.

— Въезжала, нетыпово[4], через реку. Панорама ферерычна[5], — сказала бабушка. — Любовалась. Сила, сплошная сила. И мосты — все великолепные.

— Всегда любила реку, — отозвалась мама, глянув на бабушку коротко и метко. — Я знак воды. Чай чудесный! Вы меня порадовали.

— Я тоже вода, — отозвался я. — Когда еду над рекой, каждый раз думаю, что поезд туда свалится. Кстати, чай заварил я, потому-то он и вкусный. Я вообще в первый раз вижу чай с таким названием… А банка почему жёлтая? Он что, для печени?

— Оптимиста, — заметила бабушка и достала портсигар. Мама воззрилась на него досадливо и отобрала у меня огурцы. — Лика, не волнуйтесь, прошу, — доброжелательно сказала бабушка. — При детях не курю, да.

— Пообещайте мне, — ехидно заметила мама.

— Слово гонó́ру, — усмехнулась бабушка. — Но надо ли то скрепить кровью?

— Страх какой, — отозвалась мама, — Елена Романовна, дорогая, верю вам бескровно. Ну, отдыхайте. Александр, — обратилась она ко мне, — а для тебя задание.

— Норма по сну? — застенчиво спросил я. — Всегда пожалуйста, сколько угодно.

— Не совсем так, — сказала она не без иронии. — Сбегаешь в магазин и на рынок, по списку. И посуду вымой перед тем. Только потом приляжешь. Посмотри, как там пыль, кстати…

— У меня каникулы, — взвился я, и мама посмотрела на меня взыскующе. — Ну, вот-вот начнутся, — пошёл на попятную я. — Мне будет не до «сбегать»…

И, вылезая из-за стола, всё-таки наступил на кошку.

Под оскорблённое фырканье чёрной твари мама выдала мне ряд указаний. И список. Я досадливо покивал головой. Бабушка у меня за спиной со вкусом пила чай. Ещё и хлеб вареньем намазала. Жёлтые листья носились за окном. Осень спускалась. Был октябрь, шестое, вторник, прохладный и туманный.

— Всем счастливо! — сказала нам мама из коридора. — Елена Романовна, к вечеру вы мне нужны отдохнувшая. Александр, убери безобразие со стены.

И она ушла.

— Пыль — это некстати! — запоздало крикнул я вслед. Дверь за мамой закрылась, щёлкнул замок.

Бабушка посмотрела на меня в упор, глаза у неё были зелёные и нестарые.

— Много думала, — произнесла она, произнеся букву «л» как «в», и с наслаждением ухватила чёрную сигаретку. Пыхнула спичка, по кухне поплыл дымок с запахом вишни.

— Это полезно, — брякнул я и попытался улизнуть из-за стола. Бабушка положила ноги на стул, стоящий рядом, и полностью отрезала меня от двери.

— А вот это неприлично, — делано небрежно заявил я и попытался попросить стул пойти. Такое неплохо удаётся и мне. Хотя мамина скамеечка для ног гонялась как-то за Басей целый день. Даже попыталась влезть на штору.

— Ничего неприличнего, абсолютно, — заявила бабушка и выпустила из ноздрей клубы дыма. — Размышляла тутай, мала час; таемница[6] страшна близкие люди — просто неведомая жизнь. Согласен?

И она подкрепила слова дымом. Снова.

— Наверное, я выйду на балкон, тут накурено очень, — отозвался я.

— Тераз, — сказала бабушка и нахмурила брови. — Буду сердита. Не испытывай терпенья! То всё так, слова, за ними подводное течение, очевиште …

— Где-то тут собираются рыть метро, — сказал я. Стул не желал двигаться, Бася опасливо прижала уши…

— Метро я знаю, — сухо сказала бабушка. — Там несложне. Пьять копеек и вперёд, скрозь землю. Для чéго ты хочешь, жебы стул бежал? Тогда упаду.

— Вот вечно вы так, — сдался я. Бабушка раздавила окурок в блюдечке.

— Ты стал брать деньги, — утвердительно сказала она. — Гроши дар. То шимония. Личная выгода. Шарлатант.

V

Тихие воды осени…

Посмотри, как прибывает время,

оно уже выше лодыжек…

Не люблю классическую астрологию: все эти Венера в пятом доме — вожделение, Марс в первом — гнев. Если Меркурий, то в парадоксе.

Но Альманах веду. Не без напоминаний. У каждого из нас должен быть Альманах, так утверждает бабушка. Свой я маскирую под календарь — так он и называется: «1973». Незатейливо. Бабушка одобряет такой подход в целом.

— Та пышнота ни к чему не ведёт, — удовлетворённо сообщает она, завидев «1973», — то всё больные формы. Барок. Золото дутое. Вот, Лесик, бывает, кто-то назовёт Альманах «Гринуар» и носится с грязной бумагой. Или «Кондокрустис»… и всё у него тарахтит и звякает в той книге, нет покоя. А вот ешче — «Либорея»! Что то за такое слово?

Слова имеют силу, это я знаю хорошо, а особенно те, что идут от сердца, даже и из тёмной его части.

— Шарлатан, бабушка, это наш врач участковый, — вежливо сказал я. — Чего это вы, с порога в ссору? Плохо спали?

— Мне было знание, — заявила бабушка зловеще и погладила добродушно мурлычущую Басю. — Что ты занялся ремеслом. Здесь…

— В смысле: развожу нутрий, шью шапки? Брехня, — тут же отозвался я. — Клевета.

Бабушка покрутила в руках коробок спичек.

— Возможно, тебя следует перекинуть в хомяка, — произнесла она. — Или же в соню, албо[7] в ту нутрию. В что-то, что мыслит кратко, молча.

— Вы это сказали, не подумав, — опасливо заметил я, перебираясь к балконной двери. — В хомяка нельзя, меня кошка съест, она у нас недалёкая. Ей пока объяснишь…

— Я думаю всегда, — ответила бабушка, несколько высокомерно. — О последствиях. Дзерзость безперспектывна, — сказала она мрачно и помахала перстом у меня перед носом. — Одни пустые бздуры[8]. Бегом за книгой! Чародзейчик!

Я отправился за Альманахом, озадаченно потирая лоб.

— Скорейше поспешай, — подтолкнула меня силой слова бабушка. Неси альманак, — сказала она. — Проверю знаки в нём… Тебе будет лучше молчать.

Когда я вернулся в кухню, посуда стояла на сушке: вымытая и блестящая, на клеёнке не было крошек, следов от курения не осталось, ни единого, а Бася, уютным чёрным клубком, спала в кресле. Телевизор показывал какой-то старый фильм…

— Магия кухонная, — удовлетворённо сказал я.

— Она разрешена, — подтвердила бабушка.

— Получается, вам можно, а мне нет? — сварливо спросил я.

— Именно так, — сухо подтвердила бабушка. — Надо подрасти, обгрызаться после.

Я положил Альманах на стол. Бабушка потёрла ладонью о ладонь, раздался шорох.

— Откроешь сам? — спросила она у меня, смягчаясь. Я глянул на бабушку хмуро, копируя её взгляд с величайшей точностью.

— Хотел бы помолчать, но если вы так просите, — заявил я. И постучал по календарю с надписью «1973». — Фат-фит! — сказал я книге.

Альманах вздрогнул, испустив облачко едва заметной пыльцы, и не открылся.

— Так и знала. Знала, — произнесла бабушка довольным тоном и нацепила на переносицу очки. — Попроси хорошо, слышишь меня? Книга должна слышать прошение, не приказ.

— Не дури́, — сказал я Альманаху сердито. Календарь дрогнул, открылся неохотно и застрочил подслеповатой печатью: «Глаза серого цвета с оттенком голубого, не знают ни стыда, ни верности, ни справедливости, такие люди кормятся несчастьями других. Марс восходит в Неомении беда из стены спасение».

— Похоже, понимает и слова прóстые, ешче и римует[9], — удовлетворённо сказала бабушка. — Было знание — ты доиграешься.

В дверь робко позвонили, три раза. Кошка встрепенулась.

— Поспешай, эскулапа, — усмехнулась бабушка. — К тебе гость…

— Гость, я помню, приходил к вам, — ощерился я. — У меня кверенты[10].

— Алзо[11]. — высказалась бабушка. — Эвентуально[12], то непросто — называться так.

Я ринулся к двери. Стоящий за ней позвонил ещё раз — робко и неуверенно, звонок оборвался буквально на вздохе.

«Женщина, — подумал я. — Быстро выставлю… эвентуально».

За дверью стояла невнятная дама, замаскированная в фетровую шляпу и подозрительный дождевик, в лучшие свои дни бывший китайским плащом «Дружба». Выдающимися в даме были модные затенённые очки. «Из комиссионки, французские, — подумал я. — Дарёные, что ли…»

— Я к шаману, к мальчику-целителю, — тускло заявила женщина и извлекла из недр дождевика бумажку, — Саша Апб… Авк… — она подняла очки на лоб, — улица Пробитый Вал, сорок два, квартира шиисят девять. Я, того-этого, правильно попала?

— Смотря куда стреляли, — вырвалось у меня. Недолюбливаю я имя Саша.

— Что-что? — растерянно трепыхнулась женщина, и очки её сползли обратно на нос, она судорожно схватилась за них обеими руками. Бумажка порхнула на пол площадки.

— Проходите, — буркнул я. — Здесь сквозит.

Женщина вошла, я отсёк шедшее за ней и закрыл дверь…

— Идите прямо по коридору, затем направо, там кухня, — сказал я. Женщина оглянулась и наконец-то сняла очки.

— Ох, как тёмно у вас, — плаксиво сказала она. — Видно плоховато.

— Всё что надо я вижу, — отозвался я, — вы идите, идите — прямо и направо, там светлее.

Она послушно поплелась впереди меня.

В кухне бабушка задумчиво докуривала тоненькую чёрную сигаретку, пахло вишнями и табаком.

— Ой! — нервно заметила дама. — Я и не знала, что будет кто-то ещё!

— Не следует беспокоиться, — светски заметила бабушка. — Вы ведь никого не видели.

— Очень хорошо, что никого нет, — квёлым голосом сообщила она. — Я бы не смогла… Надо полагать, мальчик-шаман, того этого… колдун, я хотела сказать, знахарь, это ты? Вы…

— Присядьте, — сказал я, — и руки положите поверх стола. Что-то у вас такое всё путаное? Давайте по существу.

— Я от Казёнкиной, — заговорщически сообщила стёртая женщина и сняла с себя фетр. Под шляпой оказались тусклые серенькие волосы, стянутые сзади в жидкий хвост аптечной резинкой.

«Да-а-а, — подумал я, — что-то врачебное, не иначе. Запущено-то как всё».

— Казёнкина работала в нашей поликлинике педиатром и, наблюдая меня с детства, время от времени подсылала ко мне… «кверентов». Пациентов, с которыми не могла справиться сама. Или подружек с проблемами.

— По поводу моего мужа… — протянула женщина тоненько. Я молчал. Бася, мостящаяся в кресле, сладостно потянулась и зевнула. Женщина оглянулась, и мне удалось изловить суть.

Нечто вроде тени, где-то у края глаза, незримую спутницу моей гостьи, почти изведённую мной у нашего порога, причину худобы и тоски клиентки.

— Котик! — восторженно прошелестела дамочка. — Ты не кусаешь? А?

— Я так понимаю, вы ждёте ответа? — желчно поинтересовался я. — От кошки? Она с утра неразговорчивая. Объелась.

Воцарилась тишина. Невдалеке протарахтел трамвай. Женщина совершила нервное движение, сглотнула и вцепилась в очки на столе.

— Я не знаю, что делать, — сказала она и шмыгнула полным носом, — Людмила посоветовала мне обратиться к тебе… к вам. Я по поводу мужа.

— Слушаю вас, — сказал я. — Что с мужем? Не молчите только.

— Я… — начала женщина. — Я… я, того-этого. У нас. Мне… вот, мне сказали, он пошёл… ходил, того-этого, к гадалке, колдунье, к ведьме.

— Ты смотри, — заметил я. — И кто это вам сказал? Инквизиция?

— С нашего дома одна, — изрекла анемичная дамочка и порозовела. — Особа.

— Так что вы хотите узнать? — подытожил я. — Конкретизируйте.

— Я, — сказала женщина, и лицо её вытянулось. — Хочу узнать… Зачем? И что она ему? А?

— Одни местоимения, — сказал я, — и глаголы. Где суть, уважаемая?

Бабушка, напротив меня, хмыкнула и улыбнулась. В руках у нее была два клубка белых ниток и крючочек, она вязала кружево.

— И что теперь делать? — скривилась моя визави. — Она ж его сколдует, спортит, сживёт со свету. А у него ноги слабое место, мениск.

Чтобы успокоиться, я вытащил кисет с камушками.

— Вы вопрос зададите? — спросил я, окончательно рассердившись.

— Зачем мой муж ходит по гадалкам? Зачем, я спрашиваю? А? — провизжала тётка и дёрнула стол на себя.

Я перевернул кисет, камушки вылетели на клеёнку.

Вообще-то при этом гадании нужно приговаривать следующее: желание, надежда, исполнение, имея в виду загаданное или вопрос, ответ на который ждёте. Я не успел проговорить ничего. Ни желания, ни надежды.

— Вы что, живёте в коммуналке? — спросил я, разглядывая камушки. Вперед выкатился гагат, означавший, помимо прочего, месть — врата к половине бедствий. Серая тень знания заполоскалась вокруг меня. Бабушка, оторвавшись от «плетения», посмотрела на «кверентку».

— С семьёй деверя, — отозвалась женщина. — И крайне неприятные люди, никогда за собой чашки не моют, а я…

— Крадёте яйца у них, — продолжил я и потрогал камушки, — и кофе, и…

— Хватит… — пропищала женщина.

— Вы родились в августе, — продолжил я, — часто климат меняли.

— Папа военный…

— Был, — уточнил я. — Вы уязвимые все по медицине, точно, ещё тюрьма какая-то, не разберу. Вам тридцать лет.

Женщина совсем притихла и залилась неестественной бледностью, словно створожившееся молоко.

— Ваш муж ходил… — продолжил я, у женщины приоткрылся сам собою рот и на скулах выступили два розоватых пятна. — Только не к гадалке, к врачу. Такой, травник вроде, да? На разговор. У вас ведь одни выкидыши?

Бабушка выложила кружево и крючок на стол, сняла очки и покрутила колечко на пальце. На балкон прилетели уже две галки.

— Первый раз я скинула, когда мама умерла, — глухо сказала женщина и провела ладонью по клеёнке — точно в том месте, где под ней лежали деньги. — Тяжёлый был случай, сама чуть не кончилась. Потом брат утонул, а я была уже на пятом месяце, недоносила. Потом… того-этого, чего я уже не делала, как ни сохраняли — все без толку… Двадцатая неделя, и привет…

— Работа у вас сидячая, и руки вы поднимаете часто — некстати это, — заметил я, потихоньку отгораживаясь от знания.

— Я телефонистка, старшая смены, между прочим, — скромно сказала женщина и всхлипнула.

Что-то в знании мешало мне.

— Кем, говорите, отец ваш был? — спросил я.

— Врачом, — ответила «кверентка», шмыгая носом, — тюремным, на зоне, но…

— Боже, — вырвалось у меня.

— Будут у меня дети? Скажи… — Неожиданно тётка подалась вперёд, и плащ на ней разошёлся, словно влажная кожура, явив полосатенький самовяз. — Скажи мне… — Руки её точно прилипли к столу.

— Будут. Нескоро, два или три года пройдёт, — сказал я, отмахиваясь от зова её голодной сути. — Поменяйте ещё раз климат. Много южнее… Где по-другому едят…

Женщина звучно отсморкалась.

— И с работы этой уйти надо вам, — довершил я. Женщина вздрогнула и впилась ногтями в стол.

«Если б ты ещё не тырила, — подумалось мне. — Многое б тебе было дано».

— Уйти с работы, — прошептала обладательница краденых очков. — Уехать? Как же так?

— Да, это главное. Всех благ, — поднялся я. — Дверь я вам открою. Деньги, оплату — положите под клеёнку, не глядя. Возьмёте оттуда хоть купюру чужую — будет болячка. Прошу.

Половицы в коридоре не скрипят — пленные немцы клали их на совесть, иногда доски словно постанывают, отзываясь на шаги. Поникшая кверентка задержалась на пороге, словно не решаясь выйти, как ранее не могла никак войти.

— А муж? — ни на что не надеясь, но зная заранее ответ, спросила она и посмотрела через плечо. Её суть — вороватая костистая старуха с длинными патлами и бельмастыми глазами — драла чары переходов в клочья, пытаясь влезть в квартиру. Порог, как и полагается, препятствовал.

— Уйдите первой, — посоветовал я. Она глянула на меня печально — совсем не старая жеищина с тяжёлым грузом прошлой крови за плечами. Я вздохнул. — Будут перемены к лучшему… Идите теперь.

Внизу ветер хлопнул форточкой в парадном. Суть глядела на меня, не моргая, сливаясь в цвете с плащом «Дружба».

— Того-этого… Прощай, в общем, — сказала женщина и вышла из квартиры. Я не ответил и закрыл двери — первую и вторую. Печать серебрилась у порога, отрезая дорогу злу.

— Кустарь, — сказала мне бабушка. — Вспомнила, как тебя называть. Самоучка. Партач.

С балкона, натужно крикнув, снялись и улетели чёрные птицы. Четыре галки. Бася проводила их тявкающим звуком.

— Но ты мондрый[13]звер, — заботливо сообщила ей бабушка. «Звер» радостно хрюкнул.

— Следует быть внимательными, — сообщила бабушка всем присутствующим в кухне.

— Склоняюсь перед вашим знанием, — безучастно сказал я.

Бабушка встрепенулась и окинула меня замечательно длинным взглядом.

— В знании имела весть, — заковыристо сообщила она, — об опасности.

Я вздохнул и налил себе чаю. Серая клиентка навела на меня грусть.

— Гадаешь ты верно, — продолжила бабушка, прощупывая почву для спора. — Но не вижу поиска.

— Сегодня утром едва нашёл расчёску, — возразил я, немного окрепнув.

В чай я добавляю лимонную цедру и мяту, это замечательно возвращает силы.

— Звыклые бздуры[14], — радостно сообщила бабушка. — Узнала их. Дзерзость и дзикость.

— Приятная встреча, — отозвался я. — Какую опасность вы видели?

— Мусорный фургон, страх твой реалный, — сообщила бабушка, выйдя наконец на тропу войны. — Сколько дней до неомении[15]?

— Если бы и помнил, что это — сказал бы точно, — пробурчал я.

— Безтолковость! — самодовольно произнесла бабушка. — Ранейше видела в тебе ум…

— Раньше и вода была мокрой, — заметил я, — не то, что сейчас…

— Где теперь север? — продолжила бабушка, и я ощутил прибывающий Дар. Родственный, но неодобрительный.

— Там, где всегда мороз… — пискнул я. — Что это у вас, бабушка, за вопросы такие, тут ведь не география.

В ответ бабушка пошевелила пальцами, легонько. Запахло марганцовкой. Чашка в моих руках значительно потеплела.

— Не бывать, не бывать, не бывать… — успел сказать я с опозданием. Чай в чашке загустел, вытянулся вверх и принял очертания ладони — от общей массы отделились большой и указательный пальцы и больно ухватили меня за нос.

— Не напрасно колотилась в тым вагоне и каталась на трамвае. Успела, — размеренно заметила бабушка. — Тутай опасна сытуация. Непокора. Глум. Знай — ты засорил тут всё чарами и магией, загадил абсолютно. Как можно жить в том… таком… такой квартыре?

— Депдохо! — прогундел я. — Озобеддо, гогда дед гоздей!

— Кто тот Дед Гоздей, не в курсе, — доверительно сообщила бабушка, разворачивающая неизвестно где взятую трюфельную конфетку. — Но чары не любят жадность. Уясни уже. Чары любят уважение, послушание. Внимание к знакам. Но ты не уважаешь, не слушаешь, не видишь, — она со вкусом запила конфету кофейком. — Но стал куркуль, то недоладне[16]. Решилась поймать внимание твоё, — она отставила чашку. — За нос.

— И дапдасдо! — обиженно сказал я. Коричневая длань подёргала мой нос вправо-влево.

— Но лучше послушай, — сказала бабушка. — Одпочину, ты сходишь на рынек, мы приготовим обед и пойдём тебя одчистим.

— Покдошиб и свадиб? — уныло поинтересовался я. Бабушка поморгала.

— Нет, — уверенно сказала она, — ни вáрить, ни крóшить. Какой с тебя навар? Одни кости. Такое.

Чайная рука отпустила меня и с плеском уместилась обратно в чашку. Я оперативно вылил зловредное пойло в раковину, послушав для верности, как оно журчит в трубах. От греха подальше.

— Вы успеваете так быстро? — спросил я у бабушки, забыв про «мусорну фургону». — Вы ведь уже совсем ст…

— Хотел сказать «старая»? — удовлетворённо переспросила бабушка, смакуя ещё одну неизвестно где взятую конфетку.

— Э-э-э, — пробормотал я. — Ну…

— Старый не всегда глупый, — обронила бабушка, превращая «л» в «в». — Но не люблю это слово: «старость». Оно ни про что. Пустое. Абсолютно.

— Запомню и сделаю выводы, — сдался я. Бабушка скатала обёртку от конфеты в шарик и поколыхала его на ладони, Бася насторожилась, неотступно водя глазами за шуршащей забавкой.

— Обучу тебя в остатне[17], — сказала бабушка и кашлянула в кулак. — Задурно[18]. Пока есть час.

— Слово сказано, — обрадованно заметил я.

— Попрошу три услуги, навзамен, — продолжила она и бросила шариком в Басю; та, с грацией молодого бегемота, кинулась ловить игрушку и свалилась с уютного кресла.

— Три услуги за одно искусство? — подозрительно осведомился я.

— То значит, ты не хочешь реално, — резюмировала бабушка и дунула поверх стола.

— Так всегда, — оскорблённо заметил я, — до всего приходится доходить самому…

— Идёшь ли ты верным путём? — задумчиво спросила бабушка. — И куда?

— В гастроном, — рявкнул я. — Купить что-то к чаю. По списку.

— Но ладно, — смилостивилась бабушка, — дозволение тебе на просьбу. Одну прозбу. Алзо. Слово услышано.

Из-под кресла вылезла Бася, морда у неё была в пуху, в зубах она держала воробушка.

— Неживое в живое? — изумился я. — Так быстро? Обучите меня, бабушка, я очень прошу. Очень-очень.

— Вот и прозба, — довольно отметила бабушка. — Осталось напомнить за услуги.

— Только назовите их, — льстиво сказал я.

— Всему свой час, — отозвалась бабушка и включила телевизор.

— …Исполняет Анна Герман, — отозвался тёмный экран.

«И ведь никакой личной выгоды», — подумал я.

VI

В середине осени время истончается, впуская даже днём темноту, будто капельку туши в воду. Сумерки являются всё раньше: длинные и голодные. Набравшись с ночи сил, куражатся они в городе. Дворы, сады, купола и крыши, окна и двери, сопротивляясь недолго, спасаются придуманным светом… Хочется спать. С утра, до третьего урока и потом.

— Сашя, — сказала Фаина Борисовна из отдела «Бакалея», где продают также и сладкое, а на ложномраморном углу прилавка уцелели конусы с соком. — Ты так постригся или просто хочешь кушить? У тебя лица стало меньше. Ты здоровый, Сашя?

— Это всё от школы, тётя Фая, всю кровь выпили, — сообщил я.

— Собачье мясо, — фыркнула она. — С этой учёбы одни нерьвы, всегда говорила. Давай продам тебе «Лещину»?

— И дамского, грамм триста, — пискнул я.

— Всегда да, — златозубо ответила Фаина Борисовна и отсыпала в бумажный фунтик маслянистые печеньица. — Мамочьке приветикь.

После посещения гастронома мне всегда хочется побыть в тишине — там у нас очень… людно. И постоянная сырость. Там, где теперь гастроном, в войну держали пленных. Из котла. Пока солдатики были на ходу и в силах, их водили разбирать развалины и баррикады, засыпать воронки, собирать трупы…. Потом спустилась осень, пленные стали умирать. Холод, голод, тиф — немцы заложили окна первого и второго этажей, двери подъездов, витрину, обнесли дом колючкой, расставили посты и стали ждать. Наверное, часовые слыхали, как скребутся с той стороны люди — поют, молятся, зовут маму.

Все они умерли до зимы, все заключённые в этом доме на углу — в нынешнем гастрономе. У него удобный перерыв — он работает, когда все остальные закрыты, но я его не люблю. Слишком шумно…

— Заметила, — начала бабушка подозрительно добрым тоном. — Же ты совсем не смотришь на воду. Как читаешь знаки?

Я задумчиво потер нос.

— Да никак, бабушка, не читаю. — ответил я, — знаю, как отвертеться, вот и всё. К чему тут знаки… Оно само.

— Неверно понятое знание, — начала бабушка. — Не без алкохоля, — жёстко завершила она. Я потрогал нос ещё раз.

— Ну, — сказал я, — коньяка чайная ложечка, и мне почти ничего не снится. Если принять больше — я их почти не слышу, они мне не мешают.

— С того начали многие, — зловеще заметила бабушка. — 3 бутелки в шафе[19]. Вылила её.

— Не вы покупали, — оскорбился я, — можно было поинтересоваться, спросить…

— Интересуюсь и спрашиваю, — подытожила бабушка. — Что будет с человеком, ежели в пьятнадцать лят он пьёт?

— Смотря что пьёт, — пробурчал я. — Некоторые вот кофе с пелёнок — и ничего.

— То, Лесик, не метода, — сказала бабушка. — Те… они найдут к тебе доступ. Не поможет коньяк. Ни ложка, ни фляжка. Маеш сенс знать. Тот дар не для гешефтув — то нам испыт, ноша, а не глупотá. Ты зашёл на край, тому явилась. Одчищу тебя скоро. Изгоню те бздуры. — И она погладила меня по щеке, я глянул на неё искоса.

— Разве просил об этом? — буркнул я.

— Знаю тебя давно, — заверила меня бабушка, — и слышу, как молчишь. Не все прозбы говорят вслух. Ты, — сказала она, — запутался и сбился. Оброс корыстью, як мхем. То неналежне[20], Лесик. Твои оборудки[21] — то атракция[22], завеса… Дым од алкохоля.

— Был раз за завесой, — сварливо вставил я. — Вы не помните, конечно же, но…

— Ни разу не забыла, — живо отозвалась бабушка. — Тот кошмар.

— За них неплохо платят, за кошмары, — подытожил я. — Станете спорить?

— Дыскусия, — любезно отозвалась бабушка. — Твой звыклый жанр. Пустой. Мне ближе дело.

И она побарабанила пальцами по столу — в ответ кухня дрогнула. Из-под клеёнки к бабушке поползли кверентские подношения — моё, моё, моё! Будто мало этого, деньги явились из комнаты — из всех моих тайничков, хованок и нычек ползком по коридору — прямо бабушке в руки. Она сидела неподвижно, без тени улыбки. Купюры шуршали по полу, взлетали, опускались. На столе образовалась небольшая, но приятная стопка. У меня чуть лицо не лопнуло со зла…

— Нет! Не смей! Не трожь! — крикнул я. И протянул руки — обратить чары против… Против своей крови — вернуть, остановить, отнять… Кухня вздрогнула ещё сильнее, в буфете звякнула посуда, кошка свалилась со спинки кресла и зашипела на все четыре стороны сразу.

— Знала, — мстительно сказала бабушка, восстанавливая порядки жестом. — Знала… же ты скапыгрош захланный[23]. Фактычно сфиксовал[24]на том. Гроши залепили очи. Как тераз распознаешь зло? Вот что видишь тут? — спросила бабушка и кивнула в сторону окна.

— Ворóн, — сказал я, сипло, вспоминая погубленный коньяк и крадущиеся купюры. — В тумане. Будет дождь.

— И сколько их? — бестрепетно поинтересовалась бабушка.

— Бессчётно… — откровенно заметил я. — Туман не перечесть…

— Как? — переспросила бабушка.

— Несметное его количество, — отозвался я. — Не смогу сосчитать. Значит, рассержусь. Уже рассердился. На вас.

Бабушка встала, подошла, похлопала меня по спине.

— Кто сердитый — той змея, — улыбнулась она.

— А кто серый, тот свинья, — ответил я.

— Твоё не возьму, панична мимоза, — сказала она. — Не мой цирк. Но одчищу тебя заналежне од тего скнарства…[25] Тылко однайду, как то будет.

— Посох.

— Да! Посех! Что выклик требует од нас?

— Надо вникнуть в предмет вызова… Можно принести жертву… А! Сначала указать путь! Лучше всего сказать…

— Вирга! — выдохнула бабушка и поддёрнула рукава. Несколько минут спустя она с некоторым усилием подняла руки вверх и, раздумчиво оглядев собственные запястья, с силой хлопнула в ладоши.

— Вода окружает меня, — продолжил я. — А небо надо мной…

— Вирга! — повторила бабушка и попыталась вынуть нечто из воздуха.

Дверь балконная распахнулась — туман и какой-то дальний, нехорошо знакомый шум донёсся до нас.

— Твердой рукой держусь за землю, — ответил я.

— Знала все три царства, — закончила формулу бабушка. И прислушалась. Раздался шорох, словно песок просыпался или земля… На стол явилась небольшая кучка пепла, очень чёрного. Запахло жжёным сахаром.

— Ферерия… — заметила бабушка. — Коллизыя… Ту концерту ты устроил? Аматорские чары? Вгоняешь даму в панику?

— Всю жизнь мечтал, — буркнул я. — Вы, бабушка, мнительная. Зря. У вас в роду были инквизиторы?

— Тылко чаровницы… важные особы, — отозвалась бабушка, вновь пытающаяся заполучить посех. — С инквизицией было простейше. Абсолютне. Раз и крест. Купка попёлу…[26]

Она покашляла в кулак. Воздух за окнами стал ощутимо уплотняться, а звуки приблизились. «Что бы то ни было, тебя одчищу», — сообщила бабушка, неодобрительно посматривая на густую мглу за окнами…

— Вот вы и доигрались, — злорадно заметил я. — «Посох-шмосох!». Вон, слышите? Трубы, собаки, топот этот… Натуральная Охота… Плюс туман, что кисель. Чары… Село без церкви!

Бабушка посмотрела на меня презрительно, даже раздула ноздри.

— Одшлёпаю, — выдохнув в пространство гнев, заявила она. — Наложу каяние.

— И так каюсь, — сказал я. — Постоянно.

— Особливе, как берёшь пенёндзы[27] за свою практыку герметычну, — поддакнула бабушка. — Цихо теперь. Вызываю посох вкотре! Вирга!

— Не забудьте набрать восьмёрку, — услужливо вякнул я.

На несколько минут воцарилась тишина. Затем вдруг явилась двойка.

— Прóста децызия[28], — досадливо сказала бабушка. — Но связи нет…

— Не знаю, о чём вы, — обиженно заметил я.

— Про одчищение, — строго скатала бабушка. — Забыла виргу в доме, ну, той… посех. Без него никак. Маю мус знять с тебя леництво, жадобство, а также бздуры.

— И что останется? — тревожно спросил я.

— Решта[29], — бескомпромиссно сказала бабушка. — Тераз час.

… Час настанет, год пройдёт — может, обернется. Холода безмолвные прийдут по тонкому ледку почти вплотную. За мной или ко мне? Петар-камень, Олена-вода — ходи мимо, беда.

— Про посохи есть в Альманахе. Можно глянуть, — предложил я.

— Но поглёндай, — разрешила бабушка несколько снисходительно. — Спроба друга.

Фат-фит… Альманах немедленно открылся, ещё и фыркнул.

— Так-то вот! — гордо сказал я бабушке. — Это всё вы, сбиваете мне голос… ехидством.

— Ехицтвом? — добродушно переспросила она. — Такое?

Я озадачился, тон бабушкин не предвещал ничего доброго.

— Но найди мне про шта… про посех… — попросила она. — Скорейше. Из малюнкем[30].

— Пищевая желатина, — начал читать я. — Вкусное и полезное вещество… дружок… Тю!

Мы подождали, прислушались. На балкон прилетела взъерошенная галка, Бася метнулась на подоконник и спросонья стукнулась мордой о стекло. Галка делано всполошилась и прошлась по балкону вразвалочку, кошка издала тявкающий звук и поскребла лапой по преграде.

— Дилетанта з желатиной, — вздохнула бабушка. — Чародзейчик! Скорейше на одчищение… — продолжила она. — После тылко пост. Возможна музыка класычна или штука[31], жебы вернуть гармонию. И без фанаберий, ясне?

Я потрогал родинку.

— Пожалуй, мне пора, — сказал я. — Думаю, вы не знаете, что такое сочинение. На три страницы, кстати. Кое-что прочесть надо. Да и картошка — пока почистишь. Потом не забыть сварить, не забыть выключить… А посох — он явится, или что-то другое прилетит — не скажу, не зна…

После этих слов кухня как растворилась в тумане, было не различить даже пальцев на руках, затем настал ветер. Высоко в небе заплакали гуси. На парапете моста лежало красное, кем-то надкусанное яблоко. Стемнело и тут, очень. К ногам моим явился клубочек — чёрный, затем второй, третий. Дальше скопилось их множество — все хищные и злые. Я сказал слово запрета. Ну, попытался… Изо рта моего вырвалась лишь тень дыхания, словно душа, — и клубки атаковали, всей стаей…

— Дикое мясо ночи! — грянул ангельский глас. — Прочь!

Чёрная мелюзга было трепыхнулась, заелозила в круге света, попыталась забиться в шел и между плитами моста и незамедлительно рассыпалась. В прах.

— Только ради Богоравной, — пророкотал невидимый мне Ангел. — Теперь ступай. И так забрёл, куда не стоило.

— И покатился! — обидчиво крикнул я.

В ответ что-то усмехнулось, будто плеснула вода… А колокол молчал.

… Я сидел на полу в кухне рядом с перевернутым стулом. «Дикое мясо» с моста попыталось разорвать меня на части. Но преуспело только с джемпером… Я сидел на полу, а рукав свитера моего отсутствовал здесь и сейчас.

— Как с вами вижусь, бабушка, так одежда и страдает, — мирно заметил я и встал.

— Вешчызм, — обронила бабушка. — Мама твоя так называет те бздуры. Одчищение не свершилось, оставлю то на ютро[32], выкличу уже тот посох, заналежне. Следовало первей одчистить место… Но ты был стойкий. Хвалила тебя.

— Что-то не расслышал, — заметил я.

— Слушаешь лишь себя, — пожала плечами бабушка. — Эгоиста.

— Это вальс, бабушка, — ответил я. — Или чайник.

Бабушка улыбнулась.

— Туман развеялся, абсолютно, — довольным тоном заметила она. — Ты одметил? Мгла сошла.

В тот раз она ошиблась.

VII

Для исправления самого себя необходимо начать с того, чтоб откинуть самолюбие и излишнюю самонадеянность.

— Ты отдохни, — милостиво сообщила бабушка. — Напартолю[33] ужин.

— Собственно, не устал, — заметил я. — Могу и картошку почистить.

Бабушка посмотрела пристально. Сняла с крюка фартук, помусолила пальцами завязки на нём, вновь окинула меня взглядом, равноценным залпу из орудия «Берта».

За окном кухни угасал краткий октябрьский вечер. Туман, неумолимый и обманный, залил всё густо, словно клейстер. На балкон нанесло побуревших виноградных листьев.

— Говори, — нехотя разрешила бабушка. — Всё одно, тянуть более неможливе. Ешче луснешь[34].

— Тогда я чаю заварю, — обрадовался я.

Бабушка надела фартук, решительно затянула завязки, поддёрнула рукава и ринулась к шкафчику под окном, где мы держали овощи. Сопровождая свои действия возмущённым сопением, она отыскала гигантских размеров луковицу, подумала, выхватила ещё одну — маленькую, уцелевшую от давешней кверентки, — и отправилась к столу. Кухонная мебель воспроизвела симфонию скрипов, сопровождая бабушкины шаги. Бабушка взяла доску, нож из сушки и принялась медленно очищать лук.

Я достал из холодильника лимон. Чайник на плите пыхнул паром.

— Вот хочу спросить… — торжественно начал я.

— Сначала спрошу я, — выставила вперёд нож бабушка. — Тут рэбусы.

Она встала, стряхнула шелуху в раковину, промыла луковицы, вернулась за стол и, разрезав каждую пополам, провела над препарированными овощами зажжённой спичкой — «забрать дух».

— Кто станет собирать… — возразил я, бабушка осеклась.

— Прóшу? — переспросила она.

— И почем Богоравная? — быстро выпалил я. В ответ бабушка дунула на спичку и задумчиво проследила за сизым дымком. Дым послушно изогнулся, наподобие сломанной кем-то буквы «Г».

— Лагуз[35], — сказали мы одновременно.

— Интуицыя, — досадливо произнесла бабушка, подпуская вздох.

— Откровенность, — обрадовался я. — Лагуз призывает вас рассказать всё, откровенно причём…

Бабушка прошлась по луковице ножом, тоненькие полукольца красиво осели на доску.

— Дай мне сльонзя и слоик чистый[36], — попросила бабушка. — «… прычом».

Я учуял её давнее и неукротимое желание отмолчаться — и обрадовался. Чистая банка нашлась в шкафу, в коридоре; селёдки уютно расположились в холодильнике.

Бабушка ссыпала лук на блюдце, обернула досточку целлофаном и принялась потрошить сельдей. Я заварил чай и укутал заварник полотенцем.

— Бабушка. — заметил я. — Молчали бы раньше… Теперь некстати. Поздновато.

— Недолюбливаю титулы, — заметила она и разрезала выпотрошенную селёдку на кусочки, — жебы обратиться, всегда есть имя.

— Имена меняются, — ответил я.

— Но мы нет, под каким бы ни скрылись, — парировала она, потроша вторую селёдку. — Про то хотела поговорить с тобой. Про укрывание.

— Вы сейчас про одеяла? — оскорбился я. Бабушка отложила нож подальше и глянула на меня остро. Я чистил картошку, очистки спиральками падали в кулёк, пахло крахмалом.

— Вот смотри, то лук, — сказала бабушка торжественно, отыскав повод увильнуть, — изнутри он не такой, как снаружи — бо укрытый. Она покрутила кусочком шелухи. — Лук может быть разным…

— Смотря сколько выпил вчера, — уверенно отбился я. — Эти Чипполины — страшное дело…

— Лесик, — глубокомысленно произнесла бабушка, — чего добиваешься, хочу я знать? Карания?

— Ответов, — буркнул я. — А то, как рвать на части — то меня, а как Богоравная — срезу вы…

— Прошу извинить, — иронично заметила бабушка, любовно оглаживая рукоятку ножа, — но ты не в силах родить близнят…

Я позакидывал картофелины в кастрюлю с водой, отправил очистки и шелуху в мусор, вымыл руки и налил себе чаю. В кухне запахло летом.

В чай я добавляю шиповник и лимонную цедру, брусничный лист и сушёную малину. Иногда дягиль или чебрец, изредка шалфей или розмарин… для памятливости.

— Что ты накидал туда опять? — спрашивает по утрам Инга, принюхиваясь к ароматам из чайника. — Надо предупреждать людей. Вдруг не все хотят пить траву.

— Попей ягод, — отзываюсь я, — как раз смолол кофе.

— А туда ты что насовал? — по-прежнему сварливо интересуется Инга.

— Выпей и узнаешь, — добродушно пообещал я сестре.

Тем утром Тина наша пила какао.

Я шумно отхлебнул чай, в голове моей зелёной радугой переливалась обида.

— Этим вы хотите сказать, что мне богоравным не быть, — надуто произнёс я в чашку.

— Следует помнить, что Бог единый, — сказала бабушка, заворачивая обрезки селёдки в газету. — И как Бог, и как дух свёнтый, и как Езус Христус. Збавитель целого миру, Нех бендзы похвалены[37], — добавила она. Мы перекрестились. — Кто может быть равным тому?

— Но ведь я сам слыхал, как…

— Прошу, Лесик, — мягко сказала бабушка, — то старые… прежние… бывшие, те — овшим[38], они живут в своих понятиях. Не путай с ними меня. Такое название тылко титул, мало права — один долг.

Она препроводила кусочки сельди в банку и высыпала туда же лук. Перемешала.

— Принеси мне, Лесик, оцт[39], — сказала бабушка. — Знаю, что с тобою сделать.

— Будет больно? — мрачно поинтересовался я, передавая ей бутыль с уксусом.

— Больно всегда, почти, — заявила бабушка, попридержав акцент. — Важно не показывать.

— Безусловно, важно, — втиснулся я. — Но вот что за Дети Ночи?

Бабушка принюхалась к пробке уксусной бутыли.

— Оцт злой, — доверительно сообщила она. — Розведу на третыну.

Я услужливо поднес ей чашку с водой.

— Бабушка, — сказал я, — это всё Герцен, «Былое и думы», если хотите. Я вас спрашиваю прямо, во второй раз, почему нас обзывают «Детьми Ночи» все кому не лень?

Бабушка поболтала чашкой с эссенцией и залила ею селёдку в банке, готов поклясться — она что-то шепнула уксусу вслед.

— Той Херцин был бай… ох, бастард, хотела сказать. Такой человек — всю жизнь подозрительный, как тот зверь, как его? Но он маленький, а — тхорёк[40]… — сладким голосом выдала она. — Стоит ли слушать такого? Не жди, что буду отвечать прямо, второй раз, десятый, албо первший[41]. Ставь варить картошку, скоро явятся дамы, — заявила она непреклонно и сняла фартук.

— Сбегаю найду фрак, — ответил я, зажигая конфорку. — Такая честь. Дамы явятся… Тэтчер не придёт? Не ждать?

— Завозылась, — сообщила бабушка, уютно устроившаяся в кресле со своим «плетением». — Тамтые шахтары[42] ей, как прышч негодный.

Невдалеке прозвенела двойка. Трамваи, они часто звенят, являясь на Сенку. Словно отпугивают кого-то.

Мы должны собирать травы. С детства. Сверяясь с Альманахом, Луною и звездой зелёной — пастушьей Венерой. Я испытываю бабушкино терпение и собираю травы в аптеке. Аптека неподалёку, травы нынче недороги, и единственное, что мне необходимо, — следить за календарём.

Я иду на компромиссы, собирая в роще корни одуванчиков или крапиву, чертополох или «грицыки» Ещё пижму — незаменима от мух. Хорошо также идёт любисток — мама настаивает его «для волос». Как-то я принёс из школы аспарагус, собрать его, правда, пришлось вместе с горшком, и толку от него оказалось никакого. Удивительно безыскусное растение.

— Мы будто бы с изъяном, — огласил вердикт я и положил в кастрюлю с кипящей картошкой кусочек масла. — Рождаемся как с вывихом. Где здесь смысл? Должна быть компенсация. Разве можно не пользоваться тем, что досталось само собой? Бесплатно, считай…

Бабушка зажгла настольную лампу и откровенно полюбовалась её кронштейном.

— Хитрая штука, — уважительно произнесла она, — можно крутить куда хочешь. Когда ты уже поймёшь…

— Можно крутить куда хочешь? Как флюгер?

— Флугер, — раздумчиво ответила бабушка, — флугер, близко к пониманию. То, что с нами, оно как ветер…

— Опять эти отговорки и взгляды в никуда! — крикнул я. — Бабушка! Вы смеётесь? Мне только что вырывали сердце просто так, а вы — ветер… флюгер… ля-ля-ля…

— Но прошло два часа, — невозмутимо отозвалась она, — ты абсолютно целый. Ля-ля-ля.

— И обзывали Детьми Ночи…

Бабушка обратилась к кружевам и выплела крючком пару петелек. Я прикрутил под картошкой газ.

— Ты родился ночью… — выдавила бабушка, — была суббота…

— Говорили и не раз. Похолодало, пошёл снег. Метель, — бесцветно заметил я.

— Не тылко… — раздувая ноздри, сообщила бабушка. — Могу сделать намёк…

— Только этим и занимаетесь, — подметил я. Бабушка отложила «плетение», погасила лампу и встала. Я передвинулся, следя за тем, чтобы между нами был стол. Бабушка подошла к плите: поинтересовалась картошкой, хлопнула дверцей духовки, что-то шепнула, покашляла и повернулась ко мне.

— Лесик, — заметила бабушка. — Ты стал нечемный[43]. Покараю. Маю мус[44].

И она похлопала меня по плечу, сзади. Не люблю этот трюк. И к тому же — как у неё так быстро получается?

— Стол то не преграда нам, ты то знаеш, — сообщила бабушка очень тихо, и лицо её странно дрогнуло.

— Я извиняюсь, — продребезжал я, припоминая жёсткость её кулака.

— Нам не преграда многое, — продолжила шептать бабушка, заталкивая меня в угол. — Ночь знает мало препятствий, и оттого ей власть нал кошмарами…

В дверь позвонили.

— Я открою, наверное, — нервно заметил я, — если вы, конечно, не против…

Бабушка отвернулась к балконной двери. Тюль колыхался вокруг неё, словно от сквозняка.

— Иди, — глухо сказала бабушка. — Открой сестре дверь. Балабол, провокатор. Чуть в грех не вошла… Обозвали его… Шпекулянт.

За дверью постукивала носком полусапожка о половичок Инга.

— Не могу найти ключ, — с порога пожаловалась она. Инга вообще любила как следует пожаловаться. — Я совершенно точно помню, как положила его в кошелёк, а кошелёк в портфель…

— Провалился сквозь дыру в подкладке, — мрачно сказал я. — В кармане. Главное, ты дверь нашла. Привет…

— Не выдумывай, — деловито сказала «Инезилья», — не дерзи сестре. Я купила хлеб, он в портфельчике, забери на кухню. Чем это так вкусно пахнет? Привет…

— Это сльонзь и оцт, — сказал я. — Сама хлеб и неси, раз я такой дерзкий.

— Я всё расскажу маме, — надменно процедила Тина, — пусть послушает…

— И я расскажу, — заметил я, — сказку-быль. Называется: «А кто курил на балконе и забыл там под стулом чашку с недопитым кофе. Синюю».

Инга сердито фыркнула. Бабушка в кухне деловито накрывала на стол. Бася, прикидываясь крошкой-котёнком, шныряла под стульями, гоняя лапами мячик от пинг-понга. Слышно было, как шуршат на карнизе под окном опавшие листья — видимо, пытаются проникнуть в дом.

— Лесик, — сказала мама, обнаружившая перед ужином в духовке кастрюлю с голубцами, — какой ты молодец, что не забыл купить капусту. Бабушка приготовила голубчики. Я съела три, просто объеденье.

— И сырники, — вставила Инга. — Я так наелась. Спасибо, бабушка.

— Да-да, — подхватила мама, — Елена Романовна, вы просто волшебница. Нет слов. Как это вы всё успели, когда?

— На здоровие, — заметила бабушка, внимательно изучая меня взглядом. — Теперь, Лика, отдохните. Ведь утомились, и сильно? Лесик посуду вымоет, тем часем.

— Даже так, — возмутился я. — Диктатура. Гестапо. Террор. Меня, значит, можно уже и не спрашивать. Просто придвинуть к раковине.

— Вплотную, — всадила нож острый Тина.

Мама посмотрела на меня недобро и раздула ноздри. Я отвернулся и глянул на умывающуюся кошку.

— За ухом черно, — сказал я.

— Я поняла, — отозвалась мама. — Ну, мне посуду вымыть нетрудно…

— Да не у тебя за ухом, чего ты, — раздражённо буркнул я. — Вымою я всё. Успокойтесь.

— Как не стыдно, — вставила Тина. — У мамы нога болит. Она б отдохнула, а ты…

— А ты что же? Чем трещать, встала бы и помыла.

— У меня коллоквиум, — напустила на себя торжественный вид Инга и встала из-за стола. — Завтра. Побегу учить.

Я подошёл к раковине и включил воду, колонка в ванной едва слышно пыхнула.

— Всё равно не попадёшь, не успеешь, учи не учи, — сказал я. От воды в раковине пошёл пар.

Инга проходила мимо меня, как всегда — серьёзная, сосредоточенная, чуть сутулясь. В проёме кухонной двери она остановилась.

— Что это значит: «Не попаду…»? — возмутилась она. — Что ты выдумываешь!

— Проспишь, — ответил я и зачерпнул соды из чашки. Мы моем посуду содой, мама считает — так гигиеничнее.

— Хм! — грозно изрекла «Инеза». — Посмотрим!

И удалилась к себе. Зверь следовал за нею. Кош ка.

— Давайте глянем телевизор, — заполнила паузу мама. — Вдруг там новости или фильм приятный.

— Да-да, — оживилась бабушка. — телевизия!

И к моему удовольствию совершила промах — хлопнула в ладоши. Телевизор расцвёл серебристым светом и показал нам Вивьен Ли. В беретике.

— 0-о-о, — сказала мама и передвинула стул поближе. — Хорошенькое дело! Это ведь «Мост Ватерлоо», да ещё и трофейный! И какой, интересно, это канал?

— Кухонный, — заметил я, выключив воду и расставив тарелки. — Он разрешён…

Бабушка окинула меня недобрым взглядом и явила вертикальную морщину меж бровей.

— Менший ёнзык май[45], — буркнула она. По экрану прошла еле различимая помеха — будто рука ребёнка, подростка… тень.

В коридоре проскрипели половицы, далеко-далеко внизу, взвизгнув пружиной, гулко хлопнула входная дверь.

Я вымыл посуду и оставил маму и бабушку в кухне, под негнущимся взглядом мадам Ольги[46].

Из комнаты Тины доносилось ровное и монотонное бормотание, перемежаемое хихиканьем. Судя по шнуру, уползшему под дверь комнаты, сестра плотно села на телефон, презрев грядущий коллоквиум. Из кухни донёсся сдавленный крик — видать, телевизор явил капитана Кронина…

Я закрыл за собою дверь. В моей комнате было прохладно и пахло сухой травой, будто летом. Я ведь живу окнами на запад, скорее на северо-запад, и солнце не заглядывает в мою комнату — к чему оно в бывшем чулане?

Альманах лежал на столе, совершенно закрытый и какой-то весь потускневший. От нечего делать я постучал по нему пальцем.

— Фат-фит, — уговаривающим тоном заметил я.

Альманах призадумался на минутку, а татем открылся и зашелестел страницами…

«…По воскресеньям и праздникам он весь день оставался один, и тогда единственным утешением его было чтение книг, которые учитель позволял ему брать из небольшой своей библиотеки».

Кто-то возился у входа… Осторожно позвонил. Три раза. Условных. Ко мне.

Я вышел в коридор. Перед входной дверью красовалась Бася и задумчиво рычала в пространство. Из кухни доносилось журчание телевизора — нежный голос, с еле уловимой хрипотцой, спросил по-английски:

— А к чему эти свечи в оркестре?

— Сейчас увидите, — ответил другой голос, мужской. — Всему своё время.

Бабушка и мама вздохнули, хором.

— Я сшила себе точно такое же платье, тогда, — сказала мама, чуть растягивая слова, она делала так всегда, чтобы скрыть волнение. — В горошек. Материала не хватило, и пришлось подбирать, да ещё где — на барахолке. Еле нашла, все как с ума посходили от этого горошка. Пришлось делать кант шире.

— Вы, Лика, всегда найдёте выход, — добродушно заметила бабушка.

— И не говорите, — усмехнулась мама. — Сделаю погромче, вы не возражаете?

— Нет, не стоит, не стоит, — всколыхнулась бабушка. — Я сама. Техника капрызна.

И кухню заполнил вальс «Погасшие свечи».

В дверь позвонили ещё раз. Из Ингиной комнаты раздался ворчливый возглас, и что-то звякнуло. Я скоренько пробежал по холодным половицам. Кошка, мрачной чёрной статуэткой восседающая у двери, наблюдала за дверной цепочкой, раскачивающейся подобно маятнику.

Я приоткрыл входную дверь — на коврике перед нею лежал клубочек ниток, синих, на вид шерстяных.

«Снова здравствуйте, — подумал я, — когда вы уже наколдуетесь. Хилеры, блин».

… Шерсть. Как с ней одновременно и трудно, и легко работать.

Железо слишком хорошо помнит кровь, кирпичи не могут позабыть пот и слёзы, дерево чудесно сохраняет радость, а вот шерсть… Шерсть частица живого, и она замечательно впитывает сказанное в ее присутствии.

Я выдохнул и обратил к клубочку старые слова. Он незамедлительно крикнул дурным голосом, задёргался и истаял белыми искорками, холодными и злыми, будто бенгальские огни. В конце что-то зашипело, и над местом, где валялся клубочек, поднялось небольшое, зловонное облачко.

— Да будет так, — прокашлялся я.

На площадке ощутимо попахивало серой. Я закрыл дверь.

В это время в комнате тренькнул телефон — Инезилья отсоединилась и бросилась грызть гранит.

— Я тебе покажу «Как не стыдно», — мстительно подумал я и навёл на Ингу сон грядущий, надо сказать, приятный.

Я вернулся к себе. Альманах лежал на столе по-прежнему — распростертый и оставленный.

— Что ты обо всём этом думаешь? — спросил я у него. «Libra Negra» обидчиво кашлянула пылью и изрыгнула нехотя два слова.

— Как обильно с мыслями у тебя сегодня, — заметил я, — просто не успеваешь читать.

«Конец теплу», — написал «1973».

— Оно и понятно, октябрь, — прокомментировал я. Альманах ощутимо поднапрягся и выдал: «… идёт».

В этот момент в дверь ещё раз позвонили.

— Кто же это так поздно? — прокричала выскочившая в коридор Тина и ринулась открывать дверь, а она у нас двойная. Прежде чем провернуть второй замок на наружной двери, Тина заметила меня и изрекла:

— Иди и спрячься. Это ко мне. Кыш!

На пороге стояла Гамелина в мелкополосатом халате. В руках у неё был свёрток.

— Я не думала, что так поздно, — светски заметила она, — всего-то восемь. Но всё равно прошу прощения. Я к Д… к Саше.

Я подошёл поближе. Мне показалось, что вслед за Гамелиной в квартиру проскользнуло что-то ещё — маленькое и серое. Суть.

— Не бывать, не бывать, не бывать, — пробурчал я.

— Вон он, твой Д, — сварливо заметила Инга. — Вижу, жить без него не можешь. Проходи же, — ядовито заявила сестрица. — Наверное, озябла в халате? На кухне есть чай.

— Он стёганый, — прохладно ответила Аня, — приятно, что ты обо мне подумала. Спасибо. Мне нужно поговорить с Да… с Сашей наедине. Кстати, у вас на площадке опять что-то со светом. Темновато.

— Хм?! — несколько озадаченно произнесла Инга и сделала попытку потрогать свёрток. — Темно… Наедине?! Удобно ли это? В такое время?

— Вне всяких сомнений, — вмешался я, — ещё вечерняя сказка не началась, мы как раз успеем. — И я подтолкнул Гамелину с её занимательным свёртком к распахнутым дверям «закаморки».

— Твой кыш к тебе скоро придёт, точно-точно, — сказал я сестре.

— Такое впечатление, что полночь настала, — буркнула Тина нам вслед и зевнула. — Глаза просто слипаются. Не надо было столько есть.

— Ляг отдохни, — ласково ответил я, подражая маме. — Ты столько работаешь…

— Наверное, да, — сонно проговорила Тина и вернулась к себе. — Полежу, — донеслось из комнаты, и слышно было, как Инга зевнула.

— Я принесла пирог. Эльзасский, — деловито заметила Аня, пройдя ко мне. — Сама испекла и чуть не обожгла локоть. — Она деловито вытащила из пакета нечто, завёрнутое в пергаментную бумагу, аккуратно сняла её и выставила на стол очень красивую выпечку.

— Я смотрю, ты в полосатом? — осведомился я, несколько отступив перед нею и принюхиваясь к аппетитному пирогу на тарелке, с распространённой лет двадцать тому каёмкой — три полоски по ободку: оранжевая, чёрная, золотая — какая-то габсбургская расцветка. Пирог пах яблоками, немного лимоном и чем-то ещё приятным и обманчивым — так фейхоа любит прикидываться земляникой.

— Принесу его на твой день рождения, — заметила скромница Гамелина и подвинула тарелку ко мне.

— То есть оставить пирог здесь ты не решишься? — уточнил я. — Так и будешь носиться с ним почти три недели? Тогда лучше купи мне хризантемы — знаешь, такие маленькие, жёлтые.

— Про хризантемы я узнáю, — серьёзно заявила Аня и ловким движением выдернула из узла на затылке шпильку. — А на день рождения я принесу другой пирог. Этот, — она пододвинула тарель ещё ближе ко мне, — я оставляю здесь. Хотела, чтобы вы распробовали.

— То есть, если я всё правильно понял, — пококетничал я и отодвинул пирог обратно к Ане, — он останется здесь и будет подсматривать за нами?

— Всё зависит только от вас, — ответила Аня и покачала головой, растрепала волосы. Запахло вербеной и корицей.

— Почему у тебе так жарко? — удивилась она. — Вы ведь живёте почти под крышей. Если успеете съесть его быстро, он не сделает вам ничего плохого. Честно-честно.

— А вдруг не понравится? — поинтересовался я.

— Тогда я принесу на день рожденья пряничных человечков, перчёных — ответила Аня и огляделась в поисках стула. Я отступил ещё раз, закрывая собою «1973».

— Нам некуда будет их посадить, — сокрушился я, — ты представь только: масса маленьких табуреток у всех под ногами… и крошки… да и щепки, потом.

Аня величественно уселась на мою тахту.

— Ты, — сказала она, распахнув на меня серые близорукие очи и глядя снизу вверх, — что-то сильно нервничаешь, Даник, почему?

Лампочка над нами мигнула два раза и с тихим хлопком погасла.

…Моя фамилия — Абданк.

В школе я вверху списка, сразу за мной Абрамова, потом Басевич и Борисюк, все они отличницы, и им есть что сказать — всё равно по химии или по литературе: но именно меня вызывают первого, почти всегда.

В основном все называют меня Даник. Это приклеилось ко мне ещё с детсада. Так я трактовал свою фамилию, а имя Саша я не люблю…

— Даник? — повторила Гамелина. — У тебя что-то со слухом? Я снова спрашиваю — мы так и будем сидеть в темноте?

Я вздохнул и зажёг настольную лампу. Пирог отбросил на стену странную тень, похожую на кастрюлю или котёл.

— Если бы ты не спрашивала, а предлагала, я бы ответил по-другому, — сказал я и не нашёл ничего лучшего, нежели сесть на Альманах.

— Запомню твои слова, — с деланым равнодушием заметила Аня, — но я вообще-то в гостях. Ты не забыл?

— Я помню даже, кто мне в старшей группе вылил кисель на спину. Чуть ожога не было, — сказал я не так уверенно, как хотелось.

— Ожог? — лениво спросила Гамелина. — Шрам? На спине? Покажи…

— Только за деньги, — отбился я. Аня улыбнулась и встала.

— Ну, мне пора, — близоруко обведя комнату глазами, заявила она. — Эмма нашла хороший рецепт. Что-то типа штруделя, но с грушами — хотим попробовать.

— Берегите себя, — заметил я, сползая с «1973». — Не дайте штруделю взять верх.

— Постараемся, — ответила Гамелина и расстегнула пуговицу на халате. — Маме привет. — И она слегка дотронулась до меня. — Дай мне пройти, Даник. Кто это придумал такие двери, узюсенькие?

— Пленные немцы, — хрипло сказал я и чуть отступил. Запах корицы и вербены усилился. Аня зыркнула на меня косым взглядом — словно «в три четверти», — и протиснулась мимо.

— Ну, пока, — буркнула она и зашагала по нашему длинному коридору, к дверям. Волосы тяжёлой чёрной волной укрывали Анины плечи, левое она задирала чуть выше правого.

«И ведь никакого общего будущего, — подумал я, — совершенно…»

— Анька, — сказал я ей вслед, она замедлила шаг. — Аня, — повторил я. Гамелина оглянулась.

— Спасибо за пирог, — сказал я. — Ты не хочешь сходить в Бульдозер? Там фестивальные дни, мне обещали четыре билета.

Гамелина дошла до дверей и открыла первую.

— Завтра скажу, — изрекла она многообещающе, совершенно скрытая полумраком. — Чао, персик.

И ушла.

VIII

«Тень человека имеет два значения: влюбленным предсказывает свидание, лишенным имущества — вечную пропажу».

Запись именно такого странного, чтобы не сказать больше, содержания появилась в «1973» за время моего отсутствия. Я осторожно спрятал Альманах на место — за пластинки.

В коридоре скрипнула дверь, и из кухни выплыли сначала мама, а затем бабушка — обе глубоко вздыхающие, обе трущие глаза. Бабушка ушла в ванную, зашумела вода.

— Вы там что, кидались песком друг в дружку? — спросил я.

По коридору пронеслась Бася, преследуя нечто неразличимое человечьим оком.

— Вот ещё глупости, — решительно ответила мама. — Почему сразу надо сказать обидное?

— Что обидного в песке? — поинтересовался я. В этот момент мама заприметила пирог.

— Просто день сюрпризов, — довольно улыбаясь, проворковала она, — какая прелесть! Но зачем ты втащил его в комнату? Хочешь, чтоб явились мыши?

— С детства, — ответил я, — их легче прокормить.

— Это тебе только так кажется, — интригующе сказала мама. — Однажды Аде мыши чуть губу не откусили!

— Она учила их, как правильно делать запасы на зиму? — догадался я. — Или рассказывала про мышцы и осанку?

— Спала, — сообщила мама. — А они подкрались.

— Я всегда знал, что она разговаривает даже во сне. Какой ужас, — довольно сказал я.

— Не говори глупостей, — равнодушно заметила мама и взяла пирог.

— Какая всё-таки красота! — Она придирчиво осмотрела выпечку со всех сторон. — Что, приходила Анечка?

— Нет, — раздражённо ответил я, — Екатерина Медичи!

— И ты не предложил ей чаю? — укорила мама. Я улыбнулся, погсил лампу и пошел вслед за нею на кухню.

— Ты же знаешь, — давясь хихиканьем, заметил я. — мадам всюду ходит со своим термосом.

— И не говори, — ответила мама. — В такой обстановке жила… невыносимой, то муж умер, то дети.

Она вооружилась ножом и нацелилась на пирог.

— Не стала бы на ночь есть ту здобу, — бабушка явилась как всегда неслышно и уставилась на гамелинское изделие неодобрительно. — Пирог чудовный, — нехотя выговорила она, — заманчивый. Просто мечтание.

Мама глянула на неё искоса.

— Пожалуй, вы правы, — раздумчиво сказала она. — Отложим его до утра, а то животы разболятся. — И она накрыла Анин «кухен» пластмассовой крышкой от бывшей хлебницы.

Чтобы не заветрился.

Мы живём на самом верхнем этаже — на шестом, в этом месте дом образовывает башню. Башню, увенчанную шпилем, в прекрасном стиле «слава победителям». Иной раз мне кажется, что конструктивистские стены нашего «Дома специалистов» раздражённо бурчат:

— Ананас! Ананас на шпиле — какое мещанство, фу!

— От «фу» слышу! — верещит сверху обдуваемый всеми ветрами фрукт, — я приношу в дом благополучие и достаток, и…

— Да ведь ты же не в доме, — ворчливо отвечают кирпичи и цемент, и недогоревшие в войну балки, — ты на самом верху.

— Вот именно, — гордо и опасливо фыркает ананас, — я отвечаю за весь дом, и к тому же в меня четыре раза попала молния, тугодумы.

— А в нас два раза бомба, — бурчат подавленно стены.

С нашего балкона отличный вид. И из моей «закаморки» тоже — в хорошую погоду можно увидеть вокзал. Но я редко разглядываю виды так поздно. Моё окно на запад — мало ли кого в нём можно увидать ночью.

Я сидел один на кухне. В кресле. Мама забыла на тумбе «Сагу о Форсайтах», от нечего делать я листал книгу.

— Ирен невыносима иногда, — бабушка устроилась напротив меня и умащивала руки зелёным кремом из тёмной баночки. Пахло дягилем и мятой.

— Что это вы подкрадываетесь, — буркнул я и захлопнул том, — заикаться скоро стану.

— Не станешь совершенно, — милосердно ответила бабушка. — Как тебе Сомс?

— Нудный тип, — определился я.

— Кровопивца, что пьявка, — согласилась бабушка.

— Вот и поделом ему эта Ирен, такая же точно, ещё и с претензиями, — продолжил я. — А вообще, подумайте, как замечательно — нажиться на чае.

— Галантный товар, — поддержала меня бабушка и завинтила банку с кремом.

— Что бы он сделал, если бы увидел наш чай, «Три слона», например? — хмыкнул я, — Джолион, в смысле.

— Мышлю, же одкинул[47], — ответила бабушка и внимательно оглядела руки, — решительный менсчина[48] был.

— Ой, да, такой поступок — выкинуть чай, — фыркнул я.

— Иногда, — медленно проговорила бабушка, — отказаться всегда поступок, например от подношений.

— Хм, — решился сказать я, так и не догадавшись, к чему она клонит. В этот момент в кухню вошла мама. Вся сонная и разомлевшая.

— Заходила к Тиночке, — заявила мама, борясь с зевком, — спит без задних ног. Бедная девочка, устала…

— Так много работает… — злобно сказал я.

Бабушка метнула в меня взгляд, больше похожий на копьё.

— Направду, — сказала она, — осень, короткий свет. Вся эта мгла. Тут устанешь.

— Ну, пойдёмте отдохнём и мы, — прозевавшись, сказала мама, — такой был фильм чудесный — всю юность вспомнила.

— Ты танцевала во второразрядном балете, и к тебе сватался капитан из Шотландии? — поинтересовался я.

— Почти так всё и было. Догада, — загадочно изрекла она и взяла хмуро разглядывающую пирог бабушку под локоть. — Идёмте, Елена Романовна. Вы сегодня столько трудились. Мне даже неудобно. Теперь спать и немедленно.

— Но что вы, что вы, Лика, — отозвалась бабушка, — мне то абсолютно не в тягость, ведь так помог Лесик, что рада.

Они ушли в мамину комнату — через несколько минут от оттуда донеслись голоса, бабушкино покашливание, затем свет погас.

Я отправился к себе, в «закаморке» было холодно, на кровати, компактно свернувшись, лежала Бася. Вокруг дома ветер высвистывал приближающуюся в клубах тумана Ночь Дымов.

На всякий случай я пошарил за книгами — ничего. Беспощадною рукою безжалостная бабушка реквизировала замечательную сонную бутылочку. Почти полную, кстати.

«Кошмары обеспечены», — мрачно подумал я и спихнул кошку в ноги. Бася громко зевнула.

«Только волки, только совы

По ночам гулять готовы.

Рыщут, ищут, где украсть,

Разевают клюв и пасть»,

— вспомнил я и уснул…

Трень-трень… трень… трень-трень. Телефон разрывался в кухне — звонко и отвратительно. Хотелось ненавидеть.

«Междугородка, — недовольно подумал я. — Прямо с утра. А ведь снился рай… Ну, почти. Надо же было влезть и изгадить. Дзынь-дилень. А пол холодный!»

Квартира наполнилась звуками.

— Телефон! — хрипло проорала Инга. — Возьмите, наконец, трубку!

— Александр! — возмутилась из ванной мама. — Ты что, оглох?! Телефон!

Я накрыл голову подушкой.

Тяжко простонали половицы, что-то дрогнуло в буфете на кухне — бабушка всегда ходила размашисто. Треньканье умолкло, оборвавшись особо мерзким «Дзыыыннь».

— Хало, — сказала бабушка, — Твардовская.

Так она здоровалась с абонентами, ещё в те поры, когда говорили «Сделаю телефоны» вместо «Позвоню».

Пришлось встать, наспех одеться и выйти в кухню по холодному полу. Там бабушка, выслушав «соединяю» из телефонной трубки, супилась на меня и кошку.

— Да-да, слушаю. Я здесь, — повторила бабушка. — Утро доброе и вам. Вот как? И давно? Но то небезусловно! А температура?

Жёлтая телефонная трубка что-то квакнула в ответ.

— Но так, так — я буду. Повторяю, буду. 3 Богем! — И бабушка положила трубку на рычажки. Телефон облегчённо звякнул.

— Не могут решить, — чуть помолчав, сообщила в пространство бабушка, — что делать… В отделении инфекция. Карантына. До того ж имеем одслоение плаценты. Михальский бьётся в стены и потребует меня. Там нетипичная старородящая. Из персон. Истерык просто, а ещё профессор.

При «нетипичной старородящей» явилась из ванной мама, укутанная в халат и с тюрбаном из синего полотенца на голове. Лицо она намазала кремом и была очень похожа на японку с переливающейся импортной открытки.

— Вынуждена, Лика, — выговорила бабушка, — вас покинуть.

— Так скоро? Причина? — педагогически вопросила моя строгая мама. Интересно было наблюдать за её почти что неподвижным лицом.

— Причина единая, — заявила бабушка и заглянула в кофейник, — рождение.

Мама извлекла из холодильника сырники, бабушка, неизвестно откуда, банку варенья.

— Но что вы можете сделать здесь? — произнесла мама с ноткой смятения в голосе. — Там каждая минута на счету.

Я внимательно разглядывал варенье — именно такое, — тёмно-красное, клюквенное, варила исключительно бабушка. У себя дома, чаще всего запершись в кухне. Мама всегда отбивалась отсутствием медного таза, сахара, нужного количества клюквы, а также времени.

— Мне кажется, там есть кому… — начала мама и осеклась. — Я помогу вам собраться? — спросила она. — Откуда взялось варенье?

— Я тоже интересуюсь, — ввернул я. — Ещё вчера такого не было.

— 3 буфета. Наварила летом много, — кратко объяснилась бабушка. — Угощайтесь.

И она уютно разместилась за столом, взяв себе самую большую чашку.

— Ваш крем просто чудо. — мама решила обойти тему с тыла, что, вобшем-то, всегда ей было свойственно. — Ведь я могу рассчитывать на следующую баночку?

Бабушка оперлась щекой на руку и задумчиво поглядела на маму.

— Непременно приеду в конце месяца, Лика, — сказала она. — У вас будет важная поездка, кто-то должен заняться домом. Дети не должны быть совершенно одни. Тогда привезу крэм.

По маминому невозмутимо-белому облику пробежало тенью некое движение.

— Откуда… — было начала она. Затем мелким жестом махнула рукой, словно отгоняя слова, ставшие, как всегда, ненужными. — Значит, будет, — миролюбиво произнесла мама, — интересно. Тем более важная. Пойду сотру маску. Александр, кофейник!

— Непохож, — вяло откликнулся я, дожевывая сырник.

— Сама. Ты ведь не против? — быстро поинтересовалась бабушка и кашлянула в кулак.

Сахарница на столе дрогнула. Бабушка встала, обошла стол, забрала наш старый медный кофейник на плиту и, развернувшись (абсолютно невежливо) спиною ко мне, что-то зашептала, обращаясь к жёлтой меди. Я выдержал паузу. Балки чердака над нами поскрипели с явно ревматическим подтекстом: «Осень не на пользу никому». Ветер, зацепившийся за шпиль, принёс с собою охапку листьев, совершенно жёлтых.

Бабушка досыпала в кофейник кофе, закинула пару каких-то белых зёрнышек и горстку зелёных и уселась на мамино место, лицом ко мне. За её спиной кофейник принялся выдувать огромные коричневые пузыри из носика. Почему-то запахло цедрой.

— Понадобится твоя помощь, — безо всяких предисловий заявила бабушка. — Будешь слушать?

— Вы мне что-то пообещали, — начал я и упёрся взглядом в грозную бабушкину вертикаль над переносицей.

— Смотри, жебы я не каялась! — жёстко сказала она. — В доверии. Обещанное исполню.

— Хорошо, хорошо, — пробурчал я. — Надо будет выйти из дому?

— Перед тем умыться и причесаться, — иронично заметила бабушка. Реальный кошмар.

— Что да, то да, — не смог не согласиться я и покашлял в кулак. — Ну что же. Я склоняюсь перед вашим знанием.

Бабушка напустила на себя значительный вид и поправила гребень.

— … и прошу о его части, — не смог удержаться я.

— Интрыгант, — мягко сказала бабушка, — вот до чего доводит та шимония, нет простоты. Одни шпекуляции. Збырайся.

Она встала и, сняв с огня плюющийся кофейник, разлила ароматный кофе по двум чашкам.

Первой, и почему-то с топотом, на кухню вбежала Бася. Кошка с разгону принялась нюхать воздух, жадно растопыривая чёрный плюшевый нос.

— Хищники кофе не пьют, — пресёк кошачью атаку я. Бася в ответ мяукнула и даже покачнулась, изображая голод.

— Так, ну ты, Цюрупа, — хмуро сказал я, — ведь в мисочке два клюва. Это означает, что кто-то съел головы куриные, две, ага?

Бася озадаченно почесала за ухом.

— Вот-вот, — отозвался я, — подумай как следует, прежде чем клянчить.

Из коридора мне навстречу выдвинулась мама, совершенно стёршая крем и самурайскую надменность с лица.

— Волшебный аромат, — заметила она мельком, — кофе бабушки Лены, я узнаю его.

— Старый рецептик, а ещё она споласкивает чашки кипятком, — отозвался я и отправился одеваться.

Из недр квартиры раздался ужасный звук… Похоже было, что кто-то ахнул, взвыл и прорычал одновременно.

Мама чуть не выронила чашку, бабушка, орудовавшая гребнем на кухне перед зеркалом, едва не поперхнулась заколками. Бася, благоразумно и храбро фыркая, укрылась под тахтой, я продел голову в свитер и прислушался. Вой повторился. Бабушка вынула изо рта шпильки.

— Что-то случилось… — глубокомысленно заметила мама, — может, Тиночке плохо?

— Всю жизнь, — радостно заметил я. — Она ведь так много работает…

— Александр! — хором сказали дамы.

В «тамбуре» нам явилась сильно мятая и вытаращенная Инга. Она вопила.

В дни моего детства было модно находить в лесу страхопудные коряги, вырезать из них уродливые обличья, а затем раздаривать эти увражи знакомым… У нас было две таких образины — дракон и лев. Кто из них кто, с первого взгляда могла угадать только мама, я знал только, что у льва меньше ног, чем у дракона и есть тонкий и сухой хвост…

Инга посреди «тамбура» напоминала и льва, и дракона, и каких-то еще растрёпанных существ, уснувших крепко и сладко на кофте и учебнике — поперёк лба у неё виднелся след от пуговок — лбом во сне она пришлась на кофту, а щёку сестрицы украшал слабо отпечатавшийся на ней параграф.

— Проспала! — верещала Инга сиплым со сна голосом. — Коллоквиум! Проспала коллоквиум! Совсем!

— Это ведь даже не семинар, — успокаивающе сказала мама. — Зато ты выспалась.

— Это расстрел, — прорыдала Инга уже в кухне, — там такая крыса!

— Не тот день, — заявила бабушка, она поправляла перед зеркалом берет и делала мне глазами некоторые знаки. Я подошёл ближе. Инга присела к столу и начала тоненько подвывать.

— Говорю, день не тот, — повторила бабушка и встретилась взглядом с внучкой в зеркале. — Абсолютно. День не рабочий. Та крыса завтра, и то не факт…

Инга схватилась ладонью за щёку и размазала по ней чёрные метки из книги.

— Не может быть, — выдохнула она и нанесла боевую раскраску на нос.

— Ешче как, — заметила бабушка. — Дожжик, сладко спишь. Теперь среда, седьмое.

И она вышла в коридор. Там притаился я, тщетно пытаясь слиться с бежевой стеной.

— Чародзейчик, — презрительно заметила бабушка. — Как то типично, мелкая месть. Пакости. Менсчины.

Мы надевали куртки и сапоги в коридоре, у двери. Проводить нас вышли добродушная и напившаяся кофе мама и сытая, облизывающаяся Бася. Тина смывала с себя потрясение под душем.

— Лесик проводит меня на трамвай, — светски заметила бабушка.

— Нет-нет, — отбросила эту версию как несостоятельную мама. — Вот ещё новости! На вокзал!

Затем она обратила суровый взгляд на меня.

— Лесик, ты ведь посадишь бабушку в поезд?

— Непременно, — окрысился я, — на Бердичев.

— То подростковое, — милосердно заметила бабушка, — он как мурашка! Кусает такой малой жвалой. Прелесть. То очень тонизует.

— Кхм! — озадаченно кашлянула мама, вообразив, видимо, как это она произвела на свет «мурашку».

— Когда ты вернёшься, я буду дома, — сказала мама мне вслед.

— Только на это и надеюсь, — ответил я и переступил порог.

Бабушка вышла в коридор. В двери она оглянулась — мама стояла в полутёмном коридоре, у ног её кусочком темноты восседала кошка.

— Берегите себя, Лика, — сказала бабушка, — к концу месяца подъеду.

— Значит, не прощаемся надолго, — сказала мама.

— Только так, — ответила бабушка.

Дверь захлопнулась. Эхо градинками обрушилось в залитый мутным октябрьским светом подъезд.

Послушав, как мама закрывает вторую дверь, бабушка подтянула кверху рукава куртки и посмотрела на меня, балансирующего на ступеньках лестничного марша.

— Что то ты напихал под порог? — делано лёгким тоном спросила бабушка и перекинула длинный ремень своего ридикюля через плечо.

— Ну, серебро там… полмонетки старой, ягоды, осина… соль, — начал я.

Бабушка повернулась и смерила дверь долгим взглядом.

— В основном кошачьи когти, конечно, и шаги, — сознался я. — Рыбьи голоса не укупишь…

Бабушка спустилась ниже. Став со мной на одну ступень, она спросила:

— Считаешь, достаточно?

— Поставил печать, — нехотя сознался я. Бабушка похлопала меня по плечу.

— Потом три дня крутили все суставы и из носа кровь шла часто, — добавил я.

— Дар не подарок, — пробормотала бабушка. — Но пойдём уже, мой магик.

— А куда? — совершенно по-детски пискнул я. Мы прошли третий этаж, и бабушка искоса глянула в сторону гамелинской квартиры.

— На ту вашу гору, — ответила бабушка, когда мы сошли вниз, и открыла дверь парадного. — Говорить с вевюркой[49]. То зверь дратливый[50], учти.

На улице было тепло. Утренний дождик прошёл. В октябре часто случаются такие обманчиво ласковые дни, без сырости, почти без ветра, очень часто солнечные.

— Благословение, — негромко сообщила бабушка. — Абсолютное. Добрая погода в путь.

И мы пошли по направлению к «той горе». Вниз. Некоторая часть её, увенчанная грандиозных размеров ясенем, находятся неподалёку от нашего дома. За обсерваторией.

— Не следовало бы покидать тебя сейчас, — раздумчиво продолжила бабушка. — Но рождение в эти дни — добрый знак. Мне следует быть там, где слабейший… А ты… ты…

— Я почти маг уже. Если точно, практически волхв, — заявил я. Бабушка остановилась. Похмыкала. И внимательно оглядела меня со всех сторон. Даже за спину зашла.

— Что это вы там ищете? — обидчиво спросил я. — Хвост?

— Скромность, — изрекла бабушка. — Точно помню, что она была с тобой ранейше. Значит, волхв? Как Шимон? Помнишь, чем он закончил?

— Там расплывчатые данные, много противоречий, — выкрутился я.

— В добром деле всё ясно, — высокомерно заявила бабушка. — Скрытыми путями рыщет зло.

— И мне ясно, — обрадовался я, — почему вы недоговариваете. Всё «следы сплутованные» сплошь и рядом. Рыщем и рыщем.

— Нет, не так, — мягко сказала бабушка, — не рышчем. Шукамем… ищем. Мне нужен драгоман[51]. Тебе не помешают знакомства также. И такие, что по воле случая…

— Что есть закон… — продолжил я и споткнулся.

— Тихесенько, — поддержав меня под локоть, сказал сухонький дед, увенчанный мятой широкополой шляпой. — Не торопыся, медленно спеши. Это немногие могут. Поверь.

Дед этот продавал у нас на Сенке орехи. Всегда из безразмерного ветхого мешка с яркими ситцевыми заплатками. Нынче такое именуют «пэчворк», тогда люди были менее корректны и решительно называли рухлядь — рухлядью.

— Могу одсыпать кило, — полуутверждающе заметил он, вернувшись к товару. — Давать? Га?

— Скоро спродашься, — заверила его бабушка. — Но спасибо. Если трошку.

— Вы, дамочка, шото знаете? — спросил старичок заинтригованно, — скáжете? Чи как?

— Знание ныне в цене, — прохладно заметила бабушка.

— Тогда горишки[52] даром. Берите, дамочка, — ответил старикашка и ловко свернул из листа газеты фунтик. Покряхтев, он наклонился, загрёб в него орехи и, завернув фунтик, протянул свёрток нам. Снизу вверх.

— Хм, — высказалась бабушка вовсе стылым тоном. — Лесик, дай пану спродавцу грошик, будь так ласков.

В кармане у меня бултыхался олимпийский рубль. Вообще-то я их собираю. Накопил уже тридцать девять, этот был бы «юбилейным». Больше ничего похожего на «грошик» у меня не было.

— Примите, — сказал я и отдал дедку монету.

— Не пожалел дорогого тебе, — удовлетворённо отметил он. — Что ж… Вверху то же, что же и внизу… и оглядывайся на содеянное.

За нами прогрохотала ворвавшаяся на остановку «двойка». Высыпала толпа пассажиров. Бабушка взяла меня за плечо и молча потянула дальше. Я оглянулся, хотя этого делать не стоит. У глухой стены сиротливо стоял пёстрый мешок, дедулю не было видно нигде. В молчании мы пересекли улицу, вошли на территорию обсерватории и обошли здание с тыла, уткнувшись в заросли терновника. Впереди виднелась огромное халабудистое строение — больница. «Двойка» простучала по рельсам у нас за спинами.

— Ещё увидишь того тыпуса, — известила меня бабушка, — знай. То болтун. Реалный шкодник. Не вступай с ним в эти твои… перерекания. Прошчайся вежливо, сразу.

И бабушка отдала мне газетный фунтик. Внутри свёртка звучно перекатывались орехи.

По тропинке мы пошли вверх.

— Все рыщем и рыщем, — повторил я, пытаясь поймать особенно прыткий орех. — Бродим.

— Совсем нет, — миролюбиво сказала бабушка. — Нет, абсолютно не рышчем. Пришли.

На холмике, откуда просматривался задний двор обсерватории, улица и чахлый сквер около бывшей пожарки, рос здоровенный ясень, который не погнушались использовать как столб. По стволу дерева вились толстые чёрные кабели и ещё пара жёлтых. Под ясенем на неаккуратной куче веток сидел увенчанный невообразимым ярко-рыжим начёсом паренёк в потёртой и утыканной металлическими цацками косухе и задумчиво плевал на землю.

— Здравствуй до последней битвы, — подозрительно ласково сказала бабушка и подтолкнула меня в спину. Я почесал переносицу.

— Привет, — заметил я, надо сказать, довольно непочтительно.

Паренёк продолжал поплёвывать во что-то, скрытое его острыми коленками.

— Не выходит звезда, — сказал он, голос у него был с некоторой помехой — вроде потрескивания. — Крест, да. Круг легко. А звезда никак.

— Стоит ли тратить силы? — полуутвердительно спросила бабушка.

— Надо ли говорить об этом? — без всякого интереса ответил он. И как-то странно передёрнулся.

— Ну да, конечно, — вырвался вперёд я, ощущая некоторую силу места. — Плевать так интересно. То ли дело — людишки какие-то ходят тут, понимаешь — зудят. Ты вообще в курсе, перед кем ты тут расселся?

В ответ шкет плюнул особенно яростно. И затейливо матюкнулся.

— Как красиво? — заметил я. — От это культура! Шишка на бошку упала в детстве, наверное. Видно, больно стукнула.

— Ну ты, посмертный, — лениво потрескивая неизвестной частью носоглотки, заметил малец. — Ротяку закрой здесь. А то уроню, не встанешь. Остряк, ты ж понимаешь. Самоучка.

У меня перехватило дыхание.

— Ах ты, пакость ржавая, — злобно заметил я. — Ща я тебе покажу, у кого тут ротяка. Животное…

Бабушка сильно дёрнула меня сзади за куртку.

Пацан встал. Всё в его облике было каким-то маломерным. Маленькие, совсем чёрные глазки злобно сверлили нас. Тонкий, будто чем-то выпачканный нос зло подрагивал. Из узенького ротика выглядывали слишком длинные резцы — единственно выдающаяся деталь. Удивительно цепкие ручонки, казалось, совершенно самостоятельно сновали по карманам косухи, взятой явно навырост.

— Чего припёрлись? — буркнул он и потёр крошечными ладошками за ушами. Звякнули браслетики на худой лапке. Под ногой у меня треснула ветка, судя по сопению за спиной, это лопнуло бабушкино терпение. Я оглянулся.

— Что-то ты стала дерзкая, — раздувая ноздри словно дракон, заметила бабушка. — А всё од шныряния у корней?

— Так это она? А так и не скажешь, — тонко заметил я. — Скорее оно. Хе-хе. Где твоя мама, девочка? Небось из дому выходит только по темноте, такой доци стесняется?

Тут она прыгнула на меня, яростно вереща. Я запустил в ответ кульком орехов и выставил локоть. На меня упала тяжёлая куртка и больно стукнула заклёпками, слышно было, как по коже с металлом прыгает кто-то небольшой и злобно стрекочет. Металлическая фиговинка царапала мне шею, изнанка куртки пахла мехом, смолой и чем-то дымным, вроде серы.

Побарахтавшись, я сбросил пахучую косуху на землю. Спиной ко мне стояла бабушка и сердито выговаривала кому-то, мне незаметному:

— Абсолютно недостойное поведение! Срам! Кто ты и кто есть он? Могла бы видеть разницу в пропорциях, прошу…

Я выглянул из-за бабушкиной спины.

Возле ясеня по истоптанной полянке суетливо сновала большая бурая белка, зверёк яростно стрекотал и спешно собирал раскатившиеся прочь из кулька орехи. Я нагнулся и поднял с земли один. Белка взгромоздилась на ветку и прострекотала, злобно глядя на нас, нечто длинное и явно непечатное.

— От подобных выражений всё сделается только хуже, — заметила бабушка. Белка подскочила и тёмным пятном метнулась по ясеню вниз — затрещала кора, в воздух взвились пыль и листья, и зверёк куда-то делся.

— Провалилась сквозь землю, — удовлетворённо сказал я, — так ей и надо, хамке.

Бабушка развернулась и злобно кашлянула в кулак.

— Балабол, — скрипуче обронила она, — на кого ты замахнулся, клоп? Ирод.

— Вот когда вы сказали «клоп», — миролюбиво заметил я, — в чей адрес это было?

— Адрес известный, — заметила бабушка и раскурила сигаретку — порог с когтями.

Холм вздрогнул, ясень сотрясся, по-видимому, от корней до макушки, нас вновь заволокло пылью.

— Я занята! — провопило бесполое создание в чёрном, являясь пред наши очи. — Мне некогда валандаться! Он оскорбил меня! Хам!

В воздух взлетела новая порция пыли, что-то булькнуло, и тощую фигуру утянуло вверх по стволу. На нас посыпались листья.

— По-моему, она пьёт, — заметил я. Перемешиваясь с сигаретным дымом, над полянкой разносился тяжёлый, смачный дух «выхлопа». Сладковатый, чуть тёрпкий и смутно знакомый.

— Давно, — со вздохом заметила бабушка. — Что тут скажешь, неподобство. Обстановка нервозна. Но она очень привязана к месту.

— Позор! — заметил я. — Животное, оно и есть.

— На себя посотри, дятел! — проорало рыжее чучело в драной чёрной майке, являясь нам непосредственно из ясеня. Кончики «девичьих» ушей украшали ярко-рыжие меховые «кисточки».

— Слышишь, ханыжка! — отозвался я. — Заспиртуй бабочку!

«Девочка» несколько неистовым движением развернулась к дереву и было хотела провалиться в него вновь. Раздался глухой стук, звякнули цепочки.

— Мне грустно, — изрекла неподвижно и плоско валяющаяся на земле «белочка» и потёрла лоб, оставив на нём грязные полосы. — Я истомилась бегать. Тоска здесь… Да и наверху невесело.

— Такое, — примирительно сказала бабушка. — Но ты абсолютно не в себе. Дам тебе специфик…

— Вот!! — приподнялась на костлявых локтях шмара. — Вот!

И она помахала в воздухе здоровенной бутылью, в которой плескалось нечто похожее на сильно разведённый коньяк:

— Вот мой специфик, и идите отсюда. Не надо меня лечить!

— Да чтоб ты скисла, коза, — искренне пожелал я. — Кому ты нужна? Ещё лечить. Собутыльник тебя полечит, лопатой.

— И жалеть меня не стоит, — упрямо пробубнила девица и шмыгнула носом, измазанным чёрным пухом. Она жалобно глянула на бабушку и взвизгнула истерично. — День и ночь туда-сюда! И так до последних дней! Внутри одна гниль! Я скучаю по Железному лесу.

— Набудьбéнилась, — определил я, — совсем плохая. Бредит.

— Цыц! — грозно заметила бабушка.

— Он оскорбляет меня, недомерок! — взъерепенилась дева и, кряхтя, встала на предательски подгибающиеся ноги.

— Я не посмотрю на твою… твоё пссис… приссу… присун… — на то, что ты тут… Богоравная! Я скажу… я покажу. Я всё слышу!

Она вытянула руку и указала на меня трясущимся костлявым пальцем.

— Смотри, — прострекотала экс-белка. — Смотри по сторонам, Посмертный. Ты пробудишь их вскоре. Всё устроено… нечестно, и выход станет входом. Что может один, могут и другие, но вместе…

— Ты сказала всё? — негромко спросила бабушка и подняла руки. Ясень дрогнул. Небольшие тучки на небе вприпрыжку понеслись к нам, с дерева градом посыпались листья, а с неба крупинки злого снега. Алкоголица осеклась и задрала ликомордочку вверх.

— Погода портится, — надтреснуто сообщила она. — Мне пора… Жизнь моя — стремление от корней до кроны, и так до последних дней. Ик!!!

И она дёрнулась в попытке повернуться через левое плечо или упасть на землю.

— Не договорили! Будешь без стремленья, — решительно заявила бабушка, совершенно тем же тоном, каким сообщала, что всё, что находится на тарелке, должно быть съедено, абсолютно. — Ты не властна над собой! Уже говорила. Так ты слова позабудешь…

Тощая фигура застыла в нелепой позе, звенья цепочек раскалывались с тонким стоном. Шурша и звякая, украшения скатывались вниз. Бабушка похрустела пальцами.

— Хотела всего лишь пройти скорейше, — тихо и недобро сказала она. — Не без оплаты странствия. Без оскорблений. Лишь пройти, есть мус. Я бы просила и платила, ты можешь… могла помочь. Содействовать. Но такое кламство[53].

— С чего я стану это слушать, — ворчливо заметила осыпавшаяся рокерша, подёргиваясь. — Есть дела и поважнее!

И она произвела сразу три движения: отточенным жестом откупорила бутыль, вскинула её «по-горнистски» и сделала шаг в сторону сосны. Я вытянул руку — пальцы обожгло, родинка цапнула уголок рта болью.

— Смотри и ты, — глухо произнёс я. — Сказала не к месту: «Что может один, могут и другие», — пусть эти слова обернутся против твоих желаний! — И я повернул ладонь. — Слово сказано.

Тучи, заметно сгустившиеся над пожарной частью, разразились градом. Что-то треснуло, раздался визг — в обсерватории погас свет, из окошка полуподвала повалил сизый дымок.

Вообще-то я хотел вызвать ливень.

Суть метаморфини, пьяно пошатывающейся в двух шагах передо мною, оказалась древней, и великой, и страшной, несмотря на небольшой размер — жадность и движение, скрип ветвей и клёкот, шорох корней и шуршание чешуинок там, внизу, во мраке, и рёв ветров — там, в великой кроне, и голоса, голоса, голоса…

Бутылка в нервных лапках существа треснула. В жадно запрокинутый рот по-прежнему упиралось горлышко, остальная часть отпала и разлетелась в пыль и брызги. Запахло брагой. И мёдом. Град усилился.

— А-а-а-а… — горестно проорала всё более теряющая человеческий облик девица. — Нет, нет, нет! Стой!!!

Она рухнула на четвереньки и горестно впилась остренькими пальчиками в хвою, мох, землю — куда кануло янтарное зелье. Зачерпнув полные пригоршни перегноя, она, коленопреклонённая, яростно потрясла ими в нашу сторону.

— Так нечестно! — прострекотало быстро покрывающееся подшёрстком существо, — Я отвечу, скажу… отомщу! Ты поплатишься! Знай, ты упустишь первое счастье… Проклятье, такой сложный рецепт — и в землю! Так нечестно, обманщик будет обманут… — Она стала ниже ростом, сжала кулачки и потрясла ими — сначала в сторону неба, затем опустила непропорциональные ручонки вниз. — Призываю змея и птиц в св…

— Алзо, стоп. Разговор не получился, — быстро сказала бабушка, сняла берет и взмахнула им, словно отряхивая от капель. Град перестал, будто привернули кран.

— Пить — здоровью вредить, — сердито сказал я.

Огромная рыже-серая белка уставилась на меня и явно показала неприличный жест.

— Этим унижаешь только себя, — бесцветно заметила ей бабушка. — Пора что-то решить с твоим норовом. Идём, Лесик. Беседа неудачная. Не желаю тебе здравствовать, вестница. И такое скажу — не стоит пить больше, чем хочешь…

Белка метнулась по стволу вверх. Земля у нас под ногами тяжко вздрогнула, будто вздохнула. Бабушка водрузила берет на место и тщательно заправила волосы.

— Но пойдём шукать тего шкодника, Лесик, — вздохнула она, когда мы сошли с холмика. — Та ваша гора неприветное место. Злое. А как ты научился закликать бурзу[54]? Так, без слов необходимых…

IX

Дама Октябрь — хозяйка холодных вечеров и пустых полей под стылым небом. Серьёзная, сероглазая, спокойная, несгибаемая, полна она настойчивости и воли. Она движение, не покой. Совершенный металл.

Покрывала её пахнут старым деревом, сонной землёй, мхом, далёким дымом, палым листом, мокрой кирпичной кладкой, сухостоем и вечно молодой крапивой.

Северный ветер, частый гость, трубит в свой рог с утра до ночи, празднуя победу, холод, стыль.

И где-то, будто на краю земли, погромыхивают составы — спешат успеть и приближают встречи. Ведь если поезд не придёт — пассажир с ума сойдёт, это всякий знает.

— Поезд исключённый, — любезным тоном произнесла бабушка, расправляя складочки на перчатках со всей возможной тщательностью. — Нам следует искать переход. Быстрый.

— Светофор и зебру? — спросил я, предвкушая бабушкин гнев.

— Не совсем, — по-прежнему любезно ответила она, — змей.

— Кого это вы так назвали сейчас? — спросил я. Бабушка улыбнулась уголком рта.

— И жезл, — добавила она. — И крыла, а также ртуть и срéду.

Я озадачился, всё названное было мне известно и давно, но по отдельности. А вот вместе…

— Господи! — вырвалось у меня.

— Лишь Он был, есть и будет, — ответила бабушка.

— Вы опять посмеялись надо мной, — надулся я. — Почему нельзя сказать прямо: «Гермес».

— Смешное, — сказала бабушка, — то твоё желание говорить прямо весь час. Вот я говорю тебе прямо — шарлатант. Но что в ответ? Ты сердитый, как змея!

— Мог бы быть серый, как свинья. — свирепо заметил я. — но из уважения к вашему возрасту…

— Портишь кровь мне, как дзевчыне? — доверительно спросила бабушка. — Чудовно! Чувствую себя молодой…

— Да, я многое могу, — надувшись, заявил я, — порчу кровь, играю на нервах, пою вторым голосом.

— Таланта, — поддакнула бабушка. — Как то говорят, тераз — самозродик?

— Самородок, — оскорбился я.

— Ну-да, ну-да, — милостиво согласилась бабушка. — Овшим, такое. Тераз умолкни.

Я решил подчиниться.

Бабушка извлекла из сумки пачку «БТ», нашарила в недрах «саквояжа» спички, закурила и принялась разглядывать меня сквозь дым — судя по всему, вытягивала мысли, а я этого не люблю… Я ощутил укол в висок, словно укусила надоедливая мошка — так всегда бывает, когда кто-то лезет в потаённое.

Молчание подзатянулось.

— Не вижу решения иннего, — наконец досадливо буркнула бабушка и поправила ремень «саквояжа», — кроме как кланяться тому… Тому сквернавцу! Ух. Сейчас одшукаешь его. Для меня. Налаштуйся на розшук…[55] Где то полуноц, ну, тот… север?

— Я вам что, бабушка, компас? — мрачно поинтересовался я.

В ответ бабушка многозначительно развоплотила окурок.

Мы спустились с горки и вернулись на улицу.

— И вообще я с вами долго работаю бесплатно, — развил тему я. — А это нечестно…

— Такое, — заметила бабушка, покашляв. — Есть сокровища реальные, их даёт Бог.

— И что это? — поинтересовался я.

— Дети, клад правдывый, — убедительно сказала она, — слыхал о них?

— Немного, — ушёл от ответа я, — там много нюансов. Наследственность, влияние улицы, детский сад — трусы на лямке… А вот оплатить мне поиск — это хорошо, тем более я свой рубль отдал. Юбилейный. Сейчас всё что-то стоит, даже знание. Я уже не говорю о деяниях.

— Так ты хочешь оплаты нынче? Тут? За драгоманство? — подозрительно добродушно поинтересовалась бабушка.

— Хочу, прошу и требую, — вырвалось у меня.

— Не слишком для компаса простого? — поинтересовалась бабушка. — Вижу, тот прыбор амбитный[56].

— Вот такими словами вы меня всегда только обижаете, — по возможности бесцветным тоном ответил я.

Бабушка коснулась моего лба указательным пальцем и что-то сказала, вернее, выдохнула.

И, конечно же, я сразу споткнулся, на правую ногу.

Старые слова, есть в них сила, что валит наземь — как ветер.

… На мосту, на самой середине — где плиты горбились едва заметно, словно хребет исполинского чудища, лежала половинка монеты — и я обрадовался. Не только находке. Так давно не видел я моста, его серых плит, так давно свежий дух реки не касался меня запахом чистых вод, так давно…

— А почему я не слышу их больше? Гусей? Улетели? — спросил, и голос мой звучал странно. — На ту сторону совсем?

— Хорошо, что ты ещё видишь, — мрачно изрёк Ангел, — и даже можешь забрать оставленное.

— Вижу, значит, живу, — ответил я. — А вдруг она заговорённая или принадлежит кому-то ещё по праву… Ты ведь про монетку?

— Всякий видит своё, — ответствовал Ангел, стоящий, как всегда, ко мне спиною. — С той стороны тоже есть море.

— Я бы поговорил с тобою про ту сторону, — неуверенно сказал я, и знание, переданное бабушкой, настигло меня и подмяло окончательно, вытесняя прочь очертания неба и моста, Ангела и чёрных теней, несмело ползущих по плитам с той самой стороны.

… Одиноко ударил колокол…

… Мы сидели на скамейке, на бульварчике, что в верхней части Кудрицкой улицы, позади нас громыхала колёсами на стыках очередная двойка, бабушка курила и выглядела довольной.

Рядом с нами околачивался он — неупокоенный дух, — некто в драной шинелке и с совершенно безумным взглядом. Много их шляется тут, по бульвару. Слишком долго здесь был базар, ответвление Сенки, беспокойное, в общем-то, место.

— Чего это вы такая невозмутимая? — сердито буркнул я. — Не видите, что ли, кто здесь? Рыщет. Сейчас вцепится в затылок, ведь совсем голодный. Будут тревоги и невезение. Ещё болячку какую сделает.

— А, — равнодушно ответила бабушка, — страшный магик воротился! Но давай, практикуй. Чародзействуй. Жебы оно в тебя не впилось. Посмотрю на ту комедию. Давно не звеселялась.

Я разжал кулак — половинка монеты лежала у меня в руке и слегка испачкала ладонь, линию жизни, поперечной чёрточкой. Чёрной.

Я вздохнул, сунул полмонеты во внутренний карман и потряс затёкшей рукой в воздухе.

Призрак глянул на меня заинтересованно и что-то залопотал, кажется, по-немецки: «Apfel, bitte, Apfel, Eneinen Barenhunger haben…»

Я посмотрел по сторонам, слева от нас росла старая раскидистая шелковица. Некогда подобные изображали на надгробьях, означало это: «Я не переживу тебя».

«Там и наешься, в тени ветвей, — подумал я. — Очень удобно: деяние, и даже не вставая со скамейки».

Призрак протянул руки ко мне и облизнулся, зубы у него были очень неприятные. И выражение в давно мёртвых глазах — вполне зверское.

Я протянул руку и начертил в воздухе знак, дух дрогнул и зашипел, шелковица встрепенулась.

Морва, Душа Шелковицы, вышедшая забрать нежить, была настроена скандально.

— Вот кто ты такой, чтобы тревожить мои сны? — проскрипела она мрачно и швырнула прямо в меня сухой веткой.

— Ну, ты тоже не представилась, — оскорбился я. — И нечего орать, люди кругом.

— Кому надо — знают, кто я, и кто надо — услышит про эти фокусы… — оскорблённо ответила дриада и глянула на бабушку. — Ой, — растерянно сказала она и перехватила призрак солдатика поудобнее. — А как так получилось, я не знала, что вы тут… здесь… у нас. Я б предупредила наших, мы отвели бы ветер, например, ну или оградили от шума.

— Никогда не поздно для благого намерения, — милостиво ответила бабушка и поправила беретку. — Для начала забери из мира, тего… невпокойцу.

— Не извольте беспокоиться, айн момент, — прошелестела дриада и тут же удалилась во древо вместе с брыкающимся привидением.

— Нечего спать так крепко. Царство Божие проспишь, — крикнул я вслед.

— Ценная мысль, — сказала бабушка и встала со скамейки. — Но пойдём, мой компас, чую, той плут нас зачекался.

— Я бы хотел уточнить, вы даровали мне какую способность — неживое претворять живым? — тревожно переспросил я. — Делать вид, да?

Новое знание оказалось нелёгким. Подобное часто вызывает у таких, как я, то головокружение, то приступы удушья со звоном в ушах, то обманы зрения — как правило, правдивые.

— Но я сказала тебе слово, ведь так? — спросила бабушка. — Потом дала знание. Ты можешь больше. Теперь веди, будь драгоманом.

Идти пришлось недалеко, мы вернулись туда, откуда начали.

Около входа в Артшколу, бывшую некогда Коммерческой, а ныне ставшую Театральным институтом, давешний дедок читал афишу.

— Радуйся, досточтимый, — пробурчала бабушка и кашлянула в пространство.

Словно по чьему-то сигналу, внезапно пропали все звуки. Стало слышно, как бьётся моё сердце, осыпается побелка с кариатид и засыпают клёны, предчувствуя недалёкую зиму. Я хотел что-то спросить, но слова не находились. Бабушка безмолствовала с окрестностями наровне.

— И тебе здоровья, Богоравная, — хихикнул дедок, вернув тем самым шумы и выпрямился, сбрасывая с себя личину.

Улица вокруг нас дрогнула и подёрнулась пеленой, будто между нами и остальной частью города упала штора — неплотная, тюлевая, пыльная.

— Я так понял, мне никто не рад? — поинтересовался я. — Если что — здравствуй, Гермий.

— Он у тебя всё время брюзжит, Богоравная, — улыбнулся сероглазый вестник, — и это в таком юном возрасте. Знак недобрый, найди способ умножить его радость. Есть у тебя рецепты?

Бабушка посмотрела на меня с некоторым сомнением.

— Разве трошку шафрана за уха, — проговорила она, — албо цукор ваныльный в нос. Албо сиропу на темя, ешче могу обвалять в меду…

— Давай я схожу к сёстрам, — предложил Гермий. — У них ещё осталась та настойка, на первом цвете яблони. Он станет самый весёлый колдун. Будет счастлив.

— Ненадолго, — вклинился я. — Хитрый план. А что потребуют сёстры? Твой мешок?

— Я лишь передаю вести, — выкрутился хитрец, — моя сила — в словах.

— Моя также, — сухо сказала бабушка. — Нынче я вкладываю их силу в прозбу. Единую. Мне нужно быстро перейти к известному мне месту твоим путём.

Стало тихо, пелена вокруг нас качнулась, уподобившись на краткое мгновение паутине.

— Так ты хочешь просто пройти? — неулыбчиво спросил Гермий, и серые глаза его, казалось, подёрнулись пеплом. — А что мне скажет твой ворчун?

— Я не прошу ничего для себя, — опасливо сказал я. — Но вот бабушка…

— Она могла бы… — протянул Гермий, — попросить за себя сама. Хорошенько.

Возникла небольшая, словно пропасть, пауза.

— Вы заставляете меня пребывать тут всё дольше… в почти что истинном обличии, — чуть менее насмешливо сказал Гермес. — Это невежливо. Наш разговор заканчивается здесь и сейчас.

— Я упрашивать не стану, — изрекла бабушка и яростно поправила беретку, — но запомню все твои слова и обращу их против тебя. Абсолютно независимо от того, закончил ты говорить или же ещё болтаешь.

Я восторженно приоткрыл рот — не каждый день так явно угрожают отшлёпать того, чьим ликом украшено множество поверхностей.

— Всякий ветер дует в мои паруса, — лениво отозвался Гермес, но в голосе его наметилась трещинка. — Ты вольна делать что захочешь, Богоравная.

— Люкс! — заявила бабушка и как-то помолодела, зелёные глаза её сверкнули хищно. — Слова сказаны!

— Слова услышаны, — отметился в разговоре я, — наверное, нам, бабушка, пора. Поезд-шмоезд, всё такое. Здесь недалеко, под горочку. Есть и подземные переходы, если что. Радуйся, Гермий.

На идеальном челе бога явилась крошечная морщинка, и не привыкшие долго не смеяться губы дрогнули.

— Вот ведь семейка, враги, кишкомоты, гарпии, — буркнул он. — Испроси еще раз помощь, Богоравная, требуемое будет дано. В известных пределах.

— Воспользуюсь данным тобой словом, — удовлетворённо сказала бабушка. — Когда настанет час.

— Хм, grata, rata et accepta,[57] — произнёс вестник, наконец-то улыбнувшись. И исчез.

— Слово услышано, — на всякий случай заметил я ещё раз. Чтобы свидетельствовать в договоре. В плафоне над входом в Артшколу звучно лопнула лампочка. Сразу стало слышно, как на площади звенит трамвай.

Я обнаружил у себя в кулаке затейливо сложенный листок бумаги.

— Ну, то было нескладне, — заметила бабушка, провожая глазами вихрь жёлтых листьев на том месте, где только что стоял Меркурий, — опасаюсь течений подводных. Лукавства. Звыклых бздур.

Я развернул бумажку: «г-н Кацефони, в верхнем этаже, первый номер, Пробитый Вал, лично в руки, пропуск» — значилось в ней.

— Вот то, чего вы так боялись, — радостно сообщил я, — шифровка, глупости, лукавство!

— Хм, — вполне определённо высказалась бабушка, — и близко нет. Тут, очевиште, адрес.

— И где это такое место: «лично в руки»?

Бабушка выудила из кармана футляр с очками, зловеще клацнула им, нацепила очки на нос и покрутила листик.

— О, — уважительно произнесла она.

Я завистливо выхватил листок у неё из рук — покрутил точно так же, понюхал и даже надкусил. Ну, бумага она и есть бумага…

— Господа в Париже, — мрачно резюмировал я.

— Но что ты як оса? — спросила довольная бабушка. — Жуёшь ту нотатку, затем плюёшь папиром жваным. Знаешь шлях?

— Раз я оса, сами найдёте, — известил улицу я и передал «пропуск» ей.

— Комашка мстыва, — заметила бабушка с ноткой жалости в голосе. — Но знаю и поведу… Alzo, мой кавалир. Не будь смутный.

И она поймала паутинку, прямо из воздуха. Тёплой осенью, такой, как нынче, они летают повсюду. Некоторые называют их нитями Богородицы.

— Посмотри сюда, — сказала бабушка и отправила паутинку в кружок сложенных указательного и большого пальцев руки. Левой. Я послушно посмотрел…

Искусство вглядываться — вот истинно бесконечное наслаждение, не вошедшее в счет семи грехов, не поставленное ни в вину, ни в заслугу. Долго глядя вслед малым мира сего — песчинкам на дюнах, пузырькам на воде, теням в углах мозаик, паутинкам в осеннем воздухе — можно увидеть…

— Это первый номер! — обрадовался я. Словно в быстрой съёмке, передо мною пронеслась улица, дома, пешеходы, перекрёстки, дважды мелькнул упреждающе красный огонёк светофора… — Первый номер, — повторил я, — так близко! Не придётся бить ноги.

— О, — ответила бабушка, — могут дать по рукам. Теперь спешим. Дары того плута недлугие.

Первый номер на нашей улице знаменит на весь город. У него есть шпиль, башенка, похожие на крылатых обезьян гипсовые демоны над входом, тяжёлая дверь в арке и мозаичная надпись на полу, в тёмно-синем, прохладном подъезде «SALVE». — «Здравствуй»… Этот дом называют Замок, я уже говорил.

Не без труда открыл я дверь, и перед нами предстало парадное — пыльный столб света, обведённый лестницей с массивными резными перилами. Эхо, битая лепнина, копоть.

Мы пошли вверх, на пятый этаж, казавшийся восьмым не меньше. На верхней площадочке расположилась всего одна дверь. Старая, темная, надтреснутая неоднократно. Номер у неё был соответствующий: «8».

— Хм, — сказала бабушка и потрогала что-то, скрытое в стене, рядом. — Хм.

Она повернула язычок допотопного звонка. Внутри будто кого-то задушили, судя по хрипу — астматика. Бабушка повернула язычок звонка ещё раз.

За дверью демонстративно загрохотали, имитируя спешку. Что-то упало.

Наконец нам открыли. На пороге, между двумя дверями, стоял небольшой старикашка в мешковатых штанах, затрапезной сорочке под длинным пиджаком и белых нарукавниках вдобавок. Похож он был на цирюльника.

— Моя фамилия Бранд, — проскрипел он, — и без всяких «тэ». Так чьто не надо думать…

— То небезопасно, — несколько бесцеремонно высказалась бабушка.

Бранд замер с открытым ртом, это выглядело нелепо и длилось недолго.

— Не думать — то небезопасне, проше пана, — пояснила бабушка. — Будь мне здоровый. Мы уже можем войти? Утомилась от тех сходов.

— Проше пана… — повторил цирюльник и всплеснул сухонькими ручками в нарукавниках. — Боже ж мой! Пилсудские штучки! Ну, проходи сейчас же! Я не видел тебя уже так давно… едва узнал. Хотя ты всю жизнь седая… И сколько же тебе теперь?

— Даму про такое не спрашивают, — проник в разговор я.

— Ой, и такое горе, такое горе, — вперил в меня маленькие хитрые глаза Бранд. — Горе слепцу, не разглядевшему вошедшего! Как жить?

Он хлопнул в ладошки. По подъезду прокатилось эхо.

— Ай! Люди, соседи, жильцы! — прокричал Бранд настоящим козлетоном. — Наденьте обув, несите табуретки, суп и клёцке! Тут кто-то пришёл. Знаток! И очень неизвестный. А кто ты? Где записать твоё имя?

— Цихо, ша! — ответила бабушка. — Для чего гармидер овшим? Зайди до покоя и кричи на хлопака тут. Нам уже надо стеречься сырости, возраст.

— Вот всё, что ты сказал, и даже больше, — процедил я. — Не надо делать шум. Голос сядет. Мы по делу.

— Я так и понял, — протарахтел дядечка. — Важные дела… Важные люди, а особенно один, сильно надутый… Как можно прийти просто так, спросить за здоровье, купить булку хлеба, бутель молока или взять в аптеке таблетку в подарок… Кто сейчас так ходит? Все ходят куда попало, по делам, ой… — И он пропустил нас.

— Ах! — вдруг беззаботно сказала бабушка. — Но я поняла. Теперь больше не страж? Ты не в силах… ноги, да. Голова… Но сказал бы одразу, не прыгала бы сходами. Что прынести тебе? Молока? Бульону? Грэлку?

— Грэлку обязателно! С молоком и бульоном, — вклинился я, — взболтать… может, стошнит.

— Кто-то интригует тутай, — сказала бабушка. — Кто-то сильный, старше. Захотел обойти. Такое…

Стало тихо и неприятно. Я оторвал листик с настенного календаря.

— Должна идти. И незаметно, — напористо сказала бабушка.

— Я рад, и что?

— Но поняла, ты против? — нехорошим голосом уточнила бабушка. — Встал против меня? Добре думал над тем? Долго?

— А должен был? — вяло огрызнулся Бранд.

— И был, и есть, сам знаешь, — значительно мягче проговорила бабушка.

— Все вы хотите моей смерти, — торжественно произнёс Бранд. — И давно сговорились. Я мешаю вам, да. Ходить сюдема-тудема и забесплатно. Эти трюки давно известные.

Бабушка поискала что-то по карманам, затем участливо преподнесла Бранду тюбик валидола. Старый скандалист прытко ухватил добычу, потарахтел ею, затем отвинтил крышку и, сердито выпучив глаз, глянул внутрь.

— Так и знал — початый, — буркнул он и вытряс сразу три. Запахло аптекой.

— Вот теперь, думаю, поможет, — удовлетворённо сказал Бранд, очевидно, прислушиваясь к сердечным ритмам и свисту крови в сосудах. Посопел шумно, потарахтел оставшимся валидолом, кашлянул. Я уже раскрыл рот, но бабушка с завидной оперативностью наступила мне на ногу. Больно.

Хозяин дома простонал нечто писклявое. Закашлялся. Бабушка достала зеркальце и поправила причёску, спрятала зеркало и щёлкнула замком сумки…

— Я пропущу тебя, а ты простишь мне долг, — еле слышно проскрипел Бранд, ужасаясь, видимо, собственной щедрости. — Такое моё слово, и всё, ой.

Бабушка милостиво кивнула. Я бессовестно хихикнул. Бранд потёр лапки одну об другую. По комнате разнёсся шорох, похожий на шёпот, и некий сургучный запах. Такой бывает, когда вскрываешь посылку.

— А теперь молчите и не думайте — мине надо работать, — важно процедил Бранд и поцыкал зубом для эффекта. Бабушка пожала плечами. Я оторвал от календаря ещё один листик.

— Эээффааатааа, — пропел Бранд неожиданно чистым и красивым голосом. С потолка упал кусочек штукатурки. Я удивился. Бабушка не дрогнула — ни лицом, ни духом. В комнате началось определённое движение — где-то о подстаканник надрывно стучал стакан, мимо нас прополз коврик, за ним в коридор ушел стул — довольно старый, венский.

— Ээффаатаа, — вновь повторил Бранд. — Эффата! — крикнул он.

Окно распахнулось само собою. Портал раскрылся. На давно немытый пол упали ещё несколько кусочков штукатурки.

— Что надо сказать старому человеку? — обратился к нам хозяин.

— Оц-поц-первертоц, бабушка здорова. Кушает компот, — вырвался вперед я. Оттоптанные пальцы на ноге покалывали. Из портала пахло озоном и тюльпанами.

— То звыклые бздуры, — мягко сказала бабушка и махнула в мою сторону рукой. — Гормоны, от них злостивость. Но я простила тебе все долги, — заметила она Бранду. — Можешь начинать обратно.

— И чтобы ты не сомневалась, — ответил он ей и ненадолго усмехнулся. — Прощайся с дамой, шкет, — прокашлял Бранд в мою сторону.

— Меня зовут по-другому, — ответил я и обратился к бабушке.

— Берегитесь ветра и смутная не будьте, — мимо воли своей произнёс я и, кажется, покраснел — хотел попрощаться иначе.

Бранд поцыкал зубом, подал бабушке руку, та, приняв его помощь, шагнула сначала на маленькую скамеечку, потом на табуретку, затем на подоконник. Оглянулась, нашла меня, оглядела — сверху вниз. Вздохнула.

— Безжурному Сиону горе, — сказала бабушка и пропала в сиянии.

За окном воцарилось серое и печальное октябрьское небо.

Я выглянул — очень внизу, на водопроводном люке, посреди двора, грелись кошки. И всё…

Господин Бранд подкрался к окошку своей возмутительно хромой и шаркающей походкой.

— Ой-ёй-ёй, — простонал он тоненьким противным голоском. — Я уже много раз говорил, но никто не слушал… У меня совсем не ходят ноги. Такая боль, такая боль… не помогает даже лист капусты. Ты не знаешь, какое сегодня число?

— Вам бы хорошо яду попробовать, — ответил я, примеряясь к окошечку. — Из змеи. Втереть. А вы можете взять за вход с меня? А куда попаду я, если…

— Куда надо, туда и попадёшь, — неожиданно спокойно сказал Бранд. — Все попадают куда надо — некоторые быстро, некоторые — потом. Давай расскажу тебе сказку, — настойчиво предложил он. — Между важным делом. Такая простая сказка, там нет абсолютно ничего интересного на первый взгляд. Можешь сделать вывод.

— Это надолго? — поинтересовался я.

— Если ты умеешь слушать — надолго пройдёт мимо и не заметит, — заверил меня он.

— Тогда согласен, — сказал я и сел на подоконник.

— Фа! — восхитился господин Бранд. — Он согласен! Все слышали? Небо целовало землю — он согласен. Ты даже не поймёшь, чем заплатил.

— Это будет самое дорогое. Не иначе, как время, — сварливее, чем хотелось бы, сказал я.

— О! — вновь воскликнул упомянутый Бранд. — Ну, тогда слушай и, главное, услышь.

«Было или не было это на самом деле, я не знаю, но случилось всё давно-давно, а рассказанное — правда, — начал он и торжественно потёр переносицу. — Жил один действительно праведный и набожный человек. В наследство досталось ему большое поле, а на краю этого поля росло дерево. Наверное, абрикос — как в раю, или, может быть, груша — она вкусна, очень красиво цветёт и у неё всё время любят летать пчёлы, а особенно „звонок“[58] — он даже если и упал, то есть можно. Так вот. Повадились нечистые, а скорее всего это были кетев мерир — полуденные бесы, устраивать под этим деревом тарарам и мерзость. Праведному человеку это, разумеется, не нравилось. Даже очень. И решил он избавиться от демонов. Купил у знакомого каббалиста амулет. Ну конечно, на амулете, написаны были все эти подходящие слова. И вот, как-то ночью подобрался хозяин поля к дереву и повесил амулет на самую нижнюю ветку. Да. Конечно, бестии забеспокоились немного, обнаружив святые знаки. Долго прыгали, вопили, делали пыль, а затем как пропали.

Ну, на следующий день, в самый жаркий час, к хозяйскому дому подошли двое странников и попросили воды. Хозяин вынес им в таком очень маленьком ковшике. Тут они ему и говорят гадскими голосами:

— На самом деле мы совсем и не странники, а демоны полдня. И пришли мы к тебе, хозяин, поговорить за дерево, что растет у тебя на краю поля. Оно нам нравится. Продай!

Праведник сперва был строгий.

— Чертям не продаю!

— Ну, дело твоё, — говорят они, — только ты ведь даже не спросил, и сколько мы заплатим. Кто так делает дела?

— И сколько? — спросил набожный человек, просто так спросил, из интереса.

Тут демоны метнулись — и вот, уже ставят перед ним мешок денег. Каждая монета — червонец. Настоящее богатство.

— Это вот, — разухмылялись нечистые, — аренда за год. Бери, давай.

Тут проснулась в человеке жадность, и деньги он взял.

Тогда демоны расположились на абрикосе, но, может быть, это была груша, и около совсем как у себя дома. Всё вокруг осквернили, потом принялись на прохожих нападать, гадить на дорогу, пошли жалобы, соседи стали делать шум. Очень это хозяину не нравилось.

Прошел год, приходят к нему снова черти, и опять с мешком золота.

— Нет! — говорит им человек. — И ещё раз нет! И сто раз нет! Ни за что я вам своё поле не отдам, ни кусочка. Кыш!

— Теперь смотри! — разозлились демоны. — В прошлом году ты у нас плату взял? Взял! Значит, по нашим законам ты с нами заключил договор на десять лет. Так что — берегись!

— Не знаю никаких ваших законов! — зашумел праведный человек. — Идите вон и заберите ваши деньги с собой.

— Ой, ну ты такой интересный, зачем кричать сейчас? — спросили демоны. — Много ты знал о наших законах, когда взял золото? То-то же. Фа!

Вышли и пропали.

Испугался тот, полетел к одному очень знающему человеку, и так случилось, что этим человеком был раввин.

— Так и так, ребе, — сказал он ему. — Меня совсем одолела шейда[59], и если быть точным, то, наверное, кетев мерир. Они сели мне на шею!

И пересказал раввину всё, что ты уже знаешь.

— Что ж, — ответил ему раввин. — А ведь придётся отдать демонам их деньги, те, взятые раньше. По-другому никак.

— Ой, а деньги-то уже потрачены! — воскликнул праведный человек.

— Ой, ну поднатужься, — ответил ему раввин. — И отдай, иначе дело не сделается.

С большим трудом собрал тот человек требуемую сумму и еле откупился от этих чертей».

— А мораль? — спросил я. — Ведь она где-то есть? Если что, то мне совсем не понравилось про деньги. Это что, какой-то намёк или уже оскорбление?

Господин Бранд покряхтел особенно значительно:

— Мораль самая обычная, мальчик. Не имей дела с демонами, как бы ни просили. И за просто так… А за деньги особенно.

И он столкнул меня с подоконника вон — не на улицу, но наружу.

Портал работал отлично, и меня потащило вниз и вперёд, а возможно, вверх и вправо или налево назад… Было не очень приятно.

В основном из-за головокружения. И ещё — очень замёрзло лицо. Щёк я просто не чувствовал. При всяких переходах холодно, дыхание всегда стеснено и сердце бьётся быстрее — будто чувствует недостаток воздуха земного или же недостаток времени.

Я сделал кувырок и выпрямился, затем повернулся, чтобы видеть — куда стремлюсь. Честно говоря, это было напрасное решение… На меня быстро неслась, заполняя собою всё видимое пространство, огромная и неприступная чёрная стена. Потянуло влагой, отчётливо запахло мокрой землёй, деревом, принесло лёгкий цветочный дух.

«Сейчас стукнусь! — мрачно подумал я. — И останется мокрое место… На стене. И ведь неизвестно, где эта стена. Какой ужас… неизвестность, просто страх».

Я вытянул левую руку вперёд и попытался обратить Дар к поиску двери или же выхода, губы онемели от холода так, что слова вырвались из меня с шипением и паром.

Возможно, старым словам нравится звучать именно так — в них много согласных и шипящих, пар тоже присутствует, ведь именно вода была в начале. Сказанное явилось истиной — слова возымели действие, стена передо мною разомкнулась словно пасть, я пролетел менее метра и рухнул на какие-то колючие ветки — треск получился немалый, заодно какая-то гадость оцарапала мне руку.

— Ненавижу падать, — несколько плаксиво заметил я в пространство и вылез из кучи веток. Вокруг было словно лето — никаких загадок, никакого холода с дождями, никакого октября — лето, вечер, сад… помятые кусты малины и крыжовника. Я подумал о плохом. В последнее время я только о нём и думаю.

Мимо меня шла дорожка — обычная для нашего города дорожка в палисаднике: жёлтый кирпич в три ряда, ёлочкой — потемневший и истоптанный, местами сколовшийся и открывающий беззащитное светлое нутро. Дорожка шла от низенького, на три окна, домика к уличному крану-колонке. Когда-то такие стояли в каждом дворе, украшенные полусбитым орлом и надписью «Гретеръ».

Около колонки стояла невысокая женщина в косынке, синей кофте и тёмном длинном платье.

Женщина набирала воду. Качала рычажком. Колонка гудела и с фырканьем плевалась артезианской водой в ведро, качающееся на крюке-краешке крана.

Я повыдёргивал последние колючки. И подошёл ближе. Очень приятно пахли какие-то цветы, наверное, хризантемы — ведь роз в октябре не бывает.

— Молодой человек, — спросила женщина. — Сможете ли вы помочь мне с ношей?

— Почему нет, — ответил и взялся за дужку ведра…

Как всё-таки это неприятно — падать. Ещё и рядом с каким-то ничтожным ведром — безобразно, унизительно и полный рот песка…

Я поднялся и отряхнулся.

— Извините, — буркнул я. — Говорите мне «ты», а то как-то старомодно…

— Ничего страшного, как скажешь, — ответила женщина. — Ты не ушибся?

— Вроде нет, — раздумчиво сказал я. — Наверное, поскользнулся, бывает. Давайте ваше ведро. Как странно, вода не пролилась…

— Давай вдвоём? — предложила женщина. — Понесёшь ты, а я буду рядом, просто поддерживать за дужечку. Ты верно сказал — дорожка скользкая, очень легко упасть…

Мы донесли тяжёлое ведро до порога, она толкнула дверь, и мы бочком — сначала она, потом я, ведро посередине, — вошли на веранду. Там пахло лавандой.

— Добрый вечер вашей хате, — неизвестно зачем сказал я и поставил ведро у стены.

— Хорошо, что ты такой вежливый, — весело сказала женщина. — Может, она тебе и ответит.

— Хата? — удивился я.

— Она самая, — подтвердила женщина, — если ты будешь слушать. Внимательно. Ты всё услышишь, всё, что тебе надо. Здравствуй, это я тебе говорю и от имени хаты, — и она улыбнулась. — Пойдём, — сказала женщина. — в кухню. Садись вон там, у печи, — продолжила она. — Я заметила, у тебя на куртке рукав разорван, даже будто бы пропалено, я могла бы починить, ты не против?

— Спасибо за помощь, — смутился я, — мне нечем будет отдать, а вы силы и время потратите на меня…

— Не проблема совершенно, — заметила женщина и забрала у меня куртку. — Помоги мне с печкой. Газа у меня тут нет, приходится готовить на такой вот плите. Сумеешь растопить?

С щепками и поленьями в печи я справился быстро. Тяга была хорошей, плита скоро согрелась — и чайник вскипел, почти не заставив себя ждать.

— Как это к вам ещё не провели газ? И дрова эти, такая ведь возня… — спросил я, разглядывая еле видимые сквозь дверцу огоньки в жарком нутре плиты.

— Да я тут незаметно так обретаюсь, — безмятежно отозвалась хозяйка. — А с дровами, ну мне и надо немного. Приспособилась. Ты хочешь заварить чай? Открой настенный шкафчик — там всё есть.

Неизвестно откуда она достала простую деревянную коробку с шитьём и разглядывала нитки, видимо, подбирала под цвет куртки.

— Если тебе не трудно, — попросила меня она. — Продень нитку в иглу, а то свет осенний, слабый.

Я выполнил просьбу, игла была старой, закалённой неизвестно где, я бы сказал, и разговаривать со мной не захотела. Здесь вообще всё помалкивало со значением, со мной не говорило — может, оттого, что было очень простым, скромным… Такие вещи всегда молчаливы, уж очень давно служат одному хозяину или хозяйке.

— Спасибо, — сказала женщина и принялась за шитьё.

Я занялся чайником, от печки тянуло сладким дымком, видимо, дрова были из плодового дерева — вишни или же яблони.

— Ну вот, — отозвалась женщина, — готова твоя куртка, видишь, как я быстро, а ты мялся.

— И буду ещё, буркнул я, — мне стыдно, что ничем вам не отплатил, не сделал…

— Это как посмотреть ещё, отозвалась она. — Например, ты чай заварил, наверняка чудесный. Давай согреемся. Зводно и поешь, у меня тут печенье есть, оно вроде вафелек. Ты же вафли любишь?

— Верно, — согласился я и попытался узнать что-нибудь про хозяйку дома. Даже слово сказал, и не одно… всё как-то без толку, слова казались несерьёзными — наверное, оттого, что говорить пришлось шёпотом. Буквально уголком рта.

— Чудесный чай! — заметила тем временем моя визави. — Вот видишь, а ты опять не верил.

— Да ну, — отозвался я, — у вас много банок разных, то есть я сказать хотел, много разных сортов. Вот я и смешал удачно. Ничего чудесного.

— Я считаю, нельзя так даже думать, — сказала женщина. — Чудесное, оно повсюду. Разве ты не видишь?

— Иногда, — уклончиво ответил я.

— Вот и я о том же, — продолжила она. — Представь, в какой тьме те, кто не видит ничего подобного. Кто не радуется.

— Может, им и не надо? — предположил я. — Привычная среда, серость, вся жизнь — сплошная кислая капуста. Ну, вот рыбы, в глубине которые — они же и не подозревают о солнце. Увидели бы его… наверное, глазкам не поверили. Осудили. За яркость…

— Вера важна, — согласилась женщина. — Это я к тому, что чудеса везде и всюду, а про рыб всё правильно. Таких много, тех, что только в темноте, где-то на дне.

Я допил чай и съел несколько вафелек — мог и больше, но сдержался.

— Спасибо, — сказал я. — Мне пора. Хотел попасть в неведомое — угодил в колючки, со мной это часто. Может быть, вы мне подскажете, как вернуться?

— Да проще простого, — сказала женщина и улыбнулась, — выйдешь из дому, потом выйдешь из садика — так и вернёшься. Я тебя проведу до калитки.

— Снова спасибо, — сказал я, — сейчас за советы платят…

— Давать приятно, и брать приятно, но всего приятней благодарить, не считаешь? — полуутвердительно спросила она.

— Никогда не думал… — начал я и осёкся. — Вернее, я думал, конечно же. Но не задумывался над всеми этими спасибами. Ну, слова и слова. Мне часто спасибо говорят, вообще-то. Это приятно, да.

— А чем отвечаешь на добрые дела ты? — спросила она и отдала мне куртку.

Я надел куртку и посмотрел на рукав. Следов от пропалины и разрыва не осталось. Видимых следов, во всяком случае.

— Стараюсь не делать ничего злого, — ответил я. — Ну это так… наверное, я непонятно сказал.

— Отчего же, — ответила женщина и встала.

Мы вышли из домика, пересекли крошечный сад — мне показалось, что где-то поёт соловей, но это невозможно. Они поют весной, когда на склонах яров сирень, а в сапфировом небе салюты — сейчас же осень, серый свет и низкие тучи, и скоро мой день рожденья, и первый снег, и…

У калитки в стене, увитой рдеющим осенним виноградом, хозяйка сада сказала участливо:

— Мне всё очень даже понятно, но что скажешь ты гостям? И в том числе непрошеным, — она помолчала и добавила: — Случайным.

X

— Дай, не снимая повязки, ответ!

— Слышать могу я, а видеть — нет.

Двадцать грачей застилают свет.

Осенью всё отбывает. Настроение падает. В воздухе неспешный холодок и паутинки. Жёлтое и чёрное. Время разламывается с хрустом и крошками. Отчётливо понимаешь: ждать нечего и ничего не будет. Красиво. Больно. Ненадолго. Осень.

Я вышел из калитки прямо на Стретенскую, через улицу от Академкниги, с противоположной стороны собственного дома. Стоило так далеко лететь… И пошёл через арку во двор — домой. За спиной моей остались: троллейбусы, чахлый сквер, скамейки, тополя, лесенка, магазин — и никакого лета, сада, домика с верандой. И колонку с улицы прибрали давным-давно.

Мама, как и обещала, была дома. Уже. Усталая и улыбающаяся.

— Такая золотая пора, — сказала она, подставив щёку для поцелуя. — Просто радостно. Не верю, что такой тёплый октябрь — сапоги осенние ещё не достала, представь.

— Давай, мама, поедим, — предложил я. — А то явится Тинка, начнёт куски считать.

— Нет-нет, — рассеянно отозвалась мама. — Я встретила её во дворе, она зацепилась за Костю и они обсуждают его машину. Очень даже многозначительно беседуют…

— Может, он её и увезёт в «Москвиче» своём салатовом? — предположил я. — Куда-то, где бы её ничего не раздражало? А она ему по дороге пофыркает, будет типа стерео в машине.

— Александр, — сказала мама, пытаясь вызвать в голосе строгость.

— Мне это имя не нравилось никогда, — быстро ответил я, — считай, что ты ничего не говорила.

— Ну, наверное, — быстро ответила мама. — Я свои слова помню хорошо… и тебе неплохо бы послушать.

— А как ты успела раньше меня? — поинтересовался я.

Она не ответила.

Бася, умостившаяся на стопке свежеснятого с верёвок белья, сладко посапывала, время от времени урча от ощущения «чистенького».

Я выпил чаю — холодного. Лимон и мята.

Листьев на балкон нанесло ещё больше, и теперь они шуршали, провожая ветер или встречая грядущие сны.

Предсказанные или нет, но гости отсутствовали совершенно.

Хлопнули двери в коридоре, в кухню примчалась Инга.

— Я с утра думала о пироге, не нашла его, — сказала она, многозначительно стреляя глазами. — Просто не могла дождаться, когда домой вернусь. Пошла в кино, и там так сладкого захотелось, прямо аромат чувствовала. Где он?

Бася, подошла поближе к холодильнику и мяукнула, как ей, видимо, казалось, жалобно.

— Аромат? — невинно поинтересовался я.

Сестра демонстративно повернулась ко мне спиной и произнесла речь.

— Когда это кончится? — спросила она улыбающуюся куда-то в сторону кастрюли с голубцами маму. — Эта глупость подростковая и наглость. Ты только ему потакаешь. Он когда-нибудь научится молчать, мама?

— Ты захочешь, чтобы я заговорил, будешь просить и плакать, — сказал я сипло, заслышав внутри себя знакомый звон. — Но я промолчу.

Раздался противный звук, и снаружи, на оконном стекле из ниоткуда явилась царапина. Белёсая. Неглубокая. Словно кто-то столкнулся со стеклом и пробовал на прочность тщательно протёртую солёной водой хрупкую преграду.

Все, в том числе и жутко сосредоточенная Бася, уставились на меня. На краткое время воцарилась тишина. Я слушал, как тяжело бухает моё сердце и где-то, на самом краю мира, неумолимые и бездонные, плещут волны тёмной реки.

— Греки сказали бы, тут был Гермес, — нарушил молчание я и вытер лоб.

— Или мент родился, — добавила Инга, — но это уже не греческое.

Она посмотрела на царапину, и на лбу её явились морщинки — облачка перед бурей.

— Все вымыли руки? — спросила мама. — Тогда можно садиться кушать.

— Как там Костик? — невинно поинтересовался я, дождавшись пока Инга набьет рот. — Я слыхал, ты прикипела сердцем к его зелёненькой машинке?

Инга прожевала кусок голубца и запила его чаем. Тёмные глаза её сузились.

— Кто сказал такую глупость? — выпалила она.

— Сорока принесла, — торжественно сказал я. — Так что там с машиной? Когда свадьба?

— Да какая там свадьба, — заметила поевшая, и оттого ставшая несколько добрее Инга. Просто поговорили. Он — про своё. Говорит мне: «Это моя ласточка!» Тоже мне ласточка! Луноход… и не знаю, чего он с ней носится. Ещё и название такое дамское — «комби». А уж на вид… Только по лесу в ней и ездить.

Мама, покашляв, видимо, для большей сценичности, извлекла из буфета гамелинский «кухен». Сняла крышку, восхищённо поцокав языком на медово сияющие яблочные дольки, вооружилась давешним ножом-«тесаком» и нацелила его прямо в сердце пирога.

— Все налюбовались? — спросила она. — Тогда я делю.

И она разрезала пирог, ровно на две части.

— Хоть перекрестила бы его, до того как, — вырвалось у меня, — ножом. Всё же холодное железо…

— Пфф!! — издала коронный фырк Инга. — Суеверие, тьма, село. Мак-мак, дурак.

— Вы только посмотрите, какая прелесть! — восхитилась мама. — И до сих пор свежий! Душистый!

— Всё, что справа, — моё, — деловито заметила сестрица, — а вы разбирайте остальное.

— Имеешь в виду, буфет и утюг? — поинтересовался я, глядя по правую Ингину руку. — Хорошо. Варенье заберу я, а буфет грызи ты. Утюг — на потом.

— Я же говорю — дурень, — хладнокровно прокомментировала Тина. — И чего все с тобой носятся…

В коридоре раздался звонок, перед тем как изобразить длинное «Динннь», он удушенно всхлипнул, видно, кто-то с той стороны сильно прижимал кнопку. Обещанные гости явились.

— Вот ведь, — заметила мама, — как вовремя, к чаю.

— Не иначе родственники, — пробурчала Инга, завладевшая как минимум третью «кухена». — Всегда лезут, чуть что-то вкусное выставишь. Сашик, если это вдруг Боба или дядя Жеша, покашляй — я спрячу пирог, а то останется нам одна тарелка…

Я пошёл к двери, у порога уже сидела Бася и задумчиво разглядывала собственную лапу.

Бобой мы звали нашу с Тиной двоюродную сестру Богдану, любившую попробовать, покушать и, в конце концов, съесть буквально всё, до чего она могла дотянуться за праздничным столом. В последнее время в Бобино имечко каким-то образом затесалась буква «м».

В дверь ещё раз позвонили, настойчиво. Я выдохнул и протянул руки к порогу… В это время в первую дверь кто-то саданул кулаком — раз, другой, третий.

— Чёрть его дери! — долетело до меня. — Вам там что, заложило? Открывайте уже!

Я скинул цепочку и открыл сначала одну дверь, затем вторую — и из мрака на меня надвинулась, шурша и шелестя, грозная фигура в прозрачном дождевике.

— Сашка! Паразит! — рявкнула она. — Тётка прыгает под дверями и стучит, как дятла, а ты тут крадёсся тенью. Нельзя, что ли, быстрее? Забери у меня сетку, только осторожно. Я мясо принесла, всем. Только какое-то оно странное, наверное, нутрия.

— И вам не кашлять, тётя Ада, — мрачно сказал я. — Какими судьбами?

— Живыми ногами, — отозвалась мрачно тётушка, разоблачаясь из целлофана. — Шла мимо — решила чаю напиться. Лялька! — прогорланила она. — Ставь чайник! Сестра старшая пришла!

— Не просто сестра, а добытчица. Волчица, — возвестил я, явившись в кухню. — Охотница! Не с пустыми руками пришла. Задавила крысу-нутрию по пути, сама есть не стала — нам принесла.

Вслед за мной в кухню вошла тётя Ада. На ней был спортивный костюм со зловещего вида олимпийским медвежонком на спине.

— Нутрия не крыса! — протрубила тётка. — Она зверь полезный и на шапки, и на мясо.

— У некоторых ещё и на админвзыскания, — угодливо заметил я.

— Не пойму, что мелешь, — озадачилась тётка. — Какие, к чертям собачьим, миноискания?

Инга свирепо уставилась в окно и тоскливо вздохнула, переведя взор на распотрошенного «эльзасца».

— О! Ого! Ух? — изрекла тётка. — Да тут пирог! И какой красивый. Вот кстати-то. Где тесто, там и нам место.

— Угощайся, — радушно сказала мама. — Ты руки мыла?

— Будете пить чай без сахара! — вырвался я.

— Я уже не в третьем классе, — буркнула тётя Ада, мостясь у стола и придвигая к себе блюдо. — Чтоб гонять меня руки мыть…

Возникла пауза, Инга ревниво наблюдала за тётушкой, рубящей пирог на части, мама невозмутимо разливала чай. Бася, взгромоздясь на спинку кресла, хмуро разглядывала скалящегося с тёти Адиной спины олимпийского медвежонка.

— Как там Жук? — изучая содержимое чашки, спросила мама.

— Чтоб он сдох, с кикиморой своей вместе, — незамедлительно выпалила тётя Ада и ухватила кусок. — Сидят, ничего не делают, пластинки слушают! Курют в форточку. Паразиты!

Жуком мы называли старшего тёти Адиного сына Серёжу. Кикиморой тётя Ада называла жену Жука — Киру.

— А Боба? — продолжила мама. — Как в институте у неё?

— Бросила, дура, — ответила тётя Ада, надрывно и звучно отхлебнув чаю, — в голове одна любовь, такая, что расчёсываться забывает. Я ей так и сказала: «Ты — идиотка!»

— Вот просто в точку, — не удержался я. Мама стрельнула в меня взглядом.

— И кто же испёк такой пирожок вкуснющий, — умильным, не предвещающим ничего хорошего тоном поинтересовалась тётушка и подцепила одной ложечкой невообразимое количество яблочных долек. — Неужели Инка? И когда только научилась…

— Во-первых, — размеренно сказала Тина. — Я не Инка, меня по-другому зовут.

— Не переживай, знаю, — сообщила в пространство тётка. — Назвали как собаку дингой и радуются.

— Ада! — сердито заметила мама. — Совсем не в себе, да? Чего на людей кидаешься?! Лучше съешь ещё, для доброты. Смотри, какие яблочки, золотые просто.

— Для доброты не яблоки, — заметил я, — хорошо полынь идёт… или вот — горчичные зёрна.

— Они ж горькие! — удивилась тётка. — И масенькне, чего там есть?

— То-то и оно, — отозвался я. — Всё полезное — противное. Давайте пирог доедим, а то я и крошки не попробовал.

— Лесик, — размеренно сказала мама, — принеси мне из комнаты очки, будь добр.

— А то ты не почувствуешь вкус? — поинтересовался я.

— Не слышу тебя, марш-марш, — скомандовала мама.

— Тут действительно понадобятся очки, — пробурчал я.

По возвращении я обнаружил, что худшие мои подозрения оправдались — пирог размели по тарелкам, слышалось рычание и утробные звуки — тётя Ада и Инга делили оставшиеся на блюде кусочки яблок, попутно удивляясь изыскам кухни квартиры пятьдесят пять.

— Что-то я чувствую какой-то запах странный, — проронила мама, — Лесик, тебе не пахнет марганцовкой?

— Пахнет, — буркнул я, — жадностью вашей. Обжоры несчастные… Как гарпии.

— Что это всё время звенит? — спустя некоторое время поинтересовалась Тина. — Гудение такое, как по трубе двинули или колокол где-то рядом, прямо зубы дрожат…

Тётушка отодвинула от себя блюдце.

— Ох, и наелась, — благодушно сказала она. — Спасибо повару.

— Ну вы накрошили, — мстительно заметила Инга, оглядывая пол, — вы это что, тётя Ада, кормили под столом кого-то? И вообще, сапоги можно было бы и снять, у нас тепло. Буквально вчера пол мыли.

— Тебе б с чистоплюйством таким хорошо жить уехать в Неметчину, — подняла перчатку тётя Ада. — Там все любют драить. Чуть пылинку найдут — битте-дритте на расстрел.

— Да я с удовольствием, — отозвалась Тина. — Хоть в Голландию. Сейчас уже можно. Только для начала куда-то поближе, — она покрутила блюдечко пальцем. — В Прибалтику, например — с детства там не была.

— Я бы тоже куда-нибудь съездила, к морю, может, даже и к Балтийскому, хоть оно и холодное, — примиряюще сказала мама и задумчиво пожевала пирог.

— Иностранцы проклятые, ты посмотри, — буркнула тётка. — Прибалтика! Совсем девке голову задурили.

Тут что-то громыхнуло около входной двери, ещё раз и ещё. Скрипнули половицы. В коридоре звякнуло — будто упал стакан. Бася с рычанием выбежала из кухни.

— Лесик, — сказала мама, — мне показалось, или кто-то в дверь звонил?

— Да-да, и мне кажется. Сходи, посмотри, — отозвалась Инга. — Кто это там… опять.

— Понапрасну дверь не открывай, — неожиданно спокойно заметила тётка. — Всегда спрашивай: «Кто?» — иначе впустишь злого духа…

Я отправился к двери. Уже выходя из кухни, я услыхал, как, повозив ложечкой по блюдцу, мама заметила:

— Что за прелесть испекла Аня, ела бы и ела…

За дверью никого не оказалось. Ни духов, ни зла из плоти и крови. На полу у входа виднелись маленькие лужицы воды, мутные: «С тёти Ады натекло, — решил я. — Высохнет само». И выключил наконец-то свет.

Из тёмного коридора кухня казалась оплотом света, тепла и уютной радости.

Звякнул телефон. Мама успела первой и уединилась с аппаратом у окна. Слышно было, как с той стороны в трубку кто-то надсадно кашляет.

— Алло? Да-да, — приветливо спросила кашляющую трубку мама, — Слава Михайловна? Я слышу, вы совсем расклеились… Причина?

Трубка ответила кашлем, длинно и заливисто. Мама поморщилась и отодвинула её от уха.

— Хороший бронхит, — одобрительно сказала тётя Ада, — запущенный. Я бы сказала, недельки на две. И спать сидя придётся, точно.

Из трубки донёсся голос, затем опять кашель и вновь просящие интонации и хрипы.

— Выздоравливайте, — ледяным тоном попрощалась мама. И шмякнула трубку на рычажки.

— Всё-таки придётся ехать, и представьте — в Ленинград, — бросила мама. — Три дня, конференция. Уже не отвертеться. Шовкопляс, видите ли, слегла. Осень, астматическая компонента — всякое такое, — закончила она особо строгим тоном, подразумевающим полное неверие в диагноз Шовкопляс, вместо которой придётся ехать.

Из распахнутой двери, ощутимо наэлектризовываясь по пути, вынеслось тётушкино негодование.

— Так что? — подозрительно спросила тётка. — И с кем Сашка будет на свой день рожденья? С Инкой? Беспризорный?

— Тиночка проследит, всё будет в порядке, — примиряюще заметила мама. — Правда, дочечка?

В ответ раздался продолжительный фырк.

— Нет, Лялька! Ты что? — решительно вскинулась тётка. — Нельзя оставлять их самих. Наделают делов тут! А ты, Тинка, не шипи. И так змея змеёй, уже на людей лаешь.

— Он умный, — заметила мама.

— При чём тут ум? — взъерепенилась не видимая мне Инга. — Тут не ум во главе, а совсем другое место. Ну, я посмотрю, что можно сде…

На минуточку всё стихло.

— И откуда ж ты всё знаешь про это место? — ехидно поинтересовалась тётя Ада.

— Догадалась, — свирепо заметила Инга.

— Оставишь их одних, начнутся свадьбы собачин, — постановила тётя Ада. — Вот тебе и вся компонента, говорю как медик.

Бася, обнаружив меня в коридоре, радостно изогнула спину и гордо пропрыгала передо мной какую-то сложную кошачью угрозу.

— Это вам нутрия нашептала? — влез в разговор я. — Или дух злой из-за двери?

— В голове у тебя, Сашка, дух. Дурости, — отбилась тётка. — Напугал как. Чисто привидение.

— Вы, тётя Ада, неправильно оцениваете происходящее, — серьёзно сказала Инга, допив чай.

— Да неужто? — делано всполошилась та. — Ну-ка, поучи дуру тётку. Соплячество!

Тина молча, встала, собрала тарелки и составила их в раковину.

— Ваша профессия — гость! Как в комедии, — чуть ссутулясь и сверкая на тётю Аду очами, заметила «Инеза». — Ходите тут… маркитантка с чайником. Мама! — не давая тётке двинуть ответную реплику, обронила Инга царственно. — Я сама на кухне уберу весь свинарник этот. Потом, позже! Позовёшь! — И она вышла, пару раз фыркнув.

— Безобразие! — первое слово тётя Ада выплюнула словно кляп. — Паразитка!! Барыня!

— Хотите гороскоп? — быстро спросил я, завидев, как мама, гневливо раздув ноздри, медленно встаёт и разглаживает скатерть. — Мне такой экземпляр принесли — второй или третий, чудо просто. Не слепой, абсолютно чёткий такой. Астрологичка одна написала про совместимость, про детей, про всё-всё. Будете читать?

— Глаза портить? — трубно возопила тётушка и кинула короткий термоядерный взгляд в коридор. — Ладно уже. Неси. Лялька, я так перенервничалась, аж сердце колотится. Теперь у тебя останусь, корвалол у меня свой…

— Я и кресло уже разложила, — поддакнула ей мама, — ляжешь, отдохнёшь, успокоишься.

Я поспешил за напечатанной трудолюбивой одноклассницей моей, Кариной, копией творчества Линды Гудман. Мне она уступила её за пять рублей, то есть с пятидесятипроцентной скидкой. Мы с Карининой мамой учились обходить стороной грядущую гипертонию… Дар в помощь, как говорится.

По возвращении я вновь услыхал обрывок разговора и решил обождать.

Перед кухней стена делает некий выступ. В его тени я слушал, как сёстры ссорятся.

— Ариадна! — разделяя каждый слог, будто препарируя, выговаривала мама. — Прекрати это раз и навсегда. Слышишь меня? Снова к девочке прицепишься — дам по лбу, при всех.

— Ты кто? — задиристо спрашивала тётка, издавая горлом звуки подобные клёкоту. — Ты директор? Чего командуешь? Я не в третьем классе уже…

— В пятый перешла? — беззлобно поинтересовалась мама, — Ада, предупреждаю ещё раз — не будешь за языком следить, я…

— Значит, я уже не могу прийти и сказать, что думаю? — несколько плаксиво заметила тётушка, как всегда, теряющаяся перед маминым напором. Память о тумаках, некогда полученных, не давала ей заходить в ссорах слишком далеко.

— Давай без этого, без истерик, — резюмировала мама, — а то я скажу, что думаю… — она зловеще помолчала, — по многим вопросам. И скажу при всех, посмотрим, как кое-кому понравится, закончила мама.

— В тебя немцы не стреляли, — огрызнулась финальным залпом тётка…

— Я им из окна рожи не корчила, — отговорилась мама.

— Валялись тут на полу как трусы, — заметила тётя Ада, восстанавливая историческую справедливость. — Только я… я, за всех одна, кирпич в них кинула, в сволочей, за папу…

Они опять помолчали. Кошка вернулась в кухню и сладостно поточила когти об половик.

— Волнует меня Александр, — сказала мама, меняя опасную тему. — Не знаю, когда это кончится, — продолжила она, — может, и никогда. Мне говорили. Я побеседовала со специалистом…

Слышно было, как скрипнул стул, видимо, тётка подалась вперёд, не желая пропустить ни слова.

— К нему ходят и ходят, иногда по два человека в день, и деньги несут, вот что главное, — подытожила мама. — Лёгкие деньги. И он берёт. Так недолго и покатиться.

Я едва сдержал крик возмущения.

— Много? — хрипло поинтересовалась тётка, точно так же возмущённая.

— Я не считаю, — откликнулась мама, — я наблюдаю. Это гораздо интереснее. Поверь.

— Это всё от сахара в крови, — убеждённо произнесла тётя Ада. — Все эти выдумки и чуды его. Кислороду в крови мало, а сахара много! Я сейчас говорю как медик.

— Какой там сахар, — отмела предположение как ничтожное мама, — гемоглобин у него низкий — это да. Лимфоциты повышенные. А сахар в порядке. Была у них проверка, брали кровь на анализы, мне Флорочка моя позвонила и зачитала с бланка, я позже зашла в поликлинику показала…

— Сестре, значит, ты показать не могла, — проскрежетала тётка. — Чужим людям, видишь, предъявляла. А что, на хозяйство он тебе даёт?

— А я не выпрашиваю, — ответила мама. — Это его. Что надо, он и так в дом тащит.

Я представил себя с соломинкой в «клюве».

— Я видала у вас шторы новые, — тонким и сиплым голосом высказалась тётушка, — и плед.

— Вот-вот, — сказала мама, — и магнитофон он себе купил, польский какой-то. Таскает по всей квартире — даже на кухню…

— Иностранцы! — прорычала тётя Ада. — Собачье мясо! Ещё и польский! Это всё она. Ведьма эта старая, она парня сбила с пути, а я тебе говорила ещё когда, вот теперь уже магнитофон…

— Ада, — недобрым тоном спросила мама, — чего ты вопишь? Какая ведьма? Что за глупости?

— Я это так не пропущу, — злобно отозвалась тётя Ада, — я по своим знаю, на что дети способны. Выросши. Одни дома и с деньгами главное. Я с ним поговорю. Как медик. Попозже. Приду и мокрым рядном…

— Жука своего накройте, — сообщил я из дверей. — Только на пользу пойдёт. Вот вам, тётя Ада, про Весы вся правда. Очень низкая сопротивляемость алкоголю и никаких цитрусовых…

— Сроду много не пила, — многозначительно сказала тётка. — А что там про здоровье ещё?

— Самая большая опасность — от злоупотреблений, — быстро отозвался я.

— Вот и я о том же, — вступила мама. — Ну-ка, ну-ка, вспомни, как ты лечила грипп?

— Несколько кубиков… — рассеянно заметила тётя Ада, выхватив у меня распечатку.

— Сколько-сколько? Несколько? Насколько больше десяти? — язвительно поинтересовалась мама.

— Двадцать пять, — ответил я за тётушку, — аспирин на десерт…

— Он от суставов, — отбрехалась тётя Ада вполне замирённо. — Вы закрыли мне весь свет… Читать не видно.

Как всегда неожиданно отозвался телефон.

Мы посмотрели на притаившийся в углу на буфете аппарат. Словно застеснявшись, он тренькнул ещё раз и смолк — трубку у себя взяла Инга.

— Ладно, — сказала мама, — идём, Лесик, прогуляемся перед сном. Что-то колет сердце. Так недолго и грудная жаба — не успеешь испугаться…

— Там дождик, — миролюбиво заметила тётя Ада, изучающая раздел «Весы-ребёнок».

— Мы возьмём с собой зонт, — ответила мама.

— Правильно, — поддержал её я, — и калоши.

— Для счастья? — несколько надменно поинтересовалась мама.

— Нет, поиграем в кораблик, — сказал я, — там у тринадцатого номера такой поток. Ниагара просто.

— Всю жизнь она там, один раз Алису чуть не унесло, — отметав мама. — Ну, пошли. Ада, я тебе постелила у себя, на кресле.

— Укутайтесь, — невнятно ответила тётя Ада и углубилась в Линду Гудман.

Дождь на улице иссяк и собирался с силами где-то наверху — над шпилями и колокольнями, в пустом, холодном октябрьском небе.

— Пойдём по бульвару пройдёмся, — предложила мама. — Я давно хотела с тобой поговорить.

— Мы говорим всё время, — попытался увильнуть я.

— Важно и слушать, согласен? — и мама цепко ухватила меня под руку. — Ты не думаешь, что заигрался в безделье?

— Думаю, нет, — легкомысленно ответил я. — Можно я брошу школу?

— С балкона? — спросила мама, явно заинтригованная.

— Нет, — ответил я свирепо, — в бездонную пропасть. И аспарагус сверху.

— А растение зачем? — встревожилась мама. — Такое жизнелюбивое, нарядное.

— Бестолковое оно какое-то, — сказал я, веселясь, — поэтому в пропасть.

— Смотри как бы самому не пропасть, — философски заметила мама, — были случаи.

— Это где? — тревожно заметил я. — На углу, у тринадцатого номера? Или в хлебном?

— На углу, — согласилась мама, — только у первого номера. У Зáмка Сальве. В войну мы там чуть не пропали…

Она помолчала. Ветер стряхивал с деревьев крупные капли. Я поёжился.

— Саша, — сказала мама, — ты захотел в ПТУ? Мне опять звонила Флора. Ты прогуливаешь.

— Я иду в медучилище, — гордо сказал я. — Через площадь, на троллейбус, десять минут, и я там! Плевать на школу и Флору Дмитриевну. Семь месяцев осталось потерпеть.

— Ты рассчитываешь попасть туда через окно? — поинтересовалась мама. — Или в виде дворника?

— С чего бы? — заподозрил подвох я.

— С твоими оценками по физике в дверях застрянешь — дальше не пустят, поймут, что вообще ни бум-бум, — с напускным равнодушием заметила она. — Вручат веник.

— Ну, наверное, — злобно сказал я, — далась вам всем эта физика! За лето подтянусь.

— Сколько раз? — поинтересовалась мама.

— Двести двадцать, — пробубнил я и решил сменить тему. — Так ты поедешь в Ленинград?

— Я бы посоветовала тебе поменьше плевать, — ровным я недобрым голосом сказала мама, — а то ведь проплюёшься, умник, тоже мне.

Она кашлянула, похмыкала и продолжила:

— Да, придётся ехать. Октябрь в Ленинграде — приятного, конечно, мало. Ветер этот, дождь с Балтики несёт. Темно. Но сделать ничего нельзя.

— На самом деле, — важно сказал я, — очень редко, когда вообще ничего нельзя сделать.

— Думаешь? — нехорошим голосом спросила мама.

— Иногда да, — честно ответил я. — А что?

— Видимо, короткие мысли у тебя, — ответила она. — Я, Лесик, вот что скажу тебе. Решил работать — работай. И даже без мозгов. Я не против. И медучилище — прекрасно! Будешь как тётя Ада, уважаемая профессия — медсестра-гость. А спекуляцию свою и фокусы оставь для выходных. Только внимание привлечёшь… лучше меня знаешь, чьё.

— А… — сказал я и осёкся.

— Давай возвращаться, — сказала мама, — скоро дождь пойдёт. В такую погоду хорошо сидеть в тепле, ещё князь Мышкин говорил.

— Ну, он идиот, — нашёлся я.

Дома нас встретила хмурая Инга.

— Мама! — решительно сказала сестра моя. — Нам надо поговорить.

Я поспешил вдоль коридора и чуть не наступил на чёрную тварь, валяющуюся на коврике.

— Куда ты?! — провопили мама с Ингой. — Ботинки сними! Грязь!

— Тороплюсь, — просипел я, — надо многое собрать. Постельное бельё, хрусталь, коврик…

Спиной я почувствовал недоуменные взгляды. Бася решила мяукнуть, видимо, чтобы привлечь к себе внимание хоть как-то. Тётя Ада с шумом явилась из кухни — лицо её выражало ужас.

— Это что же? — подозрительно спросила тётушка. — Это как? Хрусталь? При… при… приданое?

— Оно, — с шумом выдвигая ящики комода, ответил я.

— С чего вдруг? — поинтересовалась из глубин коридора Инезилья наша.

— С Костиком говорила? — отбился я. — Теперь маму на беседу зазываешь. Всё таинственно. Наверное, будут сватать. А приданое не сложено. Сорочки, рушнички, рюмочка, ложечка… Не готова скрыня.

— Сам ты скрыня, — бесцветно сказала Инга. — Ну что ты трещишь всё время? Можешь помолчать?

— Так что? — едва переведя дух, спросила тётка. — Ещё не того? Не замуж?

Мысль о незасватанной до сих пор Бобе и скороминущих её кавалерах грызла тётю Аду постоянно.

— Ты больше его слушай, — весело сказала мама, — он выдумает ещё и не такое.

— Ничего я не выдумываю, — рассердился я, — не говори мне больше это слово! Сказал же ведь — готовим ей приданое, значит, не зря. Мне было знание.

— Ну-ну, — радостно ответила мама, — в угол меня поставь ещё. Какой строгий, вы гляньте, слово ему не скажи. Я могу хоть предложение целое — у тебя будет ответ?

— Ну, ты же всё время отмахиваешься, — пробурчал я, развязывая ботинки. — Смысл что-то говорить.

— Дядя Саша звонил, — продолжила тираду заметно осерчавшая Инга, — у него там с девочкой из класса что-то. Освободилось место. Предложил мне съездить с ними в Ригу на недельку.

— За бесплатно? — быстро спросила тётя Ада. Мама вздохнула и зачем-то расправила зонт. Я задвинул ящики назад и закрыл шкаф. Бася потянулась и сладостно поточила когти об стену.

— Брысь! — рявкнули мы в четыре голоса.

Чёрная тварь умчалась.

— Рига! — сварливо сказала тётя Ада, — я так и знала. Едут к буржуям в гости.

— Да-да, — быстро сказал я, — будут спать в их буржуйской школе, в буржуйском классе, на буржуйских раскладушках. Смотри не сильно вертись там, — сообщил я сестре, — а то все буржуйство им обтрепешь. Взыщут потом.

— Иногда это просто невозможно, — церемонно сказала Инга и закрыла за собой дверь. — Болтун! — донеслось до нас.

— Это она спокойной ночи пожелала, — сообщил я тёте Аде, — вы не думайте.

— Коридор моешь ты, — припечатала меня мама и сложила зонт.

— Нет чтобы сказать что-нибудь по-настоящему приятное, — злобно буркнул я.

— Например? — мрачно спросила тётушка.

— Ляг, солнышко, отдохни, котик, — ответил я и стал развязывать шнурки. — Расслабь спинку…

— Вот же клоун! — фыркнула тётя Ада и удалилась в кухню, обронив листок из размышлений мисс Гудман.

— Как смоешь все следы, — нежно сказала мама из своей комнаты, — сразу ложись. Всё расслабь и спи, хоть до весны.

— Пожалуй, надо вызвать дождь, — сказал я ей в ответ. — Вы тут так натоптали, у вешалки. Из кого это, интересно, понасыпалось столько песка?

— Послушай, Лялька, что пишут про Водолея! — вскрикнула тётя Ада издали. — «Фантазёр и мечтатель, напрочь оторванный от реальной жизни!» — Она гулко протопала к маме и прикрыла за собой дверь. Через минуту дверь приоткрылась, из щели выбросили возмущённую Басю, до меня донёсся приглушённый вопль. — А ведь правда, Лялька! Такой и был — выдумщик проклятый! Фантазёр-мечтатель! А как пел! Чистый Ирод!

Я зашёл на кухню и выпил холодного чаю. С некоторых пор я всегда кладу в чашку почти сточенную серебряную ложку, пить, правда, не очень-то и удобно, зато безопасно. Никаких отвратительных отваров. Серебро не терпит зла вблизи от себя.

Тут в кухне похолодало. Прямо перед носом моим швабра сама по себе вылетела из угла, где мирно стояла до сих пор, пару раз покачнулась и звучно приложилась об пол.

Я закрыл форточку. Бася оскорблённо чихнула.

— Ходи здоровая, — сказал я.

Кошка повернулась ко мне спиной и начала вылизываться, время от времени презрительно поплёвывая себе же на лапу.

— Ах, да! — сказал я, глядя на эту манифестацию. — Коридор!

Я подмёл пол и даже вымыл некоторую его часть. Наиболее грязную, у двери. Целых полчаса потратил.

Гораздо больше времени я провёл у дверей маминой комнаты.

— Это шизофрения у него, — авторитетно вещала тётя Ада с той стороны. — я сейчас говорю как медик! Все эти голоса, карты его в мешочке, камушки, магнитофон. Почти пять «А».

— Кто конспекты за тебя писал? Напомнить? Медик, — насмешливо спрашивала мама. — Как начнёшь ляпать. Выдумала тоже мне — шизофрению какую-то.

— А что, — кипятилась тётка. — У нас из дурдома тоже лежат, насмотрелась, и не такое видела — один даже укусил, псих. Сказал потом, что инопланетяне заставили.

— Спокойной ночи, — сердито сказала мама, — что-то ты сегодня не уймёшься никак. Спи.

Я закрыл форточки, укрепил порог и выделил уморившемуся от вылизывания зверю две куриные головы. Дом был заперт во всех смыслах.

Впрочем, те гости: духи, пришлецы, сущности — явятся без спросу, ночь их время. Им в помощь — сны, наваждения, сумрак, другие бездны. Но что проку спорить со сновидениями, ведь они закончатся.

Мне снилась лестница, широкая и серая, что возле Сенки — вся усеянная красными зёрнышками.

«Не иначе гранат», — подумал я во сне.

Шаг за шагом я спускался всё ниже и ниже, подбирая «калевки». В руках у меня было сито. Шаг за шагом. На нижней ступеньке уселся я прямо на серые в трещинах плиты, гранатовых зёрен было много, они были твёрдыми, но легко лопались — руки перепачкались соком, я набрал полное с горкой сито и увидел, сначала последнее из зёрен — красный шарик, и что на плиты протянулась чья-то тень. Или две…

Я проснулся. Стылое утро несмело пробивалось сквозь шторы.

— Вот скажи мне, Сашка, — спросила тётя Ада, разглядывающая комнату и, видимо, опять попавшая в полосу поисков «с кем бы поругаться». — Чего ты пооблеплял стены дрянью всякой, к чему всё это?

— Это коврик, турецкий, и значки, чтоб незаметно было, где моль обедала, — миролюбиво заметил я и зевнул, — не зовите меня Сашкой. Хотите зефиру? Доброе утро…

Тётушка обрадовалась и даже похорошела в предвкушении стычки.

— Я хочу, чтоб ты мне сказал по-человечески, — проворчала она, словно пума перед прыжком. — Зачем ты наклеил на стену листы и написал на них всякое!?

— Возьмите ползефира, — простодушно заметил я и зевнул снова.

— Это ты мне предложил, сейчас? — спросила тётушка, вскипая словно турка. — Мне? Ползефира? Как котёнку? Выскочка!

— Ну, заберите весь, и блюдечко тоже, — буркнул я, — и вообще, мы котят зефиром не травим…

Тётя Ада, с грохотом откинув стул, вышла из комнаты, по пути задев «консоль». Маска из папье-маше, что лежала там, свалилась на пол.

Раздался хруст. Усилив эффект, тётя Ада хлопнула дверью.

Над маской я трудился три дня подряд, а раскололась на три части она за минуту.

Баута лежала на полу, разойдясь точно по цветам — половина чёрная, половинка белая, низ маски — оттопыренная челюсть — также стал самостоятельным обломком.

— Он нахамил мне! — прокричала тётя Ада в коридоре. — Всё, я ухожу! Без завтрака!

Бася кратко мяукнула ей вслед. Поочередно хлопнули наши двери.

Я собрал осколки маски.

Мама включила радио на кухне.

Я полистал сонник. И загадал третью строчку на странице.

«Разговаривать со слепым к печали», — отрапортовал сонник.

«Ну, началось, — определил я, — сейчас он мне про Тёмные дни споёт».

Я поискал лестницу.

«Сидеть на лестнице — к обману», — ответила книга.

«Ещё неизвестно, что было бы видно с той ступени, с нижней», — решил я.

— Что-то как осень, так совсем она сатанеет, — задумчиво сказала мама, она сидела на кухне и допивала чай. — Ада жутко раздражённая с утра была. Заметил?

— Не знаю, у меня к ней вообще много вопросов, — хмуро сказал я. — Как к медику…

— У меня к тебе тоже, — сказала мама. — Вот, например, такой, куда ты дел нашу корзину с луком?

— Превратил в гнездо мышей, — ответил я и положил себе тефтельку.

— Каких? — храбро спросила мама.

— Летучих, — буркнул я, — очень неприятные получились. Вместо хвостов — усы.

— Теперь у тебя одна дорога, — заявила мама и отставила чашку.

— Извилистая? — с надеждой спросил я.

— Ну не то чтобы очень, — сказала мама из коридора, — не без поворотов, конечно. На базар, за луком. Там и поколдуешь.

XI

И нашёл я, что горше смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце — её силки.

«Бульдозер» — это киношка неподалёку. Четыре остановки, на пятой выходить. Внешне она действительно похожа на мегатехническую глыбищу, и формы её брутальны. Естественно, называется она по-другому. Торжественно и официально. Но это как-то не прижилось, все говорят Бульдозер, в особо отрывистом разговоре — Сарай… Бульдозером принято гордиться — всё-таки самый большой зрительный зал в республике. Ещё его принято ругать — он стоит боком к трассе, и серая стена его выглядит уныло.

Фестивальное кино обычно крутят в Синем — малом зале, и билетов туда вечно нет. Мне, однако, посчастливилось — достали четыре сразу, должен же чего-то стоить дар, в конце концов.

Гамелина позвонила мне в полтретьего — видно, сразу, как примчалась из школы.

— Даник, — выдохнула в трубку Гамелина, — привет.

Слышно было, как она часто дышит, видимо, быстро поднялась к себе, торопилась.

— Алё, Даник? — переспросила Аня. — Я по поводу билетов.

— Слушаю тебя, — надменно сказал я. — Привет, Гамелина.

— Мне подняться к тебе, — безыскусно спросила Аня, — или ты сам спустишься ко мне?

— Я заскочу по дороге, часа через два, — легко ответил я. — Всё равно идти вниз.

Дверь пятьдесят пятой квартиры мне открыла Эмма. На голове у неё были голубенькие бигуди, туго обмотанные светлыми прядями — и всё это великолепие было повязано газовой косынкой очень красивого синего цвета.

— Проходи, Сашик, — сказала Эмма, — не разувайся. Может, ты есть хочешь? Я утром печенье испекла. И пирог. Цвибак называется, попробуешь?

— Да я как-то сыт, тётя Эмма, — ответил я, — и пирожные ел сегодня.

— Ну, тогда бутербродик, — сказала Эмма, — ты же знаешь, они у меня специально маленькие. Канапки. Укусишь и не заметишь. Мой руки.

Эммой звали бабушку сестер Гамелиных — Ани и Майки. Эмма Антоновна — если полностью. Она была приятной в обхождении натуральной блондинкой, с красивыми — как и у Ани, серыми близорукими глазами и работала в нашей районной поликлинике, в регистратуре — «за хороший почерк». Меньше всего Эмма была похожа на чью-либо бабушку.

Таких женщин вечно показывали во всех фильмах-сказках киностудии «Дефа». Дошкольником, разглядывая каждое воскресенье какую-нибудь храбрую фройляйн, стоптавшую на ночных танцульках башмаки до дыр или напросившуюся в услужение к Госпоже Метелице, я спрашивал: «Это ведь Эмма, да?»

Когда я был маленьким, представлял, что Эмме платят в больничке «почерком». В основном заглавными буквами с завитками и вензелем. То выдадут прописную заглавную эф — весёлую, руки-в-боки букву, то сытую и довольную заглавную вэ — похожую на сытно отобедавшего дракончика.

Впрочем, где-то так оно и было. Эмминой зарплаты «дракончиками» хватило бы на жизнь со строго регламентированными покупками и удовольствиями по классу: «Луна-парк» в одно воскресенье, кино в другое. Но Эмма, как говорила мама, «выкручивалась».

Сколько я себя помнил — Гамелины что-то вязали, возились с нитками и клубками, обменивались адресами источников «чистой шерсти» и странными фразами типа: «На девять ниток». Тогда многие вязали для себя, да и на продажу тоже. Эмма, тётя Юля и Аня поставили дело на поток. Эмма привозила из Прибалтики мотки шерсти, подрастающее поколение в лице Ани прилежно корпело над схемами, тётя Юля отыскивала покупательниц и вела запись. Вязали втроём. Как говорила Эмма, «плели».

Кроме тарелочек на стенах и шерсти, растянутой на всевозможных спицах, имелись у них в квартире страшно восхищавшие меня тогда вязальные машинки — их в гамелинском хозяйстве было две: безыскусная «Нева» и всемогущая немецкая «Веритас». Плели Гамелины всё: свитера, кофты, шарфы, береты, круглые шапочки и шапочки фасона «труба» — жутко модные в те поры. Иногда Эмма и Аня пекли на заказ, и бывало что по четыре штуки тортов сразу. Также на заказ делалось иногда печенье — необычного вида и вкуса, после «пекарни» малая Анька вечно ходила с пластырями на обожжённых пальцах.

Эта бесконечная, как смена дней, деятельность, приносила небольшую, но верную копейку. Скорее всего, равную или даже превышающую заработки за «почерк».

Каждое лето Эмма на два месяца вывозила девочек к морю, всегда Балтийскому — то в Пярну, то в Палангу, а то и вовсе на западный край света — на самую Куршскую косу. Благодаря этой же «копейке» Анька, самой первой среди всех нас, обзавелась настоящими «Адидасами» «за сто рублей, а может, и дороже» и носила оптику в импортной оправе, дорогой и недоступной.

В ту осень, когда всё переменилось, Эмма с Аней присматривались к импортной кухонной технике — то есть мусолили каталог «Отто».

Сестры никогда не называли Эмму бабушкой, только по имени, чем немало шокировали «двор».

— Ну, Э-э-эмма-аа, — бывало, ныли Гамелины под балконами. — Ну, можно я погуляю… Ну, чу-у-уточку.

— От, как ты можешь говорить на бабушку: «Эмма», — допрашивал какую-нибудь из сестёр «кворум» в палисаднике. — То ж не по-человечески?!

— А надо по-другому? — удивлялись сёстры. — Её же все так зовут, такое у неё имя.

— Це не по людськи, — слетала резьба у какого-то платка «в крапочку». — Це ж вашой мамы ма… — Тут соседка по президиуму обычно пхала «крапочку» в бок, а Аня или Майка, надувшись, улепётывали к себе, на третий этаж или в какой-нибудь закуток двора, где в тени переживших войну клёнов и лип злые слова и детские обиды не имеют никакой силы.

Мама сестёр Гамелиных, тётя Юля, покончила с собой, когда Ане было восемь. Повесилась в роще. На Вольговой горе.

— Очень вкусно, — прожевал я пятый или шестой бутербродик. — Спасибо.

Из комнаты вышла хмурая Аня в длинном чёрном платье-свитере с широкими рукавами и фантазийным воротником. Очень стильная вещь, «на шаг впереди моды», как говорила мама.

— Сама вязала в свободное время, — одобрительно сказала Эмма. Выцыганила у меня столько пряжи, мотков шесть. Получился мешок с рукавами, сейчас так носят. Внизу резинка. Молодец.

Аня посмотрела на неё кратко.

— Буду поздно, — сообщила она.

— Не позже ночи, — ответила Эмма. — Тебе решать, взрослая уже.

Я допил компот и отодвинул тарелку с бутербродами подальше.

— Спасибо, тётя Эмма, — просипел я, — так вкусно, просто объел вас и сам обожрался.

— Вот выдумал тоже, — усмехнулась в ответ Эмма. — Ну, ладненько, детки, бегите с подскоком. Ко мне тут через часик прийти должны, прикинем фасон, и шерсть принесут. Иди, Анна, пока я добрая.

— Пошли, — хмуро сказала мне Аня, — или ты тут будешь сидеть до ночи, бутеры трескать? Смотри, не лопни.

— Что-то ты дерзкая сегодня, — заметил я. — Это мешок с резинкой на тебя так повлиял или погода?

Аня пробурчала невнятное.

В коридоре у них была ниша в стене, где помещался встроенный шкаф для одежды, а рядом с ним, в странной маленькой выемке — будто вынули несколько кирпичей, виднелся допотопный барометр — из тех старых деревянных, с домиком и фигурками мужчины и женщины. Если в квартире тепло — из домика выходит женщина, если холодно — мужчина. По фронтону домика, забираясь под самый козырёк, вилась меленькими буквицами полустёртая надпись швайбахом, готическим шрифтом.

— Что это там написано? — спросил я Гамелину и тронул женскую фигурку пальцем, Аня, надевавшая сапожок, покачнулась и, чтобы не упасть, уцепилась за меня.

— Да так, — ответила она. — Это по-немецки, фраза из сказки, старой.

— Какая фраза? — переспросил я, и тень знания пронеслась где-то рядом, утопая в сладком запахе выпечки.

— Если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю, — сказала Аня и глянула на меня в упор. Близорукие всегда так странно смотрят…

Мы вышли на площадку.

— Чем у вас это так странно пахло? Духи в тесто добавляете? — спросил я. Гамелина пристально рассматривала изнанку собственного пальто.

— Давай поднимемся к тебе, — предложила она, — тут подкладка разошлась, я быстренько прихвачу и пойдём. Чёрная нитка найдётся?

— И белая, и красная, и просто катушки пустые, — ответил я после некоторого молчания, — ты не думаешь, что к тебе ближе?

Аня глянула на меня быстро и как-то вскользь.

— Ну, Даник, — пробормотала она, — во-первых, я не хочу возвращаться, во-вторых, Эмма тут же мне сто дел найдёт, и в кино мы точно опоздаем. И ниток чёрных у меня почти не осталось, и так вчера весь вечер над машиной просидела — считала и пересчитывала.

Мы поднимались вверх, световой фонарь пропускал рассеянный осенний свет и тени от туч, приносимых ветром с севера.

— И что ты считала, — спросил я перед нашей дверью, — деньги?

— Если бы, — вздохнула Аня, — хвосты, узлы и нитки эти.

С тем мы в квартиру и вошли.

Дома всё было традиционно — сквозняк, пылинки, танцующие в робком луче света, заспанная Бася и приёмник, гнусавящий в маминой комнате.

— Кто-то подумает, что здесь все дома, и не зайдёт, — отбивалась от меня мама по поводу радиоточки.

— Кто-то подумает, что у нас не все дома или все умерли — живые таким голосом не разговаривают.

— А вот о смертях не надо, — подытоживала мама. — Начитаешься вечно дурни всякой и бубнишь тут по углам…

— Давай, Гамелина, — сказал я, — быстренько на кухню, сейчас тебе иголки и нитки обеспечу.

Аня заколола косу наверх и пошла вперёд, как-то покорно пошла, даже не огрызнулась.

Я вернулся минут через пять, с жестянкой, в ней мама хранила швейные принадлежности и пару перегоревших лампочек под штопку. Аня, стоя у кухонного окна, рассматривала швейную машинку.

— У вас настоящий ножной Зингер, — очень довольным голосом сказала она, — рабочий.

— Настоящий, правда. Только не Зингер. Но из тех. Старый, но работает, даже джинсовку строчит, — сказал я, — и ещё в нём есть тайная шкатулочка, там у мамы какие-то специальные нитки.

— Наверное, сороковка, — словно сомневаясь, пробормотала Аня, пробежалась пальцами по внешней панели машины, нашла шкатулку, открыла, пошарила в ней. — Ну, точно. Она, — довольно заметила Гамелина и достала катушку чёрных ниток. — Где вы её только взяли, такая редкость…

Она сняла пальто, села и вывернула его наизнанку, стала видна подкладка, действительно разошедшаяся внизу по шву.

— Ну, расскажи мне чего-нибудь, Даник, — попросила Гамелина, вдевая нитку в иголку, — тут, конечно, на пять минут работы, но не молчать же…

— Может, я радио погромче сделаю? — предложил я. — Там передача интересная как раз.

— Расскажи мне что-то ты, это интереснее, — попросила Аня и ловко перекусила нитку. Я ощутил волнение и закашлялся.

— Ты вывязываешь какие-нибудь узоры, Гамелина? — спросил я.

— Ну да, — буркнула Аня, не поднимая головы, — как без них. Чаще всего, конечно, косичка или вот — виноградная гроздь. Её все хотят, это и несложно. Хотя требуется ловкость с иголкой, там это продевание.

— Нет, — отмахнулся я, — я про традиционные. Такие, как всегда были.

— Ну, это Эмма, — ответила Аня как-то бесцветно. — Она именно такие и вяжет, бывает, с закрытыми глазами вяжет и вроде молчит, а прислушаешься — шепчет… Очень страшно бывает… бывало. Так вот, она всегда лепит такое… традиционное. Иногда, по мне, даже скучновато.

— И что это бывает? Традиционное…

— Ну, вот она тулит звёздочки такие, знаешь, все почему-то с восемью лучами.

— Такие развеивают зло, — довольно сказал я. — Называются: «на восемь ветров».

— Или вот — недавно одной связала, не кофта, а сплошные ромбы. Девять ниток взяла.

— Это от сглаза, между прочим, любой взгляд недобрый обломается.

Аня закончила шить и перекусила нитку.

— А я, — сказала она, — знаю такой узор, «рыбы» называется, и очень мне он нравится. Если ты решил всё-таки позвать меня на день рождения — я смогу связать тебе свитер с этими рыбами. Хочешь?

— Я давно тебя пригласил, — сказал я, удивляясь лёгкости своего же тона, — тебе нужны подтверждения?

— Ежедневные, — ухмыльнулась Аня, — ты же знаешь, наверное, это повышает самооценку. Для нас, близоруких, она важна.

Гамелина вонзила нашу иглу с намотанной на неё нашей же ниткой в широкий ворот своего «мешка», встала, надела пальто и проверила карманы.

— Всё в порядке, — прощебетала она, — пять минут, и всё. Пошли.

Я поставил жестянку с нитками на стол и вышел вслед за Гамелиной. В дверях Аня запнулась и помахала руками.

— Ой! — удивилась она. — Тут у вас что? Паутина? Как что-то разорвалось, тоненькое. К лицу липнет. Тьфу… — Она отёрла лоб платком.

Я оскорбился за собственный порог.

— Там у нас, Гамелина, колючая проволока и мины, но ты проходишь спокойно, у тебя по немецкому пять.

— И что? — набычилась Аня, глядя, как я закрываю двери. — А что должно быть? Два?

— Ну, ты знаешь все эти «ахтунг, форвертс, цурюк»?

— Вроде да, — всё так же подозрительно согласилась Аня.

— И колючая проволока их знает хорошо, вы всегда договоритесь.

— Не смешно, — надменно высказалась Гамелина. — И где здесь ставить мины?

— Да везде, — мрачно сказал я, — и вырыть ров ещё, с крокодилами, чтоб они там пели.

Аня помолчала. Мы шли вниз, эхо от наших шагов металось по лестнице.

— Я буду вязать чуть длиннее, чем на свой рост, — наконец сказала Гамелина, — к дню твоему успею точно, но ты всё-таки странный. Интересно.

«Рыбы приносят удачу, — подумал я. — Может и пригодится».

Мы вышли из подъезда.

— Эмма привезла из Прибалтики такую чудесную пряжу, — продолжала Аня, — необычный цвет — синий с красной искрой, тебе должно пойти, хотя я удивляюсь, и почему тебе синий идёт? Ты же брюнет…

— Она как-то называется? — спросил я её, блуждая, словно вслепую, в Аниных, «с искрой», мыслях.

— Ламы! Шерсть ламы, — торжественно сказала Гамелина, — там так и было написано, на этикетке — «блакламбс воол».

Подъехал наш троллейбус. Мы вошли.

— Это, Гамелина, на самом деле означает «чёрная овечка», — самодовольно сказал я. — И никакой ламы, совершенно…

— Не умничай мне, — буркнула Аня и посмотрела на меня строго.

— А чем таким, собственно, лама отличается от овцы?

— Рогами…

— Ты давишь интеллектом, — сказала Аня, после недолго молчания. — Не пыжься так.

— Не буду, — пообещал я. — В конце концов, и то, и то — шерсть.

— Очень качественная, — глубокомысленно заметила Аня.

В фойе Синего зала было людно. И накурено.

— Интересно, тут можно водички попить или соку? — прожеманничала Гамелина, войдя. — Такой дым. Даже щипет глаза.

— Я бы тоже хотел узнать, — не менее церемонно произнёс я. Аня глянула на меня внимательно.

— Стой здесь, не уходи, — доверительно сообщила она. — Я всё найду сама, — и ушла к бару.

Возле меня остановились двое, парень с девушкой, чуть постарше нас с Гамелиной.

— Ну, я так и знала, — возмущённо говорила рыженькая девушка, — что билетов не будет. Надо обо всём думать мне! Всегда так…

— Мне обещали, — растерянно повторял парень в модном галстуке-«селёдке». — Мне пообещали, но что-то случилось.

Девушка огладила твидовую юбку и поправила ремень сумки на плече.

— С головой у некоторых что-то случилось, — ворчливо сказала она. — Слава, ну поспрашивай, в конце концов, может, есть лишний билетик у кого-нибудь.

— Это что? — возмутился молодой человек. — Ты хочешь, чтобы я попрошайничал? Цыганил?!

Девушка сунула руки в карманы жакета, было видно, как она сжала там кулаки.

— У меня есть лишний билетик, — сказал я.

Рыженькая быстро обернулась и взяла меня за рукав.

— Ой, как хорошо, — обрадовалась она. — Продадите? Я бы так хотела фильм просмотреть.

Молодой человек состроил грозное лицо и навис.

— Девушка со мной, — сурово выговорил он, я различил у него на галстуке булавку с жемчужинкой, явно переделанную из швейной.

— Ненадолго, — мрачно ответил я и повернулся к рыжей. — Вообще-то у меня их два, билета в смысле, — сказал я. — уступлю за десятку.

— Слава, — потребовала девушка. — Расплатись быстренько, а то вон уже кто-то потрухает, сейчас уведут из-под носа, пока ты возишься.

Юноша с булавкой ткнул мне червонец. «Кем-то» оказалась Гамелина, с двумя стаканами сока.

— Остался только берёзовый, — хмуро брякнула она. Я уже просила-просила: «Дайте лучше воду из-под крана», — говорила. Так она, собака, ответила, что вода бесплатная внизу, в туалете… А ты, что тут делаешь?

— Людям помогает, — весело ответила рыженькая девушка.

— И спекулирует, — прибавил её расфрантившийся спутник.

— Слышишь ты, селёдка с булавкой, — сказала суровая Гамелина. — Не нравится, не бери. Подумаешь, тоже мне.

— Нет-нет, — заторопилась девушка, — ему всё нравится. Это он так пошутил. Неудачно.

Я допил липкий сок и отставил стакан на подоконник. Мы пошли в зал.

— Дай я устроюсь поудобнее, — прошептала Аня, как только погас свет, — руку подложи. Столько слышала об этом фильме. Говорили, они там чуть не замёрзли все, пока снимались. Там, на натуре. Настоящий горный монастырь нашли…

— Я даже книжку прочла, — донеслось слева. Рядом с Аней сидела пара из фойе.

— Ага, — радостно ответил я. — Я тоже читал, правда, в третьей копии. Офигенная вещь, — и хотел добавить, что не зря получила столько премий, но уснул, почти мгновенно.

… Она была всё там же — в саду Артиллерийской школы — и сидела под цветущей бузиной, на какой-то коряге. Ей докучали любопытные стрекозы. За прошедшие десять лет она ничуть не изменилась. Не дойдя до куста пару шагов, я остановился. Стрекозы затрещали жёсткими крыльями у моего лица. Во сне было лето, я был в сандалиях на босу ногу и льняных брюках. Она была невысока, худощава, рыжеволоса, одета в тон траве и листьям, лицо её было бледным, а губы очень светлыми, почти незаметными — казалось, на лице существуют лишь большие зеленые глаза, в обрамлении ресниц и теней от стрекоз.

Было душно, как бывает вечером в июне, перед дождем, бузина осыпалась тонкой пыльцой на её лицо, волосы, платье, не оставляя следов. Она внимательно смотрела на меня — я на нее, и время замерло… Она вздохнула, в ответ ей прошелестела бузина. Взмахнули раз-другой черные ресницы, новая стайка стрекоз вырвалась из-под рукава ее одеяния.

— Здравствуй, Тритан, — сказала она, голос у нес был хриплый. — Долго ждала этого твоего сна.

— Меня зовут по-другому, — ответил я.

Она опять вздохнула, отбросила со лба вьющуюся прядь темно-рыжих волос.

— Имена значат немного, — сказала она. — Важны истинные названия.

Я подошел поближе — пыльца от бузины, а может, от чего другого, окружала ее и куст — сердитые стрекозы сновали сюда-туда через границу из пылинок…

— Почему бы тебе не присесть рядом со мной? — спросила она.

— Там как-то неуютно, — заметил я, не рискнув приближаться к ней или к бузине.

— Вот как? — кашлянув, отозвалась она. — Неуютно? Почему?

— Там тень, — сказал я, утверждаясь в собственных подозрениях и пряча руки за спину.

— И такая дребедень… целый день, целый день, — выдохнула она. Пыльца взвилась смерчем и, перемежаемая стрекозами, окутала бузину. Она, однако, даже не шевельнулась.

— Так ты говоришь, тень? — спросила она, с ноткой утверждения в голосе.

— И не одна, — заметил я, отступая шажок назад и стараясь сделать это как можно незаметнее. Она поправила зеленый рукав — ни браслетов на запястье, ни перстней на пальцах — в общем, сверкать было нечему, но что-то блеснуло… Тут мне показалось, что губы её чуть изменили цвет, зарозовели…

— Ты так любишь книжки… — протянула она сладким голосом и сощурилась, словно сытая кошка у разгромленной норы.

— Разве это плохо? — с достоинством, хорошенько подпорченным опасениями, ответил я.

— Любить неплохо вообще, — произнесла она, наслаждаясь неподвижностью. — А хочешь, я пойду с тобой гулять? Позовёшь?

— Вам со мной будет неинтересно, — сказал я нервно, обнаружив за спиной не менее трёх десятков стрекоз, как бы просто так висящих в воздухе.

— Это бездоказательно, — заметила она, и бузина просыпала пыльцу, покачиваясь в знак согласия. — Мне интересно всегда со см… — последнее слово она так и не произнесла.

— Хотели сказать, со смертными, — уточнил я, ощущая, что тянет сыростью и заметив рядом с нею на коряге целую россыпь маленьких жаб.

Она поднялась, я отступил. Она поправила волосы. Кашлянула в кулак. Стрекозы ринулись к бузине, толкаясь в воздухе.

«Только не поворачиваться спиной!» — подумал я.

— Некоторые книжки я бы детям не давала. Все-таки рано. — сказала она без тени злобы или раздражения. — Ты разве меня не узнаёшь?

— Нет, будете богатой, — протянул я, откровенно паникуя и отступая лилипутиками к виднеющемуся неподалеку терновнику — выходу из Сада.

— Я не могу причинить тебе зла, — сказала она, и уголок её рта нехорошо дёрнулся. — Даже бы если хотела, не смогла бы.

Я прекратил отступление, и стрекозы сняли осаду.

— Да? — сказал я. — А так и не скажешь.

Она улыбнулась, блеснули меленькие зубы.

— Тебе разве не говорили о золотом правиле? — проговорила она и рыжие кудри её засияли победно в мареве бузинной пыльцы.

— А я ничего и не спрашивал, — утвердительно сообщил я и расстегнул сандалии.

— Вот ещё… — протянула она и поскользила вправо-влево, как рыбка в аквариуме, бузинная тень и стрекозы сопровождали её подобно шлейфу. — Я, что, похожа на вампира?

— Надо глянуть на зубы, — ответил я, подкатывая левую штанину брюк.

— Все свои, — ответила она и властно протянула руку. — Ну вот, мы наигрались, подойди ко мне, мальчик мой.

Я начал активно пятиться. Воздух под бузиной заклубился туманом, она встала и, охваченная мглой, двинулась за мною вслед. Стрекозы ровной эскадрильей гудели впереди, замыкали шествие изумрудно-блестящие лягушки.

— Ну куда ты торопишься? — сказала она, оказавшись слева от меня, почти вплотную. — Не я призвала тебя, меня просили… но я слежу за тобою. Иногда мы встречаемся. Ты должен помнить. Однажды, весной…

— Если б я всё помнил, наверное, голова лопнула бы, — мрачно ответил я, раздосадованный всеми этими «мальчиками» и «детками». — Чего тебе, дух?

— Это ещё кто тут дух? — оскорбилась собеседница. — Дурак ты. Ослеплённый совершенно… — Она дотянулась до меня и почти погладила по щеке. — Меня просили передать тебе…

— Кто этот проситель? — отозвался я.

— Вот это меня просили передать, — договорила она своими бескровными устами и протянула руку. — До тебя теперь не докричишься.

Я взял у неё корзинку. В вереечке из ивовой лозы лежал веночек — я увидел те же цветы (в основном, конечно, жёлтые), что и тогда, давным-давно — в детстве, на рубежах февраля. Те же цветы, обещающие впереди страсть, боль и предательство. Она улыбнулась мне ещё раз, недобро, и истаяла сверкающими пылинками в саду, где вечер золотой сияет… Стрекозы канули бесследно. Я потрогал веночек — красивый до ненастоящести. Что-то среди цветов больно кольнуло меня в палец.

— Ай, — сказал я и проснулся.

— Безобразие, — сказала Гамелина и шмыгнула носом, — мало того, что ты всё время дрых как сурок, так ещё и орёшь мне в ухо. А фильм очень хороший. Только он её полюбил, как девушку сожгли… почти что. Всё равно он уехал. Да, я никогда не думала, что этот Бонд бывший так играть может, он тут совсем лысый. Дай мне платок носовой, я свой где-то выронила, наверное, у вас.

Мы вышли из кинотеатра, в лицо пахнуло свежестью, улица опустела, сеялся почти неразличимый дождик.

— Давай доедем до Обсерваторской? Пройтись хочется. Столько впечатлений, — раздумчиво сказала Аня, завидя приближающийся троллейбус.

— На тебе, Гамелина, платочек, — ответил я, — делай с ним что хочешь. Ты не испугаешься, если мы встретим кого-то не того по дороге?

— Я боюсь споткнуться, потому что плохо вижу, — рассеянно ответила Аня, впихивая платочек куда-то в вырез «мешка». — А так… ну ты же всё предвидишь, правда?

— Это стоит недёшево, — буркнул я.

— Спекулянт, — хихикнула Аня.

XII

Хруп да хрум всё под окном,

Кто грызёт и гложет дом?

Это гость чудесный,

Ветер поднебесный!

Дни Яблок. Дни меж псом и волком, меж октябрём и ноябрём, между мирами — всюду туман.

— Помнишь, нас, малых, пугали, что на Вольговой горе ночью пляшут призраки? — делано равнодушным голосом сказала Гамелина. Мы шли по улице, было тепло и пахло прелыми листьями.

— Да-да, — рассеянно ответил я, вспоминая гамелинские манипуляции с носовым платком. — Там, на неведомых дорожках, танцуют черти в босоножках…

Гамелина хихикнула, я спохватился.

— Если хочешь, давай туда слазим, к обсерватории, — быстро сказал я, — только там ни призраков нет, ни танцев. Только сторож астматический. С собачкой.

— А собачка какая? — живо поинтересовалась Аня.

— Глухослепонемая. — убедительно сообщил я, — порода муму.

Идём, — заторопилась Аня, — я должна это видеть. Настоящее страшко.

— Могу проводить короткой дорогой, — галантно просипел я.

— О, да, — сказала Гамелина с придыханием и даже похлопала ресницами.

— Что мне за это будет? — не удержался я.

— Я знаю одну сказку, правда, страшную, — ответила Аня после некоторого молчания.

— Ну, расскажи ее мне, — попросил я, — будем бояться вместе.

Мы пролезли сквозь дыру в ограде обсерватории и шли по парку темной аллейкой, гравий поскрипывал у нас под ногами.

— Ты точно этого хочешь? — с явным сомнением в голосе поинтересовалась Аня.

— Я очень многого хочу, — подхватил я. — теперь.

Мы взобрались на горку, холм-останец. Некогда великие ледники, отступая, обрушиваясь на податливую твердь водою и камнями, гнали перед собою волнами-холмами самоё землю — и оставили немало подобных в нашем краю.

С вершины холма была слышна Сенка, погромыхивал трамвай, коротко взвывая, уезжали троллейбусы, уютно светились окошки в домах сразу за горкой, и отовсюду, со всех четырёх сторон, длинными седыми космами наползал туман. Аня огляделась и увидела повалившуюся прошлой осенью сосну.

— Я устала, — сказала Аня, — давай отдохнём? Тут можно сесть.

— А сказка? — спросил я, подстилая свою куртку.

— Ты так не замёрзнешь? — поинтересовалась Аня.

— Надеюсь, что нет, — ответил я, пытаясь придать голосу таинственность.

— Я расскажу её так, как рассказывали мне, — проговорила Аня, — постараюсь не менять слова. А страшная она или нет — решишь сам.

— Я весь одно сплошное, внимательное ухо, — сказал я, раздумывая, можно ли обнять Гамелину или она станет брыкаться.

— Давным-давно… — начала Аня.

— Когда свиньи пили вино, — фыркнул я и всё-таки её обнял.

— Ты вечно всё опошлишь, причём тут свиньи… — возмутилась Гамелина и даже не подумала двигаться. — … Один парень, подмастерье… ученик. В аптеке он смешивал зелья и вообще был сыном лекаря, — продолжила Аня и ухватилась за хвост собственной косы. — Как-то раз, в мае, когда все плясали у шеста на лугу, пошёл в лес и встретил там, в лесу, возле родника со сладкой водой…

— Клеща, — не удержался я.

Аня вздохнула и отодвинулась, а я ощутил странный гул, словно звон из подземелья.

— Даник, — сурово сказала Гамелина. — Для глупых разговоров надо было приглашать в кино Ромчика или Юру. Я пытаюсь рассказать страшную историю, а ты ржёшь всю дорогу, как пингвин какой-то…

— Извини, — залебезил я, борясь с видениями ржущих пингвинов. — Больше не буду.

— Ещё раз перебьёшь, я сделаю выводы, — строго резюмировала Гамелина. — Девушку он встретил, когда думал, что заблудился, понятно? Девушку!

— Так они встретились в лесу? — уточнил я, — в мае? Где-то рядом росла бузина? Или боярышник?

— Да, — глухо сказала Аня.

— Ты сказала — у родника? Да? — продолжил я со знанием дела. Так бы и говорила — парень встретил ведьму. У них в мае гон и всё зелёное…

— Тебе неинтересно рассказывать, — вздохнула Аня. — Ты предвидишь всё… почти, — закончила она с немалой язвительностью в голосе.

— Молчу-молчу, — отозвался я, — продолжай. Ведьма, парень, мир, труд, май.

Гамелина вытащила из кармана очки, дохнула на стёклышки, протёрла одно за другим и зачем-то посмотрела на меня сквозь них. Соскребла краешком ногтя с одного стёклышка нечто и вовсе неразличимое, нацепила очки и продолжила.

— Они говорили долго, солнце взошло высоко и стало клониться к закату, в городе заиграла труба, и юноша сказал девушке, что вернётся завтра, что нашёл свою невесту, что приедет за своей возлюбленной в повозке, разукрашенной цветами и птицами. В знак обручения он подарил ей ленту с майского шеста.

— Наверняка красную? — предположил я.

— Как кровь, — восторженно сказала Аня. — Эмма говорила, такой цвет называли «шарлатный». А она, та девушка, подарила аптекарскому сыну клубок…

— Зелёный? — уточнил я.

— Зелёный, — согласилась Аня.

— И потом они пили воду из родника, и она меняла цвет у них в пригоршнях, и вкус — становилась всё слаще и слаще? — закончил я.

— Я так и думала, ты эту сказку знаешь, — недовольно буркнула Аня и нацепила очки.

— Нет, — сказал я, и голос мой показался мне слишком хриплым, — конечно же, у неё грустный конец?

— Скорее, трагический, — пробормотала Аня, — обними меня опять, так теплее.

— И что тут трагического? — рассудительно заметил я. — Встретить в мае ведьму, в лесу…

— А тебе надо где? — склочно спросила Гамелина. — На демонстрации?

— Там только они одни и есть, — подтвердил я. — Толпами. За отгулы. Что же было дальше?

— Всё хорошее на этом и закончилось. Ты угадал. Когда он вернулся домой и сказал родителям, кого он выбрал на празднике, отец-лекарь созвал соседей, и парня в подвал упрятали.

— Скоропалительное решение, — буркнул я, — надо было бы в церковь его…

— Да, — живо отозвалась Аня, — люди церкви там были. С самого утра.

Гул сделался ощутимее. Я почти различил в нём…

— Колокол, — сказала Аня торжественно. — На следующее утро звонили в самый большой колокол. А затем запели трубы — и одна, и вторая, и третья — на башне ратуши. Каждая из них радовалась заре утренней, а после горожане приветствовали «Domini canes» — псов господних, что привели на площадь пленённую волчицу — Деву родника. Потом рассказывали, что в её правой ладони вода кипела, а в левой — обращалась в лёд. Говорили, что когда она поёт, деревья склоняются, чтобы послушать, а травы растут быстрее, чтобы услышать. Говорили, что когда псы-монахи обрядили её в жёлтую рубаху грешницы и увенчали соломенной тиарой — льняной саван сделался голубым, а жёлтая тиара стала венком трав, что так сладко пахнут на летнем лугу. Говорили, когда Дева родника взошла на костёр, поленья пустили побеги.

Гамелина подёргала свой свитер и сняла очки. Голос её стал прерывистым.

— Где же суженый мой? Где мой жених? — спросила лесная девица у человека в красной маске. — Чего не едет он ко мне в повозке, разукрашенной цветами и птицами? Я хочу поцеловать его в глаза и в губы — поблагодарить за то, как он держит слово.

— Я здесь. Я твой суженый, — сказал скрывший лицо маской. — Я держу своё слово. — И поднес огонь к вязанке.

Аня помолчала. Звон, в отличие от неё, и не думал умолкать, я различил колокол. Тот — из страшной сказки, самый большой, знание, дар…

— Надо выпить, — судорожно сказал я. — У меня голова заболела, надо выпить…

— Вернёмся домой — напьёшься, — безжалостно заявила сказительница, — ты ведь знаешь, что было дальше?

— Всех прокляли… — проныл я. — Гамелина, вставай…

— Я хорошо снимаю такую боль, — сказала Аня снисходительно, — с детства. Меня научили. Положи свою голову мне на колени.

Колокол с той стороны грянул нестерпимо. Донёсся свежий дух вечно спешащих вод. Плеск.

«Ещё минута, и узнаю, что думает он, Ангел, про симонию и дар», — подумал я.

Аня ухватила меня за волосы на затылке.

— Ну? — улыбнулась она. — Боишься? Или ты это не предвидел?

— Тебе лучше не знать, что именно я предвижу, — разобиделся я и улёгся лицом вверх, затылком упёршись в гамелинские ноги. Открывшееся заставило головную боль локализоваться в висках, а колоколу сделаться тише.

— Закрой глаза, — скомандовала Гамелина. — Я расскажу тебе самое страшное.

— Это почему у вас блины всегда пригорают? — спросил я. — И не рассказывай, я не готов к такому.

— Клевета, ничего у нас не пригорает. Никогда, — миролюбиво отметила Аня. — Но если тебе интереснее про блины…

— Я только знаю, что надо взять соль и… — прохихикал я.

— И насыпать на язык, — сообщила сверху вниз Гамелина. — Да, она прокляла их всех, словами, что заставили замолчать колокол.

— Я так и думал, — бесцветно сказал я, вспоминая одно средство у себя в шкафу, за книжками.

— Они сожгли её, — сообщила Аня скучным голосом, — хотя, когда ворошили угли потом, не смогли найти ничего даже отдалённо напоминающего Деву, ни косточки.

— А что суженый-ряженый-простуженный? — спросил я, вдвигаясь в Анины коленки затылком. Аня умолкла.

Неподалёку прогрохотал трамвай.

Я чувствовал, как она наматывает мои волосы себе на пальцы. Головная боль стремительно оставляла затылок, уползая куда-то в пожухлую траву вокруг.

— Вставай уже, ленивец, — сказала бесцеремонно Гамедана и пощекотала меня по животу. Я захихикал и дёрнулся, вставая. Затылок словно что-то ужалило.

Аня провела пальцами по моему лицу.

— Было больно, да? — спросила она очень чужим и далёким голосом. И знание, зелёной звездой уколовшее меня, сообщило, что именно так Аня проговорит большую часть своей жизни. На ином языке. Где-то далеко, там, где низкое небо над вечно серым морем целует клочьями туманов огромные корабли.

— И ему было больно, тоже. Он совсем сошёл с ума и сделался зверем, перекусал почти полгорода. Псов-доминиканцев и отца своего загрыз насмерть, ведь его отец палачом и был, — закончила Аня и поинтересовалась у меня, — ты как? До дома дойдёшь?

— Ну, — ответил я ей, — если ты мне полголовы не оторвала…

— Я не старалась, — ровно ответила Гамелина. — Могу и попробовать, только если ты попросишь.

Я встал и помог встать Ане. Мы спустились с холма вниз. Вышли на улицу. Всюду мне пахло марганцовкой, огни фонарей на бульварчике зыбко покачивались в киселе тумана.

— Печальная какая-то история, — пробурчал я в сгущающихся сумерках. Аня взяла меня под руку. — У тебя есть что нибудь со счастливым концом? — поинтересовался я.

— Неприличный анекдот, даже три, — ответила насмешливая Гамелина, — могу рассказать. Один раз Артемон и Мальвина…

— Я знаю, — быстро сказал я, — чем они там занимались и не один раз, а вот про ведьму…

— Она пропала с дымом и ветром, — сказала Аня, — и жених её, сын лекаря, чокнулся. Говорила уже.

— Неудивительно, — буркнул я. Мы вошли в тускло освещённую «Браму». В зале было пустовато, пахло раскалённым песком и кофе. Я усадил Аню за столик в углу и отправился добыть несколько капель для забвения.

— Два кофе и пятьдесят грамм, наверное, «Плиски», — просипел я и выложил на стойку потёртую зелёную трёшку.

За прилавком стояла измождённая борьбой со своими отпрысками и санстанцией мать моего одноклассника Чернеги. Тётя Света, короче.

— Саня, — сказала очень коротко стриженная тётя Света. — Ну, какая тебе, в жопу, «Плиска»? Паспорт есть?

— У вас ноги болят? — пошёл напрямую я. Несколько недель назад мне удалось узнать специалиста, загнавшего тёти Светин варикоз на исходные позиции, избавив тем самым «резусную» маму Чернеги от операции и кое-чего похуже. В благодарность Валик, очень худой, весь беленький и светлоглазый отличник, подвязался писать за меня контрольные по физике.

— Засранец, — просипела мадам Чернега. — Вот точно мне говорили — карий глаз бесстыжий.

— У меня есть ещё один, — утешил её я, — совершенно другого цвета.

— Оформлю тебе «Пепси», — буркнула тётя Света, — всё равно отрава, а так хоть спирт… Шо ты хочешь ещё? Говори быстренько… — И она открыла бутылочку пепси. Под «шинквасом» раздалось шипение. Затем, водрузив на нос модные бифокальные очки, тётя Света поцокала стекляшками под той же стойкой, раз и другой — запахло жжёным деревом и спиртом — дешёвым коньяком.

— Две двойные половинки, — послушно произнёс я наше общегородское заклинание.

Тётя Света передвинула турочки в песке.

— Будет на три рубля, — просипела она. И выставила на прилавок поднос: две чашечки с кофе, бутылочку «Пепси» и два высоких, тонких стакана.

Я ухватил поднос и поковылял в угол.

— Зачем тебе… — начала Гамелина и осеклась. Чтобы заполнить паузу, Аня сняла очки, протёрла носовым платком стёкла и положила очки на стол.

— Я легко простужаюсь, — прохрипел я ей в ответ, — а вокруг промозглая сырость…

— Да, конечно, — недобро прищурясь, сказала Гамелина, — ну попей, попей своё «Пепси». Смотри, чтоб козлёночком не стал.

— Не буду кувыркаться теперь, — заметил я ей, — твоё здоровье.

«Пепси», благодаря коньяку, отчётливо пахла клопами. Я проглотил шипучую смесь, и в ушах моих недобро прогрохотал колокольный звон. Смутные фигуры в каких-то рваных опорках на ногах, слоняющиеся в самом тёмном углу кафе, вздрогнули и рассеялись. Я перестал их видеть. Как всегда после спиртного. Стоило мне выпить, дар, тот самый, что не подарок, ощутимо сдавал позиции, правда, не сразу. На краткое мгновение краски становились ярче, голова сильна тужилась, мысли окружающих грохотали в ушах, сердце бухало молотом где-то в шее, а руки… руки казались ледяными.

— Даник? — донеслось до меня. Аня смотрела прямо мне в лицо, и между бровей её залегла нехорошая чёрточка, вертикальная. — Что это с тобой? Ты же весь зелёный.

— Надеюсь, — ответил я надтреснутым голосом.

— На что? — поинтересовалась Гамелина и размешала сахар, ещё и ложечкой о чашку постучала, три раза. Очень гулко получилось.

— В целом, — отозвался я, — нужно же надеяться. В принципе. Зелёный — цвет надежды.

— Ты говоришь туманно, — заметила Аня, — но мне это нравится. Такая образность.

— Какая? — забавляясь, переспросил я.

Дар не то чтобы отступил полностью, но как-то перегруппировался. Я ощущал, как быстро тепло возвращается в руки, пальцы покалывало — так бывает с мороза.

— Иногда ты просто дурень, — добродушно заметила Гамелина, — мне это даже нравится. Становишься похож на медведика.

Я похихикал, получилось неестественно.

— Белого или чёрного? — спросил я и опять хихикнул.

Гамелина подёргала ворот свитера и отпила глоточек пепси.

— На панду, бамбука натрескается и пнём-пень, — мрачно пробурчала она. — Что-то ты быстро косеешь, песок в кофе попал?

— Камень… — мрачно ответил я. — В тебе, Гамелина, в самой, юмора как в песочнице.

— В смысле, пасочки? — уточнила Аня и зачем-то помешала кофе в чашке ещё раз. — С юмором?

— Ну, не совсем, — пошёл на попятную я, — скорее грабельки.

— Хм, — сосредоточенно сказала Аня. — Как твоя голова?

— Пока на месте, — доверчиво ответил я. Гамелина произвела некоторое движение. Словно бы захотела уйти.

— Не торопись, — как можно мягче сказал я, — посиди ещё чуть-чуть. Прости, я… У меня бывает.

— Да я-то знаю, — буркнула Аня, — помню всё хорошо, ещё с детского садика. Иногда ты такой странный. Водой облить хочеться.

— Не сдерживай себя, — улыбнулся я.

Гамелина состроила странную гримасу, взяла в руки уродскую вазочку, выдернула из неё хризантемку и плеснула в меня водой, прямо в лицо.

Забавно получилось. Я протянул к воде руку, правда, пришлось действовать быстро, этого я не люблю, но…

Прогудел колокол, ни реки, ни моста я не увидел, один туман. «Зловещий знак», — подумалось мне в абсолютной тишине. Не было слышно быстрой реки, и не плакали горестно гуси.

Вода, застывшая у моего лица, подумала немного и согласилась стать снегом.

Гамелина восторженно понаблюдала за снегопадом, устремившимся в её кофе. Модная пластиковая люстра над нашим закутком несколько раз моргнула.

— Обалдеть, с тобой действительно не соскучишься, — прошептала Аня и каким-то тяжёлым жестом поправила волосы. — Я очень рада, Даник, что мы давно знакомы, а то ещё превратишь в жабу, чихнуть не успею.

— Не переживай, — легко успокоил её я. — Всего-то тебя поцеловать потом и станешь ты сама собой.

Аня задумчиво допила магический кофе и даже не поморщилась.

— А тебе для того, чтобы целоваться, обязательно нужна жаба? — скучным голосом спросила она.

— Не всегда, — сказал я, тревожно думая, что голос мой охрип.

— Очень хорошо, — резюмировала Аня и откинулась на спинку диванчика. — Хорошо провела с тобой время, спасибо, Даник.

Я помолчал. Мадонна за спиной тёти Светы боролась с динамиками магнитофона «Весна» и проигрывала им все семь нот и нотный ключ в придачу. Мне стало совсем легко. Аня высматривала что-то в пространстве и теребила косу.

Я дунул на стол смеха ради. Ложечки в наших чашках звякнули и закрутились сами собой — справа налево. Гамелина уставилась на них, глаза её расширились. Люстра над нами моргнула ещё раз и по-гасла окончательно.

— Идём, пока не поздно, — сказала Аня, — а то потолок рухнет.

Мы направились к выходу. Тётя Света погрозила мне пальцем из-за стойки.

— С тебя лампочка, паршивец, — беззлобно сказала она.

Я кивнул ей и оглянулся, это всегда неправильно, но я ничего не могу с собой поделать — ложечки в чашках продолжали вращаться, тихонько — почти не звякая, против часовой стрелки.

Аня ждала меня на улице.

— Сильный трюк, — одобрительно заметила она, — с этим снегом… и вообще, так интересно. А вот скажи? — спросила она. — Что бы стал делать ты, ну, на месте этого… ну, парня, аптекарского сына… жениха?

Мы стояли у перехода, светофор над перекрёстком окрашивал всё в тревожный жёлтый через каждые несколько секунд: «Внимание всем».

— Затаился, — неохотно ответил я, — всегда можно спрятаться достаточно хорошо.

— Что-то такое я и предполагала, — отметила Гамелина несколько безнадёжно. Мы одолели улицу и зашли во двор.

— У тех, кто хорошенько прячется, есть время выжить, — глухо сказал я. — Всё хорошо обдумать… и отомстить.

— Насмерть? — очень серьёзно спросила Аня.

— В большинстве случаев — да, — без колебаний ответил я.

— Разве возможны исключения? — как-то по-школьному удивилась Аня, словно, проведя сложную лабораторную, обнаружила полное отсутствие осадка в пробирке или «нерабочую цепь», как выражался наш Кроль.

— Исключения возможны всегда, — сказал я, — всякие мелочи… трудно учесть совершенно всё. И потом, согласись, Гамелина, бывает такая жизнь, беспросветная, похуже смерти…

— Это да, — задумчиво сказала Аня и повернулась ко мне.

— Абсолютная тьма, — произнесли мы хором.

Все фонари во дворе моментально погасли, как по чьей-то злой воле, вместе с окнами и надподъездными лампами.

— Моя удача, — сказала трудноразличимая в темноте Гамелина.

Высоко в небе подрагивал далёкий отсвет фонарей над трассой, ниже площади. Бывшая Артиллерийская школа проступала сквозь мглу мрачной глыбой — будто древний дворец. Гамелина виднелась во внезапно наступившем сумраке смутным серым силуэтом. Я нашёл её руки, Анины пальцы были холодными. Мы замедлили шаг, а затем остановились вовсе, Аня накрыла мою ладонь своей. Во двор начал просачиваться туман — со всех четырёх сторон, наступающая тьма пахла прелью, мхом и яблоками.

— Испугался, Даник? — спросила Аня, и в голосе её затаилась нехорошая ехидца.

— Темнота друг молодёжи, — бодренько ответил я, — а ты не боишься? Мрак такой.

— Я мало чего боюсь, — высказалась Аня, немного помолчав, — ты не ответил на мой вопрос.

— Страхи находят нас повсюду, — пробурчал я, — поэтому надеяться нужно лишь на хорошее, тогда, возможно, оно настанет.

— Я думаю, ты сам не знаешь, про что говоришь, — сказала Гамелина, в голосе её сквозила ленца и что-то ещё, проникающее из непостижимых глубин, словно трава из-под асфальта. — Мужчины ошибаются. Часто, — продолжила она, — и ведь только потому, что думают, что всё знают, всё обо всём…

— Ну да, конечно, — раздражённо оборвал её я, — всё про мужчин знаешь исключительно ты, интересно, откуда?

— Бывала в пионерских лагерях, — очень убедительно сообщила Аня.

Мы подошли к подъезду.

— Гамелина, — заинтересованно сказал я, — никак не могу понять, о чём ты думаешь… на самом деле.

— Если бы я сама знала, — вздохнула Аня. — Я иногда стесняюсь своих мыслей, правда. С тобой такого не бывает?

Вместо ответа я открыл дверь. Взвизгнула пружина. Повешенный мальчик — его бестелесная суть, уцепившаяся за наш подъезд, — поспешил нам навстречу. Тень несчастного силилась сказать что-то, тыкая в Аню пальцами и беззвучно разевая рот. Я щёлкнул в кармане пальцами и прошипел в сторону духа: «Absit…»

Гамелина навострила уши. Призрак оскорбился и канул в стену.

— Что ты там бормочешь, Даник? — спросила Гамелина. — Ты вообще всё время что-то бормочешь или бурчишь. Или молча дусишься.

— Именно это тебя во мне заинтересовало? — надувшись, спросил я.

— Не только, — отозвалась Аня, — У тебя глаза необычные и волосы вьются… И потом, ты интересный… С тобой весело и можно помолчать… ты молчишь не страшно.

Обычно я знаю, о чём думают люди. Что поделаешь, дар не подарок. Я слышу не все мысли, конечно. Некоторые, самые сильные, в основном — плохие… Люди всегда думают плохое так ярко. И вот до сих пор не услыхал ни одной гамелинской мысли, так отклики, полутона, длинные волны…

«Как она умудряется это делать? — подумал я. — Нет, просто интересно… Вообще не думает, что ли? Ни о какой защите не может быть и речи, не вижу за ней сути».

Мы дошли до третьего этажа, и Аня, похлопав себя по карманам, принялась вертеть коврик у двери. Я вспомнил, как что-то звякнуло на кухне, когда она разглядывала нитки, что-то металлическое. Тем временем Гамелина закончила поиски. Ключ не нашёлся.

— Его нет, — радостно, сказала из темноты Аня, — ума не приложу, куда он делся?

— Он у нас дома, — ответил я, наблюдая эти нехитрые шашни, — пойдём, поищем. Не торчать же тебе в подъезде.

Аня откинула выбившуюся из косы прядь назад и посмотрела на меня.

— Спустись ниже, я плохо тебя вижу, — сказала она. — Темно.

— Ой, да ладно тебе, Гамелина, — радостно отозвался я, — слышишь-то ты хорошо. Пошли, говорю, поднимемся ко мне. Попьём чаю, там остались крошки от твоего пирога, угостишься.

— Ну, выбор невелик, — рассудительно заметила Гамелина, — действительно, не в подъезде же торчать. Я поднимусь к тебе, — она помолчала секунду, — пообещай, что скучно не будет…

— Торжественно ничего не обещаю и не клянусь, — сказал я.

— Хитрый выбор, — одобряюще сказала мгла Аниным голосом.

И мы пошли вверх, три пролёта, медленно. Лампочки в подъезде попытались было загореться пару раз, но безуспешно. Свет погас всерьёз.

— Светомузыка просто, — рассеянно заметила Аня, — каждый раз, как к вам поднимаюсь, такое. Где-то провода не в порядке.

«В голове у тебя провода, — мрачно подумал я. — не в порядке. Гудят. Нифига не слышно. О чём-то ты размышляешь, Гамелина?»

Мы подошли к двери. Аня стащила с шеи косынку и взмахнула ею у меня перед носом.

— Эти твои духи, они с запахом вербены, да? Странный такой аромат, — сказал я. — Как называются?

— Это домашнее мыло, — ответила Гамелина. — Эмма делает. Правда, хорошо пахнет?

Я недолго повозился в поисках замочных скважин — одной, второй, — и мы вошли в квартиру.

— Вербена, — пробормотал я, — дух греха…

— Вот и мне так кажется, — церемонно сообщила Аня. — Возьми у меня плащ.

Квартира, несмотря на относительно непозднее время, была погружена в сладкий сон.

— Даже и хорошо, что света нет. Так интересно! Пройдем как по лабиринту, — прошептала Аня.

— И врежемся в стену лбом, — таинственно закончил я, будет «гори-гори ясно».

Гамелина хихикнула и сняла, судя по звуку, сапожки.

— Главное — добраться до кухни, — зашептал я, — там чай, еда и с улицы свет. Хоть какой-то.

Аня хмыкнула и провела по мне рукой, вслепую, сверху вниз, начав со лба.

— В темноте у вас всё по-другому, — сообщила она.

На кухне действительно было светлее. В окно просачивался, мутный от тумана, свет ярких жёлтых фонарей на площади.

— Давай чаю попьём, — прошелестела Гамелина, — у меня всё просто склеилось от этой «Пепси» твоей.

Я нашарил спички, зажёг конфорку и поставил чайник. Синий отсвет огня обнаружил Басю, прытко уклоняющуюся от гамелинских посягательств.

— Что это с ней? — удивлённо спросила Аня. — Одичала или как?

Бася юркнула под тахту и чихнула там злобно, раз и другой.

— Чтоб ты здорова была, — прошептал я, усевшись на пол.

— Яне слышу, что ты там бормочешь? — сказала Аня. — Ты разговариваешь с креслом?

— Да, — ответил я, оторвавшись от разглядывания кошачьих очей. — Ты не поверишь, какое он… оно интересный собеседник…

— Хм… — заметила Гамелина, подойдя поближе, так что я разглядел её ноги, — у нас есть одна старая табуретка, очень старая… так ни слова, за всё время.

— Мне кажется, — быстро сказал я, — она всё время видела одно и тоже э-э-э место. И что она может сказать после этого?

— Будто бы ваше кресло смотрит на вас свысока, — ухмыльнулась невидимая Аня.

— В детстве я не раз с него падал, — ответил я и пошарил руками вокруг себя.

— Гамелина, я нашёл только брелок, — сказал я и протянул ей маленького медного зайца, — а вот куда ты дела ключ?

— Ну, я знаю? — равнодушно протянула она. — Может, дыра в кармане, а может, перчатки скользкие… Ты ж помнишь этот ригель: тяжёлый, длинный…

Кухня наполнилась неверным, удушливым теплом. Я поднялся, выключил конфорку, и зыбкий свет её угас, уступив место полумраку, едва разбавленному далёкими фонарями.

— Можно я возьму ваше варенье? — попросила Гамелина. — У вас всегда такое необычное…

Я молча налил ей чаю и отодвинулся от буфета. Анька опустилась на коленки и принялась рыскать по полкам и извлекать банки из буфета, бормоча: «Так, это клубника, тут слива, а здесь что-то красненькое… Даник, а тут что написано? А, райские яблоки с веточками, это наша банка, Эмма вам принесла…»

Я решил прервать это жужжание.

— Аня, — сказал я, — ну что ты как оса? Чего снуёшься там во мраке?

— Ищу, — глухо сказала сунувшая голову внутрь Гамелина, — у вас тут было такое — зелёное, даже изумрудное, крыжовенное, наверное, и с вишнёвым листом. Незабываемый вкус!

— Это царское, — сказал я, — оно слева, в углу.

— Не вижу, — отозвалась Аня.

— Правильно, — заметил я, становясь рядом с нею. — Ты ж не сыч. В темноте не видишь.

И выпихнул её из тумбы.

— Подумаешь, какой филин, — весело заметила Гамелина, — так где всё-таки варенье?

— Пылын — это рыб или звэр? — ответил я и протянул ей банку.

Аня взяла её, наши пальцы соприкоснулись… «И никакого общего будущего», — снова подумал я. Потянуло копотью и разогретой смолой, и пылью, и кипячёной водой — так всегда пахнет на вокзалах — расставанием и словом «никогда».

— Даник! — донеслось до меня издалека. Я моргнул. Гамелина, стоя у стола, щедро мазала вареньем разрезанную пополам двенадцатикопеечную булочку-рогалик. Я сидел на полу спиной к буфету.

— Даник, — поинтересовалась Аня, — ты всё-таки тормоз или придуриваешься?

— Не скажу, — буркнул я, поднимаясь, — а то тебе страшно станет.

Гамелина завершила ритуальное умащивание рогалика и принялась поскорее обкусывать края продолговатого хлебобулочного изделия — видно, переборщила с вареньем.

— Откуда тебе знать, — сладким голосом спросила она, чего я испугаюсь? Попробуй…

Я протянул руку, кончики пальцев покалывало. Подогретый гормонами и неясностью, дар просился вон.

— Hoc volo, — шепнул я, и пошевелил пальцами. — Во имя звезды зелёной: обращаюсь, прошу и требую.

Банка медленно приподнялась над столом и, словно раздумывая, покрутилась над скатертью вокруг своей оси, справа-налево.

Гамелина застыла, впившись пальцами в бутерброд. Лицо её вытянулось, а глаза сделались будто льдинки — холодные и прозрачные, с одними лишь чёрными точечками зрачков посередине.

Банка поднялась выше и явно призадумалась — затем издала всхлип, булькнула и, повернувшись ещё раз вокруг своей оси с неимоверной скоростью, брызнула вокруг чем-то круглым. Гамелина охнула и выронила свой рогалик. Вареньем вниз. Прямо на «шерсть ламы».

По кухне раскатились ягоды: тугие, спелые, пахнущие летом и безмятежностью — крыжовник.

— Я офигела просто, — тоненько сказала Аня, несколько захлёбываясь словами. — Мне много про тебя рассказывали, но вот такое — летающие предметы — я и представить не могла. Ты видел? Бутерброд! Он просто вырвался из рук. Сам собой! Я теперь вся липкая, хорошо, если через свитер не просочилось. Ну, надо же. А казалось, так мало там варенья…

Я оскорбился.

— Гамелина, — сказал я, — тебе показывать что-то волшебное, только время зря терять. Ты же ничего не видела.

— Это ты так считаешь, — сказала Аня ровным тоном и отхлебнула чаю. — Всё, что нужно, я заметила. Теперь мне надо застирать свитер, а то его моль проест.

— Ну, где ванная, ты знаешь, — прошипел я, — только чтобы тихо!

— Я в ванной не пою, — улыбнулась в сумраке Аня.

Говорят, они плохо видят, но чуют очень хорошо. Скребутся под окнами, плачут у дверей. Хотят войти всегда. Извне. Снаружи, где холодно, в нежизни.

Нам лучше не слушать, лучше не верить, лучше не звать…

Им — свечи на могильных холмиках, тыквы на крыльце, мотки шерсти на подоконниках, красные яблоки в воде, орехи в очаге… Забавки.

Я прогулялся по коридору. Дверь в пустую Ингину комнату была приоткрыта, на сестриной тахте разлеглась Бася, подозрительно глядящая на колышущийся тюль.

Я прислушался — перестала шуметь вода в ванной. Аня застирала пятна от варенья. Я вернулся в кухню, плотно прикрыв по пути дверь к маме.

Аня старательно отжимала свитер, обернув его полотенцем. Я взялся задругой конец жгута и повернул его слева направо.

Свет отсутствовал по-прежнему, тусклое свечение за окном сменилось плотным, молокоподобным туманом, сквозь который на ощупь пробиралась луна — тёмная, недобрая, отливающая медью, Кровавая Луна октября.

— Теперь мне нужна ровная поверхность, — сказала Гамелина, — и ты мне нужен…

Она выглядела абсолютно беззащитной — босиком, в коротенькой комбинашке со съехавшей бретелькой. Коса заколота на скорую руку…

— А, — сказал я и ткнул пальцем вниз, — тебе не холодно?

— К сожалению, колготки пострадали, — деловито сказала Аня. — Если бы не застирала, пятна бы остались, даже, может, липкие. А за это полагается казнь. Ты всё равно не поймёшь.

— Я дам тебе халат, — проблеял я, ощущая странную волну, поднимающуюся из самого нутра.

— Не нужно, Даник, — ответила Аня и потрогала узел на затылке, рука её явила беззащитную внутреннюю часть, более светлую, будто брюшко мелкого зверька, — мама потом спросит, кто его брал. Будет неудобно.

— Я дам тебе Ингин, — заметил я значительно охрипшим голосом.

— Тем более, — мягко сказала Аня, — она такая собственница.

— Ну, тогда возьми рубашку мою, — сказал я, — у нас сквозняки, ты замёрзнешь.

— Не думаю, — пробормотала Аня, развернувшая свой отсыревший самовяз, — что до этого дойдёт. Сейчас мне понадобишься ты, Даник, идем в комнату, там удобный стол.

И мы отправились в «закаморок». Среди тишины и полумрака вдруг мигнул проблеск света, утвердился, окреп. На улице, внизу, робея перед неумолимым туманом, зажглись фонари, в кухне ожил холодильник.

— Дали свет, — сказал я, не в силах выдерживать тишину.

— Да ни к чему нам, не зажигай, — ответила белеющая плечами впереди Аня, — сейчас шторы отдёрну…

Она ткнула мне в руки влажную шерсть и раздвинула занавески.

— Теперь лучше, — довольно заметила Аня и обернулась. — Я возьму за горло, — хрипло сказала она, — а ты за подол. Будем смыкать. Надо несколько раз сильно потянуть в разные стороны перед просушкой, чтобы не сел.

Мы стояли друг против друга и дёргали чёрный свитер за разные края: нитки поскрипывали, Гамелина тяжко дышала, я хихикал.

— Ну и с чего ты тащишься, Даник? — разъярённо спросила Аня. — Что смешного?

Я дёрнул свитер посильнее, и судьба, то есть сила рывка, принесла ко мне Аню.

Гамелина с размаху впечаталась в меня, и я ощутил, что бюстгальтер она сняла тоже. Видимо, перемазала вареньем. Воцарилась тишина, тяжело задышали мы оба.

— Безобразник, — сказала Аня. — Мне нужно разложить его и прижать чем-то тяжёлым. У тебя есть камень точильный или утюг?

— Гантеля… — брякнул я, воскрешая Анькино детсадовское прозвище. На долю секунды она надула губы и зыркнула на меня прозрачными глазами искоса, как в детстве.

— Ну, давай я на него сам лягу… сверху, — миролюбиво предложили.

— Ты слишком ребристый, — мстительно заметила Аня, — боюсь, будут вмятины.

Я осторожно вылез в кухню и ухватил тяжёлый камень, о который совсем недавно точил нож.

В комнате Аня заботливо раскладывала на столе свитер, прижимая его по краям книжками. Камень с заботливо подстеленным листиком отправился на горловину.

«Замок поставила, — подумал я и мысленно устыдился. — Вот ведь чушь… откуда ей знать? Просто камень и листок бумаги».

Тем временем Гамелина закончила манипуляции со свитером и окончательно распяла его на столе. В комнате запахло мокрой шерстью, вербеной и ягодами.

Шторы чуть подрагивали — словно перезревшая красноватым сиянием луна пыталась, разодрав туманы в клочья, просочиться в комнату к нам — свидетельствовать в грехе. Аня подняла руку и выдернула шпильку из закрученных узлом волос, чёрные пряди упали на голые гамелинские плечи. Чтобы закрепить успех, Гамелина несколько раз тряхнула головой и опять зыркнула на меня из-под распущенных волос странно светлыми в темноте глазами.

— Я вот подумала насчёт согреться, — медленно сказала Аня. — А что, если я останусь у тебя?

Я несколько опешил:

— Это как, останешься? Насовсем? — переспросил я, ощущая бешеное сердцебиение и полное, абсолютное отсутствие дара и всяких следов его.

— Ну почему же, — ответила Аня шёпотом, — насовсем. Например, на ночь.

— Что скажет Эмма? — поинтересовался я.

Аня подошла близко, совсем близко — от неё пахло вербеной, вареньем и леденцом.

— Даник, — заявила Гамелина, — я распоряжаюсь собой с десяти лет. Что мне Эмма…

Я положил руки на её талию и подёргал вверх скользкую на ощупь комбинашку.

— Так ты распоряжаешься? — спросил я. — Только собой или кем-то ещё?

Аня обхватила меня за шею, ловкие пальцы её опять добрались до моих волос, она с силой дёрнула меня за пряди на затылке.

— Всегда мечтала распоряжаться рабами, такими, как гладиаторы, например, — прошептала она. — Двумя, тремя…

— И что бы ты стала делать с двумя грубыми и потными мужиками, или даже тремя? — спросил я, шаря руками по её спине всё ниже и ниже.

Наши губы находились в предательской близости: «На вкус она как сахарная пудра, — диким галопом пронеслась у меня мысль. — Сладкая, наверное»…

— Не раздумывай долго, можешь узнать сам, — сообщила мне в ухо Аня громким шёпотом.

Родинка надо ртом ожгла меня болью, как искра, и я поцеловал — сначала беззащитную и белую ямку между Аниными ключицами, потом шею, а затем губы — полные, подрагивающие и жадные.

— Надо просовывать язык, — сказала Гамелина по истечении нескольких очень длинных минут. — Я тебя сейчас научу…

— Сама откуда знаешь? — успел прошептать я.

— Много читаю, — шепнула в ответ Аня, и мы принялись за обучение…

… Если вам при гадании на цветах выпал одуванчик — вас ожидают печаль и горечь.

Как назло, мне снились именно они — горечь, страх и одуванчики — в одном котле. Печально, можно сказать, незаслуженно — видно, оттого и горько.

Я проснулся около пяти. В это время тени покидают наш мир, устремляясь вслед за светом лунным — лживым и отражённым, к иным областям, скорее всего, полям тьмы, из которых и явились. Во сне в эту пору более всего меняется суть вещей — запросто предстаёшь мышью или же небольшим драконом, можно медным, заодно и уясняешь: область интуиции — тоже поле тьмы. Чёрные маки. Возможны и асфодели, но серые.

Аня спала неспокойно, что-то бормотала, вертелась и без конца шарила пальцами во сне. Будто что-то искала. Смеха ради я взял её за мизинец. Это палец-ключ. Ухватив за него спящего, можно выпытать всякие тайны. Похоже на разговор с почти незнакомым человеком, который тебе нравится — будто ступаешь по тонкому льду. Надо очень осторожно подбирать вопросы.

Уткнувшаяся в подушку Гамелина в ответ на мои манипуляции сказала нечто сердитое, неразборчивое. Явно старые слова. Вроде по-немецки.

XIII

— Кто установил осень, месяц и день…

Больше всего люблю серенькие осенние утра, с туманом и дождиком — такие меланхоличные, неясные, северные. Сразу ощущаешь — что-то произойдёт. Непременно трагическое — ведь с севера к нам вечно идут неприятности. А зимою — циклоны.

Октябрь катился все ниже. Мы прошли улиток, «Недоросля»; на химии я разбил три пробирки — и был изгнан. До дня рожденья осталось несколько дней, коротких.

— Было бы интересно устроить домашнюю вечеринку, — мечтательно сказала Гамелина — мы сидели у неё на кухне и пили какао.

— В смысле, вынести табуретки на лестницу и объявить конкурс вопросов? — спросил я.

— Победит «Вы что, захлопнулись?». Я проверяла, — мгновенно ответила Аня. — На это вечер тратить не стоит.

— Сдаюсь, — помолчав минутку, ответил я. — Вечеринка так вечеринка, ты придёшь?

— Я — да, приглашал уже, — миролюбиво ответила Гамелина. — И ещё человек пять просто прибегут, а ещё я хорошо помню, что ты кого-то пригласил отдельно… Ромку, что ли…

— Да, — беззаботно отозвался я. — На субботу.

— Своих куда денешь? — вроде как совсем беззаботным тоном поинтересовалась Аня.

— Не поверишь, — сказал я, — поразъезжались все, как пошептал кто-то.

— Я поверю, — мрачно заметила Аня. — С тобой приходится верить всему. Даже плохому. Особенно… Так что? День рождения отмечаем… прости, отмечаешь? Суббота в силе?

— Это ведь готовить… — закинул пробный каменья, — потом посуду мыть, пол, протирать всякие ложечки.

— Получать подарки, — неделикатно напомнила Аня, — и кривляться, кривляться.

— Что это мы всё о тебе да о тебе, — окрысился я. — Давай уже и обо мне. Смотри: я всё приготовлю, налью-поставлю — потом явится толпа и сожрут всё, колбасу в палас втопчут, подушками швыряться начнут. В мою кошку причём. Помню хорошо, что в том году было. Разбили вазу.

— И кто это себе позволил? — недоверчиво спросила Гамелина.

— Кто-кто… Линничка с Волопаской прошлый раз, — наябедничал я.

— Теперь я понимаю, чего они до весны перья не могли вычесать из себя… жаловались… — понимающе пробормотала Аня. — Говоришь, подушки? Я могу на них посмотреть?

— Два брюшка, четыре ушка, они маленькие, молчаливые и неподвижные, больше сказать нечего. Абсолютно, — быстро произнёс я. — Можешь сравнить их со своими, домашними, я помогу.

Аня посмотрела на меня странно.

— У тебя усы, — глухо сказала она, — сотри их, они тебя старят.

— Это всего лишь какао, — весёлым голосом ответил я, — оно ничего не означает. — И я размазал остатки сладкого напитка. Родинка над губой чуть ощутимой искоркой тепла отозвалась на прикосновение.

— Даник, — совсем сипло сказала Аня, — перестань.

Она перебросила косу с одного плеча на другое, в задумчивости по-заплетала её хвостик. Перебросила косу обратно и вздохнула.

— А что, если я помогу тебе? — спросила Гамелина и посмотрела на меня всё так же странно, впрочем, все близорукие всегда смотрят несколько странно, вроде беззащитно.

— Помоги, конечно, — согласился я, — рука, протянутая вовремя, знаешь ли…

— Предпочту не знать, — отрезала Аня. — Давай обсудим меню. Я так поняла — винегрет отпадает?

— Ну, к чему такое пренебрежение, он, по крайней мере, выходит красиво, — неосмотрительно заметил я.

Гамелина вздёрнула брови и попыталась придать голосу высокомерие.

— Вот как? — сказала Аня неестественно высоким тоном и закашлялась…

— Это всё гордыня тебя душит, — сообщил я, поднеся ей водички, — ужасный грех.

— Кхм! — отозвалась Гамелина. — Ты часто говоришь о грехах…

— Почему бы не поговорить вплотную? — поинтересовался я и отобрал у неё пустой стакан. Аня глянула на меня вскользь и вздохнула.

— Это я легко, — прошептала Аня. — И поговорить, и вплотную, но надо решить, что испечь лучше всего, такого, интересного?

— Что-нибудь скоропекущееся, — пробормотал я и потянул её из кухни. — Чтобы подошло само.

— Такое быстро пригорает, — выкрутилась Аня. — Но я могу испечь рождественский кекс, английский…

— Кекс? — ухмыльнулся я. — Это интересно… Этим можно заняться.

— Нужен изюм, и причём много, — деловито заметила Аня и обняла меня за шею. — Сейчас он такой недоступный стал и грязный.

— Перейдём к чему-нибудь доступному, — утешил её я, — и грязное тоже можно.

— Значит, галисийский пирог, — ответила Гамелина, открыто сопротивляясь моим попыткам вытянуть её из кухни.

— Что в нём такого праздничного? — спросил я и передумал выпихивать Аню из кухни.

— Или имбирное печенье? — продолжила размышления вслух Гамелина и придвинулась ко мне впритык.

— Имбирь подороже изюма, — сказал я. — Но гораздо чище. Хотя он корень…

— Знаю! — торжественно сообщила она. — Сделаю перечных пряничных человечков, но с имбирём!

— Ну, ты просто Франкенштейн, — поразился я.

— Он мужчина, и любовь у него несчастная была, — отстранилась Аня. — И жизнь у него ужасная. А я не такая. Наверное. Пусти.

И я отпустил её.

Аня собрала чашки в мойку.

— Даник, — спросила она, не оборачиваясь. — Можно я буду печь у тебя? У вас ведь хорошая духовка? Эмма сегодня подрядилась кому-то торты обеспечить. Будет драма…

— Конечно, можно, — согласился я, — поднимайся через полчасика, может, и у нас драма будет.

— Не люблю их, — пробурчала Гамелина и зыркнула на меня через плечо, — трагедии. Мне бы что-то сказочное, со страшной легендой и чтобы зверик.

— Это сколько угодно. — развеселился я — Хоть три поросёнка, хоть два гуся, хоть семь гно…

— Иди уже, — буркнула Аня, — мне надо подумать, что взять и сколько. Прикинуть. Три, семь… блин, вот ведь голову задурил своими поросёнками — не могу вспомнить, где тетрадка моя…

Гамелина несколько раз порыскала по кухне и заглянула в холодильник.

— Там, — сказал я и указал на гамелинский буфет, с подклеенными пластырем стёклышками. — А почему ты держишь её вместе с ножами?

— Они железные… — рассеянно процедила Аня. — Так, у меня тут есть запись: цвибак, человечки, пряники… а надо не меньше, чем двенадцать… нашла. Иди, Даник, иди. Я поднимусь к тебе скоро, дверь только не закрывай…

Я не закрыл за собой дверь, не попросил порог охранять, не снял уличную обувь.

Я зашёл в кухню, напился заварки прямо из чайника, сел за стол, приподнял клеёнку и стал рассматривать следы на муке. Я насыпаю муку под клеёнку регулярно — раз в неделю. Ведь это всё кухонное, оно не запрещено.

Такое…

Следы не появлялись давно… А теперь полный набор. Все странные. Плохие. Сплошь птичьи лапы — большие и маленькие. Кто-то впустил гостей, без счёта и разрешения. Этих всех. Их… неблагословенных…

В первую дверь постучали.

Я побежал открывать, торжествующая Бася, дождавшись момента, кинулась мне под ноги…

На пороге стояла Аня, разодетая в старое платьице в ромашки и Эммин плащик «для двора», а в руках у неё была здоровенная кастрюля, из которой торчали разные пакеты. В дверь Гамелина явно стучала ногой.

— Вы, девушка, продаёте что-то или так меняете? — поинтересовался я.

— Так, по мелочи, шило на мыло, — игриво заметила Аня. — И старое также берём…

— Это всё? — спросил я. — Ну, так и быть, заходи.

— Ещё я немножко шью! — гордо ответила она и отпихнула меня своей кастрюлей. — Почему ты до сих пор в куртке? — спросила Аня. — Мёрзнешь?

— Не всегда, — ответил я. — Ты тоже в плаще, но дождь что-то не идёт.

Входные двери закрылись сами собою, обе. Наверное, от сквозняка.

— Помоги с кастрюлей, — сказала еле различимая Гамелина. — И я сниму плащ. Ты же так боишься промокнуть. Еще закашляешь.

— Я буду кашлять про себя, — ответил я, пока она шуршала у вешалки.

— Это как? — спросила Аня и отобрала свою кастрюлю. — Уточни. Совсем беззвучно?

— Шёпотом, — ответил я.

Внизу, в парадном, гулко хлопнула входная дверь.

— Даник, — строго приказала Гамелина в кухне. — Завяжи мне сзади передник. Только без этих обычных глупостей. Рук всяких непонятно где.

— Интересно, Гамелина, — спросил я. — Ты и дома завязываешь передники без рук? Зубами?

— Всегда люблю ругаться перед тем, как пеку, — ответила Аня. — Тесто получается пышнее. Эмма считает, что увлекаться не следует… таким, но я увлекаюсь. Наорёшь на кого-нибудь, и сразу легче, в смысле затворять. Ты понял?!

— Я давно всё про тебя понял, — миролюбиво ответил я. — Ты же просто псих. На палочке!

— Если бы всё было так просто, — ответила Аня. — Псих! Ха… Ты мне голову не дури. Сейчас я думаю.

Она сосредоточилась и протёрла клеёнку раза три. Собственной тряпкой. Я почувствовал некоторое оскорбление. Бася взгромоздилась на подоконник и изобразила что-то хищное. Получилось плохо.

— Есть у вас большая доска? — деловито спросила Гамелина. — Или мне сбегать за своей?

Я вытащил из-за буфета здоровенную доску, обмахнул от пыли и положил перед Аней.

Гамелина придирчиво провела подоске пальцем.

— Её мыли дочиста давно! Очень давно! — возмущённо сказала она.

— Так доски совсем не любят купаться. Ты не знала?

При слове «купаться» Бася нервно подёргала ушами и спрыгнула на стул. Там она приняла позу копилки и сделала маленькие и злые глаза.

Аня глянула на меня косо.

— Значит, так. — сказала она. — Я раскатываю тесто. Ты мне не мешаешь, чтобы я не промахнулась, там от толщины листа многое зависит. Но сидеть без дела не будешь, и даже не надейся.

— А я так надеялся, так надеялся, — проскрипел я с придыханием. — Ты и представить себе не можешь, на что… Давай поговорим о толщине… и о деле…

— В данный момент я буду занята, — прожеманничала Гамелина. — Возможно, позже. Сначала вымой для меня доску. Хорошенько. С содой. Есть у вас сода? А железный ёжик?

— А песка тебе не принести? — рассердился я. — Или золы полведра?

— Нечего орать, начинай мыть, — довольным голосом сказала Гамелина. — Откуда ты возьмёшь золу?

— Наколдую.

— Интересно было бы глянуть.

— На это лучше не смотреть, ещё прицепятся.

— Кто?

— Гамелина, это не химия. Тут всё непросто.

— Опять интересно, — радостно сказала Аня. — Значит, химия для тебя всё просто? Кто же тогда списывает у меня всю домашку? И контрольные тоже?

— Это плохие вопросы, неправильные, — пробурчал я. — Придумай другие, а то я уже досточку тебе подготовил, если что.

Я положил вымытую и вытертую доску на стол.

Аня поправила передник и ринулась к столу с мукой наперевес.

— Включай свою духовку, — приказала Гамелина. — Мне нужна очень хорошо разогретая печь. Хорошенько стекло протри, а то такое жирное — градусника не видно. Это кошмар!

И она начала отсчитывать на доску стаканы муки. После пяти с горочкой Гамелина долила в мучной холмик воды, всыпала туда же из двух каких-то мензурок специи, умело затворила тесто и принялась его мять, швырять об доску и тискать.

Я ощутил некое стеснение.

— Дай мне мою большую кастрюлю, быстренько, — сказала запыхавшаяся Аня.

— Её тоже разогреть или съешь холодной? — спросил я.

— На голову тебе надену, — разъярилась Гамелина. — Духовку включил?

— И дрова поворошил, — ответил я. — Держи свой котёл.

Аня аккуратно положила колобок теста в кастрюлю, ещё и марлей сверху её прикрыла.

Почему-то я подумал про скальпель…

— Теперь, — торжественно сказала Гамелина, — я буду делать душу пряников, а ты не будешь мне мешать… Вернее, поможешь, на!

И она ткнула мне в руки синюю миску, глубокую. В ней скользил по дну кусок масла. Немаленький.

— И что здесь надо сделать? — глубокомысленно спросил я. — Преобразовать его в камень?

— Нет, — сказала Аня хмуро. — Добавить пару яиц и сахар специальный, у меня есть, а потом тереть.

— Тереть? — ухмыльнулся я.

— Мешать, пока всё не станет однородным, — ответила она. — В смысле, почти кремом.

— Ну ладно, — вздохнул я, — давай, Гамелина, остальные компоненты, так и быть, сотру всё в прах…

— Мне надо, чтобы в крем, — непреклонно заявила Аня.

Специальным сахаром оказался всё тот же сладкий песок, но коричневого цвета. Гамелина высыпала сахар, остро пахнущий какой-то яванской мешковиной и чайными клиперами, в миску и вбила туда же яйца.

— Мешай, и смотри мне, — грозно сказала Аня.

— Куда тебе смотреть? — игриво спросил я, ухватив ложку.

— Можешь посмотреть, как я работаю, — смилостивилась Гамелина. — Нет, ну ты так лениво всё, еле возишься, просто трутень.

— Чужая работа вдохновляет, — согласился и заработал ложкой.

Раздался частый стук, Бася прижала уши.

Гамелина опять набросилась на тесто. Десять минут она мяла била и валяла его по доске, после этих пыток опять отправила в кастрюлю. Я продолжал равномерно вымешивать содержимое синей миски.

Аня вымыла руки, прошлась по кухне, пошуршала своими пакетами и взялась придирчиво изучать внутренний мир духовки. Даже дверцу приоткрыла. Я стучал ложкой, духовка раскалялась, Бася, свившая уютное гнездо из полотенец, притихла в кресле.

Наконец Гамелина завершила осмотр плиты и немного раскраснелась.

— Есть гладкость? — спросила она у меня.

— Ну ты же не разрешаешь трогать руками, — миролюбиво ответил я. — Как я могу знать…

— Одна и та же чушь, — подытожила растрепанная Гамелина. — Сразу руки… Сначала работа! Я про крем спрашиваю…

— Крем удался вполне, — заверил ее я. — Можно я съем его?

— Можно я тебя стукну? — с настоящим чувством спросила Аня. — Нет? Жаль. Дай мне горячую воду.

И она забрала у меня миску.

Она придирчиво осмотрела массу в миске, поставила миску на стол и достала из какого-то своего пакетика банку невероятно иностранной формы — широкогорлую и гранёную.

— Здесь было лечо, — сообщила Гамелина, — когда-то. Нам на косе подарили, давно. А теперь мы тут держим своё. Всякое.

В баночке была какая-то субстанция, отдалённо напоминающая сгущёнку, очень переваренную, буквально дочерна.

— Это патока. Самая настоящая, — гордо сказала Аня, — Эмма её делает сама, я помогаю пока только. Для таких пряников — первое дело. Где вода? Ты уже трёшь имбирь? Я там выложила два корешка, глянь на буфет.

И она щедро вылила патоку в миску. На свету патока оказалась очень чёрной и меньше всего похожей на чью-то душу. Слышно было, как она здоровенной каплей хлюпнулась в «крем». Тут что-то произошло — в воздухе, может быть за окном, а может быть и в духовке — но кухня дрогнула, все мои многочисленные, наспех нацарапанные ловушки на паркетинах заскрежетали подобно столетним капканам. Бася вскинулась в своём кубле и издала длинный утробный рык. Колокол прогудел неподалёку, и сделалось мне совсем тоскливо.

— Ты слышал? — удивилась Гамелина и забрала у меня чашку с горячей водой. — Что-то грохнуло, наверное, подошли два трамвая сразу — иногда так бывает. И искры. А почему ты так побледнел?

— Жарко, — проскрипел я. — Душно… Ты слышишь, чем-то так пахнет странно? Яблоками… кислыми… по-моему. Как из бочки… Фу…

— Ну, уксус у меня свой, яблочный, наверное он, — сообщила Аня и вылила поочерёдно мою горячую воду и «свой уксус» в синюю миску.

— Вот и душа пряников, — буднично сказала Гамелина. — Имбирь готов? Сейчас я всё вымешаю хорошенько, и будет нам тесто.

Она нахмурилась, смешала составные части души, взяла у меня имбирь, сняла марлю и следующие минут пять старательно мяла и душила потемневшее тесто.

— Теперь недолго, — сказала Гамелина. Она потрусила мукой на доску, аккуратно разровняла и выкатила на неё темную субстанцию.

— Плотное и пластичное, — удовлетворённо сказала Аня, — то, что надо. Очень хорошо.

Без всякой жалости она разорвала колобка на четыре части.

— Сейчас я это позаворачиваю, — довольным тоном сообщила Аня, — и в холодильник на час.

Стоило Гамелиной начать распихивать свои заготовки в наш холодильник, как она обнаружила в одном углу кухни пыль, в другом — паука, и сурово поставила мне на вид антисанитарию под креслом.

— Даник, — сказала Аня строго, — вот здесь, и тут вот особенно, что, совсем никто не убирает? Никогда?

— Как это никто? — рассердился я. — Именно я здесь и убираю. Часто.

— Я так и подумала, — ядовито заметила Гамелина. — Уточни, сколько раз ты делал это?

— Что именно тебя интересует?

— Конкретно влажная уборка.

— Всегда поливаю пол слезами, — сообщил я.

— Я так и поняла, — глубокомысленно сказала Аня. — Толку именно что кот наплакал.

Бася возмущённо чихнула.

— О! — отозвалась Гамелина. — Точно! Правда!

— Не обижай мою кошечку, а то я сделаю тебе больно, — мстительно ответил я.

— Да ну? — ответила Гамелина. — Нашлёшь дождь на мой пирог?

— Нет, пыль на твои кастрюли.

— Пыль? — дрогнула голосом Гамелина.

— И пепел… — подтвердил я.

За окном октябрьское небо сыпануло мелким дождичком. Очередная двойка вкатилась на площадь и просигналила длинной трелью — кто-то перебегал пути на красный.

— Ничего другого я и не ждала, — сказала Аня, — от тебя. Пауки, пепел, пыль. Что угодно, чтобы не убирать, ясно уже. Так, ну я буду раскатывать тесто, — важно заметила она. — Хотя и работы тут тьфу, всё равно не пыли, я хотела сказать — не мешай.

— Давай я помогу, — обрадовался я и ухватился за скалку с другой стороны.

— Здесь точность нужна, — ответила Гамелина. — А ты небрежный…

— Ну, да, — сказал я сердито, — это вы, кроты, такие точные. Сплошной нивелир… Сначала долго принюхиваетесь, дальше прислушиваетесь — потом шок.

— Шок сейчас будет у тебя, — пообещала Аня, — и производственная травма по лбу.

— Всё равно ведь промахнёшься.

— Ты прав, скалку марать не буду, — трогательно хриплым голоском проговорила Аня. — Я с тобой потом разберусь. Ответишь мне за всех своих кротов и за пепел тоже.

Она обратилась к тесту и раскатала его по доске в тонкий лист за какие-то минуты — жёсткими такими, точными движениями и одновременно очень выверенными. Я даже залюбовался…

— Надо тоньше, — строго сказала сама себе Аня, — ещё тоньше. Чуть-чуть.

И вновь засновала скалкой. Коса Анина вырвалась из заколки и елозила по спине, стол поскрипывал, и я просто смотрел и…

— Даник… Саша! — сказала Гамелина. — Оглох, что ли? Куда ты так уставился? Взгляд какой-то…

— Я смотрел на твои руки, — быстро нашёлся я.

— У меня музыкальные руки, видишь — мизинец и безымянный одной длины, как у Баха.

И Гамелина вытянула аккуратную, выпачканную в муке ладонь мне под нос.

— Немецкие, значит, руки, — ответил я, разглядывая измазанные мукой гамелинские пальцы. — Бах ведь немец. Он на органе играл, я даже не представляю, как он, ну… там вообще щупальца нужны… и ноги.

— Никогда не играла на органе — ни руками, ни ногами, — подвела итог Аня. — Всё, тесто уже тонкое. Принеси мне коробочку.

— Ты что-то неточная, резкости нет, — тонко заметил я. — У меня есть целый набор спичечных коробочек, называется «Рыбы». Тебе какую принести?

— Просто ужас, — замогильным голосом ответила Аня. — Ты меня заставляешь столько думать, вопросы неожиданные… В смысле, я тоже люблю такое. Себе своих рыб оставь — будет кого помучать… А мне принеси… просто мою коробочку. Красную, там формы для пряников. На ней написано «Какао» и нарисована Африка.

Я тщательно перебрал гамелинские пакеты, никакой коробочки, Африки или какао не было. Зато нашелся занятный штоф. Бутылка темного стекла в оплетке цыганского золота, с чем-то на вид спиртным внутри. Я попробовал вытянуть плотно притёртую красную пробку…

— Нашёл? — нехорошим тоном спросила Аня. — Чего так долго? Я не могу ждать, это же выпечка. Процесс…

— Не нашёл, — откликнулся я, — нет там коробки. Ни красной, никакой вообще.

— Значит, я забыла, хотя такого не бывает, конечно, ну, ничего… Вернее, очень плохо, — сосредоточенно сказала Гамелина. — Но не смертельно. Будут прямоугольнички, так даже лучше. Проще.

— Лучше колобок слепить из хлеба, чего уж проще, — заметил я. — Нажевать пол батона и…

— Лучше жевать, чем балабонить, — веско заметила Гамелина и похлопала скалкой по руке. — Начинай вырезать уже, жду, — и она хлопнула скалкой ещё раз.

Вырезать фигурки из сырого теста непросто. Тесто липнет ко всему: к доске, к пальцам, к ножу. Возиться долго не хотелось, но пришлось: я сопел, пыхтел, корябал доску. К пальцам моим липли волокна теста, будто паутина. Пришлось просить нож — скрести по пальцам, по доске — отмахиваться от липких нитей. Нож упрямился, я просил тесто, тесто отделалось непонятным кашлем. Оставалось плохое средство — порезать себе палец, несильно. Ведь где душа пряников, там будет и кровь, а чья — неважно. Дело пошло быстрее — кровь капнула, нож засновал, тесто покорилось, мука, вслед моим пальцам, взлетала с доски торжественным и навязчивым шлейфом.

Всю дорогу Гамелина смотрела мне под руку — близоруко и презрительно.

— Это что? — наконец не выдержала она и нацепила очки. — Снежинка? Звезда? А носик зачем?

— Это ёжик, — уточнил я.

— На инфузорию похоже, — подметила зоркая Гамелина. — А вот это, почему мышь с крыльями? Летучая, да? А с ушами у неё что? Завяли?

— Ты, Гамелина, не художник совсем, просто пекарь без фантазии, — предположил я. — Это же сова.

— Вылитая мышь, — не сдалась Аня, — сердитая к тому же. Разве совы сердятся?

— Нет, только мыши, — ответил я. — Когда выпьют.

— А вот эта змея горбатая, с лапками… или это ящерка? Чего её так скорчило, ей плохо?

— Это дракон вообще-то.

— Я их не так себе представляла, — отозвалась Аня. — Гораздо больше, крылышки чтобы… А тут понятно, — обрадовалась она, — это листик. Скучненький только. Похоже на папоротник.

— Я вижу это как ёлочку, — отозвался я печально.

— Я, конечно, не против насекомых, но жучок тебе удался, такой лапка. А вот моль сильно толстая, — прожурчала Гамелина.

— Всё съестся, — рассердился я. — И потом, это бабочка и божик, в смысле коровка божья!

— Я же говорила — жучок, — сказала педантка Гамелина. — Мне что моль, что бабочка… Могу сказать: месяц получился, почти как из формочек. А паук очень круглый.

— Где ты увидела паука? — злобно поинтересовался я. — Ткни пальцем.

— Фу, как некультурно, — пискнула Аня. — Ну, вот же он, рядом с месяцем. Ножки, конечно, кривые, но может, спекутся и похорошеют.

— Это солнышко, — решительно сказал я, — и никакие это не ножки, а лучики…

— Да? — отозвалась Аня. — Ну, значит, я перепутала, будет солнце-паук, что-то необычное, новые формы. — И она хихикнула.

— Критиковать, Гамелина, это легко… — мстительно заметил я.

— А я разве критикую? — радостно отозвалась Аня. — Я же должна знать, кого именно стану есть. Вот свинюка как живая. Это копилка?

— Это как бы вепрь, — сердито ответил я.

— Ну, хорошо, кабан, — подытожила Аня. — Иклан. Удачный. Одобряю. А остальное монстры. Что это за жираф крылатый?

— Гусик, — сказал я нежно.

— Хм… — откликнулась Аня. — Значит, птичка, да? Типа лебедь? А так и не скажешь — по виду птеродактиль скорее.

— Не нравится — не ешь, — ответил я сурово.

— Нет-нет! Мне нравится всё, что ты! Ведь ты работал, а я смотрела, — заметила Гамелина. — Я только против мутаций, вот скажи — зачем рыбе ножки, а волку рога?

— Думал, может, она из воды выходить будет, — отозвался я, — Луна там, весна, соловьи. Сирень нюхать.

— Так вылепил бы жабу, они действительно лезут куда угодно, — отозвалась рассудительная Аня. — А то рыба с ногами, это неестественно.

— Жаба с сиренью — это тоже вне логики, — уточнил я. — И, кстати, это не волк, а очень даже рысь…

— Тогда короткий хвост и кисточки, — поправила фигурку Аня. — Вот так!

— Лучше бы ты и дальше критиковала, — сказал я. — Посмотри теперь на его уши, это же заяц. Хищный притом.

— Ладно, — сказала Аня, словно решила что-то важное. — Будем работать с тем, что есть. Давай мне монстров. И насчёт рыси, так и ничего страшного: главное — не волк рогатый. Всё, не спорь. Я думаю.

Гамелина развернула на столе лист пергамента и сосредоточенно соскребла с него что-то, не видимое глазу. Несколько раз поправила лист, подогнула краешек. Я измаялся. Духовка раскалилась.

Аня примерилась и расстелила вощёный лист прямо на противень, затем макнула пальцы в муку и, оставляя в воздухе и на столе белую пыльцу, прытко переложила пряники на лист. Дракон оказался в центре.

— Ты подстелила бумагу, чтобы горело лучше, да? Может быть, просто сожжём их? Например, в тазике? — уточнил я.

— Тетрадь свою по физике сожги в тазике, — торжественно ответила Гамелина. — А эта бумага — специальная, она в духовке не горит, сырость впитывает от теста, помогает… Да что объяснять — тебе всё только ха-ха… Ты же не печёшь.

— Зато я самостоятельно делаю пряники, без формы, — возразил я. — И если бы не я, ты бы напекла квадратики унылые.

— Унылые? — окрысилась Гамелина. — Между прочим, я много чего изменила в рецепте: там молотый изюм есть, например. Имбирь ещё, и вообще — квадратики не унылые, много ты понимаешь! Овсяное, вон, просто кружочек, и ничего — едят. Вот про «без формы» — это правда: ёж слишком большой, а дракон мелкий. Кроме того, рыба с ножками — это нелепо, я считаю… похоже на бегемота. Отпусти…

Я не послушался.

— Хорошо, ладно, — уступила Гамелина, чуть покривлявшись. — Надо же закончить с одним, потом уже… в смысле — поставить пряники, потом будут свободные четверть часа где-то. А они за это время обычно вырастают, в смысле, больше становятся, и потом запахнут так… — она подумала и добавила серьёзно: — Празднично.

Она присела у плиты и открыла духовку: коса снова выскользнула из заколки и тихонько сползла ей на спину.

— Передай мне противень, — отвлечённо попросила Гамелина и передёрнула плечами. Волнующе.

— А у нас крестят… ну, выпечку в смысле, перед тем, как в духовку. Вы разве нет? — спросил я, наблюдая, как пряники следуют в печь.

Гамелина оглянулась и посмотрела на меня через плечо, снизу-вверх, злобно.

— Ты сейчас сам понял, что спросил? — недобро поинтересовалась она. — Лично я — нет.

— Да я поинтересовался просто… — отозвался я. — Чего зыркаешь пумой?

— Я не зыркаю, а пеку, — самодовольно ответила Аня и закрыла духовку. — Сейчас понемножку глазурью займусь, — я протянул ей руку, и она встала. — Ну так вот, я занимаюсь украшением, глазурью в смысле, — продолжила Аня. — А ты следи за плитой, за низом, ну, чтобы не потемнел, хотя стекло ваше, конечно, грязноватое…

Я опять её не послушался, и время снова пошло быстрее…

— Я всегда добавляю в глазурь лимон… Для вида… — сказала Аня. После ускорения времени она запыхалась и выглядела рассеянной. Последний раз я видел её такой, когда она утопила очки на озерце в Пуще — видите ли, высматривала кувшинку, чтобы сделать ожерелье. Я так скажу — пиявки в этом болоте были мстительные…

— Лимон… — повторила Аня и зачем-то понюхала воздух. — Выжать, большой, а ещё ваниль, ну, там пудра ещё, сахарная… от этого такой свежий цвет, вот белок, он… он… Кстати, попробуй — не кисло? Да не бойся, не укусит она…

Тут рука у неё дрогнула, и Гамелина заляпала глазурью стол.

— Блин, сосредоточиться не могу. Не смотри на меня, а то порежу руку ложкой. Смотри лучше на пряники, последи за ними, а то пересушим — потом не отлепишь. Займись чем-нибудь.

Что мне оставалось делать? Ведь она сама попросила и после возни с глазурью так приятно пахла: лимонами, праздником, неомрачённым прошлым…

Время опять пошло быстрее, спотыкаясь в лабиринте, свернувшись в самую тёмную из воронок, переплетая судьбы. Ветер стукнул в нашу форточку, вечно он вмешивается…

Где-нибудь, на самом дне подобных омутов, тот же ветер играет флюгером башенки, а под скатом крыши тарахтит прялка, кружится вечное веретено, и просто одетая женщина просит любопытную девицу: «Возьми его, дочка. Не бойся, если кровь капнет на нить — это жизнь. Она неотвратима».

— А если они не отлипнут? — спросил я, удерживая вырывающуюся Гамелину.

— Остынут и сами собой отклеятся. Пару минут подождём, — раздумчиво сказала Аня, всё-таки вывернулась из рук моих, присела у плиты и зачем-то постучала по стеклу ногтём. — Пока они тёплые, их можно украшать, — мечтательно добавила она.

— У меня есть старые бусики Тинкины, из ракушек, — отозвался я. — И бисер.

— Что ты морозишься вечно, — сказала Гамелина, — себя иди укрась ракушками. На пряники идёт съедобное что-нибудь: арахис там или орех молотый. Можно мак взять. А у нас глазурь ванильная пойдёт, если ты не всю сожрал… Я всё слышала: ты не столько мешал, сколько чавкал. Ага, ну, её должно было быть больше, конечно… Ну, возьми ту, что есть и размажь её, пусти, размажь хорошенько… по прянику, по каждому. Всё, я чувствую, что уже всё. Пусти. Доставай. Вот тебе прихватка. Так, осторожнее, а в чём это у вас духовка? Вы моете её? Ты знаешь, что хранить там посуду нельзя — печка может рассердиться, в смысле — огонь… Боже мой, что это?!

— Погорельцы, — ответил я. Выпечка промолчала…

Степень горелости пряников разнилась. Про большинство из них можно было сказать «чернобровые», Луна, как и положено светилу ночному, была бледнее остальных, дракон и ёжик за время пребывания в духовке стали лидерами в номинации «уголёк».

По Ане было видно, что она расстроилась, сильно. Даже рассердилась, будто она и есть печка, в смысле — огонь.

— Никогда такого не было! Ни разу. У меня ещё в жизни не пригорел ни один, а тут сразу четыре… даже пять! У вас неправильная духовка! — вынесла жестокий вердикт Гамелина.

— И газ неправильный, — развеселился я. — Сердитый как ты вот. А насчёт правильного… ведь заклинание ты сказала? — и я облизал ложку.

— Нет, — несколько растерянно ответила Аня. — А надо было? Скажи ты…

— Точно этого хочешь? — шепнул я.

— Разве только этого… — туманно ответила Гамелина. — Но и этого тоже, очень. Давай!

И она тщательно оттёрла кусочек теста со стола, платочком.

Я размазал остатки глазури по последней фигурке и возвестил:

— Мох, горох и бересклет,

Дуб, вода и пламя,

Бирюза, зефир, паштет,

Баночка с клопами…

— Дурак! — обиженно процедила Аня. — Я ведь серьёзно, а ты «баночка с клопами»… Ну разве это заклинание? И бирюза, это ведь несчастный камень.

— Не несчастный, а несчастливый…

— Кто?

— Не кто, а что — бирюза, знак несчастливой любви…

— Всё равно несерьёзно, какие-то клопы…

— Где начинается моя серьёзность — уже забыл, — сказал я и обнял надутую Гамелину. — Но раз ты так упрашиваешь… хорошо. Только потом не бойся.

И я сказал их — те слова, что старше остальных, слова, что хорошо запомнила красная глина — прах, ставший плотью…　Любой прах нынче узнаёт их, в любом из наречий.

— Не словом, не умением, не знанием — лишь вечносвятым. Плоть к плоти, кровь за кровь, из света — дух. Vita vitra vit… Порог и замок.

Ничего не произошло. Сначала. Потом всё будто бы выцвело на долю секунды. Краткое мгновение. Миг. Сделалось плоским, пустым, неживым… Потом медленно наполнилось светом: возродилось, проснулось и отозвалось. Как зерно. Навстречу зовущему.

— Жизнь моя полна в тебе, — сказал я, и в недрах нашей кухни что-то громыхнуло. Хотя, возможно, шумели наверху, на крыше…

Гамелина осталась бестрепетной и не вздрогнула даже.

— Теперь надо дать им дыханье, речь и сердце, — довольно сказал я. — Это почти невозможно, но я попытаюсь…

— Им будет больно? — поинтересовалась Аня.

— Нет, — удивился я, — наверное, будет больно мне, немножко.

— Значит, потерпишь, — сказала она. — Жду.

XIV

Омега последняя — и в ней, словно в зерне, есть всё. Всё, скрытое в четырёх землях: скудном песке, щедрой ниве, камнях и в красной глине — первой воспринявшей Дух. Всё, что осталось от альфы, вечно первой, знака небес, начала.

После заклинаний следует ставить омегу — ибо слово крепко, сказано и услышано, три свидетеля тому — колесо, коса и крест…

— Зачем ты оплевал мою выпечку? — спросила Гамелина. — Это обязательно надо было делать?

— Ты вроде собиралась ждать? — отозвался я. — Вот и жди.

— Просто жлоб какой-то, — бесцветно заметила Гамелина — Как теперь есть её — всю обслю…

Она осеклась и прижала пальцы ко рту.

— Что-то сдвинулось, — недоверчиво произнесла Аня. — Я отчётливо видела. Это ты стол трясёшь, да?

— Это мозги мои сейчас сдвинутся, — буркнул я. — От вопросов твоих. Сказал же, потерпи…

— Неправда, про потерпи говорила я, а ты…

Гамелинское изобличение неправдивого меня прервала сова. Пряничная сова, лежащая с краю стола — бывшая на противне сбоку припёку, честно говоря, оттого и мало пригоревшая.

— Глаза… — сказала сова. — Кто дал мне глаза? Это ведь изюм! — Голос у неё был неглубокий и, скорее, в нос — если так можно сказать про сову, тем более про пряник.

— Ииии… — тоненько вывела Аня и попятилась.

— Я на твоём месте не возникала бы, — сказали скрипуче с другого края стола — у меня вот только один глаз и две ноги, и я не возникаю.

— Две ноги, — откликнулась сова, — всегда лучше, чем одна, против чего тут возникать?

— Почти всё верно в твоих словах, — отозвался скрипучий голос, тут не о чем было бы спорить. Но я же рыба…

И с края, противоположного сове, привстала маленькая фигурка — точно такой же пряник, с глазурью, изюмным глазком и полосками, призванными символизировать чешую — рыба, просто рыба, только с двумя ножками там, где у обычных рыб нижний плавник…

— Я сейчас просто сойду с ума, — мрачно и хрипло сказала Гамелина. — Может, это просто глюки? Угар от вашей духовки? Такое бывает, я читала. Вы тут ртуть не разливали?

— Нет, недавно упустили молоко, — добродушно ответил я. — Но тут так всегда. Ты привыкнешь… Может быть.

— Я даже не знаю… — не удержалась Аня. И прокололась второй раз. — Это не больно?

— Страшно интересно, — ответил я. — Плюс постоянная практика и нервы.

— Мне нервы нельзя, у меня зрение, — пробормотала медицински малограмотная Гамелина.

— А ты зажмурься, — посоветовал я. — Так всегда лучше видно.

Аня послушно поморгала. Бася из своего гнёздышка повторила её мимику в точности.

— С чего ты взял, что тебе можно таким заниматься? — пробурчал некто со стола и пошевелился вновь. — У тебя есть опыт, знание или разрешение хоть?

Дерзкий пряник был действительно больше всего похож на звезду: сердитый глазик, острое ушко, три крошечные лапки, — а ведь задуман был как ёжик.

— Это ты мне? — спросил я сурово и хихикнул; трудно удержаться от смеха, выслушивая дерзости от пряничных ежей.

— Нет, конечно же, — профыркал ёжик. — Спросил у ясеня.

— Вот пусть он тебе и отвечает, — резонно заключил я. — Из перечисленного тобою у меня есть только «хоть» — привык обходиться малым.

— Я безобразна, я ничтожна, гныыыы… — взвыл пряник, располагающийся в центре и символизирующий, по моему мнению, дракона. — За что?! За что? — драматично пискнул пряник. — Мне это, вот так? Оо — ооо — гныыы…

— Ну, — миролюбиво заметил я, — все не так плохо. Ты же дракон, и похоже, что девочка…

— Я подгоревший карлик! — провсхлипывал дракон и попробовал затрепетать миниатюрными крылышками. — Драконов-червяков не бывает, гныыыы…

— Ну, надо же с кого-то начать, — буркнул я. И прокашлялся. — Внимание! — начал я довольно громко. — Хватит придуриваться! Все немедленно встали и обозначились!

— А можно я сяду? — задумчиво сказала Гамелина. — Или выйду?

— После звонка, — мстительно ответил я.

На столе раздался шорох. Потом шипение.

— Ты опять наступил мне на лапу… — сказал кто-то сердитым голосом.

— Надо было сделать их карамельными, — пробормотала Аня. — Рецепт простой, очень: восемь ложек сахара столовых, воды четыре ложки, ну, и уксуса туда же ложечку, чтобы кислинка… Потом на большой огонь, пусть покоричневеет и тягучее станет.

К краю стола подошли Луна, Солнышко и Божик. Вид у пряников был внимательный; можно сказать, они были в шаге от конспектирования.

Гамелина впилась мне в руку и продолжила, несколько монотонно.

— Хорошо добавлять сироп, вишнёвый, например — тогда красноватые… они. А Майка, она зелёное любит — зе… зелёнку капает, вот.

Тут к первой группе присоединились горизонтальные пряники, немного напоминающие бронтозавров: Рысь, Рыба и Вепрь. Вся троица приковыляла к краю, потопталась и уставилась на Аню хмуро.

— Форму сначала надо смазать… масличком. Ещё прищепки нужны, можно взять деревянные. Скрепить это всё… — не сдавалась Гамелина.

Почти неслышно подошли Гусь, Мотылёк и Ёлочка.

— Потом надо так точно в формочку, в отверстие, тоненькой струйкой, массу эту влить… карамельную массу и… и… и… воткнуть, — продолжила Аня и нервно оглянулась на меня…

— Что? — поинтересовался я. — Что воткнуть?

— Спичку, — ответила Аня и взялась переплетать кончик косы. — И… и, чтобы они стали леденцами, ну, застыли, чтобы — надо формочки положить в холодную воду. Несколько минут — и всё.

— Какой-то вудуизм и хилерство. Всё это.

— Когда всё готово — это леденцы, — заметила Гамелина и присмотрелась к пряникам. — Ужас просто что такое…

К шеренге пряников присоединились Ёж, Дракон и Сова, выглядящая надменно.

— Не только ужас, но и безобразие, — отчётливо произнесла Сова. — Что вы устроили тут?

— Это не я, — предательски заявила Гамелина. — Я собиралась печь пряники, ко дню рождения, им… им… имбирные, — закончила она. — Только пряники, без фокусов.

— Ясно, — ответила сова и высмотрелась строго на меня. — Ну а ты что скажешь?

— Могу прочесть заклятие наоборот — и вы рассыпетесь, — незлобиво сказал я. — Или просто съесть вас.

— Не надо! — пискнул мотылёк хрипловатым сопрано. — Наверное, в нас есть польза, хоть какая-то…

— Только имбирь, мука и патока, — ответил я. Что-то тревожное мелькнуло у края сознания, что-то неуловимое, словно подзабытый мотив. Или невыразительная внешность. — Сложу вас в коробку пока что, — продолжил я. — Возможно, съем позже. Головы пооткусываю хотя бы.

— Какой скучный, — сказала Гамелина. — Скажи ещё: «Ноги переломаю!»

— Ты тоже не комедия, — строго заметила ей Сова. Гамелина растерялась и посмотрела на меня немного беспомощно.

— Тебе откушу лапки, — сказал я Сове.

— И пожалеешь, — удостоила меня ответом та.

— Я так и думал, что ты — отрава, — радостно отозвался я.

— Мои пряники — никакая не отрава, — вскинулась Аня. — Просто у тебя тут что-то с чем-то… У меня нет слов… Всё!

Я достал корзину. Старую такую — при желании её можно было бы принять за плетёный чемоданчик без ручки. Когда-то мама держала в ней сушку.

— Забирайтесь, сидите тихо, — сказал я выпечке и наклонил борт их ковчега на стол. — Будет время, займусь вами… вафельки.

— Мы создания! — гневно ответил Ёж. — Будешь обижать нас, мы… мы…

— Вижу, что не отходы, — добрым голосом сказал я ему. — Начнёте возникать — отдам хищнику. Видите зверюгу в кресле? Просто ночь и рысь! Только маленькая.

Пряники издали что-то вроде коллективного вздоха и полезли в корзину.

— Надо сложить посуду, — сказала Аня после того, как я вынес свежеиспеченных гомункулов на шкаф. — Но сначала вымыть…

Она обвела кухню близоруким взглядом. Прищурилась. Надела очки.

— Вот, — обрадовалась Гамелина. — Вот. Его! И ложечку.

Бася укрылась под креслом.

Мы тщательно мыли поднос, раза три, с разных сторон. Аня не убирала руки, когда наши пальцы сталкивались, почти не проверила результат помывки. Потом поручила мне протереть ложечку…

— Я, — сказала Гамелина. — Мне… — Она прикусила ноготь на большом пальце, потом убрала руку ото рта и начала расплетать косу. — Мне тут раз пришлось разобрать шкафы на кухне. Вот. Ну, я всё перебрала, перетрясла, кое-что выкинула, вытерла пыль и нашла пакетик с луковицами.

— Тоже как-то раз нашёл луковицу, за шкафом, — встрял я. — Она была такая бледная вся. Но с корнями. Видно, сначала на что-то надеялась, потом засохла…

Аня отодвинула посудки, поднос, стул и подошла ко мне вплотную.

— Это не просто лук был, а луковицы…

— Как мышь и мышца? — осведомился я.

— По-другому, — ленивым голосом заметила Аня. — Это крокусы были, совсем, правда усохшие, и гиацинты ещё, луковки их, они такие милые. Я сначала хотела выбросить, потом передумала, положила на ночь в миску с водой. Узнать, живые ли, ну, чтобы не совсем бесполезно. И вспомнила: мама, вот… у неё были луковицы гладиолусов: красивые, красные и жёлтые, похоже на маленькие тыквы. Нарядные такие. Очень волшебно. Я так и не смогла вспомнить, замачивала она их в воде или нет. Кажется, да, но не уверена. Так остро вспомнила: в мае как-то, холодно же бывает, а уже не топят, на кухне мы… я сижу на полу, и сыро почему-то, пахнет сыростью, мама разбирает вещи какие-то, а я рассматриваю их… в коробочках. Там эти гладиолусы спят, луковички, а я их рассматриваю. А они такие необычные — как карета одна была, другая на замок похожа была, третья прямо, как монстр. Волшебно.

— Люблю, когда волшебно, — отозвался я хрипло. — И когда монстр. Это не скучно.

— Не скучно, — согласилась Аня, — ты вот это устроил мне, с пряниками… я даже чуть не рассердилась. Выпечку перепортил, саму напутал, но потом я поняла, ведь это волшебно…

— Старался, — скромно заметил я. — Как монстр.

— Я так и подумала, — перешла на шёпот Гамелина. — Развяжи мне тесёмки на фартуке… — попросила она, и пока я возился с завязками, закинула руки мне на шею.

— Даник, — сказала Аня, совсем шёпотом и в ухо. — Сколько у нас есть времени?

— Немного, — ответил я.

И оставшееся время вновь ускорилось вокруг нас воронкой, было прекрасным, щедрым, терпеливым и прохладным — как осень. — Немного, — повторил я, и мы сделали шажок в сторону моей комнаты, так и не расплетясь, потом второй, третий — я слышал, как бьётся Анино сердце.

— Как будто танец, — прошептала Гамелина. — Ты умеешь танцевать?

— Немного, — опять ответил я и взял её на руки.

Дверь в комнату пришлось закрывать ногой, по дороге я своротил на пол стул, а когда швырялся своей и гамелинской одеждой — стакан с ручками со стола.

— Будет беспорядок, — сказала Аня и уставилась на меня прозрачно. — Это даже хорошо. Будет хорошо — правда, Даник?

— Да, и довольно долго, — сказал я сухими губами. — Хочу, но не предвижу…

— Это простые желания, — почти простонала Аня. — Легко исполнить… Ахх…

И время, что так неторопливо вело нас, отдалилось совсем. Не звала меня река, и серые птицы голосили в небывалом небе не по мне. Простые желания — беспечальная свора коротких вздохов и скорых искр заполнила собою меня, пространство, память, всё…

— Я так поняла, что буду на дне рождения кем-то типа гостеприимной кухарки? — въедливо спросила Аня и упёрлась локтями мне в грудь. — Пусти…

— Ты будешь главный гость и принцесса цирка, — повалил её обратно я. — Можешь вообще никуда не ходить — ни на кухню, ни в туалет. Сидеть под ковром настенным и дуться. Между прочим, я всерьёз никого не приглашал. Тем более — мои уедут вот-вот, квартира совсем пустая… будет. Так удачно.

— Все только и шушукаются про «днюху у Даника», — отозвалась Гамелина. — Я не спорю, зрение у меня не стопроцентное, но ведь я не глухая…

— Да, — сказал я, напустив на себя всю возможную серьёзность. — Ты настоящий крот…

В ответ Гамелина стукнула меня подушкой.

— Если я крот, то целуйся со своей фыркающей кошкой. — заявила Аня и принялась заплетать косу. Пальцы её замелькали в черных прядях.

— Прости меня, — торжественно возвестил я. — Мне нравится целоваться с тобой. А кошка эгоистка, она всегда ищет свою выгоду, даже в поцелуях.

— Какую именно? — заинтересованно спросила Гамелина. пошарила под подушкой, что-то там обнаружила и ловко зашпилила найденным косу. — Если требует денег, то это проституция.

Я огладил её спину, от шеи до ямочек у основания хребта.

— О деньгах ни слова, — сказал я. — Бася в расчётах не сильна. В основном всё крутится вокруг куриных голов.

Гамелина дрогнула — передёрнула плечами и взволновалась спиной.

— Это ведь чёрная магия, — проронила Аня куда-то в стену.

— Да, — сказал я, обнаружив и тщательно пропальпировав изгибы гамелинского бедра. — Ей положено, она помощник, но на курах не ворожит. В основном обеспечивает ингредиенты: усы, пух, ну — когти… иногда.

Аня оглянулась и посмотрела на меня тревожно.

— Помощник… — выговорила она растерянно. И потрогала мою родинку. Я взял Гамелину за руки и притянул поближе.

— Что? — зловещим голосом спросил я. — Ты наконец-то испугалась?

Аня быстро придвинулась ко мне совсем близко.

— Я сама не своя сегодня, — сладостно зашептала Гамелина мне в ухо. — Не обращай внимания, это такое, бывает, ну, девичье…

— Не могу не обращать на тебя внимания, — ответил я, погружаясь на самое дно простых желаний. — Не могу не смотреть, не могу… это как не дышать…

— Я согласна, — прерывисто сказала Аня и странно пустым взглядом посмотрела куда-то в сторону. — Пусть всё будет по-твоему, как ты хочешь…

— Самый замечательный из всех ответов, — хрипло сказал я, выныривая из пучин долгих вздохов и коротких ударов сердца, — и я его не предвидел. Ты очень неожиданная…

Тут я нашарил тёплую и мягкую Анину грудь, Аня в ответ обняла меня, придвинулась ближе, вздохнула — и всё простое, тайное и тёмное поглотило нас совершенно. Вновь, вновь и вновь.

— Ну, всё-таки это нечестно, — проворковала разомлевшая Гамелина позже. — Все будут выплясывать и обжиматься, а я бегать с тарелками?

— Зачем нам кто-то нужен? — беззаботно поинтересовался я. — Говорил уже. Ввалится толпа, всё сожрут, натопчут… Пообжимаемся так. Даже в кино сходить можно или никуда не ходить. Целых два дня и никого не будет… Можем и повыплясывать сами, есть танцы неприличные — танго там или румба медленная, ламбада, в конце концов. Я тебя научу. Заодно всё сами и съедим. Я даже посуду помою. Может быть.

— Я знаю, как раньше назвали таких вот, как ты, — захихикала Гамелина. — Домотур!

— И причём тут Мойдодыр? — оскорбился я. — Ещё бы Тянитолкаем обозвала.

Аня ответила на это поцелуем. Продолжительным.

— Ты ничего не понял, — заявила она, восстановив дыхание, — никакой не Мойдодыр. Домотур, а не Мойдодыр. Домосед то есть.

— Да, — ответил я, — дома сидеть я люблю. Дом — это надёжно. Здесь стены…

— Так я ничего против и не имею, — снисходительно заметила Аня. — Сиди себе. Это я так, шучу. Но от вечеринки я бы не отказалась. Танцы, то-сё, гости. Музычка. Мне совершенно нетрудно настрогать им бутербродов на две шпроты с лимончиком, с горошком. Может, Лидку позову даже, в помощь, Линничку, она такое вытворяет, стол будет — картинка.

— Лидку не надо, — быстро сказал я. — В гости сколько угодно, а к подготовке нет!

— Чего это вдруг? — заинтересовалась Аня. — Ты настолько беспокоишься за балык?

— Линничка вечно как что-то готовит, так сначала цистерна майонеза, а потом чесночком-чесночком-чесночком. Она его в торт добавляет, мне кажется, и в компот. Шелуху на котлеты…

— Это для профилактики, — уважительно высказалась Аня.

— Типа как от гостей? Да? — отозвался я. — Чтобы больше ни ногой.

— От таких, как ты, — профыркала Гамелина, — языкастых… Ну ладно, что у нас сегодня?

— Запретные плоды в ассортименте, — отозвался я.

— Вроде среда, — рассеянно сказала Аня. — В четверг подойдёт тебе? Завтра. Я абсолютно свободна… и кухня вроде тоже. Испеку что-то нормальное.

— Я люблю шарлотку, — отозвался я. — Это нормально?

— Шарлотка? — озадачилась Гамелина. — Но это слишком просто! Там всего-то нужно четыре яйца, сахара стакан, муки столько же примерно, соль на кончике ножа, потом ванилин, яблоки порезать — залить тестом и спечь, быстро. Пфф…

Она оделась и вышла. Зашумела вода в ванной, потом я услыхал, как Аня прошлёпала босиком на кухню. Потарахтела там своими банками, вышла в коридор, обулась.

— У вас шарлотка нищенская какая-то, — заметил я в темноту. — Ни какао, ни корицы. Жадность.

Аня легко справилась с дверными замками.

— Такого в рецепте нет, — сказал силуэт в двери. И Гамелина ушла.

Ночью в окно светил фонарь: на потолке и шторах были видны тени от качающихся веток, целый узор — живой и сложный. Всё, как я люблю.

И чтобы ветер, ветер, ветер на всём белом свете.

И чтобы не совсем один.

И чтобы без снов.

И темно.

XV

Кое-кто пытался сдвинуть горы,

С неба снять звезду, поймать рукою дым.

Но такие убеждались скоро,

Что усилья эти не по ним.

Днём всё совсем не так — светло и нет никакой тайны, всюду действительность: пенсионеры, гости города, служащие — выбежавшие в обед «по магазинам», учащиеся техникума и много ещё всяких людей. Удалившись от урочной суеты в окрестности и старательно обходя школу, ту, что за базаром, можно легко обнаружить в сквере Флору Дмитриевну, директора… Вот тогда осень становится невыносимой по-настоящему. Свирепо мимикрирует под зиму и яростно усиливает конец тепла. Отчётливо замечаешь, как вокруг зябко, а ведь до снега ещё далеко. Ветер пронзителен — асфальт на площади ёжится от холода и светлеет прямо на глазах. Воронья ругань в голых клёнах, неподалёку лязгает неутомимый трамвай, ноги мёрзнут, и Флора Дмитриевна вещает над ухом о прогулах.

«Надо думать не о теперешнем, — размышляю я. — Не о теперешнем. Мы были счастливы, мы будем счастливы. Мы — будем…» Думать «Я счастлив» не получается. Всегда какие-то условия, будто в геометрии: «Если, тогда, докажите…». Нечего доказывать: если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю — это аксиома.

— Совершенно никаких сдерживающих факторов, — врывается Флора Дмитриевна. — Ты понимаешь, что это верный путь к неуспеваемости, к двойкам? Саша, я тебя просто не узнаю. Всё, ты как хочешь, а я звоню маме… Я просто вынуждена.

— Она, Флора Дмитриевна, собралась в Ленинград, — удаётся вставить пару слов и мне. — Приедет и сразу вам позвонит сама. У неё накипело.

— Подумай о табеле, — веско сказала Флора.

Я промолчал. Не люблю ссориться с Флорой Дмитриевной, она ведёт у нас географию — вела в седьмом классе, может быть, даже и в шестом — ведь была же в нём какая-то география.

Я подумал о молчании и памяти. Опять о молчании… о тишине.

— Я говорила с Жанной Выдр… Викторовной, она продемонстрировала мне твоё сочинение… так называемое. Скажи мне, кто тебя просил… Ты думал, что ты накарлякал? — тихо, но возмущенно высказалась она. — Что это за мракобесие?

— А что, Флор Дмитна? — удивился я. — Хорошая книга!

— Она не могла тебе понравиться! Не могла!

— Но понравилась ведь, — сказал я. — Честно.

— Нет! — сказала она. — Такие книги в таком возрасте просто школьнику нравиться не могут!

Я почувствовал какую-то опасность, а заодно оскорбление в словах «просто школьник» и сказал:

— Это же разрешённая книга. Между прочим, прогрессивного писателя.

— Я сказала «в таком возрасте», — уточнила Флора Дмитриевна. — Ты в ней ничего не понял.

— Я всё понял! — упёрся я. — Там книга про город, про людей, про дом, про сумасшествие. И про колдовство там есть, кстати. Всё правильно написано — что если слишком много, то нехорошо, от этого люди, в конце концов, погибают, от жадности. Одного даже притопи-и из-за денег.

— К чему? Жадности к чему? — поинтересовалась Флора Дмитриевна.

— К деньгам, к власти, к любви… и вот к учению тоже, — отозвался я.

— В восьмом классе так рассуждать! — засмеялась Флора. — Перепишешь. Возьми Печорина.

— Я его не люблю, — сказал я.

— Ничего, — сказала Флора Дмитриевна и села рядом. Вплотную. Сквозь плащ был выпукло виден какой-то предмет в её кармане: портмоне или ключи… От нее сильно пахло духами.

— Ничего страшного, — повторила она. — Напишешь и без любви…

— Это обязательно? — понадеялся улизнуть я.

Флора Дмитриевна разгладила плащ на коленях и негромко сказала:

— Ты же умный парень… До каникул всего ничего, а табель твой не впечатляет. Будут неприятности, не только у тебя, а по цепочке. У нас у всех, понимаешь? И кто только дал тебе эту книгу…

— Никто, купил я её.

— Вот что, Александр, я скажу тебе, — оборвала меня Флора Дмитриевна. — Не умничай мне тут.

Я отвернулся. Флора Дмитриевна деликатно постучала пальцем по спине, по моей. Я зыркнул через плечо, яростно желая Флоре Дмитриевне пройти мимо и ничего не вспомнить.

— Есть один человек, — начала она. — Ему нужна твоя… — Она оглянулась по сторонам и выговорила безопасное слово. — Консультация.

Я развернулся и посмотрел на Флору Дмитриевну. Внимательно.

— Ничего плохого я никогда не предлагаю… детям, — заверила она торопливо. — Это просто… один человек, — Флора Дмитриевна перевела дух. — Сто лет их знаю, жили рядом, с сестрой его мы с мамой твоей учились в одной школе. Он младше меня. В мужскую школу ходил… Александр, ты вообще понял меня или нет? Саша? Нужна помощь… такая, от тебя. Именно.

— За это платят, Флора Дмитриевна, — бесцветно сказал я. — Не я придумал, надо что-то дать. Положено так.

— Он тоже в школе работает, — явно стесняясь, сказала Флора Дмитриевна. — В высшей, милицейской… Историю права читает. Ты можешь со мной зайти к нему? Прямо сейчас? Тут недалеко… — И она встала со скамейки.

Я поднялся следом. Не принято отказывать, не глядя на кверента.

— Он обязательно заплатит, — убеждённо сказала Флора Дмитриевна. — Ты не думай, там ничего криминального… или там подпольного — знаешь, такие цеха есть, сейчас пресса много пишет.

— Знаю, — бесцветно ответил я. — Шапки выращивали.

Флора Дмитриевна цепко ухватила меня под локоть.

— Никогда не слыхала… — несколько озадаченно ответила она. — Чтобы шапки, вот так… Пойдём.

И мы пошли.

Сначала прочь от Сенки, по бульварчику прямо — мимо детской площадки, лавочек, сонных дриад в застывших на зиму каштанах и клёнах. Потом направо — через дорогу вниз, Чешским переулком, минуя рынок, мимо беспечальной сецессии, мимо огромного здания Высших курсов и сонного сквера напротив — вверх, к здоровенному новому дому на углу, на горе. Такие дома называют «точечный».

Город медленно разворачивался перед нами и уходил за край зрения, следуя вокруг и позади, неотступно — домами, деревьями, мокрой мостовой: жёлтое на чёрном, серое с рыжим, вкрапления красного — словно хищная птица в листве или же змея у древа. Но ведь между птицей и змеёй, сказали бы некогда, целое небо земли? Как возможно сравнить их? Но этот город и есть небо земли, — ответил бы я.

Клянусь змеёй и птицей.

На перекрёстке, возле Анатомички, на вечно влажной брусчатке виднелась цепочка крупных, корявых следов наискосок — против перехода, поперёк перекрёстка. Глина выглядела вязкой и дышала, если так можно сказать о глине, не своей жизнью. «Кто мог так наследить? — удивился я. — Голем, что ли? Чушь, чушь, чушь».

Флора Дмитриевна говорила, но я не слушал.

Над писательским домом в низком сером небе крутились призраки.

«Это всё от вымыслов, — подумал я. — Сильная эта, как её… эманация…»

Призраки явно вели хоровод, складывали сложные фигуры и что-то выкрикивали дерзко. Некоторые смеялись, такой памятью о смехе — ну а что, в некоторых остаётся печаль, некоторые помнят про смех — это как янтарь: смола помнит о дереве над морем и дюнах, красных от закатного солнца, хотя от моря осталось только болото — и это в лучшем случае.

Призраки кружились и насмешничали — звали-хвалили вечер, ветер, смерч… или смерть. Дерзили…

Я прислушался…

— Саша?! — сердито сказала Флора Дмитриевна. — Александр! Что за бессмысленный вид? Сконцентрируйся, соберись… Ты же совсем не слушаешь, когда к тебе обращаются! Безобразие. Мы пришли, я сказала.

— Ага, Флора Дмитриевна, да, — ответил я, — слышу. Но не совсем… И вас тоже, в смысле.

Флора Дмитриевна вздохнула и остановилась. Даже очки сняла и платочком в незабудки протёрла. Строго нацепила обратно.

— Глянь, как листья кружат над четвёртым номером, — сказала она. — Просто вальс-бостон…

Призраки заметили нас — и ринулись.

«А это уже просто эмпатия, — удивился я. — Чего они вдруг?»

— Вот теперь мы пришли, — сказал я вслух и пропустил Флору в подъезд.

Снаружи что-то ударилось о дверь. Несильно.

— И зачем же так хлопать? — строго спросила Флора — Можно было дверь и придержать, ты у себя дома тоже так хлопаешь?

— Нет, только в школе, — огрызнулся я.

— Зачем? — кротко поинтересовалась она.

— Жду, может, развалится. Надеюсь, — нагло сказал я.

Ничего необычного поначалу не было.

Очень холодно, много бетона. Магазин «Книга-почтой» рядом с подъездом — сбоку, под гигантскими колоннами-опорами. Много света, но по-осеннему тусклого. Дребезжат стёкла в оконцах. Лифт. Второй лифт, побольше.

Хозяин дома, совсем седой, но совершенно не старый ещё мужчина.

«Юра! Флора!» «Входите, скорее в холл, с лестницы дует». «У нас ещё не затопили, Галя звонила, узнавала — сказали: прорыв».

Кислорожая блондинка-хозяйка: «Обувь, обувь, обувь! Коврик, коврик!»

Действительно холл. Просторный, ловко устроенный, с книжными стеллажами. Кресла, столик, макраме.

Комнаты — одна… вторая… Детская.

И она. Всюду она. Везде. Нежить. Смрт.

Я произвёл тактическое отступление к порогу.

— Что же ты? — спросила хозяйка. — Проходи… надо дальше пройти…

— Я так не думаю, — буркнул я, — и обувь не прячьте мою, буду собираться.

— Уже? — удивилась блондинка и улыбнулась криво. — Так быстро?

Флора Дмитриевна выглянула в холл и сделала зверское лицо.

Где-то в квартире закашлял ребёнок.

Нежить зазвенела вокруг — приятно, обморочно, хрустально и легко.

Смерть. Осень. Кровь. Положенное время жать. У меня заледенели руки.

— Нам надо поговорить, — сказал хозяин дома.

— Лично мне уже не надо, — ответил я. И отступил, почти за дверь.

— Надо, надо, — настоял он. — Проходи ко мне, в кабинет.

— Давайте тут, — возразил я. — Как вы говорите? Холл? Легче думать здесь. Много книжек.

Кислорожая хозяйка принесла поднос в китайские пагоды, чёрненькие чашки на нём, модно тогда было такое — всякая посудная мелочь: чтобы тёмная и с металлическим блеском… кофейник.

Так и сидели, кофе я пить не стал. Молчали минут пять.

— Ну что, давай знакомиться, — начал хозяин. — Меня зовут Юрий Иванович. Ткачук.

— Александр, — ответил я.

— У меня в кабинете книжек ещё больше, — сказал Юрий Иванович.

— У вас ведь сын есть, — быстрым шёпотом сказал ему я. — Целый сын, зачем…

— Какой сын?!! — спросил он удивлённо. — Нет, и не было!

— Простите, — вяло отмахнулся я. — Вы же и без меня знаете всё. Зачем комедия? Десять… нет, уже одиннадцать лет… Хороший мальчик, кстати, и на вас похож. Там с мамой не всё хорошо, да. Живут в…

— Да что на тебя нашло, — выпучил глаза мужчина и снял часы. — Ты меня с кем-то перепутал.

Я пожал плечами — и пожалел. Надо быть осторожнее в движениях, с больной спиной особенно. Особенно с такой квартирой за спиной…

— Хорошо. Ладно. Расскажу вам, что тут у вас с дочерью…

— А? — встрепенулся Юрий Иванович. — Ой, нет! Это же я…

— Астма, — мрачно изрёк я. — Думали, что астма. В первом приближении похоже. Совсем плохие анализы. Больничка. Раз в год, потом раз в полгода, теперь — плохие прогнозы, да? Кашель, спазмы, капельнички через день…

И я прислушался к негодующей спине… Как ни сядь, всё больно. Такой холод — что за дом, не дом, а склеп.

— Ты со всеми так? Сразу… — он помолчал. — Бьёшь бездоказательно? По больным местам…

— Нет, с теми, которые спорят, — мстительно ответил я. — И где тут бездоказательное, что не так?

— Всё это Флорка тебе набалабонила, — тускло сказал он. — Так и знал, что сплошное шарлатанство начнётся.

Я почувствовал некоторое смущение. Спина попробовала поболеть сразу в трёх местах, но сосредоточилась на пояснице. Холод никак не отпускал, и пальцы ныли кусачей суставной болью.

Не каждый раз в двух шагах от тебя столько смерти.

— И не напрашиваюсь… — сказал я. — Очень надо мне оно, фу. Да, про потери. Часы другие у вас, а эти вы не любите, не носили почти, кто-то подарил… А вы на кафедре же? Работаете на какой-то кафедре?

— И что?

— Часы у вас были, другие — любимые… Сейко… да, она… Вам их привезли… Капелла ездила какая-то? Струнная…

— Предположим, — заинтересовался он.

— И кофе, — вдруг брякнул я, — не могу понять… Растёт кофе? Нет, ну как такое может быть? Выкипел, что ли?

Ткачук в первый раз глянул на меня заинтересованно.

— Про кофе Флорка ничего не знает. Конкретизируй, мне интересно. Продолжай.

— Так вот, часы ваши, в том самом месте, где кофе… растёт.

— Ну, допустим, — пошёл на попятную Юрий Иванович. — Продолжай.

— Что-то не пойму, это команда? — уточнил я. — Вы мне ответьте, что это за кофе, за который часы упали? Наверное, вы там просто чашки не моете…

— Смешно, — отозвался Ткачук.

— Свинство не смешно, а противно, — возразил я. — А ещё вы собак боитесь… И стажировка… Нет, командировка. Нет, это что-то ещё… Конференция? В ГэДэЭр, да? Ждёте, никому ещё не говорили, да? Там зависит от…

— Так, ну всё, — посерьёзнел он, — достаточно. Я понял.

— На девочку смотреть не буду, — сказал я. — Ни к чему это.

— Хорошо, — вдруг согласился он. — Значит, так. Про кофе ты интересно сказал. У нас кофейное дерево есть. Привезли с Кубы, совсем был росточек. Выходили его женщины наши, вырастили — теперь огроменное растение, просто не куст, а дерево! У меня рабочее место, ну, стол мой — рядом с ним. И… — Он характерно так потёр сложенными, как для молитвы, ладонями нос. — И… мне его доверили поливать. Летом. Ну, женщины наши, кафедральные, в отпусках — я поливал, как написали. А теперь вот, думаю — я, когда там возился с лейкой этой, часы снял, а потом — или кадку задел, или сами часы столкнул… Главное, я теперь понял, где искать — и ведь ты про кофе просто знать не мог, про куст этот.

— Вам красные ягодки понравились, — встрял я.

— Итак, — продолжил преподавательским тоном Юрий Иванович. — Вернёмся к собакам…

— Нет, — быстро ответил я, — это выливали переляк, я знаю, и слушать не стану. Дело было в Сне… Сно… во сне? Нет, не про сон… Название какое-то… Седов, Саднёв…

— Седнев. — ответил он. — Да, так и есть. Был там?

— Интересная церковь, — увильнул я.

— А! — обрадовался Ткачук. — Ты про чертей? Знатное дело! Столько картинок… Даже снилась дурня всякая.

— Между прочим, там много чего по делу, — заметил я. И взял чашку — пересохло во рту. — Ребёнок у вас болен, — сдался я и отпил совсем холодный кофе. — Очень сильно… — и я положил в кофе сахар. Кусочек. — Сильно очень, — ещё кусочек. — Не должна жить… — закончил я.

Мы услыхали, как на кухне что-то разбилось.

— Подслушивают, — сказал Юрий Иванович. — Как дети. Пойдём в кабинет, всё-таки там двери.

И я пошёл, за ним, а не к дверям входным, как собирался. Ошибочных шагов совершено было достаточно: одиннадцать — ну или на пару больше, теперь неважно уже.

В кабинете действительно была масса книг: художка, специальная литература — много на немецком, кое-какие старые издания — клееные и подшитые переплёты. Крутящееся кресло, тахта, стол, стеллажи, даже и над дверью, венок из сухоцветов, холод…

Я оглянулся. Из шкафчика, встроенного в середину стеллажа, на меня смотрела кукла — сверху вниз. Высокая и любезная.

«Ты старая вещь, — подумал я. — Сама по себе. И я тебе враг, вот что плохо. Смотри, как устроилась, зараза. Высоко на полке — подальше от ребёнка, чтобы. Ну, да…»

Пальцы ломило. Кукольные ресницы дрогнули, и уголок бледного рта еле заметно приподнялся…

Дикие гуси заплакали где-то неподалёку, хоть и в неближнем краю — с таких-то высот услыхать выкликание нетрудно. Выше, чем призраки, и ниже, чем небо моё, стремилась стая и звала-звала-звала на ту беззаботную и невозвратную сторону, где если и есть холод, то уже нет боли. И даже памяти о ней… А реку я не расслышал тогда — слишком много слов вокруг… Старых и новых — пустых, по большей части.

— Это, — сказал Юрий Иванович, встал на кабинетную стремянку, открыл стеклянную дверцу и достал прекрасное пугало. — Знаешь, как называется? Нет? А говорил — всё знаешь… Автоматон, вот… Штука такая, немецкая. Шоколадница. Поворачиваешь ключик, вот так. Она держит в руках поднос с чашкой. Подходит к гостю, шоколад ему предлагает. Когда гость берёт чашку, она ждёт, когда на поднос пустую поставят. Разворачивается, на исходное место семенит, а ещё глазами водит сюда-туда, кокетничает значит так. Дед наш из Германии привез. Или не из Германии? Вроде из Вроцлава, это же Польша, да? — и он аккуратно поставил Шоколадницу на стол.

— Это слишком неживое. Смерть, — сказал я. — Насколько я понимаю… Уберите, руками трогать не хочу.

— Что значит «смерть»? — спросил Ткачук. — Можно пораниться? Не пойму…

— Так мне рассказывали, — начал я. — Есть разные вещи, разные люди, разные дороги… Ну, вещи, они бывают бездушные, но не пустые — некоторые. Одни бывают полезные, а другие — вредят… Их так сделали. Но некоторые — они вообще с характером. Я думаю, это от материала зависит, вот и дерево, и глина, и мука…

— Колобок, — мрачно улыбнулся Ткачук.

— А люди, разные… Ну, они вроде как налаживают приборы, только это не механика и не калькуляторы… а другие люди, обычные… Так вот: первые — они починяют тех… А некоторые создают…

— Опять колобок, — тонко заметил Ткачук.

— У всех свой уровень, — назидательно сказал я. — Вы хотели слушать или вам не с кем обсудить Колобка?

— Чего бы не побалакать, — улыбнулся он.

— Ну вот, люди, эти… да. Бывают, которые сразу во врачи идут — чтобы и тело тоже чинить, а бывают вот такие, как я, они чинят… ну, как вам сказать, внешний контур, отражение. Или видят такое, таких… такие вещи, тогда надо препятствовать.

— А ты чувствуешь душевнобольных? А как? — вдруг спросил он.

— А когда такому препятствуешь, таким… то сталкиваешься с… Ладно. Всё равно не поверите. Но это всё правда. Её доступная часть… И да — в такое лучше не верить. В такие вещи… они не только контур, иногда что-то большее… Меньше знаешь, крепче спишь.

— То есть ты сталкиваешься с неживым? — осведомился Ткачук. — Ходишь ночью на кладбище? Я правильно понял?

— Ночью я спать пытаюсь, — ответил я. — Вы поняли не совсем правильно, ну, хоть посмеялись — и то хлеб. Это всё материализм, он как каша, обволакивающий. Что и следовало доказать.

— Какая каша? — сломленно поинтересовался Ткачук.

— Овсяная, — ответил я. — Мне пора. Душевнобольных я чувствую, как нескольких людей сразу, это очень мучительно, им в первую очередь.

— Мучительно, — повторил Юрий Иванович. — Сварить тебе ещё кофе? Горячий? Ты подожди, присядь…

— Спасибо, у меня всё есть, — откликнулся я. — И мне пора, уже полчаса. Очень было неприятно познакомиться… С вот этим…

— Интересный ты парень, — сказал Юрий Иванович. — Как говорится: ни вам здрасьте, ни мне до свидания. Хоть скажи, возможно, гипотетически, допускаю, сейчас. Ну, вот теоретически, ты за работу возьмёшься? Ведь… Что, правда умрёт? И ты ничего не сделаешь, чтобы… препятствовать. Знаешь и не сделаешь? Умоешь руки? Тут казус…

«Сам ты казус», — мрачно подумал я и глянул в окно.

Небо с высоты одиннадцатого этажа казалось ближе. До головокружения. Я смотрел в окно: крыши видел я, там, внизу. И улицу, нисходящую с холма — облетевшие столетние каштаны над ней, провода, фонари, совсем крошечных людей. Осень и крыши. Три пополудни, последнее время.

— Всюду кусочки сахара, правда? — спросил я у Ткачука. — Особенно много, там, где… — я глянул искоса на безукоризненно фарфоровый кукольный профиль. — Там, где девочка… В кровати, например. В последнее время — по всей квартире. Такие малюсенькие кусочки, аккуратные.

— А… а… — начал Ткачук. — А отку… а, правда, как?

— Дамы уйти должны. А вы — выйти, на лестницу, например. Я считаю, тут опасно для вас будет. Оно же вас знает, — ответил я.

— Что оно? — напряжённо спросил Ткачук. — Скажи, наконец-то, полным предложением.

— Это их, таких существ, как только не называли, — сказал я. — Потерчата, навочки, криксы. Разные имена, разные вещи. Раньше.

— Наволочки? — удивился Ткачук. — Это же постельное!

— Без спины, — уточнил я. — Кстати, они не редкость, тут вокруг сплошные трупы, некоторые ещё с довойны… Ну, — я осёкся. — Это вам необязательно. Оно всё равно что-то плохое, гораздо больше, чем вы представить можете. Во всех отношениях.

— Так откуда сахар этот… — продолжал допытываться Юрий Иванович. — Ты мне скажи, не морочь голову, что действительно все эти… это… не вспомню, всё равно, ходит тут? А почему мы не видим?

— Значит, так, — и я вышел на середину комнаты. — Смотрите, слушайте, молчите. Тут у вас… неживое, но ходячее и голодное, оно у вас кубло свило, со всеми удобствами. Имя его не пойму, да это и не важно. Удивительно, что вы ещё действуете… дышите, а ведь живность…

— Был попугай, ага… — как-то надтреснуто сказал Юрий Иванович. — Настоящая корелла. Странно так сдохла… И… и… ну, неудобно как-то говорить про такое, я не какой-то там… суеверный этот вот, дикарь тёмный, я юрист, но…

— Постараемся без «но», — сказал я. — Хорошо, ладно: скажу. Так, с понта, подобное не встретишь. Я постараюсь его… это… называть пока не хочу — вышелушить, только оно такое… старое… сильное, хитрее меня. Будет хорошо вам стоить, — ответил я. — Надеюсь, вы понимаете меня правильно, в этот раз.

— Я, — ответил он, — всё понял. Я не деньгами, а вот, — и он достал из-под тахты коробку, с усилием, надо сказать, достал. — Поблагодарю. Вот. Из Венгрии привёз, «Орион». Но это в случае видимого успеха.

Коробка заинтересовала меня более чем.

Отнесите, пожалуйста, в другую комнату, — попросил я Юрия Ивановича, — и там припрячьте его. Спасибо.

— Корейская трубка? — спросил он по дороге.

— Ага… — откликнулся я. — Именно.

«Цена препятствия, — подумал я. — Вот слово и сказано. Осталось дело».

Я знаю, и знание моё печально.

— Назови имя, — спросил я у того, что наливалось давней яростью у меня за спиной.

— А… а… Лиза? — спросил вернувшийся Ткачук. — Я вот думаю, думаю, — начал он.

— Надо надеяться, — сказал я. — Будем верить, что у меня… хватит мозгов.

— А если нет? — поинтересовался он.

— Тогда ноль три сначала и ноль два потом, мне и девочке, — ответил я. — В худшем случае — психбригаду, ей.

— Нет, так не бывает, — вдруг сказал он. — Я сейчас понял всё. Это… — Он опять сложил ладонь к ладони и пальцами потёр нос. — Это гипноз… Внушение. Вымогательство. Бред!

— А у вас за спиной мультик, да, — бесцветно сказал я. — Мне вот страшно, а вам?

Он оглянулся, и выглядело это смешно — глава семейства волновался и тёр сложенными ладонями нос — так и замер немного наклонясь, отчего вся поза получилась угодливой.

Кукла слезла со стола, поболтала изящно обутыми ножками, спускаясь с кресла и, неизменно радушная, улыбчивая и доброжелательная, шла к нам, беззвучно. Впрочем, не совсем — немного поскрипывала. Мебельно так… Солидно.

— Ремацизма, — потрясённо сказал я. Бабушкино, кстати, слово. Так она меня обзывала, стоило мне охнуть про спину, например, или колено…

Злое изваяние надменно обратило ко мне улыбающееся лицо.

— Вовсе нет, — прохладно сказала кукла. — Мне не больно. Совсем. И хватит сил, вполне. Спасибо.

В руках у меня была только чашка с недопитым кофе, всего лишь. А полагается не появляться где-либо без соли, воды, ореховой палочки, воска — да кто же выполняет их, эти правила. Каждому своё невыполнимое испытание и котёл смолы в придачу.

— Выйдите, — прошептал я.

— А? — обалдело сказал Ткачук. — Как? Ку… куда? Чего она… ходит? Кто разрешил!? — почти крикнул он и сорвался на фальцет.

И тут она ответила, не словом, но делом — явила десятую часть своих сил, можно сказать…

Кукла словно встала на цыпочки — или подросла, хищно воздела руки, подносик свалился с них на пол, протарахтел кратко, и пока мы наблюдали за этой жестянкой, Шоколадница зарядила по мне чем-то определённо мерзким, в смысле закляла, вербально, ну, устно — попыталась, по крайней мере. У меня чуть уши не оторвало… И зубы лязгнули. Настольная лампа выдала яркую вспышку и взорвалась красивой стеклянной пылью. Я видел, как, согнувшись в три погибели, выползает Юрий Иванович из собственного кабинета, как за окнами тёмно-серой пеленой стягиваются тучи, как призраки вперемешку с бурыми листьями бьются в окно…

— Значит, так, да? — мстительно сказал я. — С позиции силы? Ну-ну…

Сначала мне удалось с книжкой, они редко меня подводят. Мне удалось обрушить на фарфоровую дрянь не одну книжку, а три. Альбомы, кстати, Бидструпа — большой формат, редкая редкость, для изваяний болезненно, очень — даже и для ходячих. Кукла ахнула, замахала ручонками, завертелась — потеряла инициативу. Дар явился ко мне — полностью.

— Не прошу, а требую: кровью, дыханием, желанием, — сказал я в чашку. — Четыре ветра, три земли — лежала незнама, стань за адама. Жизнь моя полна в тебе. Тут и аминь.

Опять пришлось кусать себя за губу, откусывать кусочек ногтя, плевать и цыкать зубом… Никакой культуры творения, что да, то да. К тому же грязь на полу — ведь я вывернул на порог всё, что было в чашке — сахар и гущу. И даже успел всю эту липкую черноту разделить на несколько крошечных кучек, пока Шоколадница превращала Бидструпа в пыль.

Потом, этого совсем краткого времени мне хватило, чтобы начертить на пороге комнаты несколько знаков из тех, что возникают на стенах или светятся, не сгорая, — их ещё читают справа-налево, многие из них… ну, цихошá… ша… тсс.

Кучки сахарнокофейной гущи потрепетали на полу, словно сонные мотыльки, а затем оформились в некоторое подобие пластмассовых воинов, по пятнадцать копеек каждый. Храбрая четвёрка склонилась перед демиургом, в смысле — липкие создания решили послушать свои задания на сегодня.

— Итак, — сказал я и указал на Шоколадницу. — Сделайте ей столько печалей, сколько успеете, и три неприятности сверх того. Воля моя такова. Вперёд, гушлики!

Кукла чуть не вывернула шею, водя подслеповатыми глазами, затем насторожилась и явно двинулась на звук моего голоса, за что и поплатилась, как всякое существо, слепое во зле.

Я храбро закрыл дверь — хлипкий переплёт планок и узорного с дымкой стекла — и прислушался.

Топот, цокот, скрип… Хор комариных голосов. Треск.

— Ты точно знаешь, что делать? — тревожно поинтересовался Ткачук и показал под дверь. Оттуда, подобно дымку, струилась кофейная пыль, пытаясь вновь стать неустрашимым воином, безрезультатно.

— Теперь трое, — ответил ему и себе я. — Времени минут десять, ладно — двадцать, если они ей уши залепят. Отойдём от порога, давайте.

Мы расположились в этом их холле на полу, и всё вокруг было прежним, почти. Отчётливо было слышно сразу несколько звуков: за дверью кукла отчаянно рубилась с кофейными гушликами, на кухне тревожно тарахтели тарелками и прислушивались. В дальней комнате закашлял ребёнок. Тяжело, со всхлипами.

Беседа на кухне оборвалась, через минуту в холле появилась мадам Ткачук и Флора Дмитриевна с нею.

— Юра! — удивилась хозяйка дома — Чего сидите под дверью? Что-то случилось? К Лизе заходил?

На дверь изнутри обрушился удар, видать, кукла расправилась с последним воителем и рвалась на волю, одна только надпись на пороге мешала ей. И закрытая дверь, конечно, тоже, но — формально.

— Что происходит вообще? — окрысилась хозяйка. — Что у вас там, Юра? Собака? Откуда? Мы же только что обои…

Дверь снова подверглась атаке, стёкла в её переплёте задребезжали и пошли трещинками — словно лёд, над тёмной безучастной во…

— «Морозко»! Потрескалось! Смотри! — простонала мадам Ткачук. — Еле достали! Юрий, чего ты сидишь? Лиза же!

Из-под двери вытекла струйка воды, мутной. Видимо, Шоколадница смывала знаки.

Пришлось повторять их на двери, стекле, притолоке.

— Там есть леечка, — сухим шепотком проинформировал Юрий Иванович. — Растения я… Как она, как?

У меня сломался карандаш, дверь подрагивала, в кабинете кто-то ходил. По паркету… по ковру… по паркету… цок-цок-цок, вздох… глухое топ-топ-топ по ковру. И кулачком в дверь.

— Ну, — буркнул я. — Вы все выйдите, пожалуйста, говорил уже. Я тут останусь… И мне нужны три зеркала только, вот. А ещё соль и специи. Какие у вас есть?

— Травяной сбор, — бескрыло ответила хозяйка дома. И обратилась к мужу опять. — Юра, — заговорила женщина возмущённо, — Юра, ты что, хочешь оставить его с Лизой? У неё же серёжки золотые в ушах!

— Сбор свой сами пейте, всё равно не поможет, — позлорадствовал я. — Значит, смотрите, тут у вас ЧП, я вопрос решаю сейчас. Положенное беру по исполнению. Всё, что надо… что полагается, в таких случаях… И вообще, Флора Дмитна сказала: «Консультация», я думал, у вас запонка пропала или документы, а тут Смр… — и я осёкся.

— Что?! — пискнула мама девочки.

— Цистит, — сердито ответил я. — Два камня в правой почке. И придаток. тоже справа, заинтересован. Всё, или будем чтокать дальше?

— Кккк… — начала она, становясь интересной, большеглазой и немного зелёной. — Ккк… отккк… Пффф… Юра!

Юрий Иванович смотрел на меня снизу вверх, с неподдельным интересом. Флора Дмитриевна, застывшая в кухонном коридоре, мелко дёргала лицом и всё время сглатывала.

— Иди, Галя, на кухню, принеси всё, чего просили, — приказал он и встал. — Соль эту.

И обратился ко мне: «Большие зеркала или малые?»

По дверным стёклам провели чем-то острым, будто когтем.

— Два больших, одно среднее. Какие не жалко, — ответил я. — Выбросить надо будет их потом.

— Специи, это не сбор, — крикнул я в кухню. — Перец какой-то принесите…

Юрий Иванович улыбнулся уголочком рта.

— Можно мускат, — добавил я.

— Нет у неё муската, — вздохнул он. — Только чаи почечные и перекись. Говори, чего делать.

Я вдруг понял, что они разведутся: беспричинно, внезапно, странно. И ничего не будет предвещать, и ничего не останется. Ничего — словно в заголовке эта странная новость прописана, буквами невидимыми, но несомненными. Ничего — даже ребёнка, почти что общего.

— Нужны три зеркала, и всю соль, какая есть, ещё мне гвозди понадобятся. Откройте всё в квартире, кроме этой комнаты, во входной двери достаточно замки заблокировать, с девочки снять всякое… ну, на резинках, заколки. И серёжки.

— Тебе отдать? — радостно поинтересовался Ткачук.

— Вы только о таком и думаете, да? Про отдать? Деньги, да? И про золото в ушах? — поинтересовался я.

— Допустим, — озадачился Ткачук. — А что?

— Так вы удивитесь немножко, — ответил я. — Мне сейчас не до того, и шарлатанства тоже здесь нет в данный момент настоящего времени. Нет.

Вернулись дамы.

Ткачук выхватил ужены из рук снаряжение и развернул ту к двери. — Иди, Галя, пройдись, — бесцеремонно заявил он. — В парк!

— А вам, Флора Дмитриевна, — противным голосом сказал я. — Вообще пришла телефонограмма. Там про какие-то трубы. А вас в школе-то и нет. Это прогул, да?

— Это я отсутствую, — отозвалась Флора. — Спасибо, что предупредил, я с этими трубами с ума сойду скоро.

— Значит, пока что «н» в журнал, — ответил я. — А в следующий раз — с родителями.

Та, которая Галя, обернулась прямо из дверей.

— Шутишь шутки, да? — спросила она полуутвердительно. — Со взрослыми?

— Это детский уровень, — нагло сказал я. — А вам в парк.

— Пойдём, Галочка, пойдём, — ласково выпихнула её Флора за дверь. — Это подростковое, обезьяний возраст. Сейчас они все неформалы…

— Ненормалы! — пыхнула яростью Галочка.

— Я всё слышу! — прокричал я в закрывающуюся дверь. — И делаю выводы!

— Болтун, — сказала кукла из комнаты голосом Ткачук Галины. — А, болтун… Открой мне, и мы будем говорить долго-долго…

— С матрёшками не общаюсь. У тебя же сразу кончатся все слова, — ответил я, — а потом и жесты. Колода кретинская.

Она ударилась об дверь, скорее всего, с разбегу — я слышал топот, цокот и скрип, но надписи отбросили тварь подальше от порога, на исходные позиции.

— Не хочется во всё это верить, — задумчиво сказал Ткачук. — Почему такое случается?

— Можно теорию на потом оставим? — злобно поинтересовался я. — Сейчас практика в ходу.

— Как нога? — донеслось из-за двери. — Не болит? Я доберусь до тебя, урод…

— От урода слышу, — немедленно отозвался я. — С такими ногами, как у тебя, только на помойку добираются. Как раз там листья жгут, полено.

Дверь вздрогнула, из уголка переплёта вывалился кусочек стекла.

— Дайте мне бумажечку, — прошептал я Ткачуку. На месте выбитого куска стекла явилась кукольная ручонка, потом нос. Я вытащил из кармана гвоздь и ткнул наугад. — И карандашик поточите, скорее.

— Ай! — крикнула Шоколадница. — Нечестно!

— Ты зато сильно честно ожила, — сказал я в эту дыру и кинул туда соль. Из скола донёсся вой. Я послушал причитания и заткнул скол чьим-то тапочком. Мелькали тогда такие, кожаные шлёпки. С озере Рица: сверху мех, прошиты шнурком, мягкие…

Юрий Иванович покрутился по холлу, нашёл тетрадку, ножик.

— Ты так и не сказал, сколько возьмёшь… Всё-таки. Вместо того. Может, договоримся? — спросил он и дал мне листик в косую линейку. — Флора о таком говорила… — Сотка? Две? Дорого же…

— Нельзя деньгами, — буркнул я и зачиркал карандашиком… — Понимаете? Закон такой. Нельзя. Но… Сейчас я ей напишу, расписание на вторник, блин…

— Но если очень хочется, тогда можно. Это понятно. Можно найти способ или путь, как юрист говорю сейчас.

— Тоже нежелательно, потому что лёгкий.

— А что у вас насчёт прямого пути? — перестал улыбаться Ткачук. — Или вы всё время в обход? Настоящие герои?

— Нету, на самом деле, прямых путей, — ответил я. — Вы вот были на море?

— Многие были на море, да почти все, — отбился он.

— Видели, как море наступает? На сушу — два шага вперёд, шаг назад, кусочек за кусочком… Это прямой путь. А река по-другому: подточила, размыла, подрубила, обрушила — и дальше. У неё времени меньше. Перегородить же могут. Мы — как реки, находим путь, чаще непрямой, но нельзя не течь, тогда сразу смерть — она нас находит, когда мы… не движемся…

— Хм… — заметил Ткачук. — Интересное сравнение… Расскажешь, для чего зеркала?

— Нет, и не просите.

— Хм-хм, — продолжил он. — Ну а что делать мне?

— Я скажу, что знаю, — начал я. — Вам надо сквозняк сделать в квартире, девочку принести сюда и… спрячьтесь где-нибудь. В шкаф, например…

— Нельзя. Закрытого боюсь, буду задыхаться, — бесцветно ответил Юрий Иванович.

— Тут такая тема: оно вас видеть не должно, увидит — и капец. Я б вам уйти предложил, но вы же ребёнка не бросите, я так понимаю…

— Правильно понимаешь, — ответил он.

— Но и вас, и дитё видно быть не должно, — гнул своё я. — Придумывайте скорее. А ещё мне нужен мел… — сказал я и прислушался. Кукла пыталась выдавить тапок из скола. — И градусник.

— Конечно, — ответил мне Юрий Иванович. — Вия смотрели, знаем. А термометр зачем?

«Если б ты знал… — злобно подумал я. — Вспотел бы уже давно, как тот больной перед смертью…»

— Чтобы измерять, — сказал я. — Жар.

Кукла с той стороны прокашлялась, похрипела и неожиданно тонким голосом завела обычную подменскую песню.

— Больно! — пищал детский голос. — Больно, ой… Папа! Открой…

В проёме от выбитого стекла показался глаз, моргнул. Я закончил писать и быстро прилепил бумажку прямо к вражьему зрачку.

— Ай! — взвыла тварь вскоре. — Подлый! Злой! Я тебе… я тебя… — и отвалилась назад, бухнувшись об пол, словно переспелый белый налив в августе.

— Что ты с ней сделал?

— Это палиндром, — бесцветно сказал я. — Кабан на бак. Им от такого дурно.

После провала операции «голос» бездушная сосредоточилась на дверных петлях и ручке.

От двери повалил едкий тоненький дымок и посыпалась белой трухой краска.

— Я вырву тебе сердце, — сказало существо с той стороны. — Нет… глаза.

— Сразу? — спросил я.

— Да! — радостно взвизгнула она. — О, да! Да!

— Торопыга, — отозвался я. — Это твоя первая ошибка. Жила-жила, ума так и не нажила…

— Это почему? — подозрительно поинтересовалась создание.

— Я сразу выкручу тебе руки, — пообещал я. — Обе. «Белой королевой». Подготовься и порадуйся.

— В чём тут радость? — подозрительным тоном спросила кукла.

— Ну, — ответил я, отмахиваясь от дыма. — Ты сможешь покусать себя за локти. Даже обгрызть их. Представься, кстати.

— Мразота, — рассвирепело существо.

— Неприятное имя, — поддержал разговор я — Можно я буду звать тебя Зо? Сокращённо. Ну, не псишь, не псишь — от тебя скоро как раз столько букв и останется, Жо… то есть, прости, Зо…

Дверь выгнулась наружу, словно парус, и захрустела.

— Несите пододеяльник, даже два, поменьше и побольше, — быстро сказал я Ткачуку. — Девочку сюда скорее тащите, только без обуви и без носков. Наденьте на неё маленький пододеяльник, на всю, запеленайте. Это важно.

Дверь раскалилась, даже и непонятно как, потому что гореть она не горела, однако все мои буквы темнели, осыпались, петли дребезжали…

Я начертил в воздухе перевёрнутый Эйваз[60], и дым унесло обратно, под дверь в кабинет. Кукла яростно заперхала.

— Дальше что? — спросил Юрий Иванович. Девочка покоилась у него на руках маленьким сиплым комком.

Я выдвинул кресло в центр холла, отодвинул стол от стены, расположил их на одной линии. Замкнул вокруг стола круг, прячущий от духов и сосудов нечисти. Мел, трава, соль… блукай мимо, боль. В спине что-то предательски хрустнуло.

— Быстро в кресло её посадите и натяните пододеяльник целиком, да. Да, вот так, чтобы лица не было. Теперь слушайте, скоренько лезьте на стол и второй пододеяльник на себя и что бы тут ни случилось — не смотрите, — сказал я. — Всё металлическое снимите: с девочки, и с себя тоже, с рук… И… если молитву какую помните — можно применить.

Дважды просить мне не пришлось. Ткачук резво запрыгнул на стол, тот только скрипнул. Перед тем, как укрыться в непроглядном пододеяльнике в синий цветочек, Юрий Иванович спросил.

— Всё будет нормально? С Лизой?

— Все усилия приложу, — ответил я. — Это же в моих интересах. Но помните — ни звука, вас нет тут… для… ну, вы поняли уже.

Я подошёл к девочке. Белый в розы свёрток в кресле поскуливал от страха.

— Приготовься, — сказал я тихо.

— К чему? — спросила она сквозь ткань.

— Сейчас глупость скажу, а ты повторишь. Точно за мной.

— Глупость? — уточнила девочка. — Повторить?

— Ага, — отозвался я и заметил зелёный фломастер на полу.

— Как на пении, — покорно сказал ребёнок.

— Именно, — подтвердил я. — Готова?

— Да, — пискнула она.

— Теперь закрой глазки, посмотри ими закрытыми вверх — сказал я. — И говори глупость.

— Я не могу смотреть закрытыми глазами, — печально пропищала девочка, — ни вверх, ни вниз. Никуда. Ничего же не видно.

— Ты просто никогда не пробовала, — ответил я. — Постарайся, и всё получится.

Она вздохнула.

— Сон ото нос, — сказал я и зевнул, нарочито громко.

— Сон ото нос, — повторила девочка и обмякла сонно.

— Очень, — пробормотал я, — очень хорошо, тебя тут нет, а говорить за тебя будет Лицо. Исключительно глупости.

Я нарисовал на пододеяльнике лицо — серьёзной, даже несколько надутой девицы, потом косички, чёлку. Слегка оттопыренное правое ухо. В целом вышло чуть саркастично и немного криво.

— Ты будешь ты, — удовлетворённо сказал я. — Ответишь, когда придёт время слов.

После этого пришлось дуть, плевать и бормотать. Позади нас, в самом верху стены, отклеился краешек обоев. Магия, хоть и идёт к вдыхающим и выдыхающим, многое рушит на своём пути. Таковы условия.

— Почему я зелёная? — возмущённо спросило Лицо.

— Это цвет надежды, — благостно ответил я. — К тому же ты, по всему судя, желчная. Это тоже зеленит… И больше думай над тем, что говоришь. Слова ответственны.

— Хм… — отозвалось Лицо.

Большое зеркало, одно из тех, что принёс Юрий Иванович, скрыло меня почти полностью, я выставил его перед собой чуть наискосок, упёрся ноющей спиной в кресло и стал смотреть в другое, среднее — то, что выдала Галя: совсем небольшое, толстое зеркало на деревянной подложке, с подставкой сзади. Стародевье несколько. Стекло его дрожало и прямо на глазах покрывалось инеем. Ещё одно зеркало, тоже довольно большое, стояло, прикрытое пледом, у стены.

Дверь в кабинет рассеклась надвое почти ровной трещиной, постояла мгновение, поразмыслила — и тут же разошлась в стороны, ровно и торжественно. «Как в метро», — с определённым восторгом подумал я.

Шоколадница явилась в проёме тёмной фигурой, вся в пыли и несколько растрёпанная.

— Где ты, недомерок? — с порога осведомилась она. — Ты мешаешь мне присутствием и кознями.

— С умом надо любое дело делать, с умом… — сказал я из-за своего зеркала. — Если ты кукла — сиди себе прямо, а если злой дух — изыди беспрекословно. Тут и аминь.

Ответное проклятие поразило не только зеркало, кресло с укрытым за Лицом ребёнком, обои, но и плафон… выпендрёжную люстрочку в этом их холле. Столько искр, хрустальная пыль и осколки веером. Потрясающе, одним словом. Во всех смыслах.

— Выыхоодии, — сказало создание. — Выходи, живая плоть. Выходи, и поговорим.

— О чём с тобой говорить? Ты же вся трещишь. Возможно, это шашель… Но, может, и возрастное, у тебя откладываются соли?

Кукла изрыгнула фонтан ругательств. Затем начала швыряться дохлыми мухами, сильно пригоревшими кусочками сахара, потом в ход пошла откровенно грязная магия. Запахло стоячей водой и плесенью. Моющиеся обои радостно отклеились и залопотали, подобно стягам на нездешнем ветру. Чёрный кофейный сервиз хищно взвился под потолок и принялся барражировать там, явно высматривая.

— Ну, выйди, — просила Шоколадница, — выйди, сделай дело.

— Мои дела не твоя забота, — ответил я, глядя в заиндевелое зеркало.

— Я найду их… — проскрипело изваяние, — тех, других, тоже людей. И тогда ты выйдешь…

Она торжественно, словно фрегат, развернулась, поскрипывая, и — прямая, смертоносная, неизбежная, отправилась искать. Для начала в детскую. Такие всегда ищут именно там.

— Какой ужас! — возмущённо сказало Лицо. — Ей мало ноги оторвать! Вдребезги такую люстру! Хамка!

Я занялся коробком спичек. Вернее, серой. «Гомельдрев[61] — верный спутник чародзейчиков, — подумал я. — Почему я не взял с собой иголки?»

В дальней комнате что-то заквакало радостно и ненасытно, прошлёпало омерзительно склизкими звуками, раздался хриплый визг, чавканье. Потом что-то шумно лопнуло, и по квартире полез тухловатый запах. Через несколько минут Шоколадница вернулась, ещё более разъярённая, если такое можно себе представить.

— Признайся мне! — гортанно вопила деревяшка. — Признайся, ничтожество… Кто ты?!

— Шахер-махер-штыц, — уютно сказал я из-за зеркала. — Ты наступила на жабку бумажную всего лишь, и вот уже сколько визгу… А впереди у нас много развлечений, можешь начинать грызть сахарок, дровыняка.

Она обернулась вокруг себя на одной ноге и выпустила из-под чепца косы. Грациозно и хищно. Выглядело красиво. Эти манипуляции с причёсками, конечно, не новость, но смотрятся эффектно. Ну и костяные шпильки в разные стороны.

Шоколадница начала кружиться: конечно, противусолонь, конечно, медленно и, конечно, подросла, оборачиваясь. Явились кукольные щиколотки и немного стёсанные каблуки туфелек.

Я сгрёб обломанную со спичек серу в кучку и вытолкнул эту химзащиту прочь, так, чтобы та оказалась перед большим зеркалом, с пляшущим отражением в нём.

Кукла запела:

— Джура, джура, джин,

Будь моим, один,

Жура, жура, жин —

Один будь моим.

Инура-ура — тут моя игра.

И косы её, выпущенные из шёлкового плена, зазмеились медью, стали расти, стали искать.

Зеркало в руках у меня дрогнуло и заиндевело. Оно увидело, а я услыхал погибель — уж очень старую песню завела Шоколадница. Такими закликают: есть, быть, прясть, стать — и послушно приходят все — и даже герои. Отказать нельзя…

… Когда-нибудь осень спустится за мной. Серпокрыльцы Божии — стрижи — эмигрируют в Аравию Счастливую, и небо опустеет. Дерева за окнами будут рыжеть и жухнуть, а боярышник в саду — пламенеть. Город затихнет до прозрачности — леденчик горький, ясный вечер, спелый плод. Сны, его и мои вперемешку, вновь явятся на перекрёстки — где мёл, и орехи, и яблоки, где из чертополоха и вереска, ям и яров уже воспряли чаровники и заклятые. И, позабытые нынче, спрашивают бывшие имена — ибо паче памяти любопытство. Где я не отвечу, но спрошу и узнаю каждого — по цвету выбившегося вихра, отблеску пламени в зрачках, лукавой повадке; о каждом, каждом, каждом — ведь дар не подарок.

— Джура, джура, джин… — пела-выводила Шоколадница, кружилась ровно и кланялась легко всем краям тьмы. Пострадавший в столкновении с досадной жабкой, подол шёлкового платьица её лопотал и посвистывал в такт оборотам. Рыжие косы длились и тянулись, шуршали и шарили, радовались. Искали.

— Жура, джинджура…

Косы вились по полу радостными змейками, выискивая живое. Одна достигла зеркала и заметалась, ненавидя и злостясь, не чувствуя, но ощущая моё присутствие, живую кровь и дыхание.

В кабинете у Ткачука что-то упало.

Кукла запнулась на миг, и косы метнулись прочь от зеркала и кресла.

— Было такое, — завело дозволенные речи Лицо таинственным гундосым голосом. — К одной женщине пришёл дядя. На пятый этаж…

Косы прошуршали обратно, взвились и опали вокруг белого свёртка бессильно, словно сухие лианы.

Кукла подала хриплый голос из самого средоточия косм и темноты.

— Что ты мелешь? Какой ещё этаж?

— Пятый, — невозмутимо пискнуло Лицо.

— Что мне до них? — злобно спросила кукла.

— А ничего, — невозмутимо отозвалось Лицо. — Слушай и не гавкай, тоже мне. Дошёл он до неё и устал.

— Слабак, — заметила кукла. Косы слегка отползли назад, будто втянулись.

— Всё-таки пятый этаж… — вело дальше Лицо. — Ну, она ему предложила, что и всегда.

— Опять слушать про шлюх, — буркнула Шоколадница. — Нету среди смертных ни нового, ни интересного.

Косы потрепетали мгновение, и, казалось, оглянулись на хозяйку.

— А потом… — торжественно продолжало Лицо… — потом… потом он…

Косы напряглись чутко, а Шоколадница плюнула.

— Пошёл в туалет!

Кукла, невидимая мне в почти замёрзшем зеркале, взвыла злой собачкой. Косы явили некое нетерпение.

— Тетечка та ждала его, — проговорило Лицо почти нежно. — Ждала… ждала. Час нету и два тоже.

— Собачье мясо, — проскрипела Шоколадница.

— А потом тоже пошла туда же…

— Чтоб ты провалилась, в конце концов, — отозвалась кукла.

— Приходит, значит, такая, — продолжало Лицо, — дёргает дверь, дёргает. И…

— Что ты там бормочешь, подстилка? — прорычала кукла.

— От полена слышу, — отозвалось невозмутимое Лицо. — Дёрнула она, и дверь открылась… а там…

Вот тут я и поджёг серу. Ту самую, сложенную аккуратной кучкой. Были искры, потом здорово вспыхнуло, повалил дым. Раздался кашель, ругательства… проклятия вперемешку с магической грязью полетели в разные стороны, чёрный кофейный сервиз рухнул в пламя. Я вылез из укрытия и стащил покрывало со второго зеркала.

— … Никого нет, — зловеще сказало со своего кресла Лицо. — Только рука из унитаза торчит…

Шоколадница люто кашляла, при этом махала руками и топала, внутри неё что-то тарахтело и звякало, чепец совсем съехал на затылок, облик потемнел, глаза ввалились и сверкали красным — неистово, но слабо.

— Как такое возможно? — слабо шевеля растрескавшимися губами, поинтересовалась кукла. — Откуда подобная сила?

Она подобрала подол юбок, превратившийся в сплошную рванину и от этого схожий с сильно порушенными кружевами. Развернулась и было собралась бежать на скрипучих деревянных ногах. Затем остановилась, достаточно резко, чтобы яростно скрипнуть вновь. Оглянулась направо налево — косы, пытаясь выхватить из прокуренного серой пространства немного жизни для себя, слабо метнулись вслед хозяйкиной голове, подчиняясь скорее физике, нежели злой воле. Она оглянулась, поняла, но ничего не успела сделать — ведь оказалась прямо между двух зеркал. Раскрылась отражениям, встала меж двух стёкол…

— Откройся, нежить, — сказал я. — И дух вон. Absit…

Я навел на исчадие третье зеркало, то самое, что холодело от страха у меня в руках.

По ткачуковскому холлу прошёл ветерок, пепел кофейного сервиза вознёсся к потолку и повис пылью.

— Пахнет грозой, — заметило Лицо, — и несчастьями какими-то..

Она упала навзничь. Темноликая рыжеволосая кукла в сером, белом и розовом. Голова её стукнулась об пол деревянно, к лоб прочертила маленькая вертикальная трещинка — Каин<и след, нрав сердитый и на расправу скорый.

— И всякое зло, — прошептал я… — всякое зло, всякое зло… Расточится.

— И что дальше? — поинтересовалось Лицо. — Чего ты добился?

— Снимать тебя пора, вот чего. Потому что заканчиваешься, стынешь…

— Я что, горчичник? — обиделось Лицо. — Оторвали и… и на пол?

— Почему на пол? Спасибо и за забор, заре навстречу, — ответил я.

Влез в круг и снял с ребёнка пододеяльник — девочка спала.

— Короче, я обиделась, вот, — сказало Лицо. — Так и знай.

— Спать просто не смогу, — ответил я, — после того, как тебя отстирают… Это кошмар.

— Ты мерзкий, — буркнуло Лицо.

Я перекинул постельную принадлежность через плечо, вновь замкнул круг и принялся водить зеркалом по прихожей. Духи недолюбливают серебро амальгамы, им печёт.

Кукла лежала на полу, за окнами переливался через край серым и жемчужным октябрь, в холле ткачуковском серный дух и чёрная пыль от сервиза развеялись совершенно. Слышно было, как глубоко дышит во сне ребёнок.

Я провёл зеркалом почти над болванкой.

— Да что же такое… Сколько можно, — сердито сказал я. — Выйди, дух.

— Типа самый умный… — ядовито пискнуло Лицо из складок ткани. — А щёки надувал ведь. Ну, как теперь? Что?

Ответила кукла — видимо, навёрстывала молчание, да и вообще: такое любит поболтать перед едой.

— Я видела твой расклад, — сказала Шоколадница, — там Сила…

— Сильно он тебя приложил, да уж, — авторитетно отозвалось Лицо. — Ты в курсе, что лобешник треснул? Или так и было?

— Дурная встреча, — с усилием выговорила кукла губами, некогда бывшими розовым кораллом, а нынче серыми. — Сила… и… Луна.

— Это с тобой встреча дурная, — мрачно сказал я. — Уже и ключик твой погнул. И вид тебе покорёжил, а ты всё не уберёшься. Сказать тебе настоящую силу? Римскую? Чтобы в прах…

— Глупости, — высокомерно сказала кукла, — таких прав у тебя нет.

— Слушай и содрогайся, — мрачно ответил я и достал розарий…

Кукла вздохнула протяжно, попыталась встать и сникла. Я начал читать, по памяти, запинаясь, конечно… «In nomine et virtute Domini Nostri Jesu…» — говорил я. Темнота отступала из холла к порогам и углам, за дверь и дальше, по обоям шла рябь.

Кукла, как и положено, усердно молотила ногами и мотала головой, фарфоровое лицо исказилось.

— Imperat tibi Deus Pater, — вёл своё я. Слово за словом, бусина за бусиной. И сосуд духа поддался. Из трещинки на лбу потёк гнусного вида и запаха дымок, холл затрясся, Лицо кашлянуло.

— Что предназначено тебе, не возьмет никто, — изрекла Шоколадница и поперхнулась дымом и духом.

Воспрявший из куклы был чёрен в прозелень и на вид гладкий, словно масляный.

— Deus Angelorum, — сказал я. — Посмотри на себя, глянь. Ты древний, ты дымный, ты нечистый, удостоверься, изыди. Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine.

— Старые имена, — проскрипела нечисть. И не удержалась, глянула в зеркальце. Раздался яростный вопль, кукла заплакала чёрным, я продолжил…

— Per Christum Dominum nostrum.

Дух сопротивлялся, было вскинулся перед последним Amen, затем дрогнул, рассыпая пыль и мух, и оказался в зеркале. Было слышно, как он ярится и барабанит с той стороны.

— Christum Dominum nostrum, — повторил я.

По глади стекла пошли волны. Я встал. Спина и колено прохрустели неодобрение.

Я встал и направился к свету ближе, к окну то есть. Со своей стороны дух свалился в некую глубину, выругался скрипуче и полез к свету, известному ему, — зеркальному квадрату, за которым шла жизнь иная, ведомая, благо.

Кукла нашла силы привстать, поднять руки почти нежно…

— Я видела твой расклад, — прошелестела она. — Там два динария и Зве…

— Я куплю свободу, — сказало зеркало голосом заточённого в нём. — Куплю…

У меня затекла рука, и стекло сильно тёрло шею. Болели даже глаза — она, бреславская найда, шелестела умолкнувшими словами, баюкала свои горести, цедила из окружаещего жизнь по капле, чуть пригубливала. Смаковала. Знают ли куклы о чём-то подобном? Какова им на вкус память? Или пустота?

Окно гостиной ткачуковской квартиры выходило во двор. Я пошёл к проёму, шатаясь от страшной тяжести — куска зеркального стекла. Пол подо мною менялся, превращаясь то в мостовую — обязательно мокрую и скользкую, то в просёлок — полный вязкой жирной грязи, ноги скользили, и окно казалось недостижимым… Дух, со своей стороны, лез изнутри всё выше к поверхности, упрямо и терпеливо — словно болезнь или ржавчина.

Кукла пела — хрипло и непрерывно…

Видно было, что она измотана — направлять орудие и охотиться на охотника… ну, тут надо быть чем-то большим, во всех отношениях. Я ждал — в конце концов время и силы были на моей стороне. Я шёл.

— Хорошо держишься, даже неплохо, — вдруг сказал дух с той стороны. — Несчастный…

Я не удержался и глянул: краешком глаза, невсерьёз, почти понарошку.

И выбросил зеркало в окно. Далеко и вверх. Просто в небо. Минуты две это было красиво…

Стекло ринулось прочь из рук моих, отражая свет, землю, свет, тучи, всполохи призраков.

Заточённое в зеркале взвыло. Небо не ответило, оно любит казаться равнодушным к падениям. Потом… потом всё замедлилось — стекло воспарило, а птицы, крутившиеся неподалёку, беспомощно кувыркаясь и рассыпая перья, серыми комками полетели вниз.

Дух невесомый, зло неизбывное, горечь и нелюбовь — всё, что оказалось за амальгамой, сумело замереть, знакомое дело — не душа, не тело. Вместе с духом замерло и зеркало, и ветер, и призраки, шныряющие в хмури.

А потом терпение небесное лопнуло, и зеркальная темница обратилась в брызги — над стремящейся вниз Уклеевской, всеми ее каштанами, кариатидами и брандмауэрами замерцало злыми искрами облачко зеркальной пыли, похожее на снег из фольги или лёд из ртути. Налетел ветер, сквозь прореху в тучах мелькнул тяжелым предзакатным золотом луч солнца, и облачко растаяло.

Кукла зашаталась, пошла нежными рожистыми пятнами, затем идеальное, хотя и потемневшее от серы, обличье охватили крошечные трещинки, очень даже мимические.

Она села прямо на пол, наискосок от меня с Лицом и кресла со спящей девочкой, и задумчиво уставилась в окно.

«Подгоняет тьму, — подумал я. — Морок дóрог».

— Я могла бы договориться с тобой, — равнодушным тоном сказала кукла. — Но не хочу. Я хотела бы убить тебя, но не смогу.

Уголок её рта треснул.

— Ты просто не стараешься, — авторитетно заметил я. — Ленивые руки…

— Мне не всегда понятен вот этот ваш… — Она напрягла закопчённый лоб и подыскала слово. — Смех.

— Это у тебя от общего зла, — пояснил я. — Ты же долго живёшь, да?

— Очень… — откликнулась она, пошевеливая мизинцами.

— А ума не нажила, — продолжил я.

— Я устала от этой дерзости, — капризно сказала кукла. И ухватила, обвила моё запястье косой, рыжей косой, словно плетью-лозой, неразлучно. Кстати, волосы были живые, тёплые… ну, как раскалённая пустыней рептилия.

Затем она вцепилась в собственную косу, и невообразимым фуэте, наматывая собственные волосы себе же на талию, оказалась вплотную ко мне. От неё сильно пахло красным деревом, сандалом, лилиями и тленом — как от засохшего хлеба или фруктов.

— Расскажи мне всё про смех, Тритан, — заявила растрескавшаяся кокетка, шумно вращая глазами. — Или теперь тебе совсем не весело?

И деревянные ручонки ухватили меня за шею. Тут же дыхания почти не стало, пришли и обступили холод и хорошо различимая мгла — боковым зрением можно было высмотреть в ней массу загадок, вереницу неприятностей и пару пустяков в придачу. К тому же ветер.

«Ненавижу переходы». — мрачно подумал я и ткнул куклу ключом, холодным железом, прошлым и будущим здоровьем и болезнью — где крест, там ключ. Метил в спину, но она повернулась и попыталась свить проклятие, пришлось бить в лицо, тёмное и улыбающееся.

Шоколадница вскрикнула и разжала руки…

«Синяк неизбежен», — сказал мне внутренний голос, и я свалился на какую-то клумбу, очень мокрую. Куклу отшвырнуло в бузину — нехорошее, как говорится, к нечистому.

Шёл чёрный снег.

Мы — я и она — оказались с той стороны. Такие, как я, бывают там, такие, как она, бывают здесь — иногда. Случается зайти. Всё равно никто ведь не верит: «Опять ты выдумываешь», — говорят. Правильно, я бы тоже так сказал, с большим удовольствием. Особенно рыская здесь, по ту сторону… в Другом краю.

Я встал и потрогал бок, синяк, судя по ощущениям, обещал быть к вечеру. Нынче же я был в саду, сильно запущенном и ограниченном боскетами лабиринта — тис и вяз.

«Неподалёку должен быть грот и прах, — подумал я. — Или же ворота — грифон и лев. Предсказуемо, очень».

Она, изуродованная и переломанная, сидела в бузинной тени на обомшелом камне, тут тоже есть тень. И не одна. Каждый приходит сюда, следуя за тенями, снами, за видимыми знаками… за ненастоящим и недосказанным.

— Ты не помнишь меня, правда? — начала она из своего морока.

— Кто ты вообще такая? — нервно спросил я. — Чтобы говорить о правде? Тебя ведь нет, ты — брехня.

— Здесь нет только тебя, — невозмутимо отбилась она.

— А что? — обрадовался я. — Это «здесь» есть? Уверена?

Она помолчала.

— Я пришла издалека, — начала она, — как сирота. Меня, чтобы ты знал, так и сделали — сиротой. Прибыла из опустевшего дома. Хотела бы вернуться, без чужого участия и с новой оболочкой. Так сказано. Здесь меня не терпят, ругают. До последней крайности, надоело слушать. Считают, что я стесняю, не любят меня, проклинают. Это не нравится мне. Я тоже умею сердиться. Бываю зла. Нарочно пакости устраиваю. Здешних трогать не хотела, хотя и изводили они меня глупостью. Оболочку… ну, девочку, хочу взять с собой, однако, боюсь, она не выдержит трудностей пути. Плохая оболочка, ну уж какая есть. Скоро всё закончу с ней, выйду на вашу сторону, а если и будут разыскивать меня, все равно никаких вестей обо мне не услышат. И о ней.

Сквозь прореху на невозмутимом облике куклы вы катились осколок пружинки и шарик, стали видны какие-то клочки.

— Мне придётся лечить красоту, — с упрёком в голосе сказала она. — Посмотри, что ты со мной сделал…

— Это твой внутренний мир, — ответил я. — Теперь он просто вылез наружу, труха-вата — все дела. Лучше бы ты была копилкой.

— Нескоро встретимся, надеюсь. Я знаю, что ты сделал. Я бы могла, если захотела, противостоять тебе. Но не срок. Не срок… Ещё бы несколько дней. Зато я остаюсь среди живых, только благодаря тебе.

Она сказала это, встала, открыла путь и, считай, скрылась.

— Погоди, не так скоро, — буркнул я. — Не простились до конца…

Она замедлила шаг, выговоренная ею дорога мерцала чёрным и сыпала сама из себя, снизу вверх, снег. Абсолютно чёрный.

— Думала — избавилась, — просипела она.

— Теперь моя очередь, — ответил я и покашлял, от чёрного снега саднило горло. — Из одного к трем, из трех к девяти, воля моя, расти и расти. Не вынуть, не отнять, на свет тебе не попасть. Будь во тьме, тянись не ко мне. От меня в сторону, не вверх, но вниз. Слово сказано. Аминь. Аминь. Аминь.

Пришлось уколоть палец, намочить кусочек сахара… Кровь и подарок, два в одном, ценность сама по себе.

— Негодяй, — прорычала Шоколадница. — Сто демонов тебе на шею. Недоучка поганая. Как ты вообще посмел… да никто… здесь. Ха! — и она не договорила.

… Потому что я разбил градусник. Тропа и Вестник, опять два в одном, ибо ему, вызываемому, одному — близки вторые смыслы.

Градусник разлетелся в брызги.

Безусловно, так делать нельзя, это вредно, опасно и совсем негигиенично — ведь ртуть…

Но таковы порядки. Такие, как я, просят, и он снисходит, ибо он любит играть с такими, как мы, любит монеты, фиглярство и всякое умение[62]. Такие, как я, призывают его ртутью только в случае опасности. Когда надо поспешить, разрешая трудное, а кто быстр и легок, как не он? Светлая сторона, разумение и странствия, прибыль и ловкость. Трижды великий — все чтим его.

Он откликнулся и пришёл. Не на такое обличье надеялся я, однако — что сделано, то состоялось.

Ветер ли, белый ли бескрылый дракон, а может, и пара змей — по очереди и одновременно, являясь разными обличиями и сверкая, обрушились на куклу всерьёз. Та завизжала, вздувая уродливые вены на полированной шее. Встопорщила косы и подняла руки.

«Люблю смотреть, как колдуют, — подумал я, — можно подслушать слова».

Явленный, древний, лукавый и быстрый — обрушился сверху. Атаковал. Обволок. Насмеялся. Пленил. И забрал. Кукла взлетела, гневная, темнолицая, сияющая телом в лохмотьях и шлейфе чёрного снега.

С ненастоящего неба долетел вскрик, потом свалилась туфелька… что-то похожее на манжету и, в конце концов, кольцо.

«Буратина проклятая, — подумал я мрачно. — Теперь мне искать выход, скотина. А ведь скоро ночь».

Я подобрал вражьи обувку и обручку и пошёл по тропинке. Вниз, конечно же, в таких местах путей благих не осталось.

Тропинка из круглых тёмных камней шмыгала туда-сюда среди совершенно почерневшего шиповника с кровавыми ягодами на колючих ветвях, вжималась в заросли крапивы и чернобыльника, путалась в жёлтом и пыльном хмеле, и, совершенно потерявшись в лопухах, вывела меня к грубой глинистой насыпи в два человеческих роста. К двум здоровенным скалам, сомкнутым плотно-преплотно, посреди этой глины и дерезы. К вратам. У ворот, на тщательно убитом и утоптанном пятачке капища, стояла, опираясь на стену из земли и глины, баба, совсем древняя, тёмная и каменная.

— Бугила, — озадаченно сказал я. — Так пахнет… отцвела же вреде.

— По евшану скучаю, — ответила статуя гулко. — А так… резеда, лютик. Полынь есть. Но мало.

— Я бы хотел пройти назад, — перешёл к основному вопросу я. — К себе, тут мне не место.

— Могу взять, могу дать, могу голову сломать, — бесстрастно отозвалось изваяние.

— Мне совсем нечем тебя покормить, — сознался я — Ни сальца, ни медка, даже и сухарика нет. Да и не разберу, где рот твой, времени же сколько прошло, ветер-дождь… Ломать голову неинтересно.

— Кому как, — лаконично сказала статуя.

— Так что, ты давно не ела, да? — поинтересовался я.

— Тут есть последние камни, — пробасила она в ответ. — Из тех, что были цветами или чем-то неторопливым когда-то. Ловлю их.

— Да! — сообразил я. — Чёртовы пальцы, они же как макароны, вполне! Можно и не варить, чего там… Потом вот ракушки эти, как их… аммониты, это же, считай, устрицы! Шикарная закусь!

— Ещё дурное золотко и бурштынчик, — как-то безлико заметила баба. — Но редко, пока ухватишь.

— Смотри, — начал я. — Колечко вот. Наверное, это гранат. Хороший камень, правильный. А тут такой, ещё… прямо как с облачения содрали — ярчайший просто. Даже винный, кровь церкви какая-то, может, глянешь? Играет, внутри весь. Нет, не можешь? Жаль. И отблески тут тебе, и витражики, и факелы мелькают. Давай к уху приложи — ну как? Вот оно, вот — и чаши звенят, и волынки с дудками — прямо гудит всё.

— Хорошо хоть снаружи не слышно, — сдержанно ответил истукан.

— Ага, — почти растерялся я. — Ну тогда вот! — И перед бабою каменной явилось фломастерно-зелёное, немного размазанное Лицо.

— Кошмар, я в шоке, — сказало оно.

— О! — оживилась статуя. — О! О, да! Дай! Дай! Мне!

— Ты не волнуйся, а то треснешь, — буркнул я. — Стой ровненько… Вот так. — И я натянул пододеяльник на неё. — Знаешь молитву? Говори: «Славный чудотворче, хоть бы село хорошо и мало жало».

— Вот только не надо чепушить, — строго сказало Лицо голосом скифской бабы.

Я подкинул туфельку Шоколадницы вверх. «Свой по своё», — прокричал я.

Мы, я и статуя, подождали несколько минут. Затем, почти мне на голову, свалился не один башмачок, а два.

— Подобное к подобному, — удовлетворённо заметил я. — Работает всегда. Взувайся!

— Я даже не знаю, — проворковала статуя. — А какой тут подъём?

— Ну, знаю, что это носят, — глубокомысленно сказал я. — Так можно выйти теперь?

— Все у тебя в руках, — ответила статуя. Пододеяльник словно впитался в камень, и теперь сквозь песчаник кое-где проступали бледно-лиловые розы, выглядело романтично.

Я покрутил кольцо с красным камнем в руках.

— Что же тут скажешь, — мрачно заметил я. — Колечко, колечко — выйди на крылечко?

Перстенёк затрепетал и вырвался из моих рук. Статуя чуть отступила, камни дрогнули, разомкнулись, стала видна изнанка зеркала, затем, сквозь неё, уже прозрачную, ткачуковский холл.

— Поспешу, — развеселился я. — А вам счастливо оставаться.

— Бывай, не кашляй, — хором прогудели Лицо и баба.

Я влез в проём, и вслед мне из сада донеслось гнусавое:

— Если у тебя есть расчёска, научу делать пальмочку, хочешь? Там несложно — одна резинка, on, оп и оп…

Камни сошлись за моей спиной прохладно.

Всё было не по-прежнему. Юрий Иванович сидел на столе, весь растрёпанный, смешно ухватив себя сложенными пальцами за кончик носа.

— Даже не могу решить, с чего начать… обдумать это. Понять. Ты вылез из зеркала… А я утром галстук завязывал, смотрел туда… Разве такое может быть?

— Вы опять не поверите, — откликнулся я, — но колоссально помогает уборка.

— Само собой, — печально сказал он. — А недавно ремонт закончили. Галка чокнется.

— От вас ушёл злой дух, — сказал я и чихнул. — Правда, значит. Теперь точно ремонт снова. А лучше поменяйтесь. Переселитесь, и переезд в тайне держать надо. Чем дальше — тем лучше, на другой берег, например. Оно не любит, чтобы через воду текущую…

— Центровое место, ведомственное, — печально сказал Юрий Иванович. — Нельзя, нельзя меняться.

— В доме, где такое завелось, лучше не жить. Никому. Раньше и хату сжечь могли. Соседи, и те боялись говорить — ну, а вдруг накличут. Рассказывали об этом только в дальних местах. Или в шинке, там можно. Потому что вдруг услышит, а оно любит слушать, видит же плохо.

Так, если прицепится, то, например, поп ничем не поможет. Тут только таких, как… Ну вы поняли, кого надо звать. Да и то… Мало настоящих и было мало, а теперь почти нет.

— Стекла много, битого… — ответил мне на это Юрий Иванович, рассматривая кабинет. — Чего бесилась она так?

— Выход искала, — ответил я. — Если что-то будет бубнить у вас тут, не пугайтесь, это из книжек магия выходит, вот они и бормочут. За неделю развеется. И ещё хорошо бы ремонт начать поскорее. В самом северном углу в квартире будет дыра. Будут лежать перья разные, кусочки еды, шкурки от сала, например. И какая-нибудь мелочь. Короче, это похоже будет на мышиную нору. Всё надо выпалить. Огнём. Я не шучу, потом засыпать солью и напихать туда гвозди, мел и нитки — типа пломбы.

— Оно не вернётся? — вдруг спросил он. — Точно? Сто процентов? Побожись!

— К вам нет, — ответил я. — Я его… её сильно покорёжил и выгнал, теперь будет восстановления лет на тридцать, а то и больше. К тому же память ему… ей… расщепило немного. Потом, дальше, когда оно вспомнит — что голодное, старое, пустое. Ну, может, опять начнёт личину искать… Может, меня уже и не будет.

— А я? — спросил он. — Когда я умру?

— В следующем веке, — ответил я. — Устраивает?

— Целиком и полностью, — ответил Ткачук. — А в какой день?

— В будний, — ответил я. — Мне пора.

Он принёс сумку, большую такую, полотняную, с цифрами «тысяча пятьсот» на боку.

— Давай упакую, — сказал он. — Я…

— Папа, — вдруг сказала девочка, — папа! Я не знаю… — Он ткнул мне в руки сумку и бросился к ребёнку. — Приступа нет, папа. Должен быть, а нет, как… — И она откашлялась, гулко и болезненно, но без свиста и задыхания.

— Зачем же ты мазала губы ей? — спросил я.

— Так я ж хотела, чтоб красивее было, — ответила девочка.

— А кровью зачем? — расспрашивал я дальше.

— Так я же хотела, чтобы красивее было ещё больше, — призналась она. — Красная помада же, — и она вздохнула. — Как у мамы…

Она уснула вдруг и крепко, совершенно довольная собой. Ткачук отнёс сопящее дитя в детскую и вернулся в разорённый холл.

— Это не ваша девочка. — сказал я. — Это мамина дочка, в прямом смысле. Но, как бы получше выразиться… папа ей вы, и будете таким всю жизнь, всю её жизнь… Да, это будет «папа на самом деле», вот как она скажет… Такое случается, — подытожил я.

— А кто?.. — сразу спросил он.

— Так тоже бывает, — отмёл этот вопрос в сторону я. — Ну, были, в смысле, женщина… и мужчина… тоже, ну… Год, пять месяцев, три недели и шесть дней. Вместе были. Она его любила. Ушёл он нехорошо так, крики все эти, разлад… Судьба на это плохая у жены вашей… Ну, потом… так сложилось. Что… Но всё равно, это ваша дочь, а не его. Он — эпизод, а вы с ней… будете долго… На самом деле. И это хорошо.

— Понял, всё понял, — сказал Юрий Иванович и протянул мне руку.

Я встал, пожал ему руку, взял сумку и пошёл к двери.

— Заходи к нам, — сказал он. — Пожалуйста! Пока у неё пройдёт… это… искажение.

— Полгода, — сказал я. — Простите, нет. Забудьте. Да, и вот. Тот ваш человек, который важный… Просил, чтоб вы ему больше не звонили? Да? Так он сам вам позвонит. Буквально на днях.

— Точно? — спросил Ткачук.

— Откуда я знаю. Это же он решил, а не я.

И я вышел. Цветы на оконном окне площадки совсем пожелтели. По стенам вокруг квартиры Ткачуков выступил иней — какой-то противно-серый, словно цементная пыль. Проще было написать коряво: «дух был тут». Лифт не работал.

Я спускался с одиннадцатого на первый по неудобным пролётам, и колено мое стенало.

Город становился всё ближе, а я всё ниже…

Она ждала меня в подъезде. В холодном, бетонном, светлом — ходила туда-сюда по вестибюлю, между лифтами и почтовыми ящиками, как гиена по вольеру.

— Зачем ты согласился? — спросила она, едва меня завидев. — Зачем пришёл? Зачем всё это? Теперь он знает… Чтоб ты сдох…

— Эти слова бессильные, — буркнул я себе под нос. — На пса уроки. Ну, вы сами всё знали, и ведь с самого начала… — сказал ей я, достаточно громко.

Мы поменялись местами, обходя друг друга словно дуэлянты.

Она несколько раз нажала на кнопку вызова — откликнулся, и явился спустя пару-тройку минут, грузовой лифт. В подъезде всё ещё было очень холодно, я шмыгнул носом и сделал шаг к выходу.

Она придержала створки лифта, вошла внутрь, посмотрела на меня. На сумку.

— Сучонок, — прошипела она. — Тобой займутся… я людей знаю, кровью умоешься, падла.

— Не помогут погоны, — рассердился я. — Никто тебе не поможет, дура. Сказала бы за дитё спасибо, коза патлатая.

— Да нахрен надо, — бесцветно просипела баба и чем-то в меня бросила, лёгким. Лифт закрылся, взвыл мотор — и она вознеслась на свой одиннадцатый.

— Ну, конечно же, — буркнул я. — Шаманы-цыганы, алкоголики…

На полу подъезда, между мною и лифтом, лежали карты. Такие подкладывают под порог местные пифии, когда хотят подгадить: семёрка, шестёрка, туз. Чёрная масть, удар судьбы. Аматорство…

Светофор на перекрёстке не работал. Я подождал, как водится: попутного ветра, доброго слова — ну, на крайний случай, знака. Слева от меня улица круто уходила вниз, я мог бы зайти к Валику, он жил на ней, чуть ниже, в таком же сером кирпичном доме, что и я, только окнами в овраг. Мог уехать в центр… встретить кого-нибудь интересного или опасного, но в руках у меня была сумка, в ней заботливо упакованная коробка, и я выбрал известный путь — мимо черным-чёрного светофора вниз, через сквер и вверх по лестнице, мимо рынка — домой.

В Чаловском саду всё ещё работал фонтан, последние жёлтые листья крутились в зеленоватой пене. Кроме них в воде мелькало ещё что-то, я подошёл ближе… Хрустнул орех под моим ботинком.

Город поиграл со мной в вечность на втором же шаге. Мелькнули глинистые склоны яра, дереза, сосны. Потом тропки окрепли, проступили просеками и колеями, битым шляхом, затем явилась брусчатка, тротуары из жёлтого кирпича. Поднялись этажами дома, в два и три ряда. Далеко-далеко, играя звонкой медью, запела труба… И колокол откликнулся, так радостно и беспечально, а река молчала, и гуси не тревожили покой границы снов. Закаты и восходы пронеслись беззвучно, а с ними липы и каштаны, герань и сирень, пасти подъездов, неметенные аллеи, фасады и ограды, раскрасневшиеся от осеннего виноградия. Пахнуло сундучно, но не затхло: мелом, пыльным бархатом, свежей выпечкой и добрым холстом и ещё чем-то сладостным: глазурью с ромовой бабы — немного сказочно и провинциально одновременно. Духота и прохлада, сырость погребная и полуденный жар. И яблочный дух, и флоксы, и солнечные пятна по аллейке — ничего не враньё, все по-настоящему, никак иначе — вечно.

— A ти як знаеш?[63] — спросила немолодая женщина с серой птицей на плече.

— Не скажу, — вяло ответил я, наблюдая окрестный город.

— Либонь, хтiв глянутu у поточок?[64] — поинтересовалась она и плотнее укутала плечи и голову чёрной шалью.

— Й спалити лавровый листочок, — грустно сказал я. — От тiльки не цвiтe вже лавр, й поточок всох.

— Ця iстина не край, — ответила она. — Обiйстя, кров й притулок бувають ще на наиiм шлясi, хоча й нечасто. Може, все ж подивишся у воду?

— Нема що дати, й що запитати… — сознался я. — Iншим разом все можливо[65].

— Глупым словам — глупое ухо, — сказала птица презрительно.

— У вас недобрий авгур, — заметил я хозяйке этой серости. — Нельзя же так, с напрыга. Время и место ведь… Ты, смотрю, забыла их совсем, — обратился к пернатой я. — Вид твой мне знаком, приду — раскрошу, так и знай.

— Не кожен день бува iнший раз[66], — раздумчиво сказала женщина и посмотрела на меня очень синими глазами, пронзительно.

— Добре, хай буде, — согласился я. — Дам дещицю, трохи взнаю — так?

— Хм… — сказала женщина. — Toбi, синку, треба щастя, бо наук moбi замало[67].

— От, свята правда, — обрадовался я. — Вчиш його вчиш… а все не те. Самi ciнуси, префiкси та котангенс… — И я подошёл к источнику, на самом деле фонтану посередине сквера. — Як жеж його?[68] А… хакс пакс гракс, — сказал я и перевернул руку над водой. С ладони в источник упал ключ, тот самый, от Шоколадницы из Бреслау.

И метнулось ко мне из вод тёмных и весёлых нечто красное, круглое, мелкое.

— Гракс! — не выдержала серая птица. — Позорное шутовство! Фиглярство! Пст!

— Смотри, кто у меня тут, — ответил я. — Мышь! Хочешь? Ешь…

Хищница не выдержала, потопталась по плечу женщины, затем развернула крылья, перескочила на руку и оттуда атаковала шустро улепетывающего в листья красного зверька.

— Постой! — кричала птица, яростно щёлкая клювом. — Стой, дрянь! Остановись, волею высших! Должна съесть тебя!

— Отстань, чучело! — храбро отвечала мышь, пошуршала и скрылась.

Осовевшее пернатое яростно запрыгало по возвращающимся в нынешний, катящийся к вечеру день, плитам на аллее.

— Я запомнила тебя! — ухала сова. — Я запомнила твою… твоё… твой хвост! Ухух!

— Наелась мух, — прокомментировал я.

— Хвацько перекинув… Й не чекала на таке[69], — сказала женщина.

Сова, совершенно не стесняясь присутствующих, порхала по скверу и заглядывала в разные щели и норы то одним, то другим глазом. Дети верещали… Лаяла чья-то болонка.

— Приходь ще гратися з нею, — предложила та, которую именовали некогда Пронойей. — Бо ж весело! Й не плач, птахи — то духи, буває, що летять. Але вертають, коли у них потреба[70].

Сказала и пропала. Со своею совою, градом и древом.

Я, надо сказать, не плакал.

XVI

Для решения романтических вопросов Вам всенепременнейше следует обращаться к седьмому дому независимо от того, это брак или флирт.

Чёрные клёны, тёплые окна, холодно. Двойка: сначала грохочет — потом шипит. Последние каштаны катятся под ноги и дальше, за границы осени. В вывеске «Гастроном», как всегда, не горит первая буква, и это вносит незыблемость вперемешку с интригой. Тротуар вскрыт, выпотрошен до дна и огорожен небрежно. Ищут горячую воду. По тротуару — нельзя, по мостовой — опасно. Все идут по бровочке; балансируя между «нельзя» и «опасно», вчера, сегодня, да или нет, опять выдумал или…

Такое место в любое время.

Это было настоящим, недавно… Неторопливые дни, вся эта осенняя ожидаемая непогода с нездоровьем и ближними холодами, зима — всегда бесконечная и прекрасная до смерти, все вёсны… вербы-сёстры, берёзы и проталины. Вечнозелёный барвинок на могилках, затем май, отдаривающийся ландышами, стрижами и пионами, чтобы уйти в июнь и кануть летней суетой и пылью. И почти карнавал: шиповник, липа, жасмин — каждый ждёт своего выхода и успевает в срок. Ночи, поначалу почти белые — позже звёздные, и уже земляника, а малина будет долго, и любые объясненья откладываются на потом, до осени — когда зима покажет, и руки дойдут посмотреть, но, быть может, и не к спеху.

Я тогда, до всей нашей эры, нарисовал василёк, она гвоздичку — мелками, мелкими линиями. Маленькие метки, восковые мелки, два цветка — красный и синий, на стене, в торце балкона.

— Это как герб, — сказала Инга. — Ты не совсем правильно нарисовал, конечно же.

— Зато твой выше, — успокоил я.

— На три кирпича, — загордилась она. — Придвинь ящики обратно. Пусть никто не знает. Будет цветочная тайна такая, — она помолчала и закончила: — Как раньше флирт…

Кстати, никто и не узнал. Ящики до сих пор там — из них растет вьюнок. Лёгкое растение.

— Млечная река, два мелка, низкие берега… — сказал я, и цветы скрылись от прямого солнца надолго.

— … Что ты там вечно бормочешь? — подозрительно спросила Инга. — Я от тебя в двух шагах, а ничего не разберу…

— Неважно, — отоврался я. — Потом расскажу. Я купил эклеры, маленькие такие, если быстро найдёшь — твои. Все-все-все.

— Сразу бы так, — буркнула Инга. — Погоди, я настроюсь… Что такое розовый холм?

— Вот, как раз там, где баобабы вышли на склон, — сказал я.

Инта фыркнула и унеслась на поиски.

— Кто положил куриную голову в мой стол? — донёсся вопль.

Я хихикнул.

Послышался стук дверок из кухни, хлопнула дверца холодильника — и встреча с совсем не страшным сушёным крабом прошла в визжании. Тогда она, откричав на краба, нашла эклеры. И подарок. Она угадывает, не очень легко, но угадывает.

… Инга родилась в мае, на Троицу, когда на пол стелят осот и любисток, а некоторые, вроде меня, тайком рассыпают по углам мак — «на дзелене зилля». Инге часто дарили всякое зелёное почему-то. Тогда. До всего. Сравнительно недавно… Теперь между нами два моря, пролив со скрипучим названием, а ещё всё детство и половина жизни в придачу…

— Припёрся? — прокричала Инга из комнаты, заслышав шаги мои в коридоре. — Поешь быстренько и кабанчиком за покупками. Плов в духовке.

Я шмыгнул к себе и припрятал принесённую добычу. Из кладовки донеслось нестройное пряничное: «Вале!»

Затем пошёл я на голос сестры моей, спрашивающий сварливо: «Куда опять делся зелёный батник, хаки который? И водолазка, та, чёрная? Опять схватил, скотина?»

— Я собираюсь. Поезд через четыре часа, — заявила «Инезилья». — Если ты опять будешь тут стоять и балабонить, я всё забуду.

— Уедешь в тапочках, — ответил я. — Оно, конечно, по-пенсионерски, а что делать, ведь склероз же. Ты взяла стельки и калькулятор? А градусник?

В комнату прошмыгнула сытно поевшая Бася и радостно улеглась в раскрытый чемодан маленьким, семикилограммовым клубочком. Кошки любят чистые вещи…

— Свитер в клетку… — сказала Тина мрачно. — Только-только отчистила от неё…

— Будет чем заняться в поезде, — угодливо сообщил я. — Или ты берёшь с собой учебники? Это правильно, ими удобно кидать на поражение… Хотя, вот конспект…

— Сашка, — сказала сердитая сестра моя. — Иди займись своим делом. Мама тебе целый список начертила, между прочим, на три магазина. Разве не видишь — мне некогда. Я тороплюсь. И кошку прихвати, она же развалилась на весь чемодан. Безобразие. И шерсть!

Мы не простились. Я понял, когда вернулся.

Стоило ли ходить в овощной и другие, малоинтересные места, чтобы понять, что не посидел с сестрой на дорожку и что она забыла зонтик? Так торопилась.

Должно быть, Гамелина тоже торопилась и сильно. Все пролёты — с третьего по шестой, были усеяны крошками — на площадке, перед нашей лестницей лежало растоптанное в прах печеньице. Пахло имбирём.

Квартира стояла нараспашку, из кухни доносились голоса. Запахи усложнились, тянуло не только имбирём, но и корицей с кардамоном. Ещё мясом.

— А масло лучше потереть, — наставительно говорила мама. — На вот этой, крупной, тёрке.

— Чтобы получилась такая спиральная стружка? — деловито вопрошала Гамелина. — Её ещё очень удобно намазывать на гренки.

— Совершенно верно, Анечка, — журчала мама, явно восхитясь Аниным ударением на «и».

Встречать меня вышла перманентно ревнующая Бася и горестно мяукнула.

— Я тебя не забываю, — шёпотом заметил ей я, порывшись в остро пахнущем кровью кулёчке, извлёк оттуда куриную голову и выдал хищнику порцию счастия.

Кошка, радостно рыча, ускакала в кухню, чтобы расправиться с трофеем. Голоса смолкли.

Я хлопнул одной дверью, затем второй.

— Сашка дома! — удовлетворенно сказала мама. — Только он может кормить животину лишь бы где.

— Кошка ест на кухне! Сколько можно просить — не называй меня Сашкой! — прокричал я из коридора. — Заберите у меня сумки!

— Ну, ведь ты же мужчина… — хрипловато заметила невидимая мне Аня, — вот и принеси добычу сюда… к очагу.

Я вошёл на уставленную тарелками с выпечкой кухню и составил сумки к холодильнику. По столу были разложены пучки трав. Гамелина, вооружённая ножом, похожим на тесак, близоруко щурясь, резала балык. Из-под ножа выходили очень тоненькие кусочки.

— Это что, листик для гербария? — осведомился я и собрался ухватить один из них. Не отрываясь от худосочного мясного изделия, Аня стукнула меня по руке.

— Не кусочничай, — заметила Гамелина, — собьёшь аппетит.

Мама посмотрела на Аню, затем на меня и вышла в коридор.

Я накрыл гамелинскую ладонь своей.

— Попалась, мыша, — шепнул я.

Аня подняла голову, глянула на меня и приставила нож к моей шее.

— Я продам свободу дорого… — ответила она.

— Даю десять поцелуев, — хрипло буркнул я. — Могу плеснуть колдовства, — и я выставил на стол давешний штоф — тёмное стекло, золотистая оплётка, красная пробка.

— Это несерьёзно, — сказала Гамелина и обрушилась карающим тесаком на дефицит.

— Саша, — позвала мама из коридора, — подойди на минутку.

С сердцем, громыхающим приблизительно в том же месте, где только что был нож, я явился в прихожую. Внизу во дворе просигналила машина.

— Так, — сказала мама, застёгивая пальто. — Ингу проводила. Уже и мне уже пора выходить. Смотри тут…

— Я посмотрю, будь спокойна, — ответил я.

— Ну, спокойна не буду, — заметила мама. — Но тебе доверяю, — и она вздохнула. — Цени.

— А то, — пискнул я. Мы обнялись.

— Без глупостей, — сказала мама мне в ухо.

— Всё будет по уму, — заверил её я. — Тихо-тихо.

В ответ мама вздохнула.

— Свежо предание… — заявила она и потрогала мой подбородок.

— Присядем на дорожку? — раздалось сзади. В коридор неслышно выдвинулась Гамелина, вслед ей семенила Бася.

— И кто из вас это сказал? — хмыкнул я.

Мы чинно расселись где попало. Бася вообще решила прилечь и помурлыкать.

— С Богом! — сказала мама и вздохнула ещё раз, вставая. — До свидания, дети мои, не забудьте вымыть посуду после. Всю.

— И перебрать фасоль… — заметил я.

Мама открыла первую дверь и возилась с замком второй.

— А розы вырастут сами… — сказала она. Дверь распахнулась, и мамины слова гулко отразились от стен подъезда.

— Послезавтра буду дома! — произнесла она уже от лестницы. — Не забывайте сушить полотенца…

— Чайбананысайра! — крикнул в недра лестничных клеток я и захлопнул обе двери. В квартире установилась тишина, туго перевитая запахами имбиря, корицы и вербены.

— И зачем вы их сушите, полотенца? — спросила Аня и начала развязывать тесёмки фартука. Кофточка «в папоротники» натянулась у неё на груди, вокруг верхней пуговки пролегли складки. Во рту у меня пересохло.

— Чтобы выстирать потом как следует, — хрипло сказал я. Гамелина сняла фартук и запустила им в меня.

— Шутник, — лениво выговорила она и отступила по коридору, дальше, в сторону «закаморки». Руки её сновали по кофточке, Аня расстёгивала пуговицу за пуговицей. Медленно. Я стянул потрескивающий от страстей свитер и ринулся вперёд, Аня сбросила стукалки и ускорила отступление. Нагнал я её на пороге комнаты. Своей. Кофточка «в папоротники» сиротливо висела на ручке двери, ещё тёплая.

«Лягушачья шкурка», — пронеслось где-то на окраинах моего сознания. Лифчика под Аниной блузой не оказалось, и мне пришлось укрыть Гамелину от чьих бы то ни было нескромных взглядов собой. Аня обхватила меня за шею и ткнулась близоруко мне в лицо — волосы её пахли вербеной, а губы на вкус были солёными.

— Ты тайно ела колбасу! — шепнул я, оторвавшись от них. Пришлось удостовериться в этом ещё и ещё, и ещё…

— Так и надо поступать с продуктами тех, кто не застилает кровать по утрам, — прошептала Аня, вновь завела руки за спину, отступила и расстегнула юбку. Юбка свалилась на пол, переступив через нее, Гамелина оказалась возле наспех заправленной постели.

В полумраке «закаморки» Аня выглядела сияющим силуэтом, шторы позади неё пропускали слабый свет, казалось — светится сама собою: древним тайным жаром.

Она тряхнула головой. Завитки чёрных волос метнулись по голым плечам, словно змеи. Я, неловко прыгая, содрал с себя джинсы.

— Даник, — сказала Гамелина низким голосом, — хватит скакать… Иди сюда, я мёрзну.

Я отбросил джинсы и обнял её, захватывая и согревая. Аня по-прежнему была бархатистой, тёплой и мягкой, пахла травами, и ещё чем-то горьким — вроде жжёного сахара.

— Теперь мне тепло, в животе даже жарко, — забормотала, прижимаясь ко мне всё теснее, Аня. — Но возникла масса вопросов. Ответы есть у тебя?

— Я всё предвижу, ты же знаешь, — шепнул я, и мы повалились на тахту.

Мысли вспыхнули искрами бенгальских огоньков, мне показалось, что тело моё стало стеклянным, сейчас разлетится на миллионы осколков и исчезнет навеки. Удовольствие явилось тихо, расположилось рядом, сначала маленьким робким зверьком, потом стало огромным, ненасытным чудовищем и поглотило нас без остатка: осторожно, медленно и нежно — словно зыбучие пески.

… Зелье в бутылке, оставленной на столе, в кухне, заволновалось и неторопливо поползло вверх, постепенно наполняя собою горлышко бутыли. Тёмная жидкость осторожно подобралась к горловине, на мгновение задержалась у неплотно притёртой пробки на самом верху и хлынула наружу, красными ручейками по стенкам, вниз…

— Мне страшно хочется есть, — жалобно сказала Аня. — И я не знаю, сколько сейчас времени? Почему у тебя тут нет будильника? На который час ты их позвал?

— Вообще-то на четыре, — пробормотал я, трогая её спину: чуть влажную, тёплую и гладкую. — У нас множество минут и даже часов. Будильник ушёл за хлебом и не вернулся.

Аня повернулась и навалилась на меня сверху.

— Подлый, — сказала Гамелина, тесня меня к краю тахты. — Ты даже список покупок ему с собой не дал. Он все забыл и решил бежать. Бедный будильник, скитается где-то…

— Вместе с пятьюдесятью копейками, — поддакнул я. — Наверное, шёл-шёл, звенел, пока не остановился, бедняжка. Так ты хочешь есть?

— Дикий голод, — деловито заметила Аня. — Я читала, такое бывает, после…

— Где, интересно, про это пишут? — поинтересовался я и слез с тахты. Джинсы валялись в дальнем углу. Пришлось замотаться в плед.

— Ты похож на шотландца, — лениво сообщила Гамелина.

Я зыркнул на неё, ощущая в животе жар и щекотку.

— Не шути так, — буркнул я, ощущая, как жар вместе со щекоткой распространяются по телу. — А то я принесу тебе овсянку.

— Это английская еда, Бэрримор, — высокомерно заметила Гамелина, — лучше принеси виски! — И она перекатилась на спину.

— Тебе со льдом? Или с содовой? — заботливо спросил я, шлёпая на кухню. Аня захихикала. Я поглядел на неё.

— Ты, Гамелина, лучше не смейся, — прохрипел я у порога, — а то я забываю, куда иду.

— Главное, не забудь, где я, — ответила Аня и потянулась. — Вернись! Иначе я погибну.

По ногам дуло. Я редко хожу дома босиком — легко простужаюсь.

Нынче моему организму было не до простуд; он изнывал от щекочущих изнутри, словно в бокале шампанского, пузырьков, наполненных чистейшим, высшей пробы счастьем, и жаждал быть: утомлённым, разомлевшим, невыспавшимся и слегка искусанным.

На кухне меня встретили полунакрытый стол и чёрное воплощение молчаливого кошачьего укора на подоконнике.

Я взял старый подносик с почти стёртым парусником на днище, ухватил по одному бутерброду с каждого блюда, передвигая оставшиеся — будто кому-то в голову придёт заподозрить пропажу, пару пирожков, банку с консервацией и бутылку с замечательной наливкой производства Эммы. На скатерти, на месте штофа, остался ярко-красный круг — словно оттиск печати красного сургуча или след от ожога.

Кошка соскочила на пол и бархатисто потёрлась о мои голые ноги — между нами проскочили искры. Бася оскорблённо отпрянула. Я выделил зверю две куриные головы. Кошка тихонько мяукнула и есть не стала.

— Сейчас март у меня, и нечего дуться, — сказал я вслед ревнивице.

В моей комнате пахло морем, вернее, слегка рыбой или чем-то, долго-предолго лежавшим у кромки солёных волн. На тахте Аня рассматривала стеклянные шарики, доставая их по одному из коробки. Говорят, если потереть красным, особо редким, шариком об ухо и загадать желание, то обязательно исполнится.

Увидев меня, Гамелина встрепенулась.

— Я почти скончалась, — сказала она с жадным блеском в очах, — от истощения.

Аня задвинула коробку обратно под тахту, села и потянула поднос у меня из рук. Плед свалился на пол.

— Замечательно, — заявила Гамелина, запихиваясь бутербродом. — Голое обслуживание. О таком я читала тоже.

— Назови мне это издание наконец, — сказал я, забираясь на тахту. — Я тоже хочу кругозор расширить.

Аня лениво преместилась, выкладывая ноги поверх моих.

— Ничего ты там не поймёшь, Даник, — сказала она, расправившись с бутербродом. — Оно всё по-немецки. Почему у тебя такие холодные колени? А что здесь? Грибочки! Ты просто умница… Всё-таки я волнуюсь, ты не замёрз? И руки у тебя какие-то ледяные.

— Я тоже скончался, почти совсем, — фыркнул я и выхватил похожий на летающую тарелку патиссончик из банки. — Изнемог от страсти…

— Помощь близка, — авторитетно заметила Аня, дожевав пирожок и разглядывая на глаз бутылку с наливкой. — Но не покидай меня, я не смогу дышать в одиночестве.

Мне пришлось поделиться с ней дыханием. Поднос врезался куда-то под рёбра и мешал.

— Давай поставим его на пол, — сказал я, оторвавшись от разгорячённой поцелуями и встречей с грибочками Гамелиной.

— Надо бы запить перцы и бадьяны, — пробормотала Аня. Она нашарила красную рюмку на столе и открыла принесённую из кухни бутылку.

— Налей мне, Даник, — попросила Гамелина. — У самой руки трясутся.

— Давай выпьем из горла, — предложил я.

— Это же бескультурье, — возмутилась Гамелина и переставила поднос на стол. Груди её тяжело колыхнулись, повторяя движение — словно волны. Я поперхнулся.

За окном начал накрапывать дождик. Неподалёку — где-то в обыденности октября, въезжая на площадь, прозвенел трамвай.

— Ну, — прошептала Аня. — Как насчёт того, чтоб угостить девушку ликёром, Даник? А я тебе расскажу ещё что-нибудь из прочитанного… пару глав.

И она цокнула пустой рюмочкой о бутылку.

— До того было сильно культурно, — выпалил я, вываливаясь из гормонального тумана.

Гамелина облизала свои пальцы, по очереди, все десять. Мне показалось, что сердце у меня сейчас выпрыгнет через уши…

— Зато это естественно, — припечатала меня поцелуем Аня и уселась сверху.

— Мы будем пить по очереди, — нашёлся я и плеснул в рюмку густо-красной, словно запёкшаяся кровь, наливки. — Узнаю наконец-то о чём ты думаешь…

По гамелинскому лицу пронеслась некая тень, Аня вздохнула и обняла меня за шею. Её руки углубились в мои нестриженые кудри.

— Всегда хотела скальп с тебя снять, Даник, — прошептала Аня мне в ухо, — красивые такие волосы, густые…

— И когда ты поменяла план? — таким же хриплым и ломким шёпотом спросил я.

Аня помолчала, бездумно накручивая мои волосы себе на пальцы. — Решила растерзать душу? — спросил я. — Или вынуть сердце… Она отстранилась, ровно на ладонь. И этой ладонью зажала мне рот. — Как ты можешь? — сказала Гамелина. — Подозревать меня в таком… в чём-либо? У меня нет ни единой гнусной мысли… Могу поклясться.

— А какие есть? — спросил я сквозь её пальцы, и руки мои принялись шарить по Аниной спине — тёплой и волнующей.

— Исключительно неприличные, — слукавила Аня и хихикнула. Рука моя дрогнула, я расплескал питьё — гамелинская грудь украсилась следами капель.

— Пей быстрее, — прерывисто сказала Аня и задышала чаще. И я сделал глоток, и ещё один, и ещё… Первым.

Гамелина судорожно допила остатки и впилась в меня сладкими губами. А затем мы подчинились самому древнему из известных знаний.

Рюмка — красное стекло — покатилась по одеялу на пол, упала и не разбилась…

Страсть, вновь охватившая нас, опять была необъятна и ненасытна, и мне всё казалось, что поднимаюсь я выше… выше… выше.

Где-то в бескрайнем, наполненном искрами счастья пространстве плакали дикие гуси.

XVII

Она меня не щадит —

Тратит меня, тратит.

— О чём ты думаешь? — спросила Аня.

Это плохой вопрос, он заставляет размышлять над тем, о чём думаешь на самом деле.

Я промолчал.

— У тебя такое лицо просто… — не унималась она. — Ты же явно о чём-то думаешь… Скажи мне свою мысль, последнюю.

— Самую последнюю сейчас не скажу, — ответил я. — Откуда я знаю, про что буду думать?

— Как-то не торжественно, — сказала Аня. — Праздника не хватает, если ты понимаешь, о чём я.

— Могу выпустить тех из корзины, — предложил я. — Скучно не будет…

— Только не это, — быстро отозвалась Гамелина. — Удивительно, что ты их ещё не… покрошил или выкинул. Такое оставлять — о чём ты только думал…

— Я думаю про надпись, — ответил я и помешал ложечкой в чашке. В этот раз мы пили какао на моей кухне, и Аня сказала, что в напитке сюрприз. Потом было немного гнева и сердитости — не все правильно понимают вопрос о битом стекле в чашке, как оказалось.

— Про надпись? — заинтересованно спросила Аня, отсердившись.

— Да так… — отозвался я. — Прочёл тут недавно: ад либ точечка, и всё — понимай как хочешь. Латиницей.

— Тут можно понять и так, с голоса, — отозвалась Аня. — Это же ad lib., возможна импровизация, как хочешь, значит. Ты же ходил в музыкалку…

— Точно! — обрадовался я. — А я думаю, ну видел же где-то! Ты ходила дольше…

— Я даже закончила, — отозвалась Гамелина.

— А я нет.

— Слабо тебе было. — резюмировала Аня. — Гаммы не для всех, я знала. Мне там писали… не помню в какой пьеске, это ад либ. Так радовалась — можно было сократить, самой выбрать.

— Выбрать ад. Самой. Как клёво, — польстил Гамелиной я.

Аня посмотрела на меня поверх чашки. Пронзительно.

— Хм… — сказала Гамелина. — Опять остришь… Лучше бы про атмосферу подумал. Тут нужен какой-то ужас. Интерьер… Я в кино видела, свечечки ставят в такое, вроде банок — и на стол…

— И едят? Свечки из банок? Куда ты всё время смотришь? В радио-точку, что ли?

— Нет, ну ты всё врёмя съезжаешь на ха-ха, а я ведь серьёзно. Прийти и поесть где-то — банально. Нужна тема вечеринки, — подытожила Аня. — Я тут переводила… читала. Чего только не придумают, некоторые вот в пижамах и…

— Потом крошки в кровати, и кофе тоже не отсти…

— Я и подумала — ну, какая у нас с тобой может быть тема? Наверное, только ужас какой-то, небольшой. Местный. Займись им. Я беру на себя стол. То есть взяла фактически, мне же не трудно.

— Ужас вот, — сказал я и даже потыкал пальцем для убедительности. — Кто вылил на скатерть вино? Три пятна… Не, я не спорю, оно, конечно, атмосферно. Но в целом — как в кабаке. Осторожнее, смотри, а то потом как с кофе — кипятить, полоскать, вешать… а ведь не май же месяц.

— Ты мелочный и не по делу, — надулась Аня. — Во-первых: не вино, а наливка. А во-вторых — это не я.

— Кошка не пьёт! — отбил поползновения я. — А что за наливка?

— Да тут рябинка, всякие травки, ежевичка только для ноты, такое всякое. Говорила ведь, когда принесла. Забыл? — отбрыкалась она. — И потом, если разрешить припереть на стол пузырь, то всё… а наливка, тут градусов только чтоб не скисло. Для настроения самое то, чтобы похихикать, и всё остальное тоже…

— Я с тыквами могу поработать, — подумал вслух я. — Пока ты хихикаешь тут.

— Листья, — сказала Аня. И церемонно расправила уголок скатерти.

— Ты про салат сейчас? — брякнул я.

Гамелинский облик явил суровость. Затем Аня нацепила очки, по-зап летала косу и передвинула блюдо.

— Смотри, мне ещё пару вещей надо успеть, ну, неважно. А ты можешь… ну, тоже поработать. Сделать так, чтобы комната была вся в листьях — типа тут осень везде. В жёлтых, в красных… коричневенькие тоже можно. Всякие жёлуди там, шишки-орешки.

— Так это ты про деревья? — уточнил я.

Аня сняла очки, встала и подошла ко мне. Близко подошла, я видел, что половину пуговок на блузке она застегнула неверно, не в ту петлю. Опять торопилась.

— Даник, — прошептала Аня. — Ты же можешь… правда? Просто листья с улицы…

— Принести? Там, вдоль Кудрицкой, гоняли пятые классы сгребать их. Такие кучи, до самой Сенки. Но как это сюда втащить? Букетами?

— Не смеши, — отозвалась Аня и запустила руки мне за шиворот. Пальцы у неё были тёплые, даже горячие и жёсткие. — Тебе не надо будет ничего нести, Даник. Ты просто так… сделаешь. Вот просто сделаешь — и листья тут будут: на полу, на стенах немножко, по верху мебели можно. Ведь сделаешь? Ты же можешь, я знаю.

— Можно попробовать, — согласился я. И постарался привести её пуговки в порядок…

— Действуй, — отвертелась Аня. — У меня там в духовке… и ещё вишню набросать, короче, давай так: листья, жёлуди-каштаны, тыкв не надо, разве что семечек наколдуй — я белые люблю.

— А… — начал я.

— Потом, потом, потом, — заторопилась Гамелина и унеслась на кухню.

Я походил по комнате, съел кусочек балыка, потом пирожок. Устыдился и открыл балкон нараспашку. Над Сенкой висел жиденький туман, небо пучилось сизыми тучами и время от времени раздражалось моросью.

«Надо привлечь неживое, — придумал я. — Лист, который жёлтый, он же отсох. Умер… А жёлудь ведь жив. Потенциально. Почти».

Гамелина нашла в кухне приёмник и включила его…

— Не бойся стука в окно. Это ко мне. Это северный ветер, — сказал ей эфир.

«Сейчас будет про прикосновение рук», — подумал я.

— И нет ни печали, ни злааа, — торжественно вывела Гамелина, подавляя «Аквариум» своим меццо. — Ни гордостиии, ни обииидыыы…

«Северный ветер — подумал я. — Надо начать с главного и перейти к неживому».

И тут я вспомнил про живое-неживое, сотворённое-нерождённое — про корзину пряников на шкафу. Вспомнил о подобных подобным, почти вспомнил, как призывают таких, и подумал, что всё складывается удачно, и я успею, наверное — хотя никогда неизвестно, чем именно всё закончится.

Ни о каком главном я тогда не думал. Зря.

У меня в комнате пахло имбирём и сладостями, чем-то вроде цукатов. За окном застыли верхушки каштанов, совсем безлистые и сонные. Из плетёнки слышны были сдавленные голоса, на столе сидела Бася и плотоядно смотрела на книжные полки с чуть подрагивающей корзиной-коробкой на самом верху.

Я прихватил Альманах, влез на стул и снял плетёнку со стеллажика. Из коробки донёсся общий писк, затем хор тонких голосов вывел:

— Не ешь нас, — почти плакали пряники. — Майстер, не ешь нас! О, нет! О, нет!

Пришлось встряхнуть чемоданчик чуть-чуть. Плаксивым изделиям хватило.

— Итс зис файнал каундаун! — сообщили из кухни Гамелина и приёмник. — Туруруру — туруруруу…

Я вернулся в мамину комнату. На балконе трепетали залётные бурые листики, по ногам сильно тянуло холодом, тучи над неугомонной площадью медленно темнели.

Я открыл ящик.

— Вале! — хором сказали пряники.

— Звучит как прощание, — заподозрил я. — А сейчас время знакомиться. Или вы против, может быть?

Пряники заметно задрожали. Я щёлкнул над ними тоненьким карандашиком с кнопкой, грифель у таких тонкий-претонкий, очень удобно чёркать знаки в Альманахе — если ошибся в причине или следствии деяния — можно попытаться стереть, хотя бы запись.

— Долго будешь издеваться? — сердито спросила сова. — Тоже мне заклинатель…

— Я так вижу: это будет размакивание в чае, — отозвался я. — Или размокание… Нет, я скрошу тебя голубям.

Сова дважды закрыла и открыла клюв.

— Мощный аутотренинг, — одобрил я — Продолжай. Что же, создания, давайте познакомимся. Моё имя вам ничего не скажет, поэтому а буду слушать и помнить ваши… Можно титул, полный — это ускорит крах, казнь и погибель.

И я выгреб печево на пол.

Пыхтя и попискивая, пряники выстроились полукругом.

— Я Cavalier du Bâton, — гордо заявил Еж. — Шевалье дю Батон, если не понятно.

Сова прикрыла глаза и нервно пошевелила кончиками лапок.

— У меня тоже судороги, вот прямо нос дёрнулся, — согласился с ней я.

— Да! Я воистину Рыцырь Посохов, — вскрикнул Еж. — Не моя вина! Заточение в этой оболочке не моя вина!

— Значит, Рыцырь? — удостоверился я. — Жезлы моя масть. Теперь внемли: я, как сюзерен, повелеваю и прошу — найди кусочек мела.

— Я Маражина, — сказала Рысь и выступила из общего ряда. — С пустошей. Про меня написан рассказ. Довольно правдивый.

— Угу, — заметил я. — Литературу люблю. Приятно есть персонажей.

В рядах пряников начались рыдания, и бурные, даже очень.

— Я, — пропищал маленький пригоревший дракон. — Стесняюсь своего имени. Стесняюсь всегда. Я карлик! Меня дразнили поней! Гныыыы…

— Голуби! — строго сказал я. — Голуби ждут ваших промахов. Голодные голуби…

— Ну, Кондра… — прохныкал дракон.

— А без ну?

— Кондра…

— Можешь плакать, — разрешил я. — Тут по-другому никак…

— Ииии, — тоненько вывел дракон и рухнул в объятия Кавалера Дюбатона.

— Мел! Марш! — рявкнул я. Ёж бесцеремонно отпихнул дракончика и потрусил куда-то в сторону шкафа, злобно пофыркивая. — Я всё слышу, — мстительно заметил я. — И если тебя зовут Эгле, то не поверю, прости, — сказал я Ёлочке.

— Нет, я Калафьора и боюсь восковых птиц, — сказала она. Остальные пряники посмотрели на неё с сочувствием.

— Какое-то слово тут неправильное, — заметил я. — Может, ты хотела сказать «лиц»?

— Они ужасны, — сказала Елочка с неким при дыханием в голосе.

«Сплошной пафос», — подумал я.

— Внесу тебя в список как цветную капусту, — сказал я Ёлочке.

— Брондза, — сказал жук, только отдалённо напоминающий божью коровку. — Бургон.

— Немногословно — ценное качество, — заметил я. В рядах пряников послышались драконьи завывания.

— Мы близнецы, — почти хором сказали оставшиеся два пряника. — Нас разлучили.

— Вы придумали такое прямо сейчас или сговорились в коробке? — сурово спросил я. — Не люблю подобных шуток.

— Нет-нет, — ответили пряники испуганно, и Солнце протянуло кривой лучик к месяцу. — Мы встретились здесь, сейчас и скоро расстанемся, так бывает всегда.

— И таких шуток я не люблю тоже. Назову вас Бим и Бом, — прикинул я. — Но, возможно, выброшу. Мрачные пряники — это нелепо.

— Нас звали иначе, — пригорюнились пряники. — Я Лумера, — представилось Солнце, — а он — Менес.

— Если переставить буквы — получается «Семен», — не сдался я.

Пряники молчали.

— Ладно, так и быть, — пошёл на попятную я и почёркал карандашом.

— Моё имя Руад, — пробасил Вепрь, — некогда я стерёг. Но что и где — не помню…

— Имя славного рода, — согласился я. — Что, если скажу тебе о тумане над родными горами?

— Отвечу, что он совсем скрыл их, — печально сказал вепрь.

«Кое-что помнит», — отметил я буквами «пмт» в Альманахе.

— Рыба. Просто Рыба, — сказало переходное звено между карасём и бегемотом.

— Тут нет ничего обычного, так что колись, рептилия. Имя, имя, имя, — ласково попросил я и нарисовал в Альманахе звёздочку.

— Юбче, — нехотя выдавила Рыба. — Это нельзя произносить кому попало.

— Значит, назову тебя иначе. Хочешь быть Вальбургой? Такое выговорит не каждый.

— Моё имя Штар, — представился Гусь. И явно сделал попытку шаркнуть лапой.

Почему скворец? Может быть, ты хотел бы быть Генсом? Или Гвиром? Скажи — и всё пойму.

— Я Штар и когда-то был им… скворцом, — непреклонно заметил Гусь. — Мою песню записали нотами на маленькой полосе бумаги. Там были даже ля диез и ключ.

— Вот как? — ответил я. — Начинали с ля диеза и ключ альтовый? В конце — ошибка?

— Всё так и было, — подтвердил Гусь.

— Так это ты проворонил погибель мастера? Одно слово — птичка.

— Меня уже не стало… — зачастил Гусь. — Я, мне, прошение, отказ… хлопотал…

— Смотри мне, чтобы никто, ни на полшага, — сурово прокашлял я. — Бди!

Гусь предпринял попытку расшаркаться. Даже две.

— Гоза Чокар, — пролепетал мотылёк.

— Это проклятие? — поинтересовался я и пририсовал к звездочке в Альманахе полоски — получилась снежинка.

— Нет… — растерялся мотылёк. — Сценическое имя, я ведь пела…

— Это дело, — откликнулся я и дорисовал снежинке пятачок. — И как, по-твоему, поёт пряник? — спросил я. — Надо слушать?

Гоза Чокар широко открыла рот…

— Нет, нет, нет, — энергично запротестовал я. — Совершим это отдельно, в присутствии птиц. Возможно, реальных… и не обязательно певчих.

Мотылёк заметно сник и укрылся в тени Вальбурги Юбче.

— Стикса, — брякнула сова угрюмо. — Так меня зовут, когда выкликают. Я здесь не просто так, но волей Пронойи, и…

— Ты, — обрадовался я. — Давно позоришь Всечтимую своими выходками. Где твоя сдержанность, я спрашиваю? А мудрость?

— В дупле! — рассердилась сова. — Наверное, ты считаешь себя очень умным?

— Вообрази, что сейчас ты раскрошила сама себя. Подумай об этом, долго, — равнодушно отбился я. И звучно захлопнул Альманах.

— Нынче настало время поклясться, — сказал я пряникам. От напряжения некоторые из них открыли рты, а Вальбурга Юбче развернулась правой стороной, изрядно подвинув Скворогуся Штара.

— Я принёс требуемое, — сказал маленький, недовольный голос. — Почему ты не бережёшь нас? В пути меня почти схватил хищник!

— Наверное, у тебя есть девиз? — поинтересовался я.

— Постоянство и ужас! — откликнулся ёж.

— Заменим на Непременную Жуть, — согласился я. Кто смажет обозначить это на латыни?

— Я, — скромно поднял лапку вверх жук и сразу завалился набок.

— Всё понятно, — ответил я. — Становитесь в круг, сейчас я принесу чай, и…

Пряники зашептались, некоторые заплакали, Дракон попытался обнять Гозу Чокар.

— Хорошо, ладно, зануды, — заторопился я. — Не будет чая. Упростим всё донельзя.

Пряники, явно затаив дыхание, собрались в скорбный кружочек.

— Будем произносить клятву, — сказал я и обвёл их скопление мелом. — Знаю я ваши делишки, мучные… — Повторяйте за мной, баранки. Быстро.

— Клянусь стоящими в круге, — начал я…

«Стоящими в круге» — прошелестели пряники…

— Колесом, серпом и тёмными тремя.

«Тёмными тремя» — донеслось с пола.

— Творившим, изгонявшим, страдавшим.

«Страдавшим» — завершил нестройный хор.

— Одному хозяину исполнять службу…

«Бу-бу-бу», — проворковали создания.

— Нынче и впредь — ибо чую, зло грядёт.

Пряники помолчали и подтвердили.

— Три креста, полынь и аминь.

Клятва свершилась, кольнуло в пальце, отдавшем пряникам кровь. Немного попрыгали половицы и поёрзал стол.

Кто-то из пряников, конечно же, сказал «амен» — но хорошо, что обошлось без всех этих акаций, змей и градусов… спасибо и за малые милости.

— За мной, мои крошки, — позвал я существ. — Ну, потенциальные крошки, чего кривляться, — уточнил я и стёр мел. — Подойдите ко мне, будем судить и рядить. Возможно, кому-нибудь отломим лапку.

— Угрозы утомляют, — нервно заметила сова.

— Угрюмое уточнение, — ответил я. — Ни к чему не ведущее. Вы — нежить как есть, неясного происхождения, и отношение у меня к вам соответствующее. Или покоритесь, или же будете съедены мной, это в лучшем случае…

— А что в худшем? — надерзила сова.

Я ухватил неистовый пряник и поднял нал всеми.

— Голуби, — сказал я зловеще. — Воробьи, сороки, еще синички — они такие дерзкие. Вообрази — все-все-все они и ты. При этом ты без клювика и лапок. Это плохо или не слишком?

Я отправил потрясенную сову обратно и объяснил остальной выпечке задачу.

— Надо призвать листья, — сказал я. — Сюда. Возможно, немного ветра, но не хотелось бы.

— Что написано в Альманахе? — не сдалась Стикса.

— Откуда ты такая умная? — ответил я и прочёл: «Жду сюда дождя». «Impente Priante Dominus».

— Нет, не дождь. Зачем дождь… Должен быть ветер, как там он? — отозвалась Вальбурга Юбче. — Ventos…

— Impente Dominus Vente… ventos. Хорошо, для начала, — одобрил я. — Мне надо, чтоб было: «Жду сюда ветра, что листья несёт». Кто там помнил латынь в нужном объёме?

— Это я, — отозвался жук-божик. — Folia arboribus deciduni, по-моему.

— Простота, — презрительно заявила Вальбурга Юбче и чуть не упала на левый бок. — Ну и что ты сказал? «Листики облетают с деревца…»

— Помоги коллеге, — подбодрил зверорыбу я.

— Introvilet folia huс verbera ventorum, — произнесла Вальбурга Юбче с нажимом и металлом в голосе. Пряники отреагировали вяло. Ёж чихнул.

— Надо сжечь старый веник, — сказал кто-то из самой гущи выпечки.

— Осень — время обострений, — радостно отозвался я. — Потом набрать в кулёк воды и сбросить вниз, очень помогает. Такой звук. Можно налить воду в шарик…

— Нет, не шарик — веник, — упрямился некто. Пряники расступились.

В центре круга оказалась Ёлочка, из-за общей кривизны несколько напоминающая папоротник.

— Значит, веник? Что ещё могло придумать растение. — рассудил вслух я. — Вижу вас всех насквозь, фантазии просто ноль — надеетесь, что меня прикончит стихией? Вы погибнете в тот же миг, кстати.

В среде пряников произошло волнение.

— Ветер звать страшновато, конечно же, но можно так, понарошку… Что там нам надо ещё? Путь, проводник и приманка. Путь я проложу, это нетрудно. Проводника сейчас тоже придумаю, но кто будет приманкой?

— Еда, — отозвался Кавалер.

— Вот так всё возьму и брошу в окно, — сказал я. — Готовили, резали, крошили… На тебе мел — иди обведи стол. Если хоть пылинка влетит или вылетит… Раскрошу, растопчу, не помилую.

Раздалось известное уже хрюкание, сопение и ропот. Ёж удалился. Гневно.

Солнце и Месяц возобновили меловой круг возле пряников и запечатали всё какой-то считалкой, звучащей приторно…

Я открыл балкон и подул в сторону севера. Все необходимые слова пришлось вложить в это дуновение — чуть не вывернулся наизнанку.

— Я же говорила, веник… — заметила Ёлочка, она же Калафьора.

— Тут одного веника мало, — ответил я злобно. — Нужен постоянный контакт стихий: вода, листья, свист, огонь…

— Это просто, — заявила Ёлочка и явно намерилась сделать книксен.

— Тебе, дереву, всё просто, — сказал я. Калафьора сникла.

— Надо налить в таз воды, бросить туда листья, помешать веником и покурить, — раздалось у меня за спиной. — Есть у тебя таз? Лучше медный…

— Ты опять здесь? — спросил я, не глядя. Раздался шорох, шёпот и топот — на балкон вышла сова, зябко подпрыгивая на пряничных лапках.

— Кто-то должен вразумить или посоветовать… — начала сова менторским тоном.

— Теперь я знаю, — заметил я, — сколько совы в совете.

Выпученные глаза-изюминки были мне ответом.

— Три буквы всего, — сказал я. — Тазик — слишком просто. Ну, ладно…

Я припёр на балкон таз, наполнил его (вот той самой — что солнца не видала, набрана ночью, восполнимые припасы из кладовки) и макнул в воду веник, он у нас старый от природы…

— Кручу-верчу — гонихмару хочу, — пришлось сказать. Покрутить, противусолонь — в сторону, угодную северу. И выкурить сигаретку тоже — для гонихмар нужен дым над водой и пепел, пусть и табачный. Не я придумал, но моё наверху, да.

Пряники сидели и стояли в кружочке, раскачивались и пели нечто греческое, как им казалось — горловое, со слезой.

Как всегда, поначалу ничего не произошло.

За окном тучи наваливались на Сенку, низкое небо уверенно темнело. Пряники шептались под столом, Гамелина и приемник сотрясали вселенную дуэтом, на площадь въехала очередная двойка — такой старый, жёлто-красный вагон, с приятной глазу, закруглённой крышей. Высоко-высоко, на сокрытом от нас небе, переругивалось вороньё — стаи слетались за реку спать.

Потом всё изменилось, сразу не к лучшему.

Свет из пасмурного дневного стал жёлто-серым, давящим. Трамвайная дуга испустила сноп ярких, до тошноты, искр — затем откуда-то из обложивших небо тёмным пухом туч явился ветер. Визгливый, неистовый, яростный. Первый удар его пришёлся на безответную двойку — трамвай дрогнул, брызнул искрами и устоял. Потом ветер принялся за окна, деревья и птиц.

Я увидел, как разбегаются люди с трамвайной остановки, как с фасада техникума сорвало транспарант. Зазвенели стёкла в соседнем доме, загремела старая жесть на крыше, что-то гудело и завывало в водосточных трубах за окном. Из сада Артшколы послышался треск. Листья — множество листьев, сухие ветки, пылища, какие-то ошмётки — взмыли вверх, потом начали стекаться, ползти в воздухе, в единый сгусток. Прямо посреди площади образовалось нечто: танцующее, вихлястое, угрожающее — по форме напоминающее веретено и гудящее словно рой. Немногие воробьи, голуби, вороны, не спрятавшиеся, не улетевшие — нерасторопные, короче говоря, оказались втянутыми в пляшущий морок, где и канули.

Любые слова казались бессильными против такой ярости, любые деяния — слабостью. Как остановишь веником нечто, уверенно скользящее между низким небом и холодной землёй? Как замиришь бурю?

Осенний смерч дрогнул, словно обрывая связь с землею, и легко, впляс, двинулся прямиком к дому, к моему балкону, к нам с пряниками — ураганом, пылью и колючими листьями.

— Вот вам и тазик, — пробормотал я. — Народная медицина, блинский блин, пять капель калины на стакан спирта. Надо что-то делать!

— Вода должна выкипеть, — сказал снизу ещё один, почти бестелесный, пряничный голос. — Майстер, позволь нам. Ты можешь дать нам сил?

Что оставалось мне, кроме как делить силы с другими? Такое деление умножает, пусть даже и силу ничтожных.

Рысь первой вскарабкалась к воде поближе и храбро дунула — в ответ вода фыркнула паром, вскоре дующая, шипящая и шепчущая выпечка облепила таз.

Надо отдать пряникам должное — вода выкипела быстро, веник высох моментально, вспыхнул и сгорел, пряники проследили его судьбу внимательно.

Прах орудия зла я сдул прочь, вихрь просел, разломился надвое, утратил всю прыть и начал кашлять чёрным в сторону трамвая.

— Хабер жабер люкс! — рявкнул я. — Стоп, халихало!

Одновременно со мной сотворил магию кто-то ещё: сильный, старый, очень старый — даже древний, таких слов я не слыхал и не хотел бы слышать вовсе.

Всё замедлилось, будто в тяжёлом сне. Ветки, листья, трупики птиц, взметённые краткой и злой бурей на уровень крыш, повисли было прямо перед моим домом, потом всё, кроме листьев, начало медленно осыпаться вниз — словно тонуть. Совершенно акварельными клубами осела пыль, затарахтела двойка, донеслись сердитые голоса прохожих, проталкивающихся по тротуару, усыпанному мусором, ветками.

И дар увидел меня — я слышу, когда он видит. Всё, как в детстве — или оно не кончилось.

Я закашлялся — почти ноябрь, холодно долго стоять на балконе, в пыли и скрипеть песком на зубах.

— Никогда не слыхала подобного: «Жабер…», — потрясённо произнесла Ёлочка. — Страшное проклятие какое… Такая сила!

Из дремотных останков вихря вытянулось нечто длинное, будто щупальце или змея. Преобразилось, приобрело антропоморфные черты — зависло прямо напротив меня, ухмыльнулось криво, а потом запросто так ступило на мой балкон, и сцапало пряник — Калафьору Ёлочку… Приманку.

И исчезло — в морось, туман и пыль.

Листья, мёртвые метки ноября, наконец-то поняли, чего от них хотели на шестом этаже…

Они колыхались стаей снаружи — дрожали, трепетали, но вплывали по нескольку штук, загораясь в комнате неясным светляковым огнём, таким жёлтеньким, даже скорее уютно-рыжим, тёплым. Десяток, два, три — не меньше сотни мерцающих листков. Клёны, дуб, каштаны, акациевая мелочь и слёзы вяза — пришли, повиновались и обозначились. Как я требовал и просил.

Пряники укрылись под столом, где сотворили нечто поминальное, с участием кусочка сахара и напёрстка кофе.

— Красиво! Как красиво! — восторженно прошептала Гамелина, застывшая в дверях с ножом в руке. — Не лежат, а летают! И даже светятся? Уютно. Вот как такое может быть, чтобы лист светился?

— Если бы я знал, — сказал я, правда, совсем тихо.

— У тебя обветрились губы.

— А что делать?

— Это поправимо, — заметила Аня лукаво и отложила холодное оружие на стол. — Странно, что ты до сих пор не знаешь.

И утянула меня на пол, распугав светящиеся листья.

Рядом с нами аккуратно свалился нож…

— Я запомнила тебя в августе, перед школой, — сказала Гамелина. — Поднялась к вам тогда взять противень. Наши все в работе были, меня Эмма отправила, наскрести ещё. Мама твоя дала мне… И я тебя увидела, тогда. К тебе дверь открыта была в комнату — ты видно, голову вымыл, лохматый, мокрый весь, — она облизнулась, хищно. — И что-то припаивал, сидел там… или я не знаю — дымилась у тебя в руках какая-то штука… Я в очках была, запомнила; лицо такое… недетское, и этот дым, и по щеке капелька текла. Воды… да. Ты в полотенце был синем, таком… или это простыня махровая… и я поняла — синий твой цвет.

Я покашлял. Аня села, заколола волосы, оправила блузку. Я встал, помог встать ей.

Листья источали невесомый янтарный свет и плавали над нами, по одному и группками, как сгустки дыма.

— У вас на балконе цвели тогда такие цветочки, мелкие, белые. Очень сильно пахли, как-то так вот… раем. Хорошо всё запомнила — дух от них, тебя… телевизор бубнит девятой этой студией… Даже показалось, тогда вот, будто лето и не прошло, — она помолчала. — И не закончится, долго-долго… Так бывает.

— Может, и бывает. В раю… Наверное, — отозвался я. — Я догадался! Это табачок! Он на всю квартиру пахнет. У нас на балконе, с мая по октябрь, расцветает без конца. Даже и не знаю, чего вдруг. Разве в раю есть табак?

— Смотря в каком, — невесомо ответила Аня. — У меня там осень, а у тебя?

— Не думал никогда… Наверное, у меня июнь, ранний: чтобы пионы доцветали и маттиолы, веранда, вечер, такой белый, и вид на озеро. Все живы… Ещё.

— Если бы, — сказала Аня. — Но нет такого волшебства, чтобы все, я думаю… У нас осталось минут сорок, пойду себя в порядок приведу, а ты пока мой подарок примерь.

И она ткнула мне в руки свёрток, с виду в обычной упаковочной бумаге, но вроде чем-то разрисованной.

— Это свитер, — проговорила Гамелина обволакивающим тоном. — Сама связала. Я же говорила. Надень.

Я развернул бумагу и обнаружил тёмно-синюю вещь плотной вязки, цвет свитера будто переливался — от совсем тёмного к индиго, с крошечными намёками на лазурь.

— Взяла шесть ниток, — сообщила Аня. — Разные оттенки. Есть немножко шёлка. Ну, надень же. Мне будет приятно.

Я погладил вещь и подёргал воротник.

— Не давит, не душит, не длинный, не кусючий, — вздохнула Аня. — Ты так и не сказал мне, о чём думаешь всё время…

Пришлось переодеться.

XVIII

Начало вернуть невозможно, немыслимо.

И даже не думай! Забудь…

До того, перед поворотом, накануне событий, всегда случается тишина. На горизонте облачно, за спиной котомка с зельями, все они на букву «Р» — «Ревность», «Разлука», «Раздоры». Когда-то была «Радость», но флакон из-под неё пуст. Под ногами дорога, и вместе с тобой сквозь лес спешит лишь ветер — он всюду, словно «Рок» — зелье, от которого нет спасения. Дорога следует к мосту, мост ведёт за реку — и подводит к развилке, оставляя за спиною рыб и рыдания. Такое.

С детства не люблю я так называемые полезные подарки — шарфы, перчатки, свитера, обувь. Лицемерие сплошь — ведь вещи-то покупать всё равно, ну так прибавьте марки. «Шуудан». Ну, вот! Или значок. Я любил получать книги — ведь лучший подарок. И безделицы — вопреки всем этим «нечего захламлять дом».

Сейчас, думаю, наверное, лучше всего дарить вещи недолгие: чай-кофе, выпивку, шоколад, парфюм. Мелочи. Опять же — книги, их я тоже люблю дарить, и по-прежнему — получать. Захламлять всё в пыль…

— Я, — сказала разглядывающая стол Гамелина, — не вижу, к чему и придраться! — И она поправила веточку укропа на салате. — А! — вдруг воскликнула она. — Да! Ну, вот! Салфетки не порезаны ещё! Иди и… Нет, звонок. Иди встречай — я их сама порежу…

Первыми, внеся запах духов, мытых голов и свежеглаженой одежды, явились Линник, Бут и Шароян — то есть: Лида, Настя и Карина.

Каждая держала наперевес по охапке мелких жёлтых хризантем, и показалось мне — коридор осветился неверным светом. Ненадолго. Мимолётная улыбка осени.

— Дан… ой… Саша, — начала Карина. — Мы тебя поздравляем и желаем, чтобы ты не болел… — И успевал к первому уроку, — встряла Настя.

В классе она сидела прямо за мной; в те частые дни, когда я отсутствовал, была под прицелом, с пол девятого до двух.

Линник — худая, зеленоглазая и коротко стриженная с первого по восьмой класс, «под мальчика» — «буквально не на что прицепить банты», втянула носом воздух.

— Пахнет человечьей едой! — радостно сообщила она. — И пирогом сырным! Анька уже здесь, девки! Даник, — и она звучно поцеловала меня в щёку. — Поздравляю! Это тебе! На!

Она ткнула мне в руки хризантемы и объёмный, лёгкий свёрток.

— Гамели-и-на!!! — проорала Линник неизвестно откуда возникшим из её тщедушного тельца баском. — Я уже бегу к тебе, не прячь хавчик!!! — И Лида взяла направление с низкого старта.

Раздался топот, а затем радостный визг в кухне.

Карина проводила её долгим взглядом.

— Тут не дают договорить… — пробурчала она. — С днём рождения тебя, Даник!

И она протянула мне пакет, нечто, обёрнутое серой грубой бумагой. — Ты, скорее всего, угадаешь, что там внутри?

— Что-то ценное, — довольно сказал я. — Например, книга?

— Ага, — ответила Карина. — А…

— А я дальше угадывать не буду. Испорчу впечатление, — слукавил я.

— Никому не говори от кого… — значительно понизив голос, продолжила Карина, — ты же сам понимаешь… только тебе, да.

— С днём варенья, — сказала Настя. — Это тебе!

И она вручила мне пластмассовый шар-футляр — внутри была большая «змейка», чёрно-жёлтая, и немаленькую коробку, картонную, пёструю.

— Тут жевачки, — доверительно шепнула Настя. — Настоящий Бубльгум, без шуток.

— Целый клад, спасибо, Аська, — ответил я.

В комнате завизжали, упал стул, и слышно было, как грохнулось об пол что-то стеклянное. С топотом выскочила к нам Лида Линник.

— Летают! — прокричала Лидка сразу во все стороны. — Горят! Ой, мама!

Из-за угла коридора явилась Гамелина, прямо из кухни. В фартуке. Над ней парили листики, не менее пяти, кротко реяли они чуть позади Ани, светили по мере сил и время от времени перекувыркивались, словно ощущая нездешний, оттого незримый, ветер.

— Насекомые? — спросила внешне невозмутимая Шароян. — Почему не спят?

— Я, — сказала Аня, — попросила Са… Даника комнату украсить Листьями. И вот.

— Они не укусят? — опасливо поинтересовалась Бут. — А если животное в доме — тогда как?

Животное неспешно появилось из Ингиной комнаты, зевнуло во все четыре клыка и запрыгнуло на обувную скамеечку, где умостилось уютно.

«Украшения» торжественно уплыли в комнату.

— Так это просто листья? — разочарованно протянула Линник. — Ты их чем-то намазал?

— И почему они летают? — продолжила Карина. — Я не чувствую никакого сквозняка… Опять аномалия? То с погодой, то вот…

— Я, кстати, такое видела на улице, когда к тебе собиралась, — включилась Настя. — Ветер, пыль, темнота, что-то воет, свет погас. Минут двадцать был кошмар, даже телефон не работал. Я стояла в будке. В автомате…

— А я в метро ехала, — печально сказала Лида, — когда вышла наверх — только птицы дохлые валяются и ветки. На бульваре провод оборван и на мусорник наш полтополя упало — всё интересное пропустила. Как всегда…

— Девочки, давайте цветы расставим, — предложила Аня. — Лидусик, ты консервацию дооформляй, а то как-то всё в кучу. На два угла распредели хотя бы!

— Чеснок! — звонко сказала Линник и хлопнула себя полбу. — Сумочка где моя? Такая маленькая, рыжая — там две литровые баночки…

Ганжа, Чернега и Крошка пришли втроём через полчаса после девочек.

— У меня свинец, — с порога сказал Юра Крошка. — У тебя днюха. Поздравляю тебя. А вот он, подарок. Короче — держи корягу.

Он пожал мне руку и подарил свинец — солидный кусочек, аккуратно перевязаный бечёвкой крест-накрест. Крошка всегда дарил имениннику на дни рождения что-то химическое или батарейки. А мы все ему одному наборы «Юный химик», сколько удавалось достать.

— Даник, — начал стеснительный Чернега. — С днюхой и всё такое. Это тебе.

И он протянул мне маленький пакетик из чёрной бумаги.

Я поблагодарил, пощупал, ощутил что-то маленькое, твёрдое. И обрадовался.

— Валёк! — сказал я. — Ух… Это же огонь, да? В подарке — огонь, но как…

В этот момент Чернега заметил плавающий под потолком листик.

— Что? — спросил он. — Залетело?

— Не дай Бог, — нервно отозвалась явившаяся на голоса Лидка. — А ты вообще о чём?

— Там вон — после этой бури, что ли? — ответил Чернега. — Почему он светится и не падает? Это же против всех законов.

— Я уже столкнулась с ними, — Лида понизила голос, — в комнате. Захожу, значит, такая, в руках блюдо. А тут они, эти…

— И? Твои действия? — спросил Ганжа.

— Вдребезги… — полушёпотом сказала Линник. — До сих пор ноги дрожат.

— Ты вроде целая, — придирчиво высказался Рома.

— Ганжа, — томно вздохнула Лида. — Скажи мне, почему ты такой красивый?

— Так получилось, — застеснялся Рома.

— Совсем нет, — утверждающе заметила Лидка, — это потому, что ты ничего с первого раза не понимаешь. Прямо наша кошка: ангор-ка, вся беленькая, глаза разные, красавица — глухая, как пень. Блюдо вдребезги, а я в шоке.

— Это какое блюдо? — поинтересовался я.

— С ёлочками и шишечками, — жалобно сказала Лидка. — Не ругайся на меня, Даник, я тебе пригожусь.

— На тебе пирожки не разложишь, — возразил я.

— Это, Саня, тебе, — солидно сказал Ганжа и протянул коробочку. — Сразу пять, — продолжил он. — Ну, с днём, и всего — ты в курсе желаний.

Я внимательно осмотрел коробочку, предвкушая. Это были кассеты… чистые… упакованные так невиданно и ловко, и сразу пять! Даже ничего, что Максвелл. Сразу пять — какое богатство!

— Ох, — выдавил я, — Ромчик! Ух! Аж пять! Такая коробочка! Спасибо, чего.

Все внимательно посмотрели на коробочку, потом на Рому — он подфарцовывал.

— Вы видели смерч? — поинтересовался Крошка. — Я в трамвае ехал, а потом ых! жах!.. И пахнет карбидом. Трамвай завонялся, и всем выйти сказали, а выйти некуда — там жо…

— Юрик, — пискнула Бут. — Не ругайся.

— А что? — удивился Крошка. — Я же и не дорассказал даже. Короче, капец — закрыли нас в горящей двойке, ну, оно почти горело, искры, это всё. Снаружи — тайфун, трусит и колотит, контролёрша…

— Белая? — уточнила Линник.

— Она, корова дикая, — обрадовался Крошка, — на колени стала и таким голосом тонким: «Всеблагая Царица, заступница, спаси…» — и лбом в пол, парик этот белый жлобский съехал.

— Обморок? — тревожно спросила Настя.

— Молилась… — уважительно откликнулась заслуженный заяц Линник. — Надо же…

— Я сам чуть не вера… — радостно начал Юра.

— Вы всё время будете в коридоре? — поинтересовалась Аня. — Знала бы, тут и накрыли. Есть мойте, руки идите… ой, — и она махнула рукой. Зазывающе так. — Идите, накрыто, руки мыть. Быстро.

Гости, во главе с Ромой и Лидой, ринулись к воде и еде.

Листики сопровождали нас в воздухах. Низом пробежал зверь.

Комната была украшена плавающими листьями в сиянии, статичными ветками в колючках и неизвестно как оказавшимися тут тыквенными семечками и вороньими перьями — очень красиво поблёскивающими чернолаковой поверхностью.

— Вот это да! — восхищённо выдохнула Бут и сразу взяла перо. — Можно я буду индейка?

Чернега с Ганжой просеменили поближе к столу, и каждый выбрал свой салат, поначалу глазами.

— Зобилие! — радостно сказала снующая туда-сюда по комнате, Линничка. — Тут просто начать и кончить. Юрик, не рохчи, сейчас уже до еды дорвёшься, скоро. Вот куда ты растёшь — я просто не знаю… Это не вредно — быть таким высоким?

— Действительно, изобилие. Симпатично, да, — подтвердила Карина. — Когда вы всё это успели? Даник, вам, может, Инга помогала? Мама? Или нет? Вы сами столько нарубили? Целый пир.

— Да что же тут есть? — удивилась Гамелина. — Ничего особенного, просто стол. Оливье, салатики: «день и ночь», «мимозка», морковный, яйца фаршированные, балычок, икра из синих — Даник случайно не сожрал до сих пор, немножко грибов моих, лечо, буженинка — это тёти Аллы творчество, я к ней соус на основе аджики сделала, такой себе. Пирог сырный, ну, так — закусочный. Лида чеснок настарала вот, молодой, свой, и черемшу — закрытую в мае. Ещё бутриков со шпротами налепила, торопилась — руки тряслись, с каких-то аж горох укатился. Картошка ещё — решили сразу ставить, чтобы не носиться, с ней вместе мясо по-французски, рецепт несложный — я дополнила кое-чего. Намечались ещё пряники и пирог на десерт. Пирог есть — лимон-яблоко, кисленький, как раз к кофе. Вместо пряников нахимичила печенья, а что делать…

— Съесть это всё, — уважительно сказала тонкая и звонкая Линничка, — и растанцевать потом. Ромчик, ты умеешь растанцовывать?

— Я умею есть, — задумчиво сказал Рома.

— Давайте, рассаживаемся, — пригласил я. — Там записочки разложены, между прочим — кто, где и с кем.

Произошёл краткий забег, толкотня, шорох, уронили вилочку.

— Жаль, нет никого одинакового, — сообщила нам Настя, усевшись, — я всегда между Танями почему-то. Два раза между Ленами была… Там можно желания.

Рядом сидящий Чернега покраснел.

На моём месте уютно расположилось семейство кошачьих, в количестве одна.

— Так, а что, — удивилась Шароян, — день рождения же. А… а… вино? Символически, хотя бы…

— Никаких спиртных напитков, — веско сказала Гамелина. — Есть компот, сидр и тархун.

— Такое условие было, — подтвердил я. — Все же знают, где вы…

— Начнётся это обнюхивание. Подозрения. Зуд, — подтвердила Линничка. — Потом террор.

— И вопросы… — отозвался Рома.

— А меня моя предупредила: «Скажи ему и ей — никакой Пепси чтобы», — поддержал тему Чернега. — В смысле, мама просила, Даник, тебе передать это. Дословно. Сказала: «Он поймёт». Ты понял? Я нет…

— Будем сидр, — строго сказала Гамелина. — Кто против, тем компот. — Внутривенно, — поддакнул Рома.

— Берите салатики, — попросил я. — А там по сидру…

И выгнал зверя на пол. Добрый Валик Чернега подарил оскорблённому хищнику шпроту.

— Надо разобраться со всей этой едой, — вынес вердикт Рома и атаковал оливье.

— Очень люблю твои днюхи, Даник. Во-первых, у тебя всегда компот, а у нас только летом, во-вторых — большие тарелки. Можно положить сразу всё, — откликнулся Юра. — Анька, дай мне пирожка кусочек, нет — лучше два…

— И съесть… — поддержала Лида.

— Надо бы всё запить, — раздумчиво заметил Рома, — где там ваш сидр? И компот с тархуном?

— Тебе в мелкую посуду? — поинтересовалась Аня.

— Две двойные половинки! — бодро ответил Ганжа. — Я скажу тост!

Невозмутимая Гамелина налила ему три бокала — с розовым компотом, зелёным тархуном и янтарным сидром.

— Естественные цвета, — заметила Настя. — Симпатично…

— Тост! — сказал Ганжа и выпил тархун.

— Это было не смешно ещё три дня рождения тому, — хмыкнула Карина. — Скажи по делу.

— Я пью этот сидр, — начал Рома, — за новое тыщелетие. Сколько тебе, Саня, будет в тыщелетии?

— Около тридцати, — ответил я. И вдруг добавил. — Хромать я буду…

Ганжа допил сидр и потянулся к компоту.

— В такой соус, — рассказывала Карине Гамелина, — обязательно идёт орех, немножко, подсушенный.

— Орех везде хорошо, — соглашалась Карина. — Ты делала уже салат этот, стандартный, с ним и бурачком?

— Без чернослива он ноль, — ответила Аня.

Линник уничтожала пирог. Методично и с аппетитом.

— Я тоже буду старая, — обратилась она ко мне, — двадцать восемь будет, только что подсчитала, ужас! А откуда ты про хромоту зна… — она осеклась, гости на минуту отвлеклись от тарелок. — В смысле, а со мной что будет?

— Можно я скажу тост? — решительно пресекла сеанс Гамелина. — Спасибо. Дан… Сашечка, — начала Аня. — Я желаю тебе всего, — он сделала паузу и поглядела в сидр. — Всего, по-настоящему, вот. Давайте выпьем.

— В полный рост, — брякнул Валик и очень покраснел.

За окном начался дождь.

— Даник, — спросила Настя, — а что-то интересное намечается? Или только листики?

— Никаких киданий подушками, — ворчливо ответил я. — Для этого есть танцы…

— Если смешать воду, гидроперит и марганцовку, то можно получить кислород, чуть-чуть, — сказал Крошка и съел последний кусочек пирога.

— Пойдём, соберём ингредиенты, — доверительно попросила Линничка. — Я знаю, где и что у него тут лежит. Как-то раз накладывала повязку… Была травма. Прикинь, тут летела ваза, и я…

— Не знаю, я думал, мы яблоки зубами ловить будем, — невинно заметил я. — Развлечение такое, специальное… Может, позже.

— Давайте потанцуем, — неожиданно предложила Карина. — Даник, у тебя есть «Вояж»? Или что-то такое поставь, среднебыстрое.

— Нет, — живо отозвалась Гамелина. — Только туруру! Я её на кухне слушала, на разных волнах, так классно салатики было рубить.

— Ну, — пошла на компромисс Карина, — ставь свою туруру. Потом что-то ещё найдём, тоже с ритмом.

— Но чтобы медлененькое было тоже, — откликнулась Линник, — на потом.

И сначала была турура эта, то есть Европа, раза три, потом что-то ещё, потом, конечно же «Вояж».

— Подождите, орать так не надо! — пищала Настя. — Я вам слова скажу: «шинетык, шинеблак, шинежур! Вояж, вояж…» — пойте правильно!

— Нет во французском такого слова: «шинетык», — ответила ей всезнающая и немного запыхавшаяся Шароян. — Ты не пой, а танцуй… Давай дорожку сделаем…

Потом был Элвис, ну, он вечен — три рок-н-ролла и ещё полтора. Валик в ауте и кошка в шоке.

А дальше настал черёд Калифорнии, два раза. «Той песни про отель», по словам Насти.

Гамелина танцевала с Ганжой. Настя с Чернегой, мы с Кариной топтались у окна, где и наблюдали, как хищник осторожно вынюхивает труднодоступный балык.

Слышен был визг и кашель из кухни — там Линник и Крошка бывали кислород.

Калифорния закончилась в четвёртый раз. Чернега пошёл перематывать кассету в поисках «одной композиции». Хищник подобрался совсем близко к балыку и прядал кончиками острых ушей над уровнем стола.

— Даник, — сказала Гамелина, традиционно зайдя со спины. — Днюха, вижу, удалась. Смотри, сколько съели. От пирога только корочки кусочек. И оливье задавили весь. «День и ночь» тоже…

— Веселье в разгаре, чего ты, — ответил я.

— Да, вот помнишь, у тебя была такая кассета, дикая какая-то… сама чёрная, там музыка… воет так, ты говорил — что-то про колдовку.

— А! — обрадовался я. — Это же Криденсы, они про Юг поют. Такие кошмары…

— Найди и поставь, потанцевать с тобой хочу, — скомандовала Гамелина.

— Зажевал, — трагически сообщил Валик и помахал у меня перед носом кассетой, — а там были Скорпы в Будапеште и рожок… Помнишь? Мы тут, у тебя писали?

— Давай я отнесу Роме, он перемотает, — сказала находчивая Гамелина. — Найди мне, Даник, карандаш.

Рома Ганжа играл на гитаре со второго класса. Пальцы у него были тренированные, музыкальные, и кассеты он перематывал быстрее всех нас.

Мы с Валиком, например, всегда были на стороне прогресса и как-то раз сбросили ленту кассеты вниз, с шестого этажа — я держал катушку, «хвост» этой ленты и мог перематывать ровненько и спокойно — что и делал. Валик видел ситуацию со стороны и давал советы — и полезные тоже. Короче говоря, процесс двигался почти идеально — но пошёл дождь…

Ганжу с карандашом и кассетой Аня загнала под бра. Дополнительное освещение обеспечила группа листиков, ведущая себя словно любопытные рыбки.

Настя угостила хищника балыком, Бася заглотила дефицит и утопила Бут в умильности и чёрном пуху.

Я нашёл кассету, поставил — «Хрюндик» покривлялся, но я справился, и Криденсы запели нам о…

— Значит, будет белый танец, — сообщила присутствующим Гамелина и перекинула косу за спину. — Даник, чего стоишь, как подпорка? Стена не рухнет.

— Это ты меня пригласила? — уточнил я.

— Нет пока что, — ответила Гамелина.

Она провела ладонью прямо мне по лицу, сверху-вниз, легко. Кончики пальцев у неё были жёсткие.

— Вот теперь пригласила, — едва улыбнулась Аня. — Пойдёшь?

— Куда угодно, — ответил я.

Карина пригласила Валика, Бут и хищник присоединились к Ганже — где кошка оказалась перед сложным выбором: ей хотелось многого: спать, балыка, поймать плёнку или листик, можно все листики и балык, и поймать… В результате зверь убежал[71] искушений и Настиной юбки — чинно влез на подоконник, где чихнул.

— Сложный подтекст, я про смысл, — сказала Карина, очевидно, Валику. — Там заколдовывают кого-то… вроде парень девушку.

— Необычно, — ответил совершенно красный Валик. — Думал, что чаще наоборот… бывает. — И он снял ниточку с Карининого плеча.

— А сам текст даже примитивный: «Я вижу тебя насквозь, так и знай», типа того, — вела дальше Карина. — Валик, ты умеешь делать поддержку?

— Я могу подержать, в принципе, — задумчиво ответил Чернега. — А что?

— Не что, а кого, — сказала Шароян. — Смотри, тут так: медленно-медленно, потом быстро-быстро, поворот и поддержка, но надо быть в близкой позиции. Ты готов?

— Быстро… близко и поворот, — повторил Валик мечтательно. — В позиции… Готов.

Мы с Гамелиной давно танцевали в близкой позиции. Она засунула руки мне под свитер и где-то в районе лопаток сцепила их в замок.

— Сердце у тебя странно стучит, — сказала Аня. — Наверное, аритмия.

— Да и аномалия, — ответил я. — Ты разве не знала?

— Как тебе сказать… чтоб ты понял сразу, — озадачилась Гамелина и поцеловала меня, очень даже прямолинейно, не размыкая своего «замка» и не замедляя танца, и без того, впрочем, неторопливого. Я даже глаза закрыл…

Криденсы стонали и завывали, перед глазами моими, закрытыми, неслись мимолётные искры, всякие красные протуберанцы, и самые простые из желаний властно шевелились в совсем близкой тьме…

— Да ты, Валик, медвежонок. Надо уверенней делать поддержку, ой, — сказала совсем рядом недовольная Шароян. — А вы всё топчетесь? Песня же кончилась.

Аня неспешно убрала руки, я почувствовал спиной жёсткие её пальцы.

— Карина, — зловеще начала Гамелина, — правда, ты поможешь мне с кофе?

— «Доча, ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову или борщ?» — понимающе сказала Шароян. — Конечно, помогу, у тебя есть тут кардамон?

— И не только, — продолжила Гамелина тем же противным тоном. — Иди на кухню…

— Я соберу тарелки, — вызвалась Настя. — Ну, правда, не сидеть же, как удав…

— А мы ещё не доели, — сказал упрямый Рома и придвинул к себе мимозу. — У меня ещё осталось… где-то полвазы.

— А у меня тоже тарелка занята, — тут же примкнул Чернега. — Я создаю сложное блюдо, английское. Ты, Бут, знаешь, например, как сделать сэндвич?

— Нужна шпажка, — отозвалась Настя безмятежно. — Такая пластмассовая, масенькая…

— Всё-таки надо стол подготовить и остальное, — непреклонно заметила аккуратистка Гамелина. — Ася, за мной, — скомандовала она.

Вёрткая Бут ловким движением ухватила стопку тарелок с края стола, затем, и вовсе неуловимо, цапнула у Ганжи из рук миску с остатками «дня и ночи».

— Доешь на кухне, — прощебетала находчивая Настя. — Прихвати стаканчики, Рома. Ещё салатницу, вон ту… Будь бобр…

И унесла тарелки.

— Невозможно наесться просто, — прожурчал Ганжа. — Как пошептали…

И удалился салатам вслед.

— Кстати, она права, Бутылка, про шпажку. Я одну такую чуть не проглотил. Так поцарапался, даже плевал кровью, — задумчиво сказал Валик.

— И выл… — не удержался я. — Это вервольфом ты стал. Легко и просто. Там ножика не было? Если прыгнуть через…

— Ничего я не выл тогда! — оскорбился Валик. — Что ещё за ножик? Скажи, лучше, а вон то, тряпочкой накрытое, что? На телевизоре? — ушёл он от темы вервольфа.

— Часть сюрприза, — отозвался я. — Её можно увидеть и посмотреть можно. Это, кстати, совсем не тряпочка…

— Ага, — понимающе просипел Чернега. — И про киборга? — с придыханием продолжил Валик. — Про киборга там у тебя есть?

— Увидишь, — пообещал я. — Есть, но пока немного, всё, что достал.

Первыми в комнату впорхнули листики. Потом вбежал игривый хищник.

Затем вошла основательная Шароян с подносом.

— Тут разнообразная выпечка, — авторитетно сообщила Карина. — Я уже Крошку предупредила и Ганжу, теперь говорю вам — не ешьте, одна сплошная отрава. Всё съем я, и, может быть, Лидуся, она антидот.

— Ну, мы пошли и смешали. Юрик конечно же всё усложнял, но я его поправила — и пошло путём. Так увлекательно! Пузырилось, булькало — чуть вода из миски не выскочила в конце. Это был кислород, конечно, я уверена. Жаль, его не понюхаешь и не потрогаешь, — отозвался с порога антидот, вооружённый ещё одним подносом — с чашками.

— Похоже на квас, — заметил сытый и задумчивый Рома. — Но квас можно выпить, кислород — нет.

— Неинтересно всё время про напитки, — надулась Линник и начала расставлять чашки. — Я не пойму, у тебя это намёки или пристрастие? Спрашиваю как медик будущий…

— А знаешь, Линник, что тебе хватит выпить один грамм спирта на килограмм веса, и ты потеряешь над собой контроль? Полностью! — спросил у Лиды коварный Ганжа и умостился на диване уютно.

— Вспомнилась поговорка, — делано бодрым голосом отозвалась Лидка. — Встретили по одёжке, проводили тоже плохо… Почему если спирт — то я? Я не пью! То есть, конечно, я могу что-то выпить, но контроль не теряла. Ни разу… ещё. И почему грамм? Как можно выпить грамм?

— Интересно, — мечтательно спросила сразу у всех Бут. — Если выпить грамм ртути, что будет?

— Отравление, — сообщила медицинская внучка Карина, — и промывание.

— Начнут ставить разные системы, капельницы, внимание проявлять — все дела. Там вот, в капельнице, потом, если покрутить краник — капает быстрее, но рука вспухает, — поделилась сокровенным с Настей Лида.

— А капают только в руку? — не удержался Рома.

Все устроились вокруг сладостей. Валик хрустел печеньем. Серьезная Гамелина, в очках, осмотрела несколько яблок в фруктовнице и взялась разливать кофе. Листики вились над столом и гоняли ароматную дымку от торшера к окну.

Я разрезал пирог. Листики спустились уровнем ниже и пронеслись над столом, явно приветствуя гамелинскую «яблокилимон»-начинку.

— Очень, очень и очень! — сообщил Рома через стол Карине. — Очень отрава, да. Ты, Шароян, не бери ничего, ты не выживешь. Особенно пирог. Я попытаюсь спасти всех!

— Да ты просто лопнешь, — ответила ему Карина гордо. — Передвиньте пирог ко мне…

— Давайте подожжём магний, гидроксид, — предложил Крошка. — Надо совсем чуть-чуть поджечь, на кончике ножа. А потом быстро в воду его кинуть.

— Будет быстрая реакция, — включилась в игру Лидка. — Дальше горение. Потом он возгонится к потолку… и… и… — Она провела рукой по короткостриженому затылку.

— И падать оттуда будет, такими белыми хлопьями. Красиво… — отозвался Юра. — Как снег.

— Но там подготовить надо — атрибуты, то есть ингредиенты. То, сё… — сказал я.

— И кухню проветрить — после кислорода, — включилась Гамелина.

Все помолчали. Хищник громко зевнул на подоконнике и замурлыкал.

— Уютно, — ответил кошке Рома, — хороший тембр.

— Рома, подбери и нам чего-нибудь, — попросил я. — Чтобы хороший тембр. И невозможное… Ну чем мы хуже…

— Чтобы знали слова, — вставила Линник.

— Все очень просим… Гитару сейчас дам…

Рома сложил брови домиком…

— Я буду второй голос, — решительно сказала Шароян.

— A я — на бубне, — обрадовалась Лида. — Вы же знаете, ещё в старшей группе…

— Иди, химичь. Бубен на сладкое, — разрушила спевку Карина.

Задумчивый Валик съел очередное печеньице и укусил себя за палец.

— Вот кто из голодного края, — прокомментировала его шипение Лида. — Ложечку смотри не заглоти.

Подозрительно смиренная Гамелина принесла из моей комнаты гитару.

«Интересно, а как она узнала, где инструмент лежит?» — подумал я мельком.

Рома покрутил колки.

— Я даже не знаю… — начал он и взял аккорд. — Надо же, — удивился, — настроена… «Мне звездаааа…», — вывел Ганжа проникновенно.

— Упала на гармошку, инструмент порвала в крошку! — живо откликнулась Линник из двери. — Уже ухожу! Химия — судьба моя!

— Было у неёоу немного силллл… — закончил Рома, пощипал струны, произвёл пару переборов и начал гнусаво: «Я сдеелааан из такого-ооовеещееествааа».

— Нет! — отозвалась Карина. — Только не эту пошлость. Рома, не порти праздник.

Ганжа вздохнул. И посмотрел на меня свинцовым взглядом.

— Не кривляйся, — откликнулась Гамелина.

«Ты меняли на рассвееете…», — начал Рома хрипленько…

Девочки подхватили и вытянули. Почти до конца.

— А можно теперь про меня песню? — спросила Настя. — Найди, пожалуйста. Помнишь, Дан… Саша, под неё Волопаска пела в лак для волос…

— А… — отозвался я, отгоняя воспоминания о Свете Волопас, подпевающей магнитофону в «микрофон», он же мамин лак для волос «Прелесть».

— Это какая про тебя песня? Название скажи хоть, — вдруг оживился тихо сопящий Ганжа. — Может, я и подберу…

— Бут он зе ривер, — скромно ответила Настя и сняла пылинку с юбки.

Рома задумчиво потрогал колки.

— Вступление там серьёзное, — сказал он. — И текст… я же не того, не по английскому…

Ладно, — согласилась Карина, — я вам сейчас припев напишу русскими буквами… Даник, у тебя есть копирка? Дай мне две. Все копии сразу заложу. Между прочим, — отдельно и строго сказала она Насте. — ты там совсем и ни при чём. Это песня про лодку. Бот, а не Бут. Сто раз тебе поясняла.

— Я пою её про себя, — сказала порозовевшая Бут.

— Молча, что ли? — не выдержал Валик. — Мне тоже так приказывали. А то я иногда вою…

Все помолчали, представили…

— Воешь? — спросила Гамелина. — Такое бывает. Я тут читала, в одном журнале, научном…

Я насторожился, но Аня безмятежно продолжала:

— Там одного укусило что-то, так он потом бегал, как собака — рычал и выл, прикиньте. — Она сняла очки, отложила их на стал и завершила мрачно. — Абсолютно голый.

Чернега стал цвета томатного сока.

— Ничего подобного! — тоненько сказал он. — Я просто сижу в наушниках и подпеваю мотиву… когда физику, вот…

— Голый? — спросила Линник из дверей.

Раздалось хихиканье и фырканье.

— Вам бы только всё опошлить, — отозвалась Карина. — Вот, быстренько взяли… Иди, Настя, сюда. Если опять будет писк мне в ухо — получишь.

— А что это за группа такая, «Стух»? В первый раз вижу… — спросил Крошка.

— Юрчик, сам ты стух, — отозвалась оживлённая Лида. — Это же читают английскими буквами.

— И что? — свирепо спросил Крошка.

— То, что тут Стикс, — безмятежно чирикнула Лида.

— Так бы и сказали, — отозвался Крошка, — теперь всё ясно: Стикс, Ренегада.

Шароян посмотрела вверх, и в глазах её мелькнула ярость…

— Между прочим, там, в композиции, есть бубен, я его явно слышала, — сказала она.

— Можно? Я хоть спрошу… — прошелестела Линник.

— Да, можно, — подтвердил Рома. — А ещё там гармонист, что-то басовое, и не гитара у солиста, а явно мандолина…

— Я принесу, — отозвалась Аня, — я знаю, где лежит.

— Мандолины нет там! — очнулся я. — А откуда ты знаешь, где бубен?

Аня глянула на меня через плечо и усмехнулась.

— Ты готов? — спросила у Ганжи Карина. — Я слова знаю, ну, спою… с Тусиком, а ты в припеве, в нужном месте я тебя стукну…

— Не говори на меня Тусик, — закапризничала Бут, — а то я буду называть тебя Шарик.

Линник получила бубен и стукнула им Крошку.

— Я, — сказала Лида хищно, — чтоб настроить. Пойми…

— Это очень хорошая песенка, — начала Карина и раздала припев. — Там один парень надеется, что лодка его доберётся до такого места, до безмятежности, что сумеет… И все печали исчезнут, потому что это такое, безмятежное место. Покой. Хотя река очень глубокая… Роман, вступление…

… Что-то пискнуло…

Я… Да, это я. Только другой, но я, сидел на террасе, даже, скорее на балконе. Белый стол, кресло с красным пледом, лазурь за окнами, виноградные лозы. Море где-то неподалёку. И стрижи, и чайки…

Передо мной лежала сплющенная пишущая машинка, с экраном…

«Ну и калькулятор», — подумал я.

На экране «калькулятора» виднелся белый лист, наверное, с текстом. Оттуда же — из недр машинки, доносилась музыка.

«Группа „Стух“», — подумал я, и песенка про лодку оборвалась. Показалось мне, что экран зазвенел допотопным телефонным звонком… тут на нём, в самом углу, высветилось подозрительно знакомое лицо, правда, сильно побитое мимическими морщинами и бородавками.

— Ну, что, — донёсся знакомый голос. — Не нашли её… Ты слышишь? Алё!

— Даник, — строго сказала мёртвая и мокрая Настя, сидящая тут же за столом, рядом, — к тебе обращаются. Ответь, что ты её слышишь, это же Линничка. Просто дотронься до кружочка пальцем. Это такой телефон теперь, называется Скайп…

Я осторожно нажал на зелёный кружочек. Лицо ожило, задвигалось, но оказалось печальным и серым каким-то.

— Я слышу… тебя, — отозвался «тот» я.

— Привет, Даник, — сказала Линничка, на вид ей было за сорок.

— Здорово, Лидасик, — ответил я. Мне было неуютно: я через тридцать лет видел хуже, а нога болела всё так же.

— Не нашли её, — протянула Лида, — говорят течение-шмечение, скалы-жвалы. Дебилы. Хорошо, хоть не океан, говорят — а то акулы бы… Сволочи…

Я ждал. Лида высморкалась. Море ластилось где-то неподалёку.

— Саша, — сказала далёкая, немолодая Лида, — я знаю, ты завязал с этим. Ну, после фильма.

— Фильма? — ошарашенно спросил я.

— Не начинай, — отрезала Линник. — Что, опять на комплименты нарываешься? Ты знаешь же. Никому тот мальчик не понравился, что тебя играет. Я всем так и говорю: «Он был не косоглазый!»

— Почему был? — поинтересовался я. — Я и теперь не окосел вроде бы… До сих пор.

— Ой, ну согласись, нашли же неизвестно кого, — Линник прокашлялась. — На касте слепцы, явно. Я раза четыре смотрела… Сплошная каша во рту, а во втором фильме, когда их три…

— Подожди, — начал я.

— Так, ну, у меня времени мало тарахтеть тут, — сказала мокрая и блестящая, словно дельфин, Настя. — Ты передай, чего надо и дальше балабонь…

— … И Аньку эта корова превратила в жопу немецкую. Банальное какое-то порно… — разошлась Лида с той стороны. — Я своему сразу сказала — мало, что бананы в холодильнике, такого и быть не могло, так ещё и шабаш в Бульдозере, да там осенью холод собачий, вся бы нечисть вымерзла к чертям! А в театре этот ужас, с мешками! В мешках! В дерюге все! Тогда в театр вообще переобувались…

— Лидасик, — ответил я, и звук моего голоса мне не понравился. — Аська тут уже, мокрая и в костюме резиновом… Чего ты узнать хотела? Говори.

— Бут!!!! — вскрикнула Линник, так что немного выпала из кадра. — Настёна! Зирочка моя! Так ты что, утопилась-таки, идиотка? Где она, Саня, я её не вижу нихрена. А… ну, да, прости, и ты прости, Наська.

— Прощаю, — ответила Бут, и изо рта её вывалился крабик. — Я, ребята, в протоке застряла, там проток — как воронка. Скользкие камни. Узко, течение сильное, утащило. Воздух кончился и… Примерно метров семьдесят, правее. Пиши, Даник, координаты.

— Пишу. Лидка, ты пиши тоже, — сказал я громко. Настя продиктовала.

— Окау, — сказала совсем потемневшая Линник, — отключаюсь. Наберу сейчас Глена её, жлоба зеландского, дайвера сраного — сала за шкуру залью. Ты хоронить приедешь?

— Даже и не знаю, — осторожно сказал я.

— А, ну да! — откликнулась Лидка бодрее. — У вас же премьера! Пожелай там — малому от тёти Лиды — всего. И пончик…

— Ага, — совсем потрясённо сказал я. И Лида, чвакнув «чао», пропала, исчезла — оставив по себе пустой экран.

— Ну, — тяжело начала Настя, — давай, Сашик, попрощаемся. Меня теперь зовут Адина…

— Начать с Берешит бара! — поинтересовался я.

— Нет, — бесцветно ответила заметно поседевшая Настя, — мне сказано было, что ты всё правильно вспомнишь и скажешь. Я ненадолго тебя за руку возьму — и вспомнишь, потерпи…

— Десять дней раскаяния? — улыбнулся я.

— А как же, — ответила она. И она погладила меня по голове, а потом взяла за руку.

— Побелел ты, — вздохнула Настя. — И я. А Каринка теперь просто блонда. Поседела. Подстриглась. Покрасилась. Такой страх.

Изображение на «калькуляторе» моргнуло пару раз и угасло.

— Всё будет хорошо, Даник, — заторопилась Бут. — Всё будет хорошо, я же мирный дух! И тридцать лет тебя знаю, даже больше! Я тебя выбрала… просто вспомнила… у вас же, у нас… скоро ноябрь. Ну, я и вспомнила, всех нас — тех. Как ты нас вывел тогда… перед тем… Это не страшно. Не бойся, вон как войны боялись, обошлось же. Начинай.

— Йитгадал вейиткадаш… — начал я, и всё изменилось ещё раз, совсем к холоду. И менялось с каждым словом — всё прохладнее и прохладнее, до ломоты в костях и пара изо рта. Амен, Адина, Адина…

— Я, кстати, — сказала исчезающая и расплывающаяся в солнечные зайчики Настя, — видела тётю Аллу, так она просила передать тебе, Сашик…

— Адина, — ответил я. И холод восторжествовал…

— Даник? Эй! Кончай пузырить, — сказал кто-то. — Ну ты и даёшь со своими листиками!

— Магия! — тоненьким от волнения голосом сказала восторженная Бут. — Я тащусь! А что будет дальше, Саша?

— Увидишь, — сказал я холодно и зловеще. — Может, испугаешься даже…

— Какой класс, — выдохнула Бут. — Я говорю: что эти листики тут вытворяли, как светились и мелькали, ну просто подводное царство! Никогда не забуду.

— Лучше забудь побыстрее, — нервно заметил я.

— Что это? — вдруг оживилась Гамелина, уютно перебирающая мои волосы. — Водоросли? Да… йодом пахнут. Смотрите! Саша! Откуда у тебя водоросли в… в волосах. Ты нырял?

— Ныряли, да, — отодвинулся от неё я. — Только не я. Это тоже лучше забыть.

— А всё-таки, — ревниво спросил Рома. — Что это была за вода, Саня? На Карину ракушка свалилась, а на Аньку фрукты какие-то. Откуда?

— Пока мы пели, ты сидел с открытым ртом и вроде заснул, — пояснила Карина. — Такой, закостенелый весь… и как пугало выглядел.

— Вокруг тебя даже темнее было, — вклинился Валик. — Или показалось.

— Пропустил мою партию, — уныло сказала Лида. — А мы так старались с бубном, — вздохнула она. — Юрик, скажи?

Крошка очистил апельсинку и умело делил её на дольки, руками.

— Сочная, — поделился впечатлением он. — Реально пахнет югом… Ты, Саня, можешь припереть ящик таких?

— Не спрашивай его, — опять встрял Валик, — а то сейчас как расскажет жуть мертвецкую, так всю ночь…

— Выть, — многозначительно сказала Аня.

— Давайте лучше сюрприз, — откликнулся я. — Располагайтесь, короче говоря.

Я снял покрывальце с телевизора, и глазам гостей, хищнику и листикам явились они — телевизор и видик, видик и телевизор, видик… видик… да. Моя цена за Шоколадницу, нажитое, данное, не взятое…

— Тут у меня десять кассет, — потряс аудиторию я…

— Киборг-убийца! — прошелестел Валик. — Ставь… Там такой моцык[72]! И обрез! А как он ползёт! В конце! И рука такая… Раз! Раз! Йых!! Нонет!

— А что там ещё есть? — вдруг спросила Аня. — Чтобы не убийства, а, ну, такое… сказочное.

— Про принцессу, да? — сварливо спросил я.

— О… — выдохнули в ответ девочки.

— Та ну, — мрачно изрёк Ганжа. — Будильник ещё попросите, этот ваш, с Хрюшей…

— Уговорили, — откликнулся я, — вот вам и принцесса, и киборги, где-то и Хрюша есть, наверное…

Зрители задержали дыхание, дождь на улице перестал, слышно было, как двойка въезжает на круг, останавливается на конечной и двери вагонов скрежещут пронзительно. Кошка в кресле, пытаясь привлечь всеобщее внимание, встала, потянулась, торжественно и яростно покогтила обивку. После моментально свернулась в клубок и уснула, подёргивая острыми чёрными ушами.

Видик проглотил кассету…

— Как в кино, — не смогла молчать Лидка. — Оно не совсем кино, эти мелкие, в подвалах которые. Я читала… слыхала: вход — рубль! А теперь… дома. Ну, у тебя, в смысле, дома… но как в кино! Или ты возмёшь с нас рубль? Юрик, дай мне дольку.

— Вспомнила… — мрачно отозвался Крошка.

— Сожрал, да? — поинтересовалась Лида. — Такую апельсину и один… Теперь у тебя будет кислотность, а может, даже и сыпь!

Я нажал на кнопочку со стрелкой.

«Давным-давно, в далёкой-далёкой галактике», — начал гнусавый голос.

— О, — оживился Рома, — так это что, Хрюши не будет? Ура!

— Ганжа, — строго сказала Карина. — Хочешь, Лида тебя стукнет гитарой? Нет? Молчи, значит.

— Я же бубном только… — начала Лида.

Я вернулся в зрительские ряды, и все потеснились.

— Покажь пульт, — попросил Валик.

— Я тебе потом… продемонстрирую, — ответила Гамелина и придвинулась ко мне тесным образом. — Сейчас кино смотри уже…

Медленно уплывали вглубь экрана здоровенные жёлтые буквы, становясь всё меньше: «…и похитили принцессу…», — вёл своё давешний гнусавый голос.

В окно, как мне показалось, что-то царапнулось, легонько. Девочки и кошка встрепенулись…

… В октябре, уже уплывающем, и в ноябре надвигающемся темнота сочится смесью всех известных ядов: бессонницы, отчаяния, меланхолии, бессовестного уныния — смертельного, как аконит. Я не слушаю — укрываюсь, отстраняюсь, отгораживаюсь противоядиями дня — звуками, светом, едою, чтением, разговорами, смехом. Но когда за окнами чугун и чад печали, маюсь и тоскую. Ибо осень спускается, круг незамкнут и тёмные дни грядут…

Совсем стемнело, и фильм кончился.

— Да, — сказал Рома. — Мощно.

— А мне про червя понравилось, — сказала Настя. — Но откуда зубы? Оно же кольчатое…

— Заморозили Ханчика, — грустно вздохнула Лида. — Я чуть не заплакала даже…

— Теперь я… мы хотим чего-то страшненького, — сказала Аня и сняла со свитера моего-своего синего какую-то пушинку. — Можешь устроить жуть?

— Тебе в полосочку, — спросил я. — Или, может быть, с начесом?

— Жуть с начёсом, — недобро спросила Гамелина.

— У меня такие были, — застрекотала Линник. — Еле отбрехалась, так и сказала — повешусь на них. Задушусь… И только тогда всё — убрали с глаз моих в шкаф.

Видик включил автоперемотку, потом клацнул — наполовину высунулась кассета.

— Мощно, — повторил Ганжа посреди неистового молчания. — Да. А когда начнётся жуть?

XIX

Ах, милая, в сю пору нужно прясть

Альманах пишет, что день нынешний неудачен для путешествий, а также для безделья. Что б он понимал в безделии… За окном вечер смешался с ночью до выцветшего чёрного — и Сенка, вся в колких хрусталиках первого льда, переливается лимонными бликами, переменчивая, словно узорник. Но как осколкам ни сложиться — все не к добру.

— Значит, жуть? — уточнил я. — Уверены?

— Очень даже, — откликнулась Гамелина. — Только без перьев, пожалуйста.

Линник при слове «перья» тревожно оглянулась, заметила подушку-думочку в углу кресла, шумно выдохнула и сказала тоненько:

— Может быть, принести сахарку? Или лимончик порезать… тоненько? Я бы могла…

— Со мной пойдёшь, — мрачно сказал я Лидке. — Соберём на тазик…

— Ой, — обречённо отозвалась Лида. — А это не больно?

— Там выяснишь, — ответил я.

— Ты просто выкручиваешь руки мне, — лживо-покорным голосом прошелестела Лида и заработала пронзительный взгляд в спину от Гамелиной.

На кухне хищник лакомился из банки остатками шпрот и жадно чавкал. Ганжа и Карина отправились на воздух, то есть на балкон подышать — в дыму и холоде. Рома рассказывал что-то из жизни прифарцовывающих, Карина понимающе улыбалась и зябко дёргала плечом.

Линник покрутилась по кухне, вышла в центр помещения под абажур и спросила уныло:

— Что надо делать?

— Присаживайся, если хочешь, — мрачно изрёк я и махнул пальцами. Табуретка торжественно выехала из-под стола и весело ткнулась Лидке в колени.

— Зацепка не стратка. — растерянно брякнула Линник. — В смысле, скажи ей — пусть колготки не цепляет. Я мамину заначку вскрыла. Это последние…

— Бери полумиски, — сказал я. — Те, четыре, керамические. И вытри хорошенько. Вытерла? Хорошо, теперь вон там мешки, видишь?

— Да, — ответила заинтересованная Линник. — Засмальцованные…

— От засмальцованной слышу, — сказал я. — Смотри, там в каждом что-то есть…

— А оно не укусит? — быстро поинтересовалась Лида.

— Спроси у табуретки, — посоветовал я.

Линник встала, зыркнула на меня недобро и отправилась в угол, к неизвестностям, прихватив мисочки.

— Я вижу картошку! — донеслось из угла.

— И она видит тебя, — зловеще намекнул я.

Таким же образом пререкаясь, мы, а точнее, Лида Линник, набрала миску фасоли, миску пшена и шиповник вперемешку со сливой — он был в самом маленьком мешке.

Я тем временем нашёл в кладовке вещь невероятно колдовскую — мамин таз для варенья, медный, медово-жёлтый со вмятинами. Отыскался и ковшик-черпачок — найденное, дарёное, не купленное.

— Что теперь? — спросила Лида.

— Будем гасить свет, — ответил я и выключил свет на кухне.

— Обстановочка, — игриво заметила Линник.

— Вот, — сказал я, — тебе ящик, там свечки и миски там же, с добычей, ну, фасоль, пшено…

— Как подставки, — авторитетно заметила Лида. — Догадалась.

— Типа того, — откликнулся я. — А ещё просто подсвечники, такие, керамические. На одну фазу. Неси всё это, а потом возьми Бут и растыкайте в комнате и коридоре огни, которые свечки. А всё электрическое обесточьте, в смысле выдерните из сети.

— Юрик! — проорала Лида в коридор. — Повыдёргуй всё с ризетки! Сейчас огарки запалим, я несу всякие… и даже чёрные тут есть! Аська, посмотри за Юриком!

Из комнаты донёсся визг — туда доехала табуретка.

— Чего вы орёте? — проворчала удаляющаяся Лида, и свет пропал.

На балконе Рома с Кариной умолкли, погасли и сигаретные огоньки… Пришлось открыть к ним дверь.

— Ну, хватит уже здоровье поправлять, — сказал я Ганже, укрывшему Шароян от холода двумя руками сразу. — Идите в тепло. Тут тоже почти что темнота.

— … Друг молодёжи… — отозвался Ганжа.

Карина прошла мимо, не поднимая глаз и искрясь лукавством.

— Практически замёрзла, — сказала она. — Давай глинтвейн сварю? На полутёмную кухню вернулась Лида со свечой в руке.

— Заманалась объяснять, — выпалила она. — Про пробки некоторым. Юрик обесточил всё, теперь Чернега с Аськой трясутся — им типа темно дышать и табуретка гоняет. Гантеля про огонь и ужас первобытный лекцию задвинула. Глинтвейн? — переспросила она. — Я почему-то тоже про него думала, случайно, весь вечер. Его надо на стол поставить, к цветам… Хорошо пойдёт.

— Кастрюля нужна, — деловито заметила Карина, — а потом ещё где-то взять вазу…

— Зачем? — искренне удивилась Линничка. — Вазу? Пить с неё, что ли? Как порося?

— Сама ты, Лидка, порося, — беззлобно ответила Карина. — Худосочное. Этот напиток в вазе подают, в широкой такой…

— Нет, — решительно сказала Лида, — я больше не по вазам… Ты не представляешь, какой Саня на посуду злопамятный, ужас. Я расскажу. Сейчас только, подожди, я поставлю свечку, а то постоянно прилипает к рукам… Вот сюда, под хризантемки. От цветов такая тень, романтично. Сегодня я случайно блюдо уронила, ну, руки с холода, что ты хочешь… Так у него такие реакции были, вот, как будто я на голову ему блюдо это… А на прошлую днюху мы с Волопаской случайно…

— В вазе, я слыхал, подают пунш — отозвался я из угла. Девочки вздрогнули. — А тут глинтвейн, разницу видите? Нет? А она же есть…

— Лучше бы кастрюлю нашёл… Чем запугивать тут, — укорила меня Шароян.

— И лимон, и изюм, а ещё сахар, — пропищала Линник, — и специи всякие. С яблочком.

— Таблетки от жадности дайте, побольше-побольше, — ответил я и полез по кухонным закоулкам. — Есть тут бутылка! — обрадовал гостей я. — «Абу» какое-то, дикой формы. Ещё вот половина «Оксамита», но мама рассердится, это у неё для сердечной мышцы.

— А сочок? — спросила решительная Лида.

— В банке Анькин морс, — ответил я. — А что?

— Давай сюда кастрюлю, — ответила Шароян, — и «Абу» это, посмотрю, какая там форма.

— Я покрошу яблочки, — метнулась Лида, — нож уже вижу.

Карина старательно обвернула себя маминым фартуком.

— Фактически это будет компот, — сказала она и вылила в медную кастрюлю «морс». — Компот с бальзамником. Ничего страшного не случится.

Припыленная бутылка с «Абу» забулькала в шароянских руках, по кухне пронёсся дух полыни, дикой гвоздички, ещё вроде вереском потянуло и дымком сладким — неистовое что-то, короче говоря… Степное. Как вермут «Левада».

— Зачем вы варите одеколон? — Рому почти не было видно, голос его из коридора звучал нарочито низко, и наигрывал Ганжа нечто безыскусное.

— Почему ты так решил? — отозвалась Карина и помешала варево длинной ложкой. — На вкус ничего так…

— Они говорили всю ночь… — спел нам Рома.

— Горчит, — заметила Линник. — Оно, конечно, пахучее — но горькое, ужас.

— Сахарку… — предположила Карина.

— И я ожидаю наступления яблочных дней, — нежно проворковал вслед гитаре Ганжа.

— Сахар всё испортит, — авторитетно заметила Линник. — Кидаю яблоки, теперь следи за огнём. Даник, специи дашь?

— Лавровый лист! — бодро сказал я. — Для ясности предсказаний.

— Почему нет, — раздумчиво ответила Шароян.

— Я это прихватила там, в комнате, на всякий случай, — деловито заметила Линник. — Оно на шкафчике стояло. Ну, липкое немножко оказалось. Но я протёрла.

— Считаешь, покатит? А голова? В смысле, у меня от домашнего всякого сплошная боль.

— На месте голова будет, — отрапортовала Лида. — Ну, а что? Хлебать Абу с морсом? Так хоть что-то красненькое, сама посмотри, почти пузырь.

— Ну, — сказала Карина, вооружись длинной ложкой, — почему, собственно, нет? Давай, вливай.

— Даю, — пропыхтела Лида. — Вливаю…

… Ветер. В ноябре ветер на всем белом свете. Я стоял на мосту, и река под ним несла ненасытные воды из сумрака в забытье и дальше Велел ветру явились стрекозы: пара, стайка, рой. Стрекот жестоких крыл сделался сильнее ветра. Колокол начал с низкой ноты. С грома и звона. Жесткокрылые твари дрогнули, осыпались на плиты и брызнули в разные стороны. Ветер воспрянул, но Ангел молчал…

— Что это за гниль? — спросила Лидка. — Нет, ну что это? Оно солома? Ай!

Раздался шорох и множественный дробный стук, будто просыпалась на пол крупа.

— Горох, — обозначилась из полутьмы Карина. — Вся кухня в горохе. Откуда вдруг?

— Я, — сказала озарённая свечой Линник, — свет взяла и подошла, а он, Даник, мычит! Переляк, капец! Подумала, может, приступ или он просто палец прибил. Смотрю, а он и глаза уже закатил и…

— Лида! — рявкнул я.

— И в руках, — не сдалась Линник. — Смотрю — корзина… Думаю, откуда у него корзина? И главное: чего мычит — может что-то укусило?

— За язык тебя что-то укусило, — отозвался я.

— Ну, я сразу схватила эту корзину, а она… вот, как паутина гнилая… И мокрая. Можешь себе это представить?

— Нет, — ответили я и Карина хором.

— … Я ранен светлой стрелой… — откликнулись из угла Рома и гитара.

— Теперь повсюду горохи, — удовлетворённо подытожила Лида. — Ещё было непонятное: мы вот как вылили это липкое, с бутылька, в общий котёл, так столько пара было из кастрюли — ураган, Бомбей, цунами!.. И свист, и пол дрожал!

Она развернулась ко мне: «Даник, ты в курсе? Шароян аж ложку уронила… представь себе, сквозь пол ложка, тю-тю».

— Кто-то придёт, — буркнул я.

И тут от тёмного порога вскрикнули, неистово. Раздался скрежет когтей — хищник ретировался под кресло, Линник пискнула длинно, что-то опять уронила Карина.

— Ктобля… — донеслось от двери. — Разрешил?

— Фу! — в один голос сказали Лида и Шароян.

— А кроткая девушка в платье из красных шелков… — спел Рома.

Гямелнна выскочила в кухню из коридора фурией и провопила:

— Кто разрешил? А? — И, глядя почему-то на меня, ткнула мне в лицо пустой штоф.

— Коллектив, — выдохнула Линничка. — А что?

— А ты куда смотрел? — продолжила допрос Гамелина.

— Фонариком мне в глаза посвети ещё, — опомнился я. — А то плохо слышу, что шепчешь там…

Аня поставила пустую бутылку на буфет, посмотрела на неё, вздохнула и переставила на пол. Глянула вниз хмуро и заметила:

— Не знаю, что теперь и будет.

— Винчик-глинчик, — радостно заметила Лидка. — Не жабься, Анька, там от спиртного три слезы котячии. Я нашла старый мёд, кстати, тоже для глинчика польза…

— Всё готово, — заявила Шароян. — Несу напиток, разойдитесь.

— Засада, — сказала Гамелина в пространство. Потом посмотрела вслед Шароян, расплела хвост косы и сказала, глядя на меня в упор, безжалостно и близоруко: — Прости, сорвалась. Зря.

— Ничего, — ответил я. — Всё равно не забуду…

— Это наше… Для нас было, — ответила надутая Аня. — Только. А ты… ладно. Идём. Ты что, курил?

— Нет, — ответил я. — А ты?

— Я слушала Скорпов, — ответила Гамелина и вышла.

Кухня пропахла гретым «Абу» и какими-то пряностями. Я открыл балкон.

Гирляндой явилась над голыми ветками и тёмными крышами Кассиопея. Крупицы звёзд еле пробились сквозь падымок и хмурь — помигали кратко и исчезли. Ветер, южный и оттого весёлый, реял между небом и землёй, тихонько трогал полусонные каштаны неподалёку, качал фонари над улицей и, шныряя над жестяными хребтинами крыш, швырнул в меня перья и листья — забавы ради. Я отдарился сахарком, чтобы сластей непереводно, постоял минутку в темноте… И увидал издалека, что на бульваре, в начале Кудрицкой, какой-то не по погоде одетый тип играет на дудочке, а всякие ледышки в кругу фонаря, у ног музыканта, толкаются в такт, вероятно, пытаясь сложиться в слово «вечность», но получаются у них совсем другие слова. Тоже хорошие. Наверное.

Такое место в любое время.

Жуть — она вроде жужжания. Это как предчувствие, свойство очень древнее, однако позабытое, но чаше — почти всегда — просто как комар. Хотя во тьме и одинокий комар над ухом — жуть. Комната была освещена неровно, огоньки свечные повторялись в стеклах — размыто, в немногих полированных поверхностях — невнятно, и выхватывали из полутьмы лица — трепетно. Я захватил с собою из кухни черный таз и ведро, обычное ведро с водой из колонки, отстоявшейся.

— Начнём с развлечения, — торжественно заявил я я цепко ухватил бродячую табуретку. — Мокрые игры у нас будут сейчас.

— Я сниму кулон, — как-бы между прочим, заметила Лида.

— Сильно мокрые? — недоверчиво спросил Валик. — Что, раздеться?

— Заплыв по тазику, — утешил его беззлобный Ганжа. — Я буду тебя направлять, смотри перископом.

— Сейчас я нарисую круг, — сказал я. — Около стула. На стуле будет таз стоять, в нём вода и яблоки…

— Можно перед началом гидроперит в воду кинуть? Чтобы пошипело? — спросил Юра.

— Это табуретка, — не удержалась Гамелина.

Карина посмотрела неё внимательно.

— Нет, ну я уточнила, — стушевалась Аня.

Я обуздал табуретку Ингиным шарфом, поставил на неё таз, налил воду, отставил ведро и принялся рисовать круг. Нетерпение нарастало, я пыхтел, мел скрипел по половицам и крошился в руках.

— Я тоже так делаю, шью когда. Например, плащ: там часто идёт пелерина и клёш, опять же, запах или фалды, а когда летучая мышь — представь себе выкройку, у меня нет столько стола. Потом на полу проступает… даже если пол вымыть с порошком. Оно въедается просто, — возбуждённо тарахтела Гамелина, обращаясь, по-видимому, к Линничке. — Когда мылом работаю, то отходит на раз, а вот мел этот или свечка…

В комнату вереницей вплыли листики, свет сделался эфемерным, обстановка нервной…

— Нам надо стать тоже в круг? — поинтересовалась Настя. — А глаза как?

— Сделать квадратом, — ответил я. — Никаких кругов. Выходите по одному, переступайте черту и ныряйте. Яблоко зубами надо поймать. Без рук.

— Нырять? — опять спросила Настя. — Я люблю нырять. Так глаза открытыми держать или как?

— А у меня тушь, — всполошилась Линничка.

— Мы поднимем тебе веки, — вступил Ганжа.

— Я так не играю, — живенько откликнулась Лида. — Мне вот чтобы глаза не трогали, пожалуйста, руками.

— Подготовьтесь и сосредоточтесь, — сказал я. — Можно, кстати, и раздеться… По пояс.

В рядах угадывающих прозвучало хихиканье, краткий вскрик и шипение. Наступили на хищника.

— Да ну, — пробормотал кто-то из девочек. — Я лучше полотенцем завернусь.

Я отошёл к столу. За окном мигал фонарь на нашей стороне Сенки, его нервный тик вперемешку с жёлтыми всполохами светофора «Внимание всем» пытался разбавить ноябрьскую хмурь по мере сил — выходило плохо. У меня зарябило в глазах от этого мигания, и я задёрнул шторы.

— Вижу, ты закончил свой… эллипс? — спросила Гамелина. — Я тебе глинтвейна принесла. Попей.

— Правильно, — поддержал её Ганжа, уютно устроившийся в кресле с гитарой. — Надо укрепить… Затвердить… Дайте мне это вино гретое ваше наконец-то!

— Постоянно гаснет свечка, — недовольно заметила виночерпий Карина. — Хорошо, что наливаю над кастрюлей, а то всё бы закапала тут. Темно…

Настя обнесла гостей подносом с чашками. С подоконника за ней наблюдал хищник, а сверху — стайка листиков. Свеча на телевизоре погасла.

— Теперь сам тост скажу, — начал я. — За гостей, — сказал я и выпил очень тёплый напиток.

Питьё пахло кардамоном…

XX

…Снился мне путь на север.

Снились мне гладь и тишь…

Странное место привиделось мне. Заснеженный пустырь. Остатки ограды, стылая акация, обметанная инеем словно лихорадкой, среди корявых рябинок. Гаражи и голубятни неподалёку. Заполошные чёрные птицы, добывающие из-под серого льда кроваво-красные ягодки. Детский садик с бумажными снежинками на окнах, снеговик с глазками-угольками и прочее из несегодня. Третий двор недалеко от Лемской — на брандмауэре флигеля нарисованы айсберги и пальмы, золотые цапли и белые медведи, рядом скрипит железный круг — карусель. И зима. Пусто. Всё это Сенка. Только неправильная, неживая — зацепка-стратка, царапина от веретена, лакуна воспоминаний, потерянное время, сон пустой.

Ни моста, ни птиц, ни Ангела. Просто жизнь, наверное, моя, прошедшая мимо.

— Всё время что-то гудит, — заметил Ганжа, — как будто… колокол… до-диез-минорно.

— Звон есть, — подтвердила Линник, — никакой ни до и не минор. Это старые трубы. Оно такое — булькает, гремит и пер…

— Вы все дико странные, — заметила раскрасневшаяся Настя и допила своё. — Я тебя, Шарик, только что не узнала. Ты какая-то была…

— Какая? — спросила Карина подозрительно.

— Блонда, — выдохнула Настя.

— Лучше уши себе покрашу… — отрезала Карина. — Тю на тебя, Бут!

— Даник? — спросила Лида и потёрла глаза. — Даник… Что ты там дусишься? Аня, посмотри на него, он опять надулся.

Гамелина извлекла из какого-то потайного кармана очки, нацепила их и всмотрелась в меня безжалостно.

— Не придуривайся, — строго сказала она. — Чего ты сделал такие глаза?

— Какие это? — просипел я.

— Ну вот, теперь алкоголический голос, — припечатала Аня. — Не смешно…

— Странно… — неуверенно сказал Ганжа, — я только что такую штуку держал в руках… Вроде калькулятора японского, а в ней мультик был, что-то пищало, мелодичненько… Знакомая мелодия — не знаю только, где слышал. И… ну, неоднозначная, короче говоря, такой ряд…

— Внутри яблок — предсказания, — прохрипел я и откашлялся. — Надо вскрыть… раскрыть, ну, напополам, это легко — они просто склеены, а там бумажка, в фольге. Вытаскивать из воды нужно без рук. Зубами…

— Принесите мне чьи-то зубы, — изрёк Рома, — и я всё достану! И яблочко, и бумажку, и фольгу эту — потом всё жевать, наверное, а я наелся…

— Ты опошляешь момент, — заметила Гамелина. — Действительно, кто первый?

— Я вас посчитаю, — заботливо сказала Бут. — И раз, и два, и три — врири, рири, ри…

Листики взвились к потолку и выписали с десяток неистовых фигур, вода в тазу пошла рябью, тоненько, будто кто-то тронул зеркало — с той стороны.

Первое яблоко доставал Валик, он наглотался воды, выронил добычу, чуть не перевернул таз, закашлялся и попросился полежать, чтобы высушить джемпер.

Состоялся консилиум и переполох, Линник отправили в ванную за полотенцем. Бут принесла бальзам «Звёздочка» и раскрыла эти врата духа рядом с мирным хищником, кошка тут же сделала маленькие злые глаза и ускакала прочь.

— Всё это случилось с тобой потому, — заявила серьёзная Аня, — что ты хихикал.

— Ну, конечно, — буркнул строптивый Валик, — надо было плакать.

В четыре руки Гамелина и Бут разоблачили брыкающегося Черне-гу по пояс и отправили шмотки сохнуть.

— Есть у тебя водка, Даник? — спросила Настя, разглядывая Валика всесторонне. — Его надо растереть…

— В пыль! — заявила Линник и набросила полотенце Чернеге на голову. По неприкрытым частям Валика было видно, как тот застеснялся — до пунцового покраснения.

Из безопасного махрового кокона слышно было, как Валик разгрыз яблоко, пошуршал фольгой, затем бумажкой… И прочел

Соломина-яромина,

Прела, грела.

Улетела.

Кашук, Машук,

Буркун,

Выйди вон,

Колдун…

— Не понял, — оторопело произнёс Чернега и сдёрнул полотенце, — а где предсказание? Я ни про каких Катуков не спрашивал. Чиё это яблоко?

В ответ Бут сунула ему «Звёздочку» под нос.

Вторым охотился Ганжа.

Скользкий фрукт он выловил быстро, несильно окунаясь в воду и почти не забрызгавшись.

— Ни одного пузыря, — отметила зоркая Шароян. — Ты что, не дышал?

— Забыл, как… — ответил Рома.

Он помял яблоко, надавил, стиснул сильнее — брызнул сок, плод распался и явил куколку из фольги. Публика затаила дыхание.

Ачерепа чума-чум.

Бумафера ферабум.

Падан, ладан, атабас,

Сукман, дукман, клакс,

— растерянно прочёл Рома. — И… и где тут за моё будущее?

Жестокий ветер ноября над домом ответил свистом и шорохом, шторы на окне всколыхнулись.

— Атмосфера, — удивился Ганжа. — Стереоэффект… Ты устроил?

Бут ныряла бестрепетно. Расстегнула две пуговички и растянула ворот блузы — оголила шею, как на плаху. Не побоялась испортить начёс. И от души набрызгала, гоняясь за красным яблоком…

Аудитория воспряла. Ганжа выскочил из кресла, Чернега отлип от стола, Лида колотила в бубен и помогала себе голосом.

— Аська! — орала Линник. — Левее! Левее бери! Теперь прямо! Да не толкай его носом! От жеж рыба-дельфин!

Наконец Насте удалось ухватить зубами вёрткий, мокрый плод, она «вынырнула», встала с колен, утёрлась крошечным платочком, делано пофыркала. Откашлялась. Разделила яблоко, развернула куколку, вчиталась, удивлённо вскинула потемневшую от воды бровь и прочла вслух.

Игдики, цигдики, де,

Абель, фабель, дурмане,

Ики, тики, граматики,

Оц, клад, зоц.

— Не поняла, — удивлённо сказала Бут, — при чём тут Зоц? Дикое предсказание какое-то, Даник, у тебя. А в воде интересно было…

— Давай я тебя отожму, Аська, — нежно проворковала Линничка и отложила бубен. — Тут, вот. Сзади…

— Что там, что? Что? — забеспокоилась Бут.

— Спина, — хором сказали Чернега и Линник. Валик покраснел окончательно и скрылся в тёмном углу, вытолкав хищника за диван.

— Я, — заявила Лида надменно, — считаю, что нам нужно чем-то повязывать волосы. И халат!

— Это кому это «вам»? — поинтересовался я. — У меня есть шлем, пластмассовый, и резиновая шапочка.

— Тащи, — обречённо сказала Линник, — хоть не зальёт уши.

Я нашёл, обтёр от пыли и торжественно принёс шлем — такой весь красный, остроконечный… невероятно древнерусский, из пластмассового набора «Витязь».

— Себе такое надень, — оскорбилась Линник, — на тыковку…

— Не налазит, я пробовал уже, — мрачно ответил я. — Так ты как? Плывёшь?

— У меня, — капризно заметила Лида, — потекут ресницы ведь. Думаешь, сколько надо рисовать глаз?

— Смотря чей, если хомяка, то чепуха — просто точка, — моментально ответил я.

— А говорил, всё знаешь… — обронила Линник загадочно и встала перед тазом на колени, картинно завела руки за спину, фыркнула и принялась ловить яблоко. Поначалу осторожно, с закрытыми глазами, а затем вошла в раж — рыскала в тазу по уши, булькала и смеялась откусила фрукту, прожевала, закашлялась, наглоталась воды. Неясно, каким образом, всё же ухватила плод и моментально вскочила на ноги.

— Очень холодная вода, просто ледяная, — пропищала Лила, капая в таз чёрным. — Скорее полотенце!

— Сию минутку, — отозвалась с придыханием Бут и передала Линник полотенечко. — Бежу на цырлах!

Лида торжественно промокнула лицо, явив отпечатки туши, тёмные и нерукотворные. Развернула выловленное послание, прокашлялась и прочла торжественно и несколько пискляво.

Якало, тыкало, мыкало, выкало,

Хтокало, шокало, кликало, цыкало.

Твоё тебе выпало,

Кидли, шаркидли, клюк…

За окном что-то громыхнуло — низко, угрожающе и сердито, будто что-то просыпалось и злостилось: давнее, древнее, ярое: прислано — позабыто, тут и крест.

— А нет какого-то ещё предсказания? — поинтересовалась Линник, прислушиваясь, как и все мы к далёкому гулу. — Моё того — несбыточное. Зря купалась, получается.

— Да ну, чего вдруг, — отозвалась Карина, — я так за тебя переживала, когда ты яблоко в воде ела. Прямо червячок…

— Шарик, — злобно сказала румяная и влажная Лида. — Теперь, кстати, твоя очередь — плыви давай, нос над водой и всё такое… Рыбонька моя.

Карина не стала ломаться и потребовала простыню.

— И подушечку… — пискнул было Чернега.

— Сам ты подушечка, — обронила Шароян надменно. — Я задрапируюсь, волосы же. И серёжки…

— Выдам тебе скатерть, — торжественно сказал я. — Она старая, не жаль ни разу.

— Никого тебе не жаль, — буркнула в ответ Карина. — Ни вещей, ни людей. Заставляешь лезть в воду! Фактически в ноябре! А что в результате?

— Клюк. — отозвалась Лида.

— Клакс, — поддакнул Ганжа.

— Зоц, — радостно пискнула Настя.

— И машук, — мстительно сообщил Чернега. — Дайте мне манатки, наконец-то, я не могу сидеть всю дорогу в полотенце!

— Идём, — вызвалась решительная Гамелина. — Я тебе подберу.

Карина поправила волосы, аккуратно укрыла себя скатертью — несколько раз заломив старый, золотистый плюш надо лбом, у подбородка и за скулами — и сразу стала похожа на икону. Дунула на воду, зачем-то перекрестилась — в три перста, но слева направо, и атаковала шустрые, блестящие яблоки. Фрукты порскнули от неё по воде, переворачиваясь влажно. Своё Карина догнала и выхватила с первого раза.

Разоблачилась от истёртого псевдобархата, встала, машинально потрогала причёску, разломила яблоко, достала записку и прочла.

Камень, ножницы бумага,

Карандаш, огонь, вода,

Три бутылки лимонада

И железная рука.

Касман-басман, цуефа.

Сразу после цуефы всё вздрогнуло, безмятежная вода в тазу задрожала упруго, попыталась выгнуться наружу — будто она, вдруг вязкая и плотная, не выпускала или не пропускала к нам нечто или кого-то… Дрожь сопровождалась низким, вибрирующим звуком — словно в дверь небесную ночную досадливо громыхнули кулаком.

— Ух! — отметил Ганжа и поморщился. — Низко как, мозги выпучивает прямо. У тебя тут точно какие-то колонки, сознавайся. Стереобас мощный, но непонятный.

— Попытайся понять. Это как физика, только хуже, — отозвался я. — Гестапо… — ответил Рома.

Линник взяла бубен и обошла вокруг таза с тарахтением и звоном. — Вот мне показалось, — заявила зоркая Лида. — Там только-только мелькнуло… такое… неприятное. Дайте мне что-то тяжёлое — я вдарю по этому тазику.

— Так и знала, — скептически заметила Шароян. — Та же история. Слыхала я про эту цуефу… Наверное, оно китайское. Тю, короче…

— Неприятные звуки, — сказала от двери Гамелина От вернулась вместе с Чернегой, который нацепил на себя мою тенниску почему-то навыворот. — Неприятные… Может, это трубы? Смет, стук, кто-то вздыхает, хихикает. Ещё кошка шипит на меня без причины…

— Как ей и положено, — мрачно сказал я. — Хуже было бы, если б гавкала.

Гамелина вздёрнула брови…

— Пора плыть… — грозно сказала подкравшаяся Линник. И звякнула в бубен — раз, второй и третий.

Аня вздохнула, покрутила пальцем у виска, расстегнула блузку, заколола косу, потрогала воду указательным пальцем, словно попыталась нарисовать что-то на зыбком круге, опустилась на колени, наклонилась и глянула на ровную тёмную поверхность — в упор.

— Давай-давай, — подзадорила Лида. — Стала бегом на дорожку, шапочку поправила, ласты взула и ноги в руки… Старт!

Из коридора донеслось яростное шипение.

Пока Гамелина возмущала гладь, гоняла яблоки и разбрызгивала воду, Ганжа согревал Карину глинтвейном, Линник вспомнила старшую группу и выбивала на бубне польку, беззаботный Крошка отобрал «Звёздочку» у Насти, открыл, попытался нагреть красную коробочку над свечкой, но обжёг пальцы и отшвырнул мазь вон — прямо в напиток…

— Нечаянно, — сказал Юра, заметив мой взгляд.

— Готовься, — прозвенела ему бубенцами Лида. — Вторая дорожка, третья тумбочка. Шапочка своя. Ныряешь лёжа.

Аня, восставшая от воды, выглядела какой-то нездешней, чуть старше или спокойней, так просто и не поймёшь. Гамелина пару раз отжала мокрый хвост косы, неспешно разделила яблоко и развернула куколку с запиской.

— Хм… — сказала Аня и глянула на меня странно. — Хм… Даже так? Ладно… — и прочла.

А за месяцем — луна,

Мальчик девочке слуга.

«Ты, слуга, подай карету,

А я сяду и поеду,

Ты, слуга, подай метлу,

Я я карете подмету.

Ты, слуга, подай лимон

И выкатывайся вон».

— Я бы написала по-другому, — обстоятельно заметила Аня. — Но теперь уже всё. И коса намокла. Дайте вытереться мне.

— Старт! — сказала Линник и стукнула Крошку бубном.

Юра, неизвестно зачем, задумчиво снял носки.

— Всегда он так, — тревожно сообщил Чернега, по-прежнему в навывороте. — Ищет свой способ, и вот, что носки сейчас — сильно задумался, значит. На него однажды книжная полка упала — шёл опыт, тёрли магний, а она упала, так он…

Крошка сел возле табуретки, дунул на воду, в последний момент схватился за бортики, словно хотел выплеснуть содержимое посудины или вылить себе на голову, и с размаху плюхнулся лицом в таз. Вода взволновалась и моментально затекла ему за шиворот… Мы увидели как стиснул он пальцы — костяшки побелели, и шрамики от химии стали заметнее. Крошка сделал некоторое усилие — и явился обратно — радостный, мокрый, с яблоком в зубах.

— Уавив доф! — сказал он. Вынул изо рта фрукт, обтёр лицо. — Нос, говорю, ударил, — сообщил Юра. — Странная плотность, меня как не выпускало что-то. Ты добавил в таз крахмал?

— Желатин, — протарахтела вслед бубну Линничка. — Бумажку читай давай, химия.

Юра обтёр рукавом лицо.

— Ази, двази, призи, зизи,

Пятом, мятом, шума, рум,

Дубокрест, марган, варум…

Листики атаковали Юру что осы, будто пытались помешать или сами вчитаться в шуму-рум-варум…

— Опять цвайка, — радостно заявил Ганжа. — Саня, ты чего понаписывал такого? Какие ещё зизи?

— Тоже хочу знать, — скромно заметил Крошка.

Лида кышнула на светляков, заботливо промокнула «ныряльщику» лоб и вытерла свою ладонь о Юрину же спину.

— Не спрашивайте его, — нежным и тонким голосом заметила она. И потрясла бубном в мою сторону. — Пусть сам за своими яблоками пирнет уже. Тогда и поговорим, как вылезет с таза.

От бубна оторвался колокольчик и закатился под кресло. Вели ему устремились листики, но не догнали.

Мне, конечно же, нырять не хотелось… Но одинокое яблоко, стрем но вращающееся в тёмной воде, но раззадоренные искрами от разрезвившихся листиков гости, но Гамелина… и глинтвейн этот. И гул, звон, низкий звук, что неторопливо наполнял квартиру. Надо было бы предвидеть… Я снял свитер…

Из глади водной непроглядной, смотрело на меня моё же лица двоилось, троилось и словно отступало — всё дальше и глубже — аж на самое дно.

Яблоко само по себе отплыло к борту и крутилось, непостоянное, фортуновым шаром. Насмешливо. Я нырнул. Вода холодной не была, нисколечки, и сразу залилась в уши. Я фыркнул, услышал чей-то смех, глотнул воды… и упал прямо на песок — мокрый и холодный. Сильно пахло рекой, вокруг косматило туманом, или просто дым стлался. Осенние гуси тянули тоскливые клинья в сером небе, перекликаясь скорбно. Моросило тоскливенько и нехотя. Осенний свет силился быть, получалось как сквозь пальцы — только глазам наказание. Я огляделся. Позади в туман кутались сосны — чёрные-кручёные, в слёзках янтарной смолы; голые вербы — серые и патлатые, всякие заросли непролазные: бузина, репей, осока. Звякнул колокол. С невидной суши или последнего берега — кому как…

На камне — белом с зеленью, посреди песчаной отмели, сидели два мальчика — худых, очень заросших и невесёлых, глазау них были тёмные, как гагат — вестник вероятных бед, и скорые, что птичка королёк. Одеты они были во что-то вроде ночнушек, размера на три больше, чем надо, очень изодранных.

— Ты обронил, — сказал мне один и показал яблоко.

— Без молитвы встал, — хихикнул второй.

— Здрасьте, страсти-чудеса-облака в колодце, — пробурчал я. — Так что, это у вас дно?

— Тут мы дожидаем, — загадочно обронил первый.

— Видимо, давно, — сказал я, — вон как позарастали. Стричься не пробовали?

— Нет, — честно ответил второй мальчик, и река шумно плеснула о камень. — Мы стесняемся.

— Кого тут стесняться? — удивился я. — Крика гусиного?

— Холодного железа, — заявило первое нечёсанное создание.

— И чем занимаетесь, когда не дожидаете? — спросил я, чтобы поддержать беседу.

— Смеёмся тесно, — искренне сказал второй мальчик. — Ногами в воде болтаем, тут иногда такое… звёзды даже видно. Внизу. А что делаешь ты, тритан?

— Сейчас ловлю яблоко типа как, — раздумчиво ответил я.

— Целуется… на сквозняке, — сказал первый мальчик.

— Всякие пустяки творит, — поддакнул второй.

— Да что бы вы понимали, — ответил я. — Бестолковщина. Яблочко верните скоренько, и пока-пока.

— Держи тогда, — сказали они в два голоса, громче, чем мне бы хотелось. — Крепко пока…

И кинули в меня яблоком, как-то единовременно, синхронной слитно. Плод полетел от них ко мне медленно, разматываясь в местном воздухе, словно…

Грязные руки, четыре, вцепились в тоненькую красную нить, длинные, худые фигуры поплелись по отмели, потом по воде, задирая время от времени голенастые ноги — будто цапли. Пересечение вод далось им с трудом — нить задрожала.

— Этого ещё не хватало, — буркнул я. — Куда вы лезете? Сидите, где сидели. Ходит сон по лавке в красненькой рубашке, — начал я. — Дрёма ходит по трубе, она в белом кружеве…

Мальчики заразительно зевнули… и приостановились. Я выхватил яблоко из затянувшегося падения. «Похоже как будто…» — рассмотрел я круглый красный предмет… И отвлёкся.

— Счастливо смеяться, — сказал куняющим над водою подросткам. — А мне пора. Латет-патет…

«… как будто клубок», — додумал я и разломил плод. Тот развалился сразу — нить развилась, но не оборвалась.

… Я сидел на полу, в своей квартире, на лицо капало с волос, в горле першило — я покашлял. Вода в тазу была чёрной и какой-тотвердой на вид — ну, как стекло. Время от времени что-то сверкало в черноте… такое, вроде бы звёзды, но гораздо неприятнее.

— Думали, не всплывёшь, забеспокоилжь Лида. — Дать тебе полотенечко?

— Лучше глинтвейн, — оттеснила её Гамелииа. — Посмотри, он же весь просто синий и глаза закатил. Чего ты молчишь? — обратилась она ко мне и подсунула под нос керамическую кружку.

— …радиант, — выдавил из себя я и припал к напитку.

— Предсказание читай, ридинант, — встряла Бут. — Тут такое было, пока ты шнырял… нырял! Начали вот эту песню… про юбку, да… Спели, правда, один куплет, приличный… Загудело! Затряслось! Листики эти как взбесились! Их Лида бубном гоняла… Читай, короче говоря, интересно же…

Я разжал кулак, записку не обнаружил, поправил мокрую чёлку и:

— Первинец-червинец,

Грымнул креминец.

Дзень-брязь — вышел князь!

— Чего ты орёшь? — спросил Рома. — В смысле — зачем ты вот это «брязь» крикнул? Струна лопнула даже…

Гул вернулся, стал на тон выше, словно что-то, похожее на застарелую зубную боль пронзило стены.

— Давайте опять музычку, — попросил Рома, — а то что-то тревожно. Действительно жутко даже.

— Ты сам музычка, — буркнул Чернега. — Напой чего-то.

— Течёт речечка… — неизвестно с какого перепугу начал Ганжа, — по песочечку… Блин!

В тон блину лопнула струна, бас. Листики внезапно изменили цвет, разлетелись по углам комнаты, откуда и замерцали нервно светом багряным и тревожным. Угасающим.

— Красиво, — заметила Настя, заворожённо пялящаяся на табуретку и таз. — Убиться просто… Гляньте сюда!

Вода, что была игрой, что слушала заклятия-считалки, что не угомонилась и не перестала — потому, что есть, была и будет… Восстала.

Из перехода, где она проводник из источников незримых, с той стороны, где встречаются все течения, и даже из последних пределов — привела неживое к живым, нежданное к беспечным, ненасытное к беззащитным.

Из восставшей воды вытянулась рука, вторая — обе бледные до прозрачности… затем нога — с отросшими ногтями.

— Я сейчас просто усрусь, — тускло сказал Ганжа.

— Не ты один… — отозвалась Линник. — Откуда в тазу ноги? Оно там что — всё голое? А как поместилось?

— Наверное, нам пора, — нервно заметила Карина. — Слишком, того, интересная жуть…

И дверь в комнату моментально захлопнулась — с грохотом и кусками штукатурки.

— Саша, — занервничала Гамелина. — Алё, гараж! Делай что-нибудь…

— Хотел убежать, — ответил я. — Но теперь некуда…

— Ещё варианты? — жёстко поинтересовалась Аня. — Смотри, оно лезет. К нам…

— Не лезет, а вылазит… — не удержалась Лида.

— Дайте мне сначала свитер, а то холодно что-то, — начал я. — Дыхание видно…

— Да, температура падает, — высказался Крошка. — Аномально…

От водяного столба отпрыгнул — оторвался, брызгаясь, худой, давно не стриженный подросток в белой рванине. Одеяние это, условно белое, развевалось вокруг него, будто плыло в замедленной съёмке. Красиво, прямо до смерти.

— А ведь это батист, — сказала Гамелина сиплым от волнения голосом. — Его часто берут на саван, кстати.

XXI

Тих будь он,

Благ твой сон,

Как тех, кто пал,

Сквозь стон!

«Четверг — для утех. Пятница — для состязаний. Суббота — для непредвиденных встреч. При встречах подобного рода вам помогут предметы из свинца…»

Так говорит Альманах. Всегда интересно узнать было — неужели предмет из свинца — это пуля?

«Не получилось предвидеть, — подумал я. — Совсем. Ничего, это временное. Сейчас зазвенит, даром, что ли, гудело. Ангел мой, пойдём со мной. Гуси, гуси — гагага…

Совсем ничего…»

Подросток в рваном батисте двинулся к нам, походка его была неуверенной, а одеянье несерьёзным. Кто-то издевочек пискнул.

— Он будет говорить сейчас, да? — спросила Аня, будто ни на что не надеясь. — Ты его вызвал? Это твоё пророчество, да?

— Я своё где-то потерял, — ответил я. — Он будет убивать. Скорее всего, молча.

— А мы что делать будем? — растерянно поинтересовался Валик. — В это время?

«Это время, — подумал я, — движется… Тянется, идёт, подходит, бежит… Хотя, бывает, истекает. Истекает… исихия, ихор — кровь. Наверняка оно красное. Как кровь и чуть-чуть с серебром. Это уже алхимия. Нужно немного времени. Да».

— У меня есть магния кусочек, — невинно сказал Крошка. — Прямо с собой. Здесь. Если всё правильно сделать — будет вспышка.

— Это хорошо, — удалось заговорить и мне. — Вспышка — хороши выход, свет. Сначала выйдем в коридор. И будете убегать.

— Куда это? — спросила Карина.

— Домой. Каждый к себе, там стены, — ответил я. — Вы ему без интереса…

Тот, с отмели, по-прежнему покачивающийся на непривычных ровному полу ногах, решил подойти поближе. С него натекла вода в стороны.

Стало понятно мне, что не отвертеться — стычка неизбежна.

— Что у тебя на шее? — грубее, нежели хотелось, спросила. — Дохлое такое?

— Ты ведь носишь цепочку? — уточнило у меня заросшее создание.

— Тебе какое дело? — подхватил я.

— Это кувшинки, — не нашёлся он. — Мы из них плетём цепочки, чтобы как у тебя. Вот.

Гамелина и Линник синхронно фыркнули.

— Вонючие, наверное? — не без интереса спросил я.

— Как ты сказал? — весь растопырился вниманием полупризрак.

— Мои не пахнут, — сказал я очень неприятным голосом. Огрел создание настоящей цепочкой, холодным железом, и призвал все силы из имеющихся здесь. В первую очередь — тлеющие болотными огоньками листики. Просил и требовал: удержать его-того-непонятно-кого на месте, а лучше вернуть — откуда явился-забарился.

Он повторил все мои движения в точности, что-то буркнул, и листики, было прянувшие стрелами, застопорились — будто в замедленной съёмке. Затем погасли, а потом — антрацитово сверкая — рухнули на пол, где и разбились со звоном в острую мелюзгу.

— Не противься, — сказал пришлец строго.

— Вот скотина, — с чувством ответил я. — Да откуда ты взялся, чтоб командовать тут? Призрак несчастный. Ненастоящесть, обман, муть, фикция… Ты искажаешь, ты оскорбление свету, прочь с лика дня. Сгинь.

— Я — это ты, — разлепил синюшные губы пришлец. — Я плохое настоящее, я неверная плоть. Во тьме я окреп, мне свет теперешний не в тягость… Сейчас вечер.

— Ага, да, и осень спускается, — фыркнул я.

— … И тёмные дни грядут… — закончил фразу мальчик. — Это хорошо или плохо?

— Кто тебя научил? — напустился на него я.

— В основном, ты, — честно ответил он. — Да. Ты научил нас почти всему… Можно сказать так.

— Тут смущает вот это «нас». Как-то мимо логики, согласен? — поднажал я — Есть я и ты, здесь и сейчас. Стоило бы сказать — тебя научил я.

— Нет, — как-то бесцветно ответил подросток и убрал наконец волосы от лица. — Есть мы, и есть ты… Оглянись.

— Любой охотник будет пойман, в конце концов, — ответил я, пытаясь найти верный тон, чем суровее, тем лучше. — Не люблю оглядываться. И не положено…

— Не противься, — повторил он с каким-то астматическим всхлипом.

— Было бы кому… — нервно ответил я. А он применил ворожбу. Как-то неправильно, но сильно. Много аматорства. И зло в осадке — горечь, жжёнка и миндаль. Чтобы насмерть…

У меня от такого просто внутри всё пообрывалось — и смотреть не хотелось, и дышать трудно было, до колючего инея в лёгких.

Я отлетел под стол. Оттуда была видна часть комнаты в неприятном ракурсе: чей-то тапочек под диваном, ноги гостей… Неприятная личность, очумело валяющаяся на полу.

Я вылез обратно, немного постоял на четвереньках, затем сел. потом встал и обнаружил Крошку и Ганжу шарящими по абсолютно ровной кремовой стене. Девочки стоически сопели. Чернега впился в гитару.

— Стерегу, — сказал мне Валик. — Попросили…

— Очень кружится голова, — ответил я. — А так да, всё правильно. Надо беречь… Она румынская, и струны еле нашёл.

— Даник, — нервно сказала Гамелина. — Саша… а дверь, она ещё будет?

— Или как же мы выйдем, — раздумчиво поинтересовалась Лидка. — В окно? По шторкам?

— Сейчас я тут возобновлю кружочек, — заметил я кислым тоном. — Станьте в него, лицом внутрь. В смысле — смотреть друг на друга. Кто выйдет за круг — пропал. И не оглядываться, ни за что. Я всё понимаю, да. Нехорошо получилось. Извиняюсь.

— Можно я им завяжу глаза? — живо поинтересовалась Линничка. — Бинтиком? Хотя, если есть ватка, то можно просто так — залепить.

— Себе ватку положи, — окрысился Ганжа. — На веки. Полезли в круг…

— Не смотрите лучше и не слушайте ничего, — предупредил я, чиркая мелком. — Можно читать речитативом… Юра, а ты выйди, как-нибудь справимся. То есть справлюсь… А ты химией прикрой, да. Оно к науке со страхом…

— Чем-чем? — послышалось из группы гостей. — Чем читать?

Я завершил кружок и закрыл его печатью. Бесхитростной. Голова кружилась.

— Чем останется — тем и читать, — ответил я. — Можно петь…

Вода из таза почти испарилась или вытекла, оставив по себе темную лужицу.

— Чего там надо для вспышки? — спросил я.

— Ну, — замялся Юра, — можно намочить магний… Тогда пыхнет!

— Давай его сюда, — попросил я. — Полыхаем, как сможем, а там видно будет. Я почти уверен.

Неприятная личность тем временем пошевелилась, два-три раза дёрнулась, села, потрясла головой, затем совершила гимнастическую фигуру мостик и встала… Затылком вперёд.

— Это у него шея скручена просто, — доверительно сказал я бледному Крошке. — Ты лучше не смотри, а то голова… закружится…

— У кого? — свистящим тенорком поинтересовался Крошка. И затрясся.

— Вопрос поставлен нетактично, — сказал на это я. — Соберись. Будем мочить магний.

— У меня только небольшой кусочек… — робко сказал Юра. — А вода?

— Будет, — попытался убедить нас я.

Крошка осторожно выложил между нами, кругом и пришлецом небольшой кусочек химиката.

— Только такая грудочка, — печально сказал Юра. — Я говорил уже… А если не поможет?

— Перейдём в иное состояние, — бесцветно сказал я.

— Газообразное? — осторожно спросил Крошка.

— Бестолковое, — сообщил я. — Оно, вот это — вывернутое — вынет душу… А потом… Ну… Это скорее физика, чем химия.

— А, — отозвался Крошка.

— Я тоже не сильно шарю, — сознался я. — До конца. Приходится учиться, вот прямо так — в поле… В смысле — по ходу…

Нелепая фигура в белом скребла нестрижеными ногтями по паркету и пыталась сделать не то шаг, не то кувырок — мешала неверная моторика… Всё же идти головой назад не так чтобы и просто.

Я вызвал тучку. Это несложно, в целом. Нужна сила желания и воли наоборот. Хоть капелька. Подойдут и слёзы, их выжать сложнее. Пришлось плевать.

Тучка получилась несколько разъярённой я похожей на кляксу. Чернильная субстанция совершила виток, потом второй. Грозно полыхая чёрным нутром, покрутилась по комнате, попутно измарав край тюля чем-то илистым и маслянистым, а потом вознеслась к люстре а ринулась оттуда на призрака.

Тот воздел руки. Пальцы у него оказались когтистые. А руки-и на длиннее моих. Было смешно и страшно. Нежить не могла управиться с шеей. Голова проворачивалась и заваливалась. Руки и лицо оказались по разные стороны, и ворожба не лепилась — рвалась, что прель.

Тучка спустилась — как и положено осенью. Обнаружила цель — вовсе и не нежить, а скромный химикат — и порскнула на магний, ну как из леечки.

Всё свершилось…

Перед оборвышем, со спины его — то есть на виду, вспыхнуло белым, как в фильмах про прежнюю жизнь — с шипением, дымком и ослепительным хрустом. Вышло шумно, ярко и неприятно. Призрак вскрикнул, очень даже материальным голосом. Попятился — непослушные к ходьбе и стоянию на земле истинного мира ноги запутались в шагах, и воплощение с отмели вновь рухнуло, объятое батистом в дырьях. Раздался треск.

Привидение моё от столкновения со светом одеревенело, а грянувшись об пол, превратилось в пыль. И кусочки, если совсем точно. Вроде мраморной крошки.

Остатки тучки, подобные тени дыма, поплыли около погасшей люстры, нежно облизывая плафоны.

Кто-то из девочек покашлял. Безынициативно. Просто, чтобы не молча. Чтоб не страшно.

— Люди, — сказал я. — Извиняйте снова, если что. Получилась фигня, немножко… кхм. Мне надо закончить эту вот, ну, короче, битву, вот. Тут по-любому опасно. И время псишит — может быть и провал в памяти, даже, например. Так что — покиньте круг и линяйте скоренько… Для всех объявка: сейчас на улице без четверти девять всего только. Юра, ты Лиду проводишь?

— Легко, — ответил по-прежнему босоногий Крошка. — Ты запомнил? Марганец и красный фосфор… это если сильно. Если слабо— натрия кусочек. Ты в состоянии наколдовать марганец?

— Только, если затошнит, — быстро ответил я. — Но это неприятно. Всякое может быть.

— Я, — прошептала Карина, — я… кажется, потеряла серёжку. А они не мои и семейные. Дорогие… Даник, ты можешь найти? Как-то вернуть? Буду делать тебе все варианты по химии круглый год.

— Круглый год только дождь, — высказалась Гамелина мрачно. — И солнце, иногда. Тут, в общем-то, есть кому ему валентность посчитать, алё…

Карина судорожно всхлипнула.

— Ну, хорошо, ладно. Верну тебе серёжку… — сказал я. — Дай мне оставшуюся. Так надо. И дверь нужна… Дайте мне дверь уже! Propers porta!

Названая не замедлила явиться. Не совсем в привычном виде, правда. Но здесь подобное случается — такое место в любое время.

Прямо в светло-жёлтой стене комнаты, рядом с привычным входом— если точнее, то между настоящей дверью — скрытой, и креслом, в котором так недавно бабушка слушала мои мнения про малопьющего Сомса, объявилась дверь. Вернее, дверца. Красивенькая, уютная, цветная — как нарисованная. Пряничная. Вкусная, даже на вид. Маленькая, ну просто в три погибели… С леденцом-оконцем.

— Не пользуйся этим, Даник, — сказала Гамелина. — Не ходи туда…

Тоненьким голосом. Из полумрака. Она одна осталась, где стояла и выглядела поникшей.

— Не могу обещать, — отозвался я. — Напряжённость сильная. Помолчи… Все молчите!

Где-то далеко-далеко прозвенела двойка. Вспыхнул с треском за окном сноп искр — в свете мгновенном увидел я слабый абрис. Выход стремился ко мне…

— …Ты преступил все границы, — сказал Ангел. — Прислушайся к совету…

Вода забурлила сильнее обычного, и я увидел, что река, в стремлениях своих, поднялась к самому подбрюшью моста, и немного осталось взять течению, и говорю я с Ангелом почти что над тёмной водою. Собственно — глядя в неё. Лик отражённый хмурился.

— Его и ищу, — сознался я.

— А осень спускается, — ответил Ангел, — и нынче вход повсюду. Такое место в…

Река всплеснула бурно, меня окатило волной, и всё изменилось.

— Я в своём доме, — рассердился я. — Прошу, хочу и требую — Рropere porta! Dixi!

Брызги так и полетели вокруг, а с ними водяная пыль Выглядело красиво.

Дверь немедленно явилась нам на прежнем месте, вместе со всеми пятнышками отшелушившейся краски и царапинами от копей. Я распахнул её настежь. Получилось эффектно и со стуком. В коридоре приятно пахло выпечкой, мокрыми яблоками и дымом.

Первыми, кого увидели мы, были пряники.

— Майстер! — кричали они тонкими голосами. — Майстер! К оружию! К оружию! Здесь нежить!

Слышно было, как фыркает и шипит кошка.

— Очень хорошо, — сказал я. — И даже замечательно. Я назначаю оружием вас… Не всех, но некоторых. Теперь действуйте.

Я передал Гозе Чакор, псевдобабочке, шароянскую серёжку и велел:

— Ищите пару, быстренько. Чтоб одно к другому — вертайся додому… Шух-шух-шух…

Пряники пробежали неловкой змейкой в комнату и стали в круг около останков таза. Вслед им ворвался хищник. И обнюхал каждого.

Гоза-Мотылёк прокашлялась и завела таким себе надтреснутым сопрано: «На горе, в вечерний час, свиньи танцевали. Увидали кабана — в обморок упали!»

Хор пряников подхватил: «Эус-беус! Чики-брики, хенка-пенка, квач!»

Отделавшаяся от кошачьих притязаний сова Стикса, просеменила к самому краю посудины, вскарабкалась на неё и воскликнула:

— Клузибус! Пец! Немецкий крест!

Таз немедленно воспарил и опрокинул сову на пол.

Пыль, антрацитовые кусочки, острые останки сияющих листиков, встрепенулись сонно. И зашуршали, смешиваясь с остатками воды. Прах стремился к праху. Приближался обещанный сюрприз. Непременный.

— О-о-о… — начал я. — Нууу, я так не играю… Один раз уже было!

— Что это? — спросила Карина. — Оно… оно… оно… Это откуда опять?

Таз, разбрызгав всю оставшуюся в нем жижу, несколько раз кувыркнулся в воздухе. Потом явно прицелился и обрушился точно на табуреточку. О внезапной напасти у той будто подломились ножки. Пух, пыль и прочий мотлох отовсюду тёмными змейками втянулась под неистовую ёмкость.

Пряники, пропищав припев, порскнули прочь.

Произошли шорох, шелест — затем очень неприятный хруст. И цокот. Из-под самого обычного, тёмного в крапинку, таза показались четыре пары очень скверных ног — чёрных, ворсистых, суставчатых и с коготками. Спустя мгновение на месте посудины и табуреточки прытко явилась помесь паука со скорпионом, по виду напоминающая гигантскую запятую, к тому же мохнатую. С массой маленьких красных глазок на толстой своей части. К лохматым лапам, тускло-чёрному тулову и красным злым гляделкам в придачу показался хвост. С жалом.

«Какая чушь! — пронеслось у меня в голове. — Всего этого нет! Нет! Это сон кошмарный! Обпился тархунами — ну, и вот! Сон кошмарный! Проснуться! Проснуться! Крикнуть и проснуться. Крикнуть! Заорать!»

Девочки сосредоточенно посмотрели на меня. Затем друг на дружку и издали оглушительный визг.

Я так и не проснулся.

Тварь заскрежетала и явила жвалы — что-то вроде щупалец, тонких и гибких — из той части, где, судя по всему, располагался рот. Две передние лапки украсились клешнями — ну, чтобы ухватить и в пасть. Да…

К порогу явился Вепрь. Плоский пряник с бивнем.

— Время битвы, — пробасил он. — Устрашившийся будет повержен. Какое оружие есть? — спросил пряник строго.

— Ляпачка, — нервно отозвалась Линник. — Вилки вот, я вижу… ножик. Даник, у тебя есть напильник? Если наострить…

— И дымовуха, — весомо сказал Крошка. — Даже две.

— Время битвы, — по-прежнему строго сказал пряник мне. — Делай что умеешь хорошо.

— Ну, хм-хм… — начал я. — Осталось сказать: тебе твоё. Кабан на бак! Случай… Игра… Превращение!

Девочки отступили от порога. Молча.

Вепрь поначалу завалился на бок, почти оправдывая палиндром. Подёргал ножками и начал расти. В разные стороны. Конечно же, побочные явления не заставили ждать себя. Явилась пыль с потолка, со стен посыпались льдинки, на столе тучно лопнул бокал…

— И что, — спросила Линничка. — у вас все так ходят?

— Большинство, — честно ответил невысокий полуголый воин. — А лицо надо синим, как следует… Тогда смерть испугается… может быть. Но, наверное, раньше враг.

Лида вздохнула.

— Каждому в такое поверить хочется, — буркнула она.

Существо из-под таза тем временем постояло, вращая многочисленными глазками, затем выпустило усы в верхней части морды, пошевелило ними и двинулось рысцой в сторону круга и одинокой Ганелиной в нём. Двигаясь, оно цокало: цсс-ццц-цссс-ццц… Слышно было, как скребёт по полу брюхо и стучат крючки омерзительных жвал, прочёсывая паркет.

Раздался вой, затем шипение — моя чёрная кошка, прижав уши и расфуфырив хвост, храбро бросилась на пришлеца.

— Замри! — крикнул я в кошачью сторону. Пришлось ухватиться за пол. Проще сказать — сбила с ног собственная волшба. А ещё я стукнулся коленкой… И заметил потерянный Линничкой бубенчик. Что могло быть лучше в такую пору? Немедленно схватил я бубенец и потряс им. Изо всех сил.

Исчадие откликнулось.

Оно прытко развернулось и попробовало хлестнуть меня хвостом… С шипом на конце, между прочим, но хвост не дотянулся. Затем проделало ещё один разворот, на этот раз гораздо увереннее — и резво поползло к нам. Я понял, что шансов нет. Почти. Ядовитое, опасное. Смерть… Но отчётливо видно было — круг оно преодолеть не может.

Я швырнул бубенчик прочь от себя — он, как и положено забавкам, весело брякнулся об пол и звонко покатился в дальний угол, отвлекая монстра. Забыв на время о боли в колене, я подскочил к Аниному убежищу и вбросил туда застывшую кошку…

Линия погудела, словно нечто высоковольтное, и перестала. Я войти внутрь не смог.

— Попробуй снова, — процедила Гамелина, оглаживая нервно моргающего зверя в прыжке. — Или я выйду, а ты на моё место… Так можно.

— Не вздумай даже. Закол… Нарисую посильнее… — ответил я, — границу… И он тебя не найдёт.

— Хорошо бы, — медленно сказала Аня. — А что оно такое?

— Это… Ну, оно вроде отход производства. Как очёс. Знаешь такое слово?

— Знаю, — ответила Гамелина. — Смотри, осторожно…

Тварь ускорила движение. И словно окрепла, хвост сначала вился по паркету, а затем…

— Называется баук, — сообщил я с пыхтением вычерчивая ещё круг и ещё печать. — Я даже и не знаю… Ну, я его так называю. Они зарождаются, ну, когда нарушаешь… Для корысти, когда колд… Ну, я не о том. И ещё — их надо выпускать. Пока маленькие, можно спичкой сжечь, например, или смыть молчальной водой…

— А когда… Если не выпускаешь? Тогда что? — тревожно спросила Гамелина.

— Если оно внутри всё время, — тогда рак. Жрёт же.

Баук по-прежнему вертелся около круга, не переставая шипеть. Затем помахал усами и, видимо, сообразил, что можно выбежать в коридор и съесть там всех.

Решился — растопырил лапы и раскрыл пасть. Я увидел вращающиеся глазки, а в пасти было много маленьких зубьев, зубцов и зубишек, она напоминала воронку цвета пропавшего мяса.

— Даник! — сказала Аня всё тем же ровным шёпотом. — Смотри!

Но вначале я услышал. Боевой клич. Оглянулся — и увидел: со стороны двери надвигался воин с поднятым над головой топориком. Для мяса… И ножом-тесаком во второй руке. На синей роже горели глаза и блестели зубы.

Вепрь ринулся на баука. Яростно рявкнул, в два прыжка подскочил к противнику, размахнулся и рубанул по панцирю. Баук взвился на дыбы и разъярённо зашипел. Воин увернулся от жвалы, подскочил к бауку с другой стороны. Там он с размаху вогнал тесак в щель между панцирем и лапой до упора. Рыкнул и ударил ещё раз — топориком. Панцирь треснул, закапала едкая жёлтая жидкость.

Баук зашипел громче, уперся сильнее задними лапами, поднял передние — короткие, цепкие. Воин-вепрь ухватился за рукоять тесака. Попытался вытянуть. Не получилось. Чёрные жвалы ухватили его и потянули к коротким передним лапам. Вепрь-воин всё же вытянул тесак и рубанул им, а после топориком по жвалам, освободился и упал.

Баук без видимого усилия поднял противника передними ногами, молниеносно приблизив к морде, укусил за бок вылезшим изо рта хоботом Слышно было, как заклацали зубцы и зубики в основной пасти.

Кровь бывшего пряника хлынула на пол. Темно-красная, как положено. У меня сильно закружилась голова, и захотелось спать.

Воину тем временем удалось вырваться, схватить меч а атаковать вновь. По собственной крови он скользнул под костяной бок твари и рубанул изо всей силы, прямо по пасти и хоботу. Баук зашипел, раскинул лапы, вновь захватил, поднял и откинул Вепря в сторону. Вепрь приземлился мягко — словно кот. Баук развернулся и поддел воина шипатым хвостом. Синее тело сочно шмякнулось об паркет.

Тварь на мгновение словно замешкалась…

Между мною и совершенно немаленьким чудищем, откуда-то аз самых недр вод или глубин дюн, явились два пряника. Чумазые и в пыла.

— Майстер, — заметила кособокая рысь. — Мы справились. Нашли. Пришлось отни… — Тут она и рядом скачущая корявенькая бабочка, опрокинулись на пол, задёргали лапками и совсем скрылись дымкой. Чудовище опасливо посторонилось. Затем вроде принюхалось и…

Две невысокие женщины в тёмных одеждах сидели на полу. Одна вся такая фанариотка, в лохмотьях и в расшитых жемчугом туфельках, красных. Вторая — коротко стриженная дикарка, в кожаных штанах, серой рубахе и какой-то накидке. Босая.

Баук прянул. Я кинул в него яблоком. Попал…

— Тикайте! — прошипел я бывшим пряникам.

Обе вскочили и кинулись бежать, хитро, в разные стороны.

Я вернулся к месту схватки и попытался оттащить прочь чуть живого Вепря.

Баук поначалу растерялся, скребанул животом по полу и чуть завалился вправо. Затем что-то сообразил и двинулся прямо на меня. Не останавливаясь, он растопырил пасть и замахал передними лапами-клешнями.

— Назад! — крикнул я. — Стой!

И обмакнул ладони в алую лужицу, пальцы привычно укусила боль. А колокол… гуси… — нет, не было. Я слышал лишь реку, здесь она близко…

— Исихия! — крикнул я, выбрасывая руки в сторону баука, и увидел, как что-то неуловимое двигается к чудовищу. Прямо из руки вырвались красные нити, сияющие и стремительные. Спустя минуту, они сплелись воедино, затем достигли чудища-баука, ударили, оплели панцирь… Баук гулко лопнул. Жёлтая жижа, обломки хитина, ноги, потроха — всё это брызнуло градом и раскатилось по полу с шелестом. Госта в коридоре схватились за головы.

Было тихо. Там, около круга, преграждая крови путь — где только что возился баук, чернело и дымило пятно неверной формы, липкое на вид, всё в каких-то ошмётках и клочках, очень мерзких. Посреди пятна лежала и подёргивала ножками наша табуреточка, заметно уменьшившаяся в размерах и словно обугленная вся.

Истекающий ярко-алым воин распластался рядом, в животе у него зияла дыра. С правой, не укрытой щитом, стороны…

— Это магия крови, да? Подобное подобным? — сипло поинтересовался заметно посеревший Вепрь. — Слыхал о таком в песнях…

Лида Линник оттолкнула меня с дороги прочь и приникла к павшему. В руках у Линнички было полотенце — вафельное, к тому же мокрое.

Она быстро скомкала его и попыталась прикрыть рану Вепря.

— Ты бы принёс бинт, Даник, — просипела Лида. — Надо кровь остановить… и скорую скорее…

— Кровь вытечет, — сказал я. — Это моя кровь. А он — пряник. Тут ему и крышка.

— Так его зовут? «Пряник»? — невозмутимо переспросила Линник. — Что ты мелешь, что за «вытечет кровь»? Говорю — бинт дай… скоренько, ну!

К нам подошла невозмутимая и низкорослая Маражина. Рысье болот. Шагу неё был неслышный, а глаза очень чёрные. Маражина взяла тесак, пошептала, подула на него, затем прижала нож к вепревой ране, продолжила шептать. Кровь остановилась. Женщина отняла нож, вышла в коридор и словно исчезла.

— Меня зовут Руад, — сказал воин, — Руад О’Торк, и я пропал в тумане.

— Вот, нашёлся, — возразила Лидка и вздохнула. — Но, говорят, скоро снова того… Жаль.

— Чувствую холод, — сказал он ей.

— Большая кровопотеря, — авторитетно изрекла Линничка. — Всю печень оно тебе порвало. Бывает, когда подрежут.

— Подлый удар, — согласился бывший вепрь — Туман спускается… Очень спать хочу…

— Это всегда так, — печально сказала Лида.

— Может быть, — спросил стремительно бледнеющий Руал. — ты знаешь какую-то песню для воинов?

— Катюшу… — машинально ответила Лида. — «Вызвали меня в военкомат» ещё знаю. «Не стреляй!».

— Нет, не так, — ответил он. — Это должно быть прощание. Переа сном. Чтобы воин помнил песню даже там, за туманом. В Иных горах.

— Песню? — задумчиво уточнила Лида.

— И девушку, — едва слышно ответил Руад.

— А! О! Это да! Только я спою тебе её тихо… Чтобы не слышал никто, а то вон — таращатся, как совы, — встрепенулась Лидка и улеглась рядом с воином, впритирку почти что.

— Мiсяцю-рогожику, вiзьми…[73] — услыхал я начало Линничкиного шепотка. Затем она зашептала быстрее, прямо воину в ухо…

Руад умер быстро — и как растаял. Но Лида, вечно упрямая, всё шептала и шептала, с закрытыми глазами… Лёжа возле кучки крошек.

Свечи в комнате погасли.

— Не стоит плакать долго, — сказал из сумрака пряничный Ёж. — О нём. Это славная смерть. Как и должно быть. Он воин.

По комнате прошёл словно ветерок или…

— Так темно, — сказала невидимая Аня. Будто сама себе.

И свечи загорелись вновь, сами собою: одна, вторая, прочие…Все, включая огарки. Все, что были в комнате. Свет воспрял.

Лида Линник продолжала лежать рядом с раскрошенным пряником.

— Такой мог бы и одеялком укрыть, по-доброму так. Сказать: «Спи, Лидочка, спи, моё солнышко ясное, птичка-ласточка, яскрава квиточка, чаривна зирочка». От. — И Линничка вздохнула. — Поховаю в саду… за домом, — заявила она, укладывая обломки пряника в рядочек. — И оплакаю…

— Оплачу, — не сдержалась Карина.

— Оплачуют, Шарик, за проезд, — ровным и тяжёлым голосом сказала Лида. — А я буду тужить и даже, наверное, голосить. Пару раз. Я завывания знаю… всякие. От старух.

— Я постерегу, — уважительно отозвался Крошка. — Тогда… когда… А то сейчас таких полно. Лишь бы обсмеять. Без понятия.

— Подвергаю вас опасности, — сказал я. — Не шутка. Поэтому пора…

Лида встала, торжественно разорвала программу из «Вечорки» пополам. Скрутила из неё фунтик, собрала по крошке осколки воина. Вздохнула…

— Пора, да… — сказала Линничка. — Всё было очень вкусно… И спасибо.

— И на здоровье, — вздохнул я. — Вы сами не выйдете, вот я к чему… Нужен проводник…

— Вода! — радостно сказал Крошка.

— Не совсем, оно полезет следом… за водой, — ответил я. — Тут нужен… Вот! Тебе твоё. Катастазис! Случай… Игра… Превращение!

Крутившийся около Ёж звучно рассыпался в пыль. Кто-то, наверное Чернега, громко икнул. Спустя минутку пыль собралась в небольшой вихрь, затем в сгусток, а затем появился…

— Гном! — сообщила Лида.

— Всего лишь невысокий… — надменно ответил ей коротышка. — Лесной человек, надо же понимать. Мало солнца, сырость, еда не всегда — и потом, какая: грибы, коренья, лягва всякая, рыба редко…

— Грушка-дичка в лесу растёт, — отбилась Линник. — Лично видела.

— Кислятина! — важно прохрюкал экс-Ёж. — А теперь торопитесь. Дорога кажется лёгкой, но не суть…

— Ну, вот что, — сказал я прянику. — Не суть, а горох! Ступай и собери. Тут немало нашвыряно. У тебя даже не будет свечки. Только подопечные и дорога. Возможно, я заставлю горохи сиять… Или упрошу… Ты ведь выведешь? Всех?

Ёж посопел и повращал глазками.

— Я же клялся, — выдохнул он. — И потом, это моё право и дело. Ведь я не воин… — пряник вздохнул. — Только поводырь.

— Могу сделать тебе геройскую личину, — подумал вслух я. — И, наверное, успею…

— А он может быть как Шварц, например? В майке? — поинтересовалась Линник.

— Что геройского в этом человеке, и каков его майк? — пискнул Ёж.

— Майк его вечно рван, — ответил Ежу я, — а человек этот огромен.

Тем временем высохшая вода «оттаяла». На полу образовалась очень даже неслабая лужа… В человеческий рост, и очертаний подобных. Чёрная и смолянистая на вид. С отражением. Неизвестно чего. Впрочем, не совсем — известно на кого оно было похоже. Лужа неторопливо испарялась, а вернее — как бы воплощалась… Не в отражение, скорее, в копию. В самую плохую. Бездушную.

Бывший сиделец у вод нездешних, призрак, отражение, нежить, а также, по всему судя — исчадие и потерчá[74], сидел на полу. Тряс головой и похрустывал суставами, зевал. Затем поднялся на ноги. Рваньё его высохло. Нестриженые волосы стояли почти дыбом. Ближняя к нему свеча погасла.

— Раньше так дьяволов рисовали, — высказалась Гоза Чокар, псевдомотылёк. — Хорошо помню, как в Одрине, раз…

— Один раз мне снились… будто журавли? — с сомнением произнёс мой двойник. — Какие-то большие птицы. Они вроде плакали там, куда нельзя, в высокости, там.

— Вы видите сны? — постарался не удивиться я. — У вас же нет памяти… У таких…

— Чаще всего твои, — ответил подросток и почесал ногой об ногу.

«Это надо обдумать, — подумал я. — Всесторонне. Вторжение в сны? Воруют, наверное».

Я пошарил по карманам. В одном обнаружилась свёрнутая в куколку записка в фольге.

«И на завтра не надейся», — было написано там.

«Завтра пятый лунный день, — подумал я в ответ. — Можно сажать плющ. Примется и без надежды, он неприхотлив… Где тут ударение? И терпеливый. Воду сам добывает, отовсюду… Добывает воду… Впитывает. О!»

— Я избавлюсь от тебя всё равно, — сварливо начал я вслух. — Можешь хоть кирпичи грызть… Absit omen!

Погасли ещё две свечи. Призрак моргнул.

— Я хорошо помню, что мимы в Бычьем дворце, когда гости заси… — певуче начала Гоза.

— Ты там пела? — злобно спросил я. От заклятия пришелец покачнулся, всего-то.

— И не только… — подхватила Гоза, серебристо и заливисто. — Я…

— Это дело, — буркнул я. — Давай сюда серёжки и скройся с глаз. — Я изъял украшение у Мотылька и отдал владелице — совершенно потрясенной Шароян.

— Уже и не ждала… — залепетала обычно невозмутимая Карина. — Ой. спасибо. Меня бы просто уби…

— Нет, — ответил ей я. — Нет, не убили. Умрёшь очень старой, сама по себе. Просто. Утром… В шестидесятые годы.

Шароян открыла рот, сложила невероятную гримасу, собралась заплакать, но закашлялась.

Я посмотрел вверх (кстати, помогает меньше кашлять и не плакать — что-то там с диафрагмой). Вверху, плавая вслед качающейся люстре, словно длиннохвостая рыбка-ангел, обретались завитки давнего дыма. От предыдущих чар и догоревших свечек.

«Как же там? — нервно подумал я. — Что-то вредное… А!»

— Протяг-отяг-тяга-яг![75] — выпалил я.

Тень тучки заметно сгустилась в небольшое плотоядное облачко, скоро и споро впитавшее всё лишнее: дым, прах и с ними — нежить. Будто занавес на сотом представлении, разошёлся по обе стороны тюль, и из ниоткуда возник сильный сквозняк — «очень вредный», мамин ужас.

— Дивадина Дивердим! Куда ветер, туда дым! — торжественно сказал я, и сквозняк унёс брюхатую чучелами тучку из дому вон — воду к воде, а беду к беде. Тут и аминь…

Окна закрылись, сминая полоски бумаги. Тюль вернулся наместо.

Под диваном храбро мяукнула Бася.

— Уже и не знаю, чего ты… — усовестил зверя я. — Вылезай, давай, они улетели…

Стекло, будто в ответ, еле слышно скрипнуло, потом задребезжало поначалу тихо, потом посильнее — до хруста, потом… Тюль снова поехал в стороны…. Кто-то, наверное Чернега, тоненько икнул.

Смотреть в ту сторону мне не очень хотелось. Но пришлось всё равно.

На оконном стекле с той стороны наледью проступили отпечатки ладоней.

— Да… — сказала за моей спиной Линник. — Да, ясно… Теперь их уже два, да, конечно… Но ведь шестой этаж, Даник? Они, что — висят там в воздухе? А с улицы их, что? Не видно?

Там, дальше, как и положено, за окном — в осенней тишине, чуть обесцвеченной нервно моргающими фонарями, среди хоровода листиков, светящихся противным серым светом, явились двое, оба как я. Каждый в своей половинке окна. В воздухе. Одетые в трепещущую рвань. Искры от сгоревших листиков сонным роем носились вокруг тех моих голов и тех моих лиц. Зелёные глаза выглядела в таком свете пустыми, а лица немного неправильными…

Тюль нервно взвился пузырём, затем словно прилип к стеклам.

И они, те двое за окном, исчезли. До поры. Вместе с неистовым сквозняком и прахом.

Мы отступили в коридор.

— Одевайтесь и обувайтесь, быстренько-быстренько, — сказал я. — Дико извиняюсь, конечно же… Темновато тут… Такая жуть… Должен был предвидеть… Извиняйте. Зато вазы на месте…

— Я выполнил половину дела, — важно сообщил бледный коротышка «лесной человек», бывший пряничным Ежом. — Собрал. — он протянул мне засаленную немаленькую шляпу, почти доверху полную горошинами.

Тем временем у вешалки происходила неизбежная в таких случаях свалка.

Карина требовала рожок. Валик в совершенно уже сухих вещах, раскрасневшийся, подавал девочкам куртки. Девочки попискивали про номерки и хихикали.

Юркий Чернега второпях потерял шапочку и обулся в чужое.

— А мне ничего так, — внезапно сказал одетый-обутый Ганжа. — Понравилось всё. Поели, потанцевали, чуть не обосра… в смысле: видик очень клёвый! Инструмент куда теперь?

— Да поставь в угол просто, — сказал я. — Ну… — И тут входная дверь исчезла.

Случился визг.

— Ненадолго, — усмирил паникуя. — Побочные явления… Исправлю… Всем надо закрыть глаза, тут скоро. Я сделаю кое-чего, а кто-то из вас увидит дверь. Первым.

— Тут цыганка ворожила, шматок сала положила. Ось воно є — щастя твоє! — сказал я.

В воздухе некая туманная субстанция прочертила инверсионный след. Сплошь антрацитовые искры. И блестинки.

— А как мы найдём своё? — тревожно спросила Бут. — И так темно же! Я недопереобулась!

— Коньки пол шкафом! — важно ответил Ганжа.

— Я вижу, — вдруг сказала Линничка. — Дверь недалеко! Де и была! Всегда! Что мне за это будет?

— А что ты хочешь?

— Как же! — жадно начала Линничка. — Узнать будующее, просто тут. Хотелося б. А ты можешь сделать так, чтоб я в медулище вступила?

— Прямо здесь? — мстительно поинтересовалась Гамелина из своего кружочка.

— Та не, — продолжила тарахтеть Лидка. — Весной жеж, чили летом!

— Будущее… — протянул вслед за Лидой Юра Крошка и переступил босыми ногами. — Физически его нет.

— Физически дверь есть, пока вы с закрытыми глазами, а откроете когда, то тю-тю… — сказал я.

— Западлистая физика, — подытожил Ганжа. — Того, загадай — и мы двинем… Интересно! Я кстати, тоже хочу… видак хочу, если что.

— Так и быть, — сказал я. — Ладно… раз вы так хотите все, то я предскажу. Кому-то одному… Решайте, кто будет кверент.

— Кто? — единогласно переспросили гости.

— Удача всем, — благодушно ответил я. — Но…

… На мосту или рядом с ним, случилась осень. Плиты укрыл ворох листьев — тревожно-жёлтых, почти алых, потемневших. Сухих.

— На них пекут хлеб, — сказала девочка, воплощаясь из стрекоз. — Ты знал об этом?

— Вот мне как раз было знание… — начал я. — А ты…

— А, — бесцветно сказала девочка. — Значит, не пора. Ну, звищуй[76].

Сложила ладони лодочкой и дунула из них, вроде как пустых, мне в лицо.

Пахнуло пылью и лавровым листом — и я услыхал, как тревожится колокол. Далеко-далеко, где-то за самым северным ветром… Тут я чихнул.

— Будь здоров, — отозвались Настя и Карина, хором.

— Я вкрутил пробки, — сказал Крошка. — Пока ты тут глазами блымал без сознания. А то было… просто шо пещера.

— Ты женишься на первой любви, рано. — начал я очень неприятным голосом. — И она скоро умрёт. Рак. Ты ее переживешь, но не… не… Несерьёзно. Даже до полтинника не дотянешь… Скромные похороны будут… Случайно, кстати, умрёшь, но от тоски, в основном. Не здесь — далеко… У тебя будет дело… да, верное. И даже богатство! А потом подстава — придётся бежать за границу. А там сгоришь в квартире — сигарета на одеяло. Пьяный сон… Так люди скажут…

По коридору словно прошелестел ветерок, холодный. Не без труда удалось замолчать. Дар всё же отрицательная черта «Да» и «Нет» лучше не говорить, по крайней мере — вслух…

— А кому ты сейчас наобещал? — подозрительно спросил Юра. — И за какую границу?

— Мы… мы… мы… — оторопело пропищал Валик. — Мы не ранили, кто… спрашивать будущее кому… чье… да…

— Теперь уже неважно, — ответил я. — Слово сказано. Торуйте смело.

И я высыпал горох впереди малорослого Ежа, затем нахлобучил на него шляпу. Тот фыркнул. Горошины немедленно собрались в тесный круг. Ёж — бывший Ёж, а теперь невысокий человек в огромных сапогах — присел над этим скопищем и тронул одну заскорузлым пальцем. Та немедленно засветилась. Верным светом. Я знаю, как выглядит верный свет. Ягода сверкнула и поделилась с соседками-товарками. Вскоре светили все.

— Славно, славно, — заметил я. — Ора-хора… в смысле: в добрый час, почти…

Горошины под предводительством Ежа атаковали стену. Просто ринулись. Препятствие дрогнуло и явило дверь во всей мощи и славе. Медные ручки так и сияли!

Ёж почти шагнул за порог. Оглянулся — воронье перо на его колпаке дрогнуло.

— Меня звали Крыштоф, — сказал он мне. — Я жил в…

Тут темнота за дверьми словно кашлянула…

— Давай руку! — отозвался на это Ёж-Крыштоф идущему вслед.

Босоногий Крошка взял его за руку, а второю нашарил Лидкину ладонь, Линник ухватилась за рядом стоящую Настю…

— Процедамус! — крикнул Ёж в темноту, сразу за которой должен был быть подъезд.

И пошёл во главе процессии. Сияющие горошины поначалу следовали за ним, потом обогнали. Бывший пряник и гости мои ступали осторожно, почти «лилипутиками» — когда носок к пятке, и надо верно проковылять свои восемь шагов до разгадки. Вес это походило на шествие среди светляков. Или по южному ночному морю, в августе Мелкому…

Карина шла последней, пальцы её заметно дрожали, за левую руку вёл ее Ганжа, а вот правая…

— Я остаюсь, — негромко заявила Гамелина из комнаты. — Надо же потом будет всё убрать. Даникова… в смысле, Сашина мама просила, и всё такое. По-другому будет неудобно…

— Ты уверена? Совсем уверена? — медленно спросила Карина, оборачиваясь на звук.

— Да, — легко выдохнула Аня. — Мне, по-всякому, ближе всех. Два этажа вниз. Я даже куртку не брала…

Народ, увлекаемый Крыштофом, заторопился по жемчужно сияющей горохами тропке.

— Как Гольфстрим, — сказала почти невидимая Бут из темноты задверной. — Я чувствую какое-то течение, тёплое. А вокруг холод, как в океане… наверное.

— Всё-таки что со мной будет, а? — жадно спросила Линник почти на выходе. — Скажи-скажи-скажи, а то не успокоюсь!

— Ногу ты, Лидка, сломаешь, — ответил я и отцепил её пальцы от свитера. Своего, синего.

— И что? — храбро поинтересовалась Линничка. — Больно будет?

— Сначала нет, — ответил я уже во тьму. — А вот потом… Ты встанешь на неё. Чуть-чуть постоишь… Встретишь судьбу заодно… Да.

И захлопнул дверь. Одну, а потом и вторую…

С той стороны донёсся сначала шорох, затем слышны были голоса гостей, шаги — потом кто-то из девочек засмеялся, застучали подошвы по лестнице — всё удаляясь, потом гулко хлопнула дверь, внизу. Ивее.

Дома было темно, тихо, пахло едой и уютами: духами, свечами, глинтвейном. Осеннюю нотку сообщали хризантемки. Лёгкий, тонкий, горьковатый аромат — словно снова вместе. Ненадолго.

— Сначала всё уберём, — деловито заявила Аня.

— Нет, — сказал я. — Это уже было. Сплошной зуд…

— Так, а что… — начала она, и тут я выключил свет.

Помогло мало. Лунная ночь, фонари с улицы и все такое — вроде и синее, но будто в дымке… Гамелина и не подумала сопротивляться. Не шептала все эти «Подожди…».

Поддалась.

— Я все хотел… — начал я после.

— Я так и поняла, сразу, — откликнулась Аня. — Похоже, выключили отопление. Хорошо, что ты принес плед.

— Даже два, — самодовольно заметил я. И пощекотал ее Черным пёрышком.

— Я не ревнивая, — отозвалась Аня. — Можешь не стараться. Два хорошо — оба возьму себе. Ты всё равно у стенки, согреешься естественным теплом.

— Это каким? — подозрительно спросил я.

— Трением, — сказала Гамелина лукаво.

— Не играю так, — сказал я и выбросил пёрышко. — Я что спросить хотел, вот ты, когда там сидела, в кругу — ска…

— Я как-то… не боялась, — легко заметила Аня. В лунном, пепельном свете она словно мерцала.

— Давно это с тобой?

— Самой интересно, — ответила она и вытянула руку отражённому сиянию навстречу. — Помнишь лето после взрыва? Ну… нашего, — поинтересовалась Аня.

— А как же, — мрачно сказал я. — Мама с ума сходила. Заставляла пить вино. Красное. Ещё меня заставляли лестницу мыть… и площадку! Две недели, через день! Иногда Инге удавалось швабру вручить… Но в ответ столько разного: психозы, крик, удары тряпкой… Потом мама нас в разные стороны отправила. Почти на собаках… Что интересно: как Ингу, так в Питер. А как меня — так в весёлый город Аккерман, к родственникам. Там, сказала, будет чисто, если… Какое чисто! Ты бы видела их воду — холера на холере. Сплошные вибрионы…

— И как же ты выжил?

— Пришлось пить вино… Опять.

— А потом?

— Потом тоже уехал — в Питер, посмотреть на Ингу… Она, ну прямо с вокзала, так за внимание благодарна была, так благодарна — отправила меня на тёткину дачу. В этот их Лисий Нос. «Там дюны, море, хвойный воздух — полезно тебе. Уже весь почернел в степи», — сказала. А там тоска и невозможный дождь. Море мелкое. Залив. Прибиавает к берегу жаб.

— Как это прибивает? Зачем?

— Волной прибивает, иногда. Местные сказали — заплывают из реки, а зачем, не знаю — может, в Швецию стремились, но ведь и не спросишь уже… Весь август читал у окна. Мои, тамошние, Диккенса на эту дачу вывезли…

— В смысле? — уточнила Гамелина.

— Все тридцать томов…

— А потом?

— Откуда ты… А потом к бабушке — потому, что школа… Ты, кстати, видела, какая в Питере вода?

— Там область на бабочку похожа, — беззаботно сказала Гамелина и пошевелила пальцами. В полосе лунного света метнулась быстрая тень. Совсем мотылёк или воздушный спрут, но и на Горгону с утра было похоже тоже.

— А я считаю — на рыбку… — сказал лунному лучу я.

— Надо кипятить, кипятить и опять кипятить такое, — сказала Аня. — Эмма отправила Майку на Балтику, в Пярну. Тогда… А я осталась. С ней. Тут.

— Повезло, — завистливо сказал я и погладил её по спине.

— И почему-то не боялась, — выдохнула Аня, изобретая всё новые фокусы с неверным светом. — Всё казалось почему-то прозрачным и понарошку.

— И как будто маленьким? — уточнил я.

— Даа… — протянула Гамелина, забыла играть с тенями и повернулась ко мне. — А откуда ты… Неважно. Деревья нельзя трогать, говорили. На них фонит. Я тогда видела твою маму, кстати.

— Я её тоже видел, не так давно, — тонко заметил я. — Завтра увижу снова. Наверное…

— Нет, — упрямо продолжила Гамелина. — Нет. Не так. Не совсем так… Вечер был. Тепло. Жарко. Все в майках ходили уже. Я знала, что тебя отправили отсюда, а она… Она сидела тогда на скамейке… Во дворе. Не плакала, нет. Но была грустная-прегрустная. Даже мне не улыбнулась, когда я… Сказала: «Ну что же вы? Почему осталась? А вдруг не будет возможности выехать?». А я…

— Тогда очень тепло было, да. А она мне насовала осенние вещи в рюкзак, — вспомнил я. — Я так ехать не хотел. Чуть пощёчину не дала.

— За что? — деловито поинтересовалась Аня.

— Я на улицу выкинул рюкзак, — признался я. — Говорю же — не хотел ехать…

— Ты всегда усложняешь, — резюмировала Гамелина. — Задёрни шторы, я наигралась, а у вас тут высоко, Луна слишком яркая, не усну.

Я вылез из тёплой тесноты на каменный пол. По ногам понесло сквознячком. За окно я смотреть не стал, просто задёрнул занавеску.

— Всё хотел спросить… — начал я по возвращении.

— Да наговорились уже, — сонно ответила Аня. — Не надейся даже и не толкайся — с краю буду я.

— А если придёт волчок?

— Покрутится и набок упадёт.

Я хмыкнул, представив волчка средней упитанности, в конвульсиях…

Аня дышала ровно. Где-то далеко-далеко — через дорогу прикатилась на площадь двойка.

— Да вот… «Ни небу, ни мне, никому, никогда», — зачем ты это сказала, тогда… там? — тревожненьким голосом спросил я и подоткнул одеяло вокруг Гамелиной.

— Всё ведь кончилось хорошо, правда? — уточнила Аня в ответ. — Какая разница, теперь? Сказала и сказала. Вырвалось. Сейчас не об этом, короче. Спи, давай.

— Кончилось? — переспросил я.

— Я сплю, сплю… — отозвалась она. — Не мешай…

Под утро уснул и я, охраняемый хищником на окне и флягой под кроватью.

Снилось беспокойство: дым, красная рябина, чёрная бузина на ветру, серые вороньи перья в наледи, сухостой заиндевелый и репей — весь в крови.

XXII

в составе эссенции для очистки крови от чёрной желчи должны быть всенепременно: цвет оранжа, фиалки, мелисса, базилик.

… Грядут перемены. Придётся очищать поле. Это метафора, ты в курсе? Нет? Всё лишнее придётся оставить. Решительно.

Мы сидели в кафе, на террасе второго этажа. У выхода из Пассажа — того, что может быть и входом… Я и странная сероглазая особа немного восточного вида, вся в чёрном к тому же. Были там и другие посетители — каждый в своём сне. Место же людное. Начинался май — стрижи пронзали воздух звонко. На столиках стояли ландыши — они и в жизни пахнут будто сон, а во сне оказалось — предчувствием. Да и сон ведь — отдельная трава. Про нее ещё будет.

Дама разглядывала кофейную чашечку, точнее, гущу в ней. Судя по всему, чашечка была моя. С отбитой ручкой, что характерно.

— Вы не будете кофе свой, да? — спросил я во сне. Странно было слышать собственный голос, я подумал, что немного гнусавлю. — Тогда я выпью. Хочу взбодриться, а то вялость какая-то, иногда даже судороги…

— И перебить судьбу? — улыбнулась она. — Очищение, запомни. И подумай…

— Ни минуты про уборку думать не стану, — ответил я. — Как представлю, сколько выгребать… Это же всё утро и целый день! Нет! Решительно!

Я отпил из её чашки — там оказалась пустота, и она была сладкой.

Напротив меня стоял стул… Вернее, проснулся я лёжа почти поперёк тахты, а стул стоял напротив. На нём красовался поднос, а там наш кофейник, подозрительно чистый, две чашки и тарелка со странными бутербродами.

Я похлопал глазами, сел. На площади звякнула двойка. Внизу в подъезде кто-то хлопнул дверью. На нашем оконном откосе скубались и яростно чирикали воробьи. Было безветренно. Со стороны комнаты жизнь пернатых наблюдала внешне бесстрастная Бася, волнение выдавал хвост.

На тахте разместилась Гамелина, вся такая прибалтийски с виду. В моем старом зелёном свитере и Ингиных гетрах. На голове у Ани было полотенце, закрученное тюрбаном, а на коленях коробка. Моя коробка со стеклянными шариками.

— Говорят, красные самые волшебные. Если им по уху потереть и загадать желание — всё сбудется. Правда? — спросила Аня.

— Нет.

— Как это? Скажешь — неправда?

— В смысле — сначала желание, а дальше потереть — за ухом, кстати, и… и все остальное тоже. Что это за пирожки хлебные?

— Видела рецепт разик. Перевела, — легко проговорила Аня. — Вот, решила попробовать.

— На мне? — восхитился я.

— Если ты против, я сама и съем, — откликнулась Гамелина. — Фиолетовый! Ухтышка! Где взял?

— Там нет больше, — значительно сказал я. — Слезь с одеяла, я пойду умоюсь.

— Вернёшься — остынет, — ответила Гамелина и посмотрела на меня сквозь зелёный шарик. — А я их запекла практически… — она помолчала и странно дёрнула уголком рта. — В вашей духовке.

— С ума сойти, — откликнулся я. — Буду есть немытым лицом.

— Получается, что так, — сказала Аня. — Приступай. Это называется бургерсы, кстати. Внутри сыр, лук, биточек, шнацык огурца и краснодарка. По рецепту был какой-то кетчап, но, видимо, это их что-то… местное, Эмма сказала — просто острый томатный соус, ну и вот! Краснодарка!

— Жуть как вкусно, — прочавкал я.

— Ещё я сварила какао, — сказала Аня и огладила свитер на себе. — Не совсем обычное, а капуцино.

— Это что? — подозрительно спросил я — Монастырское варево? Вода на воде и капелька кислячка?

— Не совсем, — ответила она. — Ну да, там есть молоко, кстати. Холодное. Ещё кофе, сахар, какао тоже, в основном. Попробуй…

И я попробовал. До дна.

— Опять усы, — странным голосом заметила Гамелина. — Ты что, хотел съесть чашку? Дай оботру…

Поднос я поставил прямо на пол, почти спихнул. Потом туда слетело полотенце. И мой старый зелёный свитер. Под него, как оказалось, Гамелина ничего не надела, кстати.

Последней упала коробка со стеклянными шариками — они раскатились по всей комнате, стукаясь о ножки мебели, и кошка шмыгнула вслед, надеясь, видимо, поймать сразу все…

Утренний сон всегда обман. Зыбкое состояние. Привиделось, будто гляжу сквозь, сверху, на туман, на дымку, на город, ими скрытый, где разноцветными тёплыми искрами катятся-длятся всякие жизни, и нет им числа, а городу видимого края.

Колокол старался во сне моём, но словно под водой. И звон его шёл отовсюду, как сердцебиение или кровоток весёлый. Я коснулся ненастной поверхности — она дрогнула, возмутилась, а кончики пальцев моих заледенели. Так же немеют они, когда я делаю проталинки на стекле, в холодном трамвае — по пути от Сенки к вокзалу или на Скоморох, например, — кварталом ниже. В стороны, противоположные школе. И отпечатки в проталинках нечёткие, почти всегда.

Я, конечно, больше люблю удаляться в Центр. Пешком, дворами, вдоль кромки Горы, до фальшивого оттиска ворот на сером полотне асфальта. Оттуда переулками: от площади с кружевной звонницей до собора в сквере — а потом к другим воротам и домой. По пути очень интересно шуршать палой листвой и протаптывать дорожки в чужих дворах, когда снег ещё праздник.

Можно было бы, конечно, просто обойти школу против солнца — вдруг встречу Случай или Игру, но школа в яме, где солнца мало, а Случай так не играет.

Пришлось проснуться.

— Иди уже в душ, — сонным тоном сказала лежащая рядом Аня. — Тебе нужны контрастные температуры, думаю. Погорячее… попрохладнее, потом обратно, — она зевнула и забрала себе подушку, выталкивая меня с тахты.

— Зачем это? — подозрительно спросил я. — Легко очистить потом?

— Ты во сне скрипишь зубами, — ответила из-под одеяла Гамелина. — И брыкаешься не по-людски. Какой-то просто всадник без головы. Недостаток магния… и мышцы плохо работают.

— Что, все? — буркнул я.

— Некоторые просто отлично, — рассудительно сказала она. — Но с ногами надо что-то делать. Ты же швыряешь ими одеяло во все стороны! Дальше мёрзнешь и судорожные движения опять.

— Черный Магний, — свирепо сказал я и схватил её за коленку. — Уже в твоей квартире, девочка… Что ты будешь делать?

— Побрызгаю водой, — сипло сказала Аня.

— Святой? — обрадованно поинтересовался я.

— Солёной, — откликнулась Гамелина. — Обязательно, — и она вывернулась у меня из рук, — вступит в реакцию. Можно ты в душ исчезнешь наконец?

Пришлось подчиниться.

В тамбуре перед моей дверью сидели пряники. Я явился к ним из душа в клубах пара. Вокруг катушки ниток, красных. До меня донеслось их хоровое бормотание. Писклявое.

— Майстер… — начали хором Солнце и Месяц. — Мы видели нежить и злых духов близко… Ты всё ещё в опасности.

— А думал, что в коридоре, — равнодушно ответил я.

— Самое время взять лук! — надтреснутым голоском вступила недорыба Вальбурга Юбче. — Дошло до нас известие, майстер, что лук отгоняет неприятности и разрушает чары.

— Чеснок также! — вырвалась вперёд дракон. — Полезен и при вещании!

— Настало время ритуала, — вела своё Вальбурга. — Возьми три маленькие луковки, очисти и развесь в доме всюду. Одну — в кухне, другую — в гостиной, третью — в алькове.

— Не забудь проткнуть! — крикнула дракон. После чего, судя по звуку, на неё наступили. — Подвешивать надо особым способом, — поделилась Юбче. — Проткни луковицу толстой иглой с красной нитью, далее завяжи нить петлей вокруг луковицы. Пусть висят семь ночей. Затем следует снять, разложить каждую по отдельности, на бумагу, после чего посолить и сжечь.

— Или брось в реку, прямо в бумаге! — прокричала дракон. — Можно завязать в узелок и кинуть через плечо! Левое! На перекрёстке…

— И уходи, не оглядываясь, — закончила Юбче. — Чары сразу рухнут.

— Есть ли у тебя так же много вестей про конец терпения? — ядовито поинтересовался я, прервал переговоры с надутой полурыбой, отнёс пряники в комнату и отправился на кухню.

— Посмотри на чайник! — крикнула из ванной Аня. — Должен вскипеть!

Чайник действительно вскипел и нетерпеливо постукивал крышкой. Я заварил чай. И внимательно осмотрел клеёнку на столе. Ом пахла летом, выпустила невозможное количество листа, сообразно узору на ней, земляничного — мелкого и зелёного. А перед тем, судя по всему, отцвела. Ягодки так и наливались.

«Побочный эффект, — мрачно подумал я. — Вроде насморка».

И стал собирать урожай. Надо сказать, изобильный.

Вернулась Аня: решительная, хмурая и во всеоружии. Видно было, что настроилась она серьёзно. Убирать без музыки…

— Окна так просто ты не вымоешь! — твёрдо сказал я. — Осень, и я против.

— Ну, куда мне против вас с осенью, — вздохнула Аня. — Я, — немного хрипло сказала она, — пообещала же… твоей маме. Ну, что всё в порядке будет. Мебель на местах останется, например… и остальное, где было, в принципе, тоже… кстати.

— Безрассудно смелый шаг, — прокомментировал я. — Надо было просто пообещать сушить полотенца, это можно и над развалинами проделывать.

— Безобразно получилось с посудой, конечно, — откликнулась Аня раздумчиво. — Надо было вчера… — она помолчала. — Всё же с силами собраться. И…

— Мне хватило без посуды… — злобно сказал я. — Вспомни только. Такой праздник, с ума сойти просто…

— Иногда я тоже думаю, — начала Аня и включила воду. — Так…

— Надо себя заставлять, — назидательно сообщил я, — делать это почаще…

— Думать? — переспросила недобрым голосом Гамелина.

— Именно, — радостно хихикнул я.

Аня проверила завязки на фартуке и включила воду.

— Ты видел плафон? Этот вот, кухонный? Тут? — начала строгая Гамелина.

— Неоднократно, — отозвался я, дёргая её за рукавчик.

— И что ты в нём видел?

— Электрический свет, как у всех, — легко ответил я. — Это купальник?

— Физкультурный. Всегда в нем убираю, не сковывает. Сейчас не об этом, — продолжила Аня. — Там, в плафоне, не только свет… лампочка то есть. Не только! Но и мухи!

— Правильно. Не только они одни, — поддержал Аню я. — Божия коровка влетела, разик… Долго корчилась… Совсем уже засохла, наверное. Стрекозка была ещё, а как же… И хрущик! Даже два.

— И что, тебе всё равно? — поинтересовалась Аня почти светским тоном.

— Они летят на свет и гибнут, — подчеркнул очевидное я. — Всю жизнь так было.

— С этим надо что-то сделать, — не сдалась Гамелина.

— Переубеждать мух сложно, — заметил я. — Слишком. Распыление сил, а результат — ноль. Всё равно будут мордой в лампочку. И божья коровка с ними, мумиё её…

Аня отступила на пару шагов и что-то поискала вокруг. Не нашла.

И бросила в меня газетой, влажной, скомканной.

— Лезь на стол, — скомандовала она. — Оботри его, скрути и передай мне. Ты понял, что плафон, да?

— И хотелось бы сказать: «Оно тебе надо», — буркнул я. — Но мама будет счастлива, она мне уже два раза показывала, куда тень от стрекозы падает.

— Хорошо, что дошло, наконец-то! — радостно заметила снизу Аня. — Уборка! Такая круть! Никакой магии, а всё! — Раз! — и перемена вида. Надо себя заставлять делать это… хоть иногда!

— А потом ничего нельзя найти, — тонко подметил я, раскручивая плафон. — Даже через пару дней, как корова языком…

Аня вытряхнула горсть мушьих останков на стол и стремительно вымыла плафон.

Я, стоя на столе, рассматривал аккуратно расставленные Гамелиной наши кастрюли, противень и мисочки.

— Ну, — нетерпеливо сказала Аня. — Оно само себя не вымоет… Действуй!

Я провёл необходимые манипуляции, в смысле вытер плафон дважды, один раз влажной газетой, а второй раз — сухой. Мы повторили всю процедуру три раза — сообразно количеству рожков.

— Хм… — несколько запыхавшись, заметила Аня. — Что-то жужжит… Слышишь?

— Просто ты обдумываешь поэтажную уборку подъезда, — склочно заметил я. — Вот и жужжание…

— И где тут связь? — удивилась Аня.

— Генерируешь мысли… — сообщил ей я. — А это напряжение, вольты все эти, амперы… Жужжат. В голове.

— На физике открытием поделись, — посоветовала Гамелина — Там у многих… жужжит, особенно на контрольной. Иногда даже разряд бывает и треск, а потом просят списать, хнычут…

— Слабаки, — уютно заметил я. — Но жужжит конкретно, о чем ты только ду…

— Ой, — сказала заметно побледневшая Гамелина. — Ох… Фу!

— Голова закружилась? — спохватился я и отставил подальше недостаточно, с точки зрения Гамелиной, протёртый плафон.

— Не совсем, — каким-то глухим голосом ответила Аня. — Сам смотри.

Я посмотрел вниз.

— Фу! — сказал и я. — Ой… Феее!

И спрыгнул.

Весь стол был покрыт мёртвыми насекомыми из плафона. Они дрыгали почти истлевшими лапками, шевелили слежавшимися крыльями. Затем весь прах, пошатываясь, принялся ползать, затем… затем, исторгая микроскопические фонтаны пыли, они стали размножаться делением. Безо всяких спариваний и кружений — из крылышка выросла оса. Затем прогрессия возросла — из одного два… три… пять. Через несколько секунд пыльный рой поднялся в воздух, роняя головы и крылья. Затем принялся искать форму и нашёл — подозрительно знакомую: длинные руки, косолапые голенастые худые ноги, патлы до плеч. И лицо… Ну, лица-то как раз видно не было — сплошное клубящееся месиво. Плодящее само себя. Что оставалось делать мне? Я уколол указательный палец, смочил пряничного дракона кровью и плюнул ему на мордочку.

— Жизнь моя полна в тебе, — сказал я дракону. Затем всё то же мы прошли с н ед о рыб ой. Дальнейшее было предсказуемо. Всякие судороги, крики, пыль и крошки. Треск.

Дракон оказался птичкой-девочкой… Вроде бы уткой. Это если пристально смотреть на клюв. И на шею — зелёную, как у селезня. Завораживающий цвет. Как у павлина, но с тритоньим хвостом.

Мушиное чучело спрыгнуло со стола и рассыпалось ввиду обшей неуклюжести.

— Жги до пепла! — пожелал я.

Дракон послушно потопталась по столу, чихнула пламенем, встопорщила зеленоватый гребень вдоль хребта — и ринулась жечь.

Всё случилось быстро, можно сказать — моментально. Для начала Аня что-то звучно разбила о раковину. Осколки так и брызнули, а звук получился пугающий — мушиный пришлец, как показалось мне, оглянулся на него и чуть ли не присел враскоряку. Этим и воспользовалась дракон. Зеленея мхами и смарагдами[77] в скупом осенней свете, сказочное создание подлетело к мёртвой мухе, кашлянуло, кувыркнулось в воздухе и обрушило на прах пламя. Кстати, алое. Цвета галстука и скарлатины.

Мухи, бабочки, жуки, стрекозы и прочая дребедень вспыхнули ясно и догорели с писком, словно старая хвоя.

Спустя минуту от яростно размахивавшей конечностями пыльной твари не осталось и следа — лишь дым. Аня открыла балконные створки и всё развеялось.

— Героиня дня, — одобрил я драконье поведение. И заметил остальным пряникам, — вот с кого надо брать пример, а не бубнить тут: «Майстер, майстер — дай фломастер…»

Пряники понуро сбились в кучку и вздохнули хором.

Сразу за балконом длилась осень, косматые низкие тучки лениво перетекали из северного угла небес на юг, вслед духам лета, гречишному цвету и остальной фата-моргане…

На площадь, звякая и рыча со зла на подъём в крутую гору, вкатилась очередная двойка.

Аня закрыла двери.

— Прекрасное поощрение! — воскликнула дракон. — Чувствую себя достойной!

— Буду звать тебя дракондрой, — заботливо отозвался я.

Она спикировала на спинку стула и уселась там, грациозно уложив хвост. Хищник на окне прижал уши и пошипел упреждающе. В пространство.

— Мы недостаточно хороши… Горе… — хором сказали пряники. Кроме совы.

— Нечего самобичеваться, нашли время и место, — сурово ответил я. — Отныне моя просьба и пожелание к вам: сторожите меня, предел и близких мне, удвоив старания. Иначе в мякиш…

— Служим лишь тебе, — согласились пряники. И сова.

Слова существ подтвердили искры и лязг второго трамвая, отбывающего с нашей площади. Вышло торжественно. И немного сценично — ведь свет за окнами переменился, небо стало темно-серым, будто вспомнило, каково это собираться в грозу, летом — когда всё беспощадно, быстро, громко. И скоро пройдёт.

— Я постараюсь найти другой, — как-то бесцветно заметила Гамелина. — Другой кувшин.

Я высмотрелся на неё и ничего не понял.

— Разбила, — всё так же бесцветно продолжила Аня. — Ваш кувшин. Стеклянный. Руки дрожали. Дай мне веник, я осколки вымету.

— Так вот что лопнуло! — обрадовался я. — Честно говоря, думал — в голове стреляет уже. А это ты.

— С чего бы у тебя стреляло в голове? — поинтересовалась Аня. — Может, и руки дрожат? Ты же почти не пил. Так, немного…

— От недосыпа, — буркнул я. — Не дам тебе веник, сам всё вымету, отойди.

Но не успел я замести следы и пересчитать осколки, как позвонили в дверь. Без всяких условностей. Один, очень длинный звонок.

— Вас не увидят, — сказал я пряникам. — Невизим ниревес…

И пошёл открывать.

«Горэнерго», — раздалось с той стороны двери, и я открыл неизбежному — каким бы оно ни было…

— А у вас несплата! — торжественно заявило мне Горэнерго, врываясь в квартиру. — Почему ответного сигнала нет?

— Разбили правый поворотник, — машинально ответил я. — Вы о чём сейчас?

Решительный напор Горэнерга в лице плотного мужичка в шапочке сник.

Горэнерго почесал шапочку, потом голову под ней, достал из недр кацавейки фонарик и посветил по стенам.

— Он за несплату, — сурово сказала следующая габаритная гостья в туго сидящей куртке и шикарнейшей «лебяжией» шапке над красным лицом. — У вас ото с лета, — продолжила вещать тётя. — А на осень — по новой Обнаружилося. Нема проплаты. Пишем до вас, открытку слали, телефон весь скрутили — а вам тут всё до сраки дверцы. Прийшлося йты. Ходим-ходим. Пока до вас долезешь, ноги стерёшь.

— Сидели бы у норе, — кротко ответил я. — С ногами.

— Крутять счётчик, — авторитетно сказал мужичок и поправил шапочку.

— И пимпочки нашей нет из пломбою! — сурово изрекла «лебяжия».

Горэнерга уважительно посветил ей фонариком в пасть, потом в глаза мне, а затем на наш счётчик — в красивой нише.

— Есть разрешение на утопления? — крикнул он.

— Только на расстрел взять успели, а что? — не сдался я.

— Шуткует, — мрачно сказала «лебяжия». — Пломбуй их, Вовчик.

— Будем гасить, — зловеще ухмыльнулся Вовчик и выключил фонарик. Потом включил опять, и так два раза. Я кашлянул, и фонарик вылетел за дверь.

— От никак не пойму, шо вы за люди, хто вас послал, — начал я, вытесняя тётку в «лебяжией» к порогу. — С какой организации, где бумага с документом? Фотография лица не вместилась, да? Поналазили тут с грязюкой, надышали перегаром, дальше угрозы какие-то, с пимпочкой…

— Вовчик, вернися на каледор! — рявкнула тётка.

Горэнерга, ловящий суетливый фонарик на нашей площадке, сунулся было в квартиру…

— Маме своей топчите в прихожей, — сказал я. — У нас всё оплачено. Ждите тут. Принесу корешки.

— Ты смотри, какой умный! — пошла на таран баба. — В нас, в жэке, у ваши коришки вся бухгалтерия вгрызалася, як слипый у дыню! Найшли! Несплата за лито! Пробытый Вал, сорок два, квартира симдесять, Гицонова Анна Петривна. То вы?

— То всё дурня, — резюмировал я. — Сначала так: не Гицонова, а Гедеонова, потом не Анна, а Алла, дальше — не симдесять, а симдесят сим. Теперь скажу — после Венгберг вы не жэк, а пшик, довели работника до грыжи. Довгрызался. Грисы.

— Не лайся, — миролюбиво сказал Вовчик. — Зара вас скоренько запломбую, а ты придёшь на жэк, разом из корешками и выправишь всю каку. Так мы запустим снова. Где там ваш счётчик, и хто его разрешил в стену топить?

— Не-не-не, — быстро ответил я. — Иди в жэк, к себе, и тям пломбуй сколько съешь.

— Шо значе «не-не-нс»? — вскипела баба, — щас вернемся и с милицией.

— Ой, так испугался, — ответил я. — Ещё вахтёра с театрального гукните, он цирк любит, когда не спит.

Тут утомлённый перепалкой Вовчик ловко проскользнул к нише со счётчиком и даже почти сунул туда руку…

Стена тут же сомкнулась прямо перед ним, едва не защемив Вовчиковы пальцы. Лампочка под потолком пискнула и погасла, а прямо из свежей кирпичной заплаты на стене вырвался сноп искр. Синих.

— Дав током! — потрясённо сказал полуприсевший Вовчик. — И сховався… Тю!

— Хулюган! — неожиданно тоненьким голосом сказала «лебяжия». — Звоню у милицию! Будем складатъ протокол! Вовчик, це притон, це босякы… Це банда, Вовчик!

У меня похолодели пальцы до совершенно ледяного состояния и покалывания.

— Агидомегидо, — сказал я, вроде в сторону, зато в необходимую. — Во имя белого, что на чёрном, и скрытого в стенах…

— Шо ты там буркотишь? — ласково поинтересовалась баба. — Хочешь прощения? Не буде тоби про…

— Ты меня не вспомнишь, обо мне не скажешь, только услышишь: прошу, хочу и требую, — сказал я. — За все несправедливые слова свои продолжай делать, что начнёшь — от сейчас и до заката.

«Лебяжия» шапка на голове у тётки встрепенулась, выпустила две жилистые, жёлтые, трёхпалые ноги, пару куцых крылышек — и с немалым квохтаньем ринулась с головы своей владелицы прочь.

— Хоспади… — шёпотом воскликнула баба, без головного убора напоминающая древнего ящера диплодока. — Шо оно? Як таке може буть? Хапай её, Вовчик! И де ты тикаешь, собака! Стий!

Шапка порскнула несколько раз по лестничной площадке и устремилась на лестницу и вниз — время от времени заваливаясь на левый бок.

Посланники жэка кинулись вслед, толкаясь и угрожая беглянке «наздогнать и покарать».

Шаги их и крики постепенно стихли…

В коридоре остались перья, запах перегара и глухая стена на месте счётчика.

— Красивая магия, — сказала сова Стикса с подзеркальника. — Конечно, много ученичества, но всё же… Аплодирую, — закончила она и клацнула клювом, на пол слетело пёрышко.

— Хм, — ответил я. — Так бы и дальше. А то сплошь когтями по нервам.

… Дверь на балкон была открыта. На свежем и сыром воздушку обнаружилась Гамелина. Она курила, умостись на старом «балконном» стуле. Такие стоят у нас в городе на разных этажах под дождём и снегом, зачастую рядом с ровесником-буфетом — и ведут неторопливые рассыхающиеся беседы о былых фурнитурах.

— Свет… — начала Гамелина.

— Уходит! — радостно продолжил я.

— Да, совсем пропал… — подытожила Аня и сунула окурок в банку, Ингину, из-под кофе, как только нашла… — А уборки ещё много. Ты же маму расстраивать не захочешь?

— Да нет, — ответил я, рассматривая неспешную Сенку.

— Тогда идём, на кухне закончим. Потом в комнате уберёшь, что сможешь, — начала Аня.

— У себя? — нервно спросил я.

— Не только, — ответила неумолимая Гамелина. — В гостиной…

— У нас только большая комната, — попытался отбиться я.

— А вторая, наверное, маленькая? — любезно поинтересовалась Аня.

— А откуда ты зна… — начал я.

— И коридор, — безжалостно завершила Аня. — Или ты хочешь их с порога — в песок?

— Посмотрю, что можно сделать, — церемонно ответил я.

— Постарайся, — прожурчала Гамелина в ответ. И подкрепила слова делом. Ну, хорошо — поцелуем. Длинным… Мы почти успели дойти до комнаты. Моей. Совершенно неприбранной. А балкон так и остался нараспашку…

… Вереск звенел о прошедшем лете, пахло дымом и смолой, репейники жалили и цеплялись, стоило опустить руки, и хлестала по ногам злая дереза — где-то за дюнами трубила охота… Я успею! Солнце скрылось, осень сошла на пустошь — вся в серебре паутины и облачках чертополоха. Ломота и лихорадка шествовали с нею под пепельным небом. И зябко от жара, и нежить, и крутит моги… И гуси все печалятся — там, за дюнами предел. Моё море мелко. Моё бегство длятся. Я не успею.

… Сон дурной…

— Раньше гадали по отпечатку на подушке, ты знал? — спросила Аня, разматывая кисточку на уголке пледа. Она проснулась первой.

— Тогда почти не умывались, всегда… Суть в этом, — предположил я хрипло и кашлянул.

— Не совсем, — ответила она, — Сказано было, что верили, будто сон отпечатался… Лицо сна… Я тут читала одну книгу. Довольно сложную, ну и… Ладно, сейчас не об этом. Сейчас в душ. Ты зайди потом… на кухню.

— А можно сейчас? — поинтересовался я, разгребая пледы.

— Сначала неотложное, — вывернулась из рук Гамелина. — Надеюсь, воду не отключили… — И она ушла. Недалеко.

… На кухне было всё по-прежнему, у открытой балконной двери сидели пряники и смотрели вдаль. На дом через площадь — техникум, бывшую фабрику-друкарню. Дракон спала на подоконнике, свернувшись клубком. Точно такой же клубок, только кошачий, чёрный, лежал в кресле и подёргивал кончиками острых ушей во сне.

Сова спала на спинке стула, время от времени теряя пёрышки.

— Стережёте снами сны… — заметил им я, — ваши старания будут отмечены…

— Охраняем предел, мастер, как было велено, — отозвалась эксрысь. — Также и от снов. Плохих.

— Ну-ну, — ответил я. — Я так и понял. — Затем не отказал себе в удовольствии прикрикнуть на сову, — особенно некоторые!

Стикса с шумом свалилась на пол…

— У слепцов кривой за главного, — сердито профыркала она и ретировалась в угол.

— Кто утром спит, тот днём голодный, — сказал я.

День за окном тем временем катился серым клубком под низким небом. Пахло холодом и дымом. Осень спускалась всё ниже и ниже, торжествуя.

Балкон всё-таки пришлось закрыть, похолодало. Как перед снегом.

— Странно, — отвлеклась от созерцания дважды протёртого бокала Гамелина. — Подумала сейчас. Вот я вроде как смотрю на свет… Лучшая проверка чистоты. А за окном что? Какой-то недодень! Не поймешь, стекло вымыто, нет. Возможно, остался след, а ведь незаметно…

— Сейчас утро, — мрачно ответил я. — Можно было бы спать и спать…

— Половина первого, — ответила Аня и вытерла бокал окончательно. — Кто спит в такое время?

— Совы, — буркнул я. — Они сплошное ухо. Вся жизнь на нервах, одно спасение — сон.

— Ещё есть овсянка — каша красоты, — невозмутимо проронила Аня. — Тоже помогает… Лучше расскажи чего-нибудь, — попросила она спустя минутку. — И не про сов, если можно.

Я отнёс бокалы в комнату, расставил их. Съел кусочек шоколада и вернулся к хлопотливой Анне.

— Раз больше нет света, — сказала Гамелина, — надо разморозить холодильник. Да! Его ещё же нужно вымыть и вытереть. А то оттает и начнётся… Ведро и тазик — и не хватит. — Она огладила фартук. — А заодно я поставлю борщик, быстренько… Мама твоя вернётся ведь. Так, чтобы не сразу к плите.

— А к холодильнику — тёмному и пустому. Настоящий ужас.

— Ужас — это когда холодильник тёмный, всем сразу пахнет и потёк… — деловито отозвалась Аня. — Доставай всё, я потом посмотрю, что в обработку.

— Да там после праздника смотреть не на что, — взбрыкнул я. — Свет уходит, у нас не убрано, а…

— Осень спускается! — хором сказали пряники.

— Короче говоря, — хладнокровно заметила Гамелина, — на тебе холодильник. А я займусь борщом. Я видела какую-то банку огромную, с сухими грибами, такое впечатление, что это белые. Но, может, и польские. Их надо обжарить немножко. И фасоль замочить, у вас такая замечательная фасоль — красная.

— На борщ вроде берут белую, — буркнул я.

— Ты просто не всё знаешь, — обронила Аня и отправилась по грибы с фасолью.

Я, напротив, занялся холодильником. Выключил из сети. Поставил поддон к морозилке, вытащил куриные головы, масло, творог, сметану, лимон, половинку апельсина, несколько яиц, сыр. Хвостик балыка съел. Мясо.

— Смотри, раз у тебя уже до красной фасоли дошло, позвал я Аню. — Можно подумать и о втором…

И я обнародовал находку.

— Свининка! Полпятачка… — уточнил я. — Тут надо что-то решать: стушить или пожарить, например. Тётка принесла моя. Старшая. «Больные, — сказала, — поделились. У них свинью сбило мотоциклом. Сами в воду вместе с мотоциклой… Она перебегала мост».

— Готовить из сбитой свиньи? — удивилась Аня. — С дороги? Уверен?

— Это домашняя свинья, — мрачно сказал я. — Действительно сбилась с пути. А дальше известно всё: «любовью, грязью иль колёсами…»… Просто погибла. На днях. Если оставить, всё равно пропадёт. Можешь оформить её? Понаряднее… Мама будет рада.

Аня задумчиво похмыкала и осмотрела добычу.

— Действительно, — довольно придирчиво заметила она, пропальпировав мясо. — Хороший кусок. Кило… Даже полтора, я бы сказала. Как раз грудинка и живот. Часть. Тут нужна подложка…

— Что-что? — переспросил я, — ты говоришь невнятно. Путано… Пила из синего флакона?

— Сейчас стукну тебя, и ты сам синий станешь, — ровно ответила Аня.

— Значит, просто пила, — резюмировал я.

— Подложка, — весомо сказала Гамелина. — Это как гарнир. Жир оттягивает. Особенно хорошо яблоко идёт к свинине. Я помню, ты нёс… Как раз сейчас, да. Свинину запечь и яблоки с ней, это просто… Нужно только всё хорошо подготовить, выложить в форму по порядку, потом запечь. По времени час. Хорошее мясо так кто угодно приготовит… Вот, ну мужчина, например… Да оно, считай, приготовится само фактически.

— Враньё, — убеждённо сказал я. — Само не готовится, это противоречие ка… кхм…

— Зачем вы покупаете этот лук, сплетённый? — поинтересовалась в ответ Гамелина. — Ладно уже, если синий, от него хоть сладость. А это зачем?

— Для интерьера, — серьёзным тоном ответил я. — Не переношу некрасивый лук. Рыдаю…

— Оно же дороже, — заметила вскользь Аня.

— Мои слёзы бесценны, — трагично фыркнул я. — Пойду окроплю углы…

И я покинул кухню в компании веника, ведра и тряпки. Совок несли пряники. Втроём.

Уборка отвлекла меня, как и всегда. Трудновыводимыми оказались пятна на месте гибели оборотня-тазика и его же останки на подоконнике. Пришлось мыть пару раз стёкла, зацапанные склизкими ладошками, а после извести на них пару газет. Из углов я вымел немало шерсти хищника, а под диваном нашлись осколки фужера… На чьё-то счастье.

В коридоре песка было откровенно немного, зато полным-полно гороховых ростков и маленьких чёрных следов — трёх- и пятипалых.

«Стадо птеродактилей», — сердито подумал я, оттирая половицы.

Ингина комната заслужила мокрую тряпку. Заодно я выгреб из-под девичьей тахты чашки. Три. В одной окаменел лимон.

«Жаль, женихи не видят», — подумал я.

Из кухни доносились запахи, лязг, шкварчание и разговоры Гамелиной со свининой.

У себя я прибрался неторопливо и немного небрежно — и вручил пряникам три огрызка. На выброс.

— Вале! — радостно сказали пряники и удалились на кухню с огрызками на совочке.

— И вам не чихать, — пожелал им вслед я.

Альманах вёл себя дерзко. В перерыве от хлопот я решил полистать его на предмет ключа. Гримуар поначалу вырывался, потом чихал пылью — и было вывел «Ключ ко всему лежит на…», затем издал тонкий писк, пошуршал и вернул на место картинку «Грак — корисний птах»[78].

— Ну-ну… — зловеще пообещал я.

— Даник! — прокричала Гамелина из глубин. — Ты в каком состоянии?

— Пока дышу, — отозвался я. И отправился к ней — дышать вместе. У дверей меня встречали пряники. Чинно.

Гамелину застал я в час торжества. Она осушила и протёрла холодильник, разделала свинину и, судя по всему, готовилась приступить к апогею — то есть к борщу.

— Я поверхностно убрала, — прощебетала Аня, — и протёрла фрамуги. На них прямо залапано всё. Странно, что снаружи… хотя. А еще замариновала буряк. Мама так делает?

— Она выжимает лимон. — сказал я. — Где, говоришь, отпечатки были?

— Снаружи, — ответила Гамелина и нахмурилась — Я хочу поговорить о втором, — сказала Аня, прислушиваясь а плите, — ты начал тему, а…

— Второй месяц осени кончается, — таинственно заметил я и воткнул в мясо на доске столовый нож, — а жертва не свершилась. Это саботаж! И впереди тьма. Возможен дождь.

— Он всегда возможен, — ответила Аня и продолжила, словно сама себе: — штук семь яблок, соли ложки две, чёрный перец, пять горошин и гвоздичка, если есть; полтора стакана белого; апельсина половина; сок лимончика туда же; чашка сахара почти, постное масло — сколько возьмёт… Всё на полтора кило свинины.

— Если есть, — ответил я.

Гамелина посмотрела на меня и потом на кошку. Бася подобралась на максимально короткое расстояние к мясу, жадно принюхивалась и готова была совершенно потерять лицо. Аня задумчиво выдала зверю куриную голову и переспросила у меня:

— О чём ты?

— О гвоздике, — ответил я. — Есть даже корица.

— В палочках? — усомнилась Гамелина.

— Тебе не больше двух? — уточнил я.

— Будь так любезен, — проворковала Аня, — выдели мне сколько сможешь. И нарежь лук, меленько. Заодно поплачешь.

— Зачем?

— Полезно для сердца.

— Для каменного, наверное… Ну, хорошо, — сказал я. — Так и быть, порежу. Всхлипну. А развлечет нас, расскажет всё, как было… Или не было…

Я осмотрел ряд пряников. Сова надменно спала и вместе с тем линяла. Дракон нехорошо дымилась. Жук Брондза читал отрывной календарь. Маражина точила о наш брусочек нечто, подозрительно похожее на пилочку для ногтей, только побольше и тёмное до синевы. Солнце и Месяц смотрели друг на друга.

— Что расскажешь нам сегодня? — спросил я Вальбургу из морян.

— В старину женщина никогда не употребила бы раздетую луковицу, пролежавшую ночь. Такая луковица впитала зло и может отравить съевшего ее! — быстро пролепетала Юбче.

— А что о раздетой женщине, пролежавшей ночь, которую днём съем луковка? Или утаишь эту часть истории? А есть у тебя несколько слов посвежее?

— Не могу не отвечать на вопросы, — напряжённо начала Юбче и пошуршала всеми залатанными одеяниями сразу. — Но разрешено и мне спросить, например, такое: «Как это возможно — не печь хлеб?»

Гамелина уставилась на экс-рыбу заметно потемневшими глазами, сверху вниз, почти не моргая, яростно поискала по плечам косу, не нашла — и ответила мрачно:

— Долго опара… всходит. Слишком…

— Это знак, — невинно откликнулась женщина. — Один из многих.

— Я же просила, — заметила Аня, избегая смотреть мне в лицо. — Просила! Без вот этого вот…

— А я просил не вскипать, — делано равнодушно отозвался я. — Вот это вот всё — часть меня. Мне что — оторвать ухо и выбросить, например?

— Может, и просил, — холодно сказала Аня, смазывая противень постным маслом — «сколько возьмёт». — Ну, ладно… пропустили. Без уха не очень и сложно, кстати… Сможешь наточить нож? А то лук будет мятый, а не резаный. Совсем другой рецепт…

Я забрал у стражницы брусок и точил о него нож с чёрной ручкой, широкий и недобрый. Другим — с весёленькой янтарной рукояткой — Аня резала яблоки. Те хрустели.

Куриные головы в глубокой эмалированной миске оттаивали и таращились во все стороны незрячими глазами.

— Однако ты молчишь… — начал я сердито, адресуясь Вальбурге. — Назло, наверное…

Вальбурга выложила толстые ручки на скатерть и, перебирая время от времени короткими пальцами — явно в сторону ножа, повела рассказ послушно и неспешно. Странно интонируя «р».

— Пришлось узнать одной девице, — начала Вальбурга. — Лукавство мёртвых. Настала Диевдина.

— Кто-кто? — переспросила Гамелина. — Как ты сказала?

Она paзрезала яблоки на половинки, очистила от cepдцевин и выложила на середину глубокого противня, разрезами вверх.

Я беспощадно крошил одну луковицу за другой.

— Диевдина, — повторила Вальбурга Юбче — Ужин ушедших. Принято праздновать и потчевать…

— И чем же? — уточнил я. — Кровь чёрной овечки? Тушёный мох с костей? Или летучую мышку уварить?

— Самолучший способ ублажить предков и… других, — ответила Вальбурга, — испечь хлеб на листьях.

— Зачем это? — не сдалась Гамелина. Она поставила мясо в разогретую духовку. Потом вылила в кастрюлю остатки сидра, ещё какие-то слёзы из буфета, добавила воду, много. Потом соль, черный перец, гвоздику и корицу. Поставила кастрюлю на огонь.

— В их честь. Всё в их честь в эти дни делают — варят, пекут, поминают, рядятся в личины… Чаще в пёстрые, но лучше в белые.

— А смысл какой в этом? — сдержанно спросила Аня.

— Уподобиться духам, злых отпугнуть. Своих задобрить: едой, смехом… Тогда не тронут. Заодно и потешить — видно же, что родовичи рады и сыты. Такое угодно. Тогда им легче… всем. Там.

— Крещёные, а туда же… — немножко делано удивился я.

— И ничего страшного… — внезапно сказала Вальбурга. — Главное — выказать почтение. Должно знать, что в эти дни…

— Кому почтение?

— Как же… Мёртвым… Предкам. Это их дни…

— Да ладно, сказано же — дни смерти.

Аня выложила в кастрюлю часть свинины и оставила кипеть.

— А говорил — всё знаешь! — сердито буркнула Вальбурга Юбче. — Совсем не смерти, нет! Впрочем, смерть этими днями почитаема особо. Но никак не меньше предков.

— Это кто сказал?

— Знающие люди, что были, когда тебя еще не было, Майстер, — сиропно сказала Юбче. — Так вот, Диендина, называемая также Днями Яблок, а в странах южных — Брумой, настала. В эти дни почитали предков. Пращуров. И всех ушедших. Раскладывали, например, клубки — на подоконниках, у печи, около двери… Шерсть.

Гамелина блистательно провернула целую операцию у плиты: вынула противень, добавила туда «сколько возьмёт». перевернула грудинку кожей вниз и переложила к ней свинину из кастрюли, подвигала яблоки и вернула противень в духовку.

— Чтобы у кошки тоже был праздник.

— Чтобы души грели ноги, как придут, — заметила Вальбурга. — Они же там по косточку в воде.

— Это почему?

— Так ведь здесь по ним горюют, плачут. Вот ноги и мокрые…

— И без шапки, — свирепо сказал я.

— А если, например, в море утонул? — спросила Аня. — Связать попонку?

Она явно готовила соус: щедро плеснула бульона в миску, выжала туда лимончик, удушила остатки апельсина, добавила сахар, попробовала… Открыла духовку, выдвинула противень, залила соус и вернула свинину в печь.

«Минут сорок», — сказала сама себе Аня.

— Всех поминали, а безмогильных особо. Убирали в доме, мылись и оставляли в бане ведро чистой воды и веник новый — для духов. Готовили щедро. Прежде застолья хозяин читал молитву, обходил накрытый стол со свечой, предков звал по именам, приоткрывал окна, дверь, чтобы могли зайти, угоститься. Перед тем как приступить к очередному блюду, часть его откладывали на специальную тарелку для… нездешних, — сладко пела Юбче.

— Это всё не новость… — заметил я.

— Придумки про яства были разные, — продолжала Вальбурга задушевно. — Чтобы число яств обязательно нечётное и не меньше пяти. Чтобы угощенье подавали парно в четном количестве.

— Опять не вижу смысла, — ровно сказала Аня. — Мыть посуды больше… Это если семь блюд, значит четырнадцать тарелок… А если столько нет?

— Для равновесия, — ответила Юбче. — чтоб не обидеть ни тех, ни иных. Кое-где разрешали съесть только три блюда и выпить только три чарки. Чтоб по-честному, что себе положил, тем и с духами поделись. На Диешвдину ели долго, не спеша, сдержанно. Вспоминали лучшее об умевших, так славили род. Начинали разговор с рассказа о самом достойном из предков, а заканчивался поминанием недавно усопших. Остатки пиршества оставляли на столе, чтобы пращуры остались до зари.

— Давай лук уже, — сказала мне Гамелина, — пора…

— Но пришедших надо было не только щедро угостить, но и повеселить, как следует, иначе они могли обидеться и наслать неурожай и злыдни, — продолжила Юбче. — После ужина хозяин говорил: «Свои святые, вы сюда летели, пили, ели, а нынче вертайте». Это означало, что настало время гаданий — например, горящую свечу тушили лепёшкой или куском хлеба и смотрели, куда пойдёт дым. Если шёл вверх, то это хорошо, а если в сторону дверей — это плохо. К покойнику.

Потом, после гаданий, начиналось увеселение предков. Тешили их по-простому — плясками, песнями, маскарадом. Богачи жгли огни всю ночь. Знаю и такое: на праздник навещали кладбища. Убирали могилы, оставляли угощенье и свечу. Кое-где в честь каждого умершего разводили отдельный костёр — прямо на могиле. Приносили в горшочке угли, поджигали от них хворост, а сам горшочек разбивали…

— Вдребезги об могилу? — поинтересовалась Гамелина и ответила сама себе: «Такое и сейчас есть, только с бутылками…»

Она проверила свинину: потыкала её ножом и закрыла духовку. «Четверть часа», — сказала Аня.

— Знали некогда поверье, — продолжила Юбче, — что если в Диевдину после ужина не спать, то можно увидеть духов. Бывало, да, но после таких встреч больше помалкивали. Или отпирались: дескать, не далеко не близко, ни высоко не низко… А такое время: Дни яблок… Брума. Всякий занят хлопотами об ушедших. И каждый старается по-своему. — пальцы Юбче вдруг подобрались к ножу совсем близко. — Одна же девица была из решительных. Задумала получить отдухов, недоданное, как ей казалось. А именно: золото, но, может, и серебро, чтоб хватило на обзаведение и устройство дел, но и на кубышку осталось. Побольше.

— Кто бы осудил, — заметил я, добивая луковицы.

— Были и такие, да их не послушали. Для начала девица стала якшаться с колдуном. Угощала, слушала, облегчала участь, как могла, но до себя не допускала. Хотела большего, как видно.

— А колдун, конечно, дурачок слепой. И слабослышащий попался, весь дряхлый? Так? — поинтересовался я, превращая лук в пыль.

— Сумела внушить, — вела своё Юбче, — лживую мысль. Охмурить. Да и колдун был мёртвый… Скорее уже дух. К тому же злой. С таким не всюду обвенчают, даже и с приданым… И вот, как раз на Диевдину, в дни душ, она отправилась к кромке вод, где в солёной земле, что является лишь во время отлива, лежал её любезный под огромным камнем.

Сейчас подобных почти не встретишь, но тогда ещё были знающие люди. Умели призрака колышком прибить и в землю загнать, а после — привалить заклятыми камнями. Вот и тут над колдуном в своё время учинено было именно так…

Очень хотел он выбраться, да только девица бы, может, и не согласилась… Ведь от сделанного им такие духи злобны стократ, и буде выпущенным, призрак неблагодарен — душит избавителя или же морозит до смерти.

Сложные отношения. Ни посмотреть, ни потрогать, — подытожил я.

Аня громыхнула крышкой.

— Такое скоро говорить, — не поддалась Юбче. — Совсем по-другому дело идёт. Девица возилась долго, всё искала нужный ключ. Чтоб подходил Поскольку над неглубокой могилой положен был камень, дальше цель, а маем замок на ней… Наконец, когда море вовсе отступило, донеслись до неё, из-под песка, призрачные речи «Лишь слово, — сказал дух. — Лишь слово ключ».

— Это голая теория, — заметил я.

Резаный лук очень щипал глаза, я зажёг спичку над доской, чтоб горечь унесло дымком… Ды мок получился краем вы м — изобразил поначалу восьмёрку, затем волнистую линию, какой-то завиток — и рассеялся. Пряники проводили его вздохами.

— … Девица и дух, — продолжила Юбче. — препирались недолго — ведь море должно было вернуться вот-вот… Он сказал ей слово, она повторила… Замок ослаб, и камень повернулся самую малость. «Тяни, — услыхала она, — а я буду толкать». Они всегда говорят подобное и обещают, а позже слов своих не вспомнят.

Да только она ничего тянуть не собиралась. Погремела железной цепью, рассмотрела вырезанные умелой рукой руны — и отправилась восвояси. Дух же хоть помощи не дождался, но тянул и толкал за двоих. И добился некоей щели. Когда зашла речь о ключе, сыщется рядом и скважина. Проще говоря — неупокоенный колдун вырвался на свободу, ведь ключевое слово сказали живые уста, а это было главным. Свободный дух тут же и устроил бурю — сильно собирался мстить. Но и дева оказалась не безмозглой. Разложила повсюду за собой клубочки — от берега до порога, как раскладывает их по всему жилищу во время Диевдины каждый…

— Чтобы мыши обогрелись, — торжественно сказал я.

— Совсем не мыши, а предки, — степенно возразила Юбче. — Где им ещё согреть ноги… Ну так вот — на пути у призрака лежали десятки клубков, одолеть которые было непросто, ведь на каждом стоял погибший по злой колдовской воле и клял обидчика что есть загробных сил. Делать нечего — пришлось злому духу кого обойти издали, а с кем и биться. Долгая выдалась дорога… Диевдина — день старых богов, что нынче празднуют ночью, — почти закончилась, пока колдун-покойник добрался до девицына дома, а ведь там его ждало угощение.

Очень, кстати, омерзительное — и паутина там была, и плесень, и могильный мох, и комары в золе, а также глаза ужей, иглы ежей, гадючье сало и саван росный. Пировать призраку пришлось одному— отвык от тверди и не увидел, что пол жилища весь позасыпан могильной землёй. Постаралась хитрая чертовка.

Надо знать, что потому-то дух без сторонней помощи выбраться из дому и не смог бы — разве что с едким дымом и колокольным звоном. Что оставалось делать покойному?

— Торговаться? — поинтересовался я.

— Вот правильный путь! — воскликнула Юбче.

— Я жду лук, — сказала Аня плоским голосом.

— Да-да… — ответил я и передал ей горькую кашу.

— Утро было близко, и злобный предложил хитроумной выкуп: сначала жемчуг, потом золото, а дальше и княжий венец.

— Откуда это в дюнах венец? — живо спросил я.

— Откопался, — мрачно ответила Гамелина и опять посмотрела в духовку. Затем выключила её.

— Девица, — кашлянула Юбче, — пожелала волшебную книгу и ещё кое-что сверх того, самое дорогое…

— Время, что ли? — не без интереса спросил я.

В тот же миг Аня подсунула мне множество картофелин, нож, миску и сказала кратко: «Чисть». Голос и тон её были самые что ни на есть решительные.

— Что оставалось делать призраку? — воскликнула Юбче.

— Переселиться в кошку! — ответил я и чуть не порезался.

— Получила девица, что хотела, но не сразу — со временем вышла заминка, — сообщила Юбче.

— Я так сразу и подумал, — сознался я картошке.

— Ценою времени оказалась жизнь…

— Ничего нового. — отозвался я. Аня хмыкнула.

— Но не любая жизнь, а жизнь ловкачки или же кого-то из её потомства. Такие были условия.

— Можно проклясть бесплодием, — раздумчиво заметил я.

— Дело было сделано, и слово сказано. Девица обещала жертвовать кем-то из кровных, как придёт время.

— К ней оно, что ли, придёт? Время? — уточнил я.

— Как настанет смертный час… — разъяснила Айя. — Если б ты чистил картошку языком — гора бы уже получилась.

— С тем они и распрощались… А совсем поутру к домику девицы пришёл пробош[79], а с ним люди, вооружённые дрекольем, топорами и огнём — собрались изводить нежить. И извели. Убили вылетевшую из огня ворону, и чёрную свинью, что сиганула из окна, тоже убили, и мерзкую жабу, что ползла в сад, закинули прямо в пламя. Дождались, пока всё, до последней щепки, не стало прахом и пеплом, затем собрали и выбросили в море.

Но девочка, что жила по соседству, радовалась чуть ли не больше остальных — ведь у себя на окне, ранёхонько утром, она нашла…

— Куклу! — рявкнул я. — А откуда… Впрочем… Да… Что же, низко кланяемся тебе, Юбче из морян. Твой рассказ интересен, а история поучительна.

— Вода вскипела, — иронично заметила Аня, — мне нужны го… Ой!

И она невежливо ткнула пальцем куда-то в стол. Куриные головы, которые мы покупали для кошки, которые лежали в холодильнике, которые Аня достала и разморозила, которые до сих пор мирно прели в миске — вдруг зашевелились, заморгали, надули гребни и стали квохтать протяжно и угрожающе. Затем, по одной и парами, взвились в воздух и ринулись на Вальбургу Юбче. Многие квохтали что-то боевое, с упоминанием клюва и проса.

Всё случилось быстро. Сначала клёкот, потом свист — низкорослая Юбче успела вскрикнуть раз, другой. Головы атаковали стаей.

На подоконнике проснулась дракон.

— … А ведь у тебя гости вновь, — сказал Ангел, тон его был беспечален.

— Так рад тебя видеть, — отозвался я. В руках у меня была недочищенная картофелина.

— Времени достаточно, — заметил мне Ангел, что называется, свысока. — Всем интересно, как ты воспользуешься дальше к…

— Чем-чем? — переспросил я и чуть не укололся об нож на столе. Картофелина исчезла.

— Расклевали, — печально сказала Маражина. — А я стерегла вход… Торопилась, как могла, но не успела.

— А где… где? — начал я.

— Где и положено, — несколько напряжённым тоном отозвалась Гамелина и демонстративно вымыла шумовку.

— Жаль, — вздохнул я, глядя на бултыхающиеся в кипятке головы. — Я б их допросил.

— Теперь только съесть, — отозвалась Аня. — Я вымыла миску. Кипятком. Обжарила грибы и всё заложила… И картошку даже. Мама твоя кладёт чернослив?

— Да, — ответил я. — Режет мелко.

— И я так же, — вздохнула Аня.

От Вальбурги Юбче из морян, недорыбы, остался холмик крошек. Я аккуратно смёл их в фунтик.

— Развею позже, — как можно трагичнее сказал я.

Дракон всхлипнула дымом.

— Даник, — подошла ко мне поближе Аня. — Это ведь у тебя с детского садика? — нежно спросила она.

— Что? — переспросил я. — Нелюбовь к пшёнке?

— Припадки…

— У меня нет никаких припадков, — пробурчал я. — Долго объяснять просто.

— Ну, я же всё видела… Ты сидел как бревно: скрипел зубами, глаза закатились, руки шкрябали. Еле нож успела выхватить, а картошка вся пропала, кстати, куда-то. Пришлось самой чистить, хорошо хоть закладывают последней. Потом ты хихикал, нет, смеялся, так странно.

— Еще я жутко плачу, — нашел тему я. — Нос опухает, глаза крас…

— Сейчас не об этом, — взяла меня за ворот Гамелина. — Она передается по наследству?

— Красные глаза? Только у кролей.

— Нет, такое, как у тебя.

— Разные глаза? Через поколение, и то не факт.

Я догадался прекратить расспросы действием.

— Ладно, — спустя несколько минут сказала Аня. — Вижу нежелание сотрудничать. Ну, и ладно. Схожу, гляну, как ты там убрал. Пройдусь. Последи за кастрюлей, только вскипит — сделай огонь…

— Меньше, — закончил я, — и крышку сдвину.

— Молодец, — одобрительно хмыкнула Аня. — А где у вас марля?

— Тут, в буфете, в среднем ящике, — ответил я. И Гамелина, с марлей наперевес, пошла выискивать пробелы.

— Что она сказала про клубки? — поинтересовался я у присутствующих пряников.

— На дни поминовения… накануне… — начала Маражина, — есть обычай, о котором говорила… — тут экс-рысь вздохнула, — бывшая с нами. Надо разложить на входе, у дверей и окон, клубки шерсти и…

— Кошка чокнется от счастья, — закончил я.

— Иногда нет, — глубокомысленно заметила Маражина. — С ней никто не говорил о защите угодий, никто не учил битве. Я узнавала.

— Ну, сделай одолжение, подучи мне зверя бить врага, — откликнулся на рысиные поползновения я. — А с клубками идея хорошая… очень…

Раздалось шипение. Борщ рвался на свободу. Чудом я успел сдвинуть крышку и прикрутить газ.

— Вот! — уютным голосом заявила вернувшаяся к нам Гамелина. — Это след.

И она выложила передо мной давешний бубенчик.

— Ты двигала диван? — честно ответил вопросом на вопрос я. — Оно тебе надо?

— Только тряпкой провела за ним, а что? — отрапортовала Аня. — А если бы кто-то другой нашёл? Были бы расспросы всякие, зуд.

— У кошки, — добродушно заметил я, — ко мне расспросов нет, только требования.

— Это какие?

— Принести голубя мира прямо в пасть.

— Так она поджигатель!

— В основном пожиратель, — сознался я и забрал бубенчик.

— Ну, так и я о чём… А! Ожидала худшего, честно говори. Но всё не безнадёжно, пыли нет, и даже на книжках.

— Это всё потому, что я их читаю. Попробуй и ты.

— Но коридор мне не понравился, — продолжила Аня противным тоном.

— Скажи, он тёмный, да?

— Вот смотри, Даник, вернётся мама, дальше Инга, и будут сразу скрипеть под ногами… Там знаешь, что там у входной двери?

— Прах!

— Чей?

— А вот этого лучше не знать.

Гамелина глубоко вздохнула.

— Да, — сказала она раздумчиво. — Я говорила тебе — на балконе полно яблок. Можно сделать к приезду пастилу. Ты как?

— Что, из всех яблок? Упашешься, и хранить негде.

— Да нет. хватит мне штук двадцать. Ну, может, двадцать пять. Так спечь?

— Конечно, — обрадовался я. — Они мне этой пастилой все уши прожужжали. Каждая где-то ела. А как готовить — так ни разу. Столько дел…

— Тогда схожу к себе за формой, а ты последи за свининой — скоро выключать.

И она ушла. После поцелуев. Я вернулся в кухню сторожить плиту. Кошка спала в кресле уютным чёрным клубком. Дракон всхлипывала на подоконнике, пуская дым в мамину гречиху, остальные пряники молчали, скорбной группой. Сова смеялась во сне.

— Если я спрошу у вас, где ключ к загадкам, — поинтересовался я у созданий. — вы ответите мне правдиво?

Во входную дверь кто-то постучал — громко, настойчиво, несколько раз. «Анька форму принесла, — радостно подумал я. — Так и скажет. А я ей: „Школьную?“ А она: „А что?“ А я такой, сразу: „Тут не химчистка!“».

Хихикая вполне себе шутке, я побежал открывать.

— Горгаз, — выдвинулся на меня коротышка, с осветлённой в этот раз площадки. — Перевирка труб. Тяга есть?

— С утра была, — отреагировал я. — А щас не знаю. Ладно, хорошо, проходите, проверим.

— Колонку, — назидательно сообщил мне Горгаз, осмотрев место действия тяги, — надо ставить у кухни, а не так, у ванны. Будем валять стены.

— В другой раз, — приветливо ответил я, — теперь валять не будем.

— Я это всем тут говорю, — грустно заметил он, — на кажном этажи. Такое в ответ, шо мася моя… А я шо, а у меня форма — колонка у кухни. А де тут у вас вход до трубы?

— Вот, как раз на кухне, — заметил я, — пройдемте, будем валять.

— Старая польская, — застенчиво попрощался с нашей колонкой Горгаз и что-то зафиксировал карандашом в тетрадке.

— О! — удивился он уже на кухне.

Невидимые ему пряники соорудили под столом мини-форт яз крышек и бряцали там какой-то железкой. Дракон так и искрила — О* — повторил Горгаз. — Чуете? Дым!

— Листья палят, весь город прояснялся. А у нас не дым, а борщ.

— А со звонком что у вас? — тревожно поинтересовался он. — Я давыв ту кнопку, давыв, аж втопыв, а результата нуль. Зламався?

— Свет выключили.

— Кто?

— Из жэка банда.

— А… — протянул Горгаз, — мы ото тоже циле лито к вам дойти не могли. Теряли направление. Так, шо у вас из трубой? — пошёл на прорыв он. — Дай мне совочек, и я полизу, гляну.

Мы двигали стулья, громоздили табуретку. Горгаз ронял совок. А затем… Затем из вьюшки посыпалась пыль, сажа кусками, лотом в трубе что-то стукнуло и на нас вылетел клуб чёрного праха: остатки перьев, кусок когтистой лапы и небольшой череп; судя по всему, вороний.

— Жуткий клюв, — уважительно сказала сова.

— Настоящая хищная птица, — небрежно заметил я. — Не то, что…

— А хто це каже? — встревожился Горгаз.

— Почулося, — ответил я. — Осень, такое-всякое…

— Буває, — прокомментировал ситуацию Горгаз. — Задримало и вчадило. Бачте, скильки сажи. Добре, шо прочистили трубу. Тепер треба вмытыся. Бо чисто чорный.

Я повёл его обратно в ванную.

Гамелина зашла неслышно.

Я выпроваживал Горгаза, расписывался «у листi», диктовал марку плиты («Вагрiя»? Hiколи не чув. Як воно пишеться? Ватрiя? Тоже стара польська? Ну, всего доброго. Звонить, чуть шо…).

— Саша, сажа, — сказала потрясённо Гамелина, стоило мне вернуться в кухню.

— Ты просто букварь, — отозвался я. — «Смотри, Саша, сажа!» Хорошо хоть не обзываешь Шурой…

— А то что?

— Ну, было бы: «Смотри, Шура — ду…» — ты ж буквы меняешь, как букварь.

— Я так буквы не меняю, — твёрдо сказала Аня. — А Шура — это девочка.

— И не скажи… — вздохнул я.

— Свинину я выключила, — продолжила Гамелина ровным тоном. — А борщик пусть дойдёт ещё. Удивительно просто — как не попала сажа.

— Да.

— Опять мне убирать на кухне, — вела дальше Аня. — Скажи, а кто-то ещё придёт? Крышу чинить или окна, или, я не знаю, с радио.

— Вот с радио очень не хотелось бы, — поддакнул я. — Ещё не известно точно, что оно такое и чем питается.

Гамелина хихикнула.

— Подумаю о защите, час настал… — Я забрал у Гамелиной форму и прижал к себе её хозяйку. — Чтоб никто не смел тревожить.

— Не смел, — задумчиво подхватила Аня.

Со стороны плиты долетело шипение. «Борщ!» — сказали мы хором.

— Моя удача, — успел заметить я.

… Я сидел у себя в комнате на заправленной наспех постели и листал Альманах. У стола пряники поминали павших. Мёдом и протяжным пением.

Альманах был не склонен к общению. Он выглядел отсыревшим и на все просьбы мои отвечал единственно — злыми искрами, пекучими, словно крапива.

— Толку от тебя, — рассердился я и сунул книгу в стол. — Что скажете мне о защите? — навозившись с гримуаром вдоволь, спросил я у пряников.

— Оружие, — решительным, но немного туманным от меда голосом сказала Маражина.

— Оборона, — прокашлял Брондза Жук.

— Жертва, — хором сказали Солнце и Месяц.

— Сейчас так не танцуют, — веско заметил я. — Или вы хотели сказать: «Выкуп»?

— Именно, именно! — заголосили пряники и чокнулись, заливая свои слова — все и каждое в отдельности.

— Поразить их всех, — яростно полыхнула дракон и разрыдалась чёрным дымом.

— Спроси совета у находки, — загадочнее, чем бы мне хотелось, ответил Скворогусь.

— Это у какой?

— У мудрой птицы.

— Птица! — обратился я к безмятежно спящей сове. — Что подскажешь?

— Незачем и ехать, — проскрипела сквозь дрёму сова и втянула голову в перья совсем.

И тут меня осенило:

— Знаю птицу! Но там же не до разговоров. И мудрость копчёная, даже очень…

На кухню мы явились спешно и кстати. Гамелина аккуратно заворачивала вороний прах в газетку.

— Что же это была за жизнь? — вздохнула Аня мне навстречу.

— Короткая, — ответил я.

— А ведь говорят — триста лет.

— Ну, — заметил я, — это брехня чистая, в смысле — миф.

— И кто же скажет правду?

— Вот он, — ответил я. — По доброй воле.

Аня посмотрела на меня пристально.

— Надо, — уютно сказала она, — чтоб ты сходил и это выкинул. Очень оно неаппетитное.

— Не надо, — сказал я, забирая у неё сверток, — пригодится.

— В смысле, — удивилась Гамелина. — Что ты с ним хочешь сделать? Сварить?

— Спечь, — ответил я.

— Не смешно, — процедила Аня. — Шутка юмора… не того, не удалась.

Тем временем я взял мамину мисочку для варенья, этакий недотазик, медный, очень удобный под мелкую ягоду. Развернул свёрток, достал череп…

— Может быть, его вымыть всё же, — спросила Аня. — И чего ты мечешься?

— Спирт… — ответил я, — спирт… спирт…

— Бам-куку, — дружелюбно заметила Аня. — Хотя я тоже говорю с продуктами…

Я порыскал по кухне, поискал в кладовке, у себя… И пошёл за душою вина. Полбутылки для растирки нашлись у Инги в комнате, в шкафу.

— Мало… — огорчился я, уже в кухне, — ничего не получится. Половина дела…

Череп в жёлтой меди смотрел в никуда и общительным не выглядел.

— Я могу принести, — вдруг сказала Аня заинтересованно. — Только скажи, сначала, что ты хочешь делать? Ты в порядке?

— Не дождётесь, — ответил я. — Надо заставить его говорить, для этого сера нужна, — проболтался я. — Душа вина, ну, ладана немного и крови три капли. Потом…

— Лавровый лист, — подхватила Гамелина, — и сольки… Я сейчас… уже иду… Интересно посмотреть, как запекают кости, вороньи. А перья смалить не будешь?

— Не сейчас, — холодно ответил я.

— Да, после спирта кто хочешь правду скажет, какую угодно, — хихикнула Гамелина и ушла.

Тень её мелькнула сначала по нашему неказистому буфетику, дальше по стене кухни и пропала, в простенке у коридора, будто за кулисой. «У каждого свой театр теней», — подумал я. В моём, наверное, преобладает драма, чтобы грустно — но с песенкой и не без пользы.

— … то заперто на сто замков, то ворвись кто хочет… — ворчливо заметила Гамелина, явившись из коридорной полутьмы с бутылкой спирта. — С лимонами в этом году никак, так что трать — я угощаю, — и она снова хихикнула. — Я дверь закрыла, кстати. ~ сказала Аня. — А то мало ли кто…

— Тоже думаю, что не мало, — отозвался я, — в смысле достаточно.

— Я так думаю, химию ты не сделал, — полуутвердительно спросила Аня, — там валентности посчитать. Лабалаторка. Или ты опять не записал?

— Лабораторка, — машинально поправил я.

— Всё равно не сделал, — подытожила Аня.

— Списать дай, — поклянчил я.

— Нигде не могу очки найти, — вдруг ответила она. — Как сквозь землю… Всё время щурюсь, просто крот.

— А мне нравится, — сказал я и заметил тетрадь по химии…

— Перед тем как списывать, — сказала неутомимая Гамелина, — Поможешь мне… Я кое-что сделаю с вашим творогом… Быстрое. Мы всегда… В нас Эмма этот творог, ну, день и ночь впихивает. Под разным видом. Чтобы кости не ломались, и удобно — у неё тут молочница знакомая, поэтому творог всегда. Я сделаю вам домашний сыр… А ты поставь мне мясорубку.

— Я так и знал, — восхитился я, — что ты мимо неё не пройдёшь. Может, сито лучше?

— Нет, — решительно повысила голос Аня. — Смотри мне, никакого сита, чтоб…

Потом я ставил мясорубку. Гамелина нашла и открыла нужную лабораторную. На две страницы…

Я прокрутил творог, «чтоб тоненько». Два раза… Потом мыл эту мясорубку, раскладывал… И обрадовался, когда нашёл свою тетрадь наконец-то и сел списывать…

За это время Аня растопила остатки масла. Кстати, базарного: у мамы тоже были руки на рынке.

— У вас есть плоская ложечка, деревянная? — спросила Гамелина, проверяя, как я вымыл мясорубку.

— Указка мамина деревянная есть, старая, — откликнулся я, — ещё кусок линейки деревянной, моей, тоже старый.

Гамелина впала в раздумья.

— Ладно, — хмуро сказала она, — принеси мне этот кусок, я на него посмотрю.

Я послушался.

— Почти то, что надо, — одобрила линейку Гамелина. — Некрашеная. Она самодельная?

— А как ты… — начал я, но Аня решительно отгородилась линейкой.

— Я вымою её, — зловеще заявила она. — А ты давай, спиши химию красиво, чтоб мне не краснеть. Пока свет, — закончила Гамелина и указала линейкой за окно.

Я раскрыл обе химии — свою и её… Аня писала крупно, ровно и без украшательств, а я тяготел к маргиналиям и вставкам. Чтобы с завитушкой.

«Лабораторная работа», вывел я. И подчеркнул.

… Гамелина вымыла половинку линейки содой и обдала всю её кипятком, затем щедро отмерила наш творог. И принялась организовывать сыроварню — соорудила для начала водяную баню.

В большую кастрюлю, наполненную водой, поставила другую — маленькую.

Выложила творог в эту кастрюльку. Посыпала его содой. Начала греть.

— Ваш творог правильный, почти как наш, — сказала Аня, — видишь? Он расплавился, а не растёкся. Теперь только греть и мешать, греть и мешать.

Творог в ответ ей начал слегка густеть. Аня сосредоточенно влила в хлюпающую массу растопленное горячее масло. И принялась мешать ещё усерднее линейкой… Прошло минут десять, Аня посолила месиво — малыми дозами.

Ещё несколько грения и чуть мешания — и сыр начал тянуться за линейкой.

— Готово, — сосредоточенно заявила Гамелина. — Я же говорила. Почти моментально. Сейчас, если передержать, будет «Дружба»…

— Бензопила? — восхитился я.

— Плавленый сырок, — отозвалась Гамелина.

Я оставил химию в покое и под гамелинским руководством перелил готовую массу в керамическую штуковину с крышкой, заранее смазанную нашим же маслом изнутри — Гамелина очень волновалась во время переливания и даже пыталась ткнуть меня «масной» ладонью, но всё обошлось.

— Вынесу на балкон, — сказала Аня после, отмывая руки, — там прохладное место. Как застынет — можешь начинать есть.

— Чего ждать? — поинтересовался я и тщательно снял остатки сыра с линейки.

— Я так скажу, — начала Гамелина, глядя на меня. — У Эммы получается лучше… А у меня очень хорошо…

— Немного сыра, — заметил я, — да, хорошего. У меня бабушка похожее делает, оно называется как-то по-гречески: раклид?

— Раклет, — поправила Гамелина, — но в него, я думаю, специи идут…

— Всюду химия, — мрачно обронил я и нарисовал на полях валентности вороний череп.

— Это уже не тетрадь, а книга желаний, — несколько свысока заметила Гамелина. — Неудивительно, что… Так ты почти ничего не списал! А свет…

— Уходит, — заметил я и принялся списывать. Срочно.

Тени мои любезны, любопытны, насмешливы, дают советы, утешают и требуют. Вовсе не в ту пору, что угодна мне. Такое.

На самом деле Книга желаний — это тетрадь, за девяносто шесть копеек, толстая то есть. Такими обмениваются, дают друзьям, одноклассникам или соседям-одногодкам. Девочки пишут стишки туда, рисуют. Анкеты придумывают. Вроде: «Он был сегодня в школе? Он был один? Ты красивая? Какие у тебя волосы?» — и такое всякое, а потом придумывают ответы: он тебя поцелует или смотрит, но стесняется. Дальше страничку заворачивают, вставляют в неё картинку или анкетку, и передают дальше. Ещё в них, в тетрадях этих, пишут песни — не наши но нашими буквами. Или про чертополох…

В моей первой Книге желаний были вкладыши, придуманные азбуки, шифр, схемы секретиков во дворе и карты городов, где я не буду никогда. А потом настал Альманах…

— Так, — сказал я. — Смена караула… Дай-ка мне душу вина… И пусть всё получится.

— Ну, пусть, — тоненько сказала Аня. — Пусть…

Я вернул полутазик на стол, долил спирта — чтобы жидкость коснулась «рта и очей», набросал срезанную со спичек серу, подсыпал ладана и поджёг. Конечно, с нужными словами.

— Это же «Гиацинт»? — вдруг спросил Жук Брондза. — Хорошее заклинание.

Я уколол палец, и капля крови полетела вниз…

Среди шума серы и беззвучного синего пламени вдруг открылись глаза — обычные, птичьи. Ну, может немного больше, чем… Прямо в черепе.

Конечно же, пришлось мне дунуть в пламя, плюнуть на череп и кинуть в спирт монетку, вороны любят блестящее.

— Зачем я здесь? — спросил череп, плохо копируя мой голос.

— Чтобы отвечать, — сказал я, — как можно яснее.

— Мне не нра… — начал череп.

— Это ненадолго, — успокоил я его. — Итак, что грозит мне больше всего в настоящее время, отвечай.

— Смерть, — очень отчётливо сказал череп.

— От старости? — шумно ворвалась в процесс сова Стикса, и несколько её перьев угодили в пламя.

— Выиграет отстранённый, — довольно любезно ответил череп, поводя клювом вслед скручивающимся на дне таза пёрышкам.

Я спихнул Стиксу со стола.

— Опасность ближе, чем… — начал череп.

— Ответь просто, — перебил его я. — Где ключ к решению?

— Было! — крикнула Стикса и закашлялась.

Пламя начало гаснуть, и, среди последних язычков его и синеватой дымки ладана, череп произнёс: «Вниз, к востоку от ворот».

Потом всё кончилось, померкло, и кость распалась в белый пепел.

— Мне понравилось, — сказала рассудительно Гамелина. — Как в кино, просто. Но где монетка?

— Унёс с собой, — ответил я. — На ту сторону. Там же клюв ого-го, не всё щёлкать без толку, — и я сурово посмотрел на сову.

— Пахнет копотью, — задумчиво сказала Аня. — Я поэтому все эти палочки сандаловые и недолюбливаю. Жжёшь, жжёшь… Думаешь — Индия вот-вот, уже сейчас… Ганг! А оно просто как листья спалили.

— А у меня ностальгические чувства всякие-такие. Особенно если яблони ветки жечь или там можжевельник, например. Такой дух…

— Значит, красной смерти ты не боишься?

— Почему красной?

— Если пальцы поднести к свече, они красные на просвет.

— И носовой хрящ, наверное…

— Никогда не видела.

— Я очень боялся в детстве, — ответил я, — даже снилось… Что-то мучительное, в огне… Всё лопается, жир наружу, волосы горят — запах ужасный. Потом ожог четвертой степени, болевой шок, обморок; смерть, наконец, и полный распад костей.

— Очень физиологично. Отвратительно и перестань сейчас же!

— Да, мне тоже хотелось бы эстетики… Например. одеколон с запахом пепла…

— Какого?

— Что «какого»?

— Ну, чьего пепла?

— Почему именно чьего… Вишнёвого, например, или кедра Как ладан. А не гарь или кострище. Это ужас. Сразу крематорий виден.

— Даже думать не хочу о кремации, — нервно заметила Гамелина. — Говорят, от неё в гробу садятся. Жар корёжит.

— Дольше всего горит сердце.

— Я вот не хочу, чтобы мое сердце горело, — сказала Аня и глянула в останки птицы. — Теперь это можно выбросить?

— Надо истолочь и в землю, — ответил я. — Это пять минут, быстро и просто.

— В смысле — в землю? — удивилась Аня. — На улицу нести?

— Да зачем, в Ингиной комнате лимон растёт, в горшке — вот туда.

— Хм, — сказала Гамелина в ответ. — Но надо очень хорошо вымыть миску эту, от копоти…

— Ничего сложного.

— Может, скажешь ещё, где мои очки, — вздохнула Аня. — Или опять нужен спирт?

— Я и без спирта могу сказать: там, где положила. Но слова любви ты услышишь и без них…

— Чьи же? — явно развеселилась Аня. — Слова…

— Наверное, мои, — ответил я и подхватил её на руки.

— Я бы хотела уточнить, — начала Аня…

— Я бы тоже хотел, — не дал договорить ей я. — Очень… Будут наводящие вопросы.

— Это не больно? — тревожно спросила Аня.

— И это мы выясним тоже, — заверил я её и унёс.

В комнате моей пахло травами, немного ладаном и чуть-чуть — искомым спиртом. И было почти темно. Задёрнутая штора, осень, три часа дня. А где-то полночь…

… Мне снился не мост. В беззвучии, среди тумана, я поднимался по лестнице — красной и скользкой, очень крутой. Время от времени слетали ко мне сверху чёрные перья, касались ступеней — и сгорали мгновенно. До моста, до реки было очень далеко, наверное. Пока всё вверх, все без конца. Навстречу мне покатились яблоки: одно, второе… Я было поднял плод, успел выхватить из вереницы подобных — яблоко оказалось горячим, раскалённым и рассыпалось искрами прямо на ладони…

Дрёма миновала. Я очнулся в комнате своей, на тахте, рядом сидела Бася, а с нею рядом — клубок, красный.

— Молодец, — сонно сказал я. — Добытчица, пантера. Красная, круглая мышь — это же не печёнку по кухне валять.

И я бросил клубок в коридор. Кошка глянула на меня укоризненно, мяукнула и умчалась и вернулась скоро вновь, с клубком в зубах.

— Ладно-ладно, — ответил ей я. — Найду тебе еды, идём на разведку.

Разведка привела нас на кухню, где Гамелина пила кофе и рассматривала журнал.

— Ничего, что я взяла? — спросила Аня. — Всё-таки «Бурда», такая редкость.

— Да бери сколько хочешь, даже и на изучение, — беззаботно отозвался я.

— А своим что скажешь? — поинтересовалась Аня.

— Дал списать слова песни, скажу, — ответил я.

— Я приготовила пастилу, а заодно и шарлотку, там же нечего делать, — сказала Аня, — и всё равно: яблок очень много осталось, пол-ящика почти. И кофе сварила, он ждёт.

— Как это нечего делать, — начал я, — столько мне тут про эту пастилу говорили, и нечего делать.

— Очень просто, — ответила Аня. — Режешь яблоки на четыре части, не чистишь. В кастрюлю с толстым дном. Пол стакана воды, можно чуть больше. Разварить в пюре. Протереть сквозь дуршлаг, на противень, ну, бумагу подложить, если есть, или на донце всё же масла. Тоже чуть. И в духовку на восемь часов, — там должно быть жарко средне. Ну, так, семьдесят пять градусов… наверное. Потом вынешь, дашь остыть, разрежешь, завернёшь — и в холодильник. В смысле — на балкон.

— Ладно, — уважительно сказал я. — Когда восемь часов истекут?

— После полуночи, — ответила Аня. — Не проспи…

Она встала, вымыла свою чашку, налила мне кофе. На улице яростно сигналила двойка.

— Постараюсь не превратиться в ты… — начал я.

— И очки мои всё же поищи, — расстроенным голосом продолжила Гамелина. — в других такая оправа ужасная, ну просто пенсия…

— Да, найду, найду… — ответил я.

— Вряд ли, конечно, но если, — подхватила Гамелина, — занесёшь.

— Ты уходишь, — осознал я.

— Ну, — отозвалась Аня. — Скоро вечер, уже вон как пасмурно… Эмма с Майкой вот-вот вернутся. Будет, конечно, молчание сначала, но вот потом… Я же знаю, когда… Лучше, чтоб я дома была, короче говоря.

Мы помолчали. На балконе воробьи сражались возле ящика с яблоками, шумно.

— Так чисто, — огляделся я. — Даже непривычно, будто и не у себя…

— Ты просто не в себе большую часть времени, — жёстко ответила Гамелина.

— Откуда ты всё знаешь, — не обиделся я. — В смысле — спасибо.

— Можешь к нам спуститься, — с некоторым усилием сказала Аня, — На ужин, например. Не сидеть же в темноте…

— Еды как раз полно, — ответил я. — И шарлотка к тому же.

— Я сделала её, как ты просил, — ответила Аня. — Кстати, я вымыла этот таз магический и на место вернула, а мусор в пакетике у балкона.

— Впереди ещё пастила, — торжественно сказал я. — Не пропаду и со свечами.

— Ну, — резонно заметила Гамелина, — их съешь в самую последнюю очередь.

— Я, может быть, в кино схожу, — забросил удочку я. Аня промолчала. — Если не лягу спать.

— Мы проследим, — соткалась из подползающего сумрака сова Стикса. — Твой сон будет спокоен.

— Брысь! — невежливо ответил я.

Стикса невозмутимо удалилась. В тень.

Аня потрогала мой свитер.

— Досада с этой пропажей… — сказала она и вздохнула. — Как подумаю про ту оправу… Ладно, пошла, пора.

— Ладно, не пора, не иди, — сказал я уже почти на пороге и поцеловал её.

Совсем вблизи Гамелина пахла шампунем и ещё чем-то, вроде ванили — на самом деле горьким…

В подъезде хлопнула входная дверь.

— Пора… пора… пора, ну… — прошептала Аня и ушла. Вниз.

Тусклый свет сменился потёмками, сумерки пробежали серой мышью по краю дня — и уже окна напротив и через площадь светятся жёлтым или белым, и фонари вот-вот… Неподалеку от дома тлела красной смертью куча осенних листьев. Прохожие шарахались по привычке от «фонящего» дыма.

Пока не стемнело совсем, я решил предать магический прах, а также лапы и перья из трубы земле — у корней лимонного дерева.

Туда, в кадку в Ингиной комнате, я закапывал отходы магии кухонной уже года два.

Дерево словно нарадоваться не могло. Цвело и плодоносило, не соотносясь с сезонами, а однажды произвело на свет маленький зелёный плод, классифицированный Ингой как лайм.

— Вырождение, — сказал на это я.

— Какая прелесть! Чудо-дерево! — восхитилась мама.

— Оно облучено, — заявила Инга, — и наверняка фонит…

— Буду поливать красным вином, — поддержал сестру я. — Возможно, вырастут фиги…

— Ну, наверное, — хором сказали домашние, и сестра моя сорвала плод.

Позже мама добавила его в настойку, и, по словам её, «букет был волшебный!».

Первым, что я заметил, упокоив прах вороний у корней и отряхнув руки, был красный шарик, стеклянный. Он лежал на столе, а рядом с ним, неодобрительно раздувшись, сидела сова Стикса. Чуть поодаль толпились дымная Дракондра, Скворогусь, жук Брондза, Солнце и Месяц — все как один удивительно суровые.

«Весь выводок», — подумал я.

— Мы учили его летать, — сообщила Дракондра и столкнула Скворогуся вниз. Тот послушно свалился со стола, но не разбился в пряничную пыль, а запорхал, правда, у самого пола.

— Больше смейся, — посоветовал я ему, — или пой. Легче лететь. Так что, — спросил я строго у взъерошенной компании, — кто из вас снёс шарик?

Сова фыркнула. Дракондра кашлянула дымом, багровым. А Скворогусь ответил:

— Он уже был здесь и нашёлся. От магии.

— От магии подходит, очень, — заметил я. — То. что надо Расскажи мне — внутрь или прикладывать?

Сова сердито фыркнула вновь. А Скворогусь продолжил:

— Про внутрь мне неизвестно, но если посмотреть сквозь подобное левым глазом — можно увидеть чары.

— У меня левый глаз хуже видит, — заметил я.

— Вот, поэтому и… — начала Сова.

— Какая-то польза от вас всё же есть, — сказал я. — Ладно, воспользуюсь твоим советом. Проверю. И вся ответственность на тебе, чтоб ты знал и помнил…

И я отряхнув руки от праха как следует, взял красный шарик. Подул на него и приставил к глазу… Поначалу я различил красную муть, ну, так всегда: он, зелёный глаз, видит, но неверно…

Затем из этой пелены постепенно, словно в красном свете плотно запертой проявочной, возникли очертания стен, окно, мебель — и на полу след, еле заметный, светящийся ртутно. Я отправился вслед этим трепещущим капелькам…

В коридоре и Ингиной комнате ртутно мерцающих пылинок было немного. На кухне они кружились всюду, не указывая ни на что. Я отправился в большую комнату — согласно следу, и вот там мерцающих пылинок-капель была просто вьюга и хоровод вокруг тумбы. Пол под тумбой так и светился. Сложив лицо невероятным образом, чтобы не выпал шарик, я улёгся на пол и сунул руку во всё это серебро и мерцание.

… Удалось извлечь бутылку, похожую на штоф: высокое и широкое горлышко с притёртой пробкой, округлая форма, удобно в руке, словно камень-голыш на ладони. Тяжёлое старое стекло. Вся в медной оплётке. В нашем городе такие есть у многих — чтоб ставить на стол красиво. Находка вся сияла нежным ртутным светом, магией и серебром.

Я встал и шарик отнял. Всё сразу же и померкло. В тусклый, пыльный, серый.

Сквозь приоткрытую форточку с площади долетали звуки чьих-то шагов, слышен был смех, лязгала, покидая площадь, двойка, и хрипела «Группой крови» чья-то «Весна».

Я ещё раз посмотрел сквозь шарик на бутылку — перламутр и ртуть, все а красной пелене.

— Это источник магии. — сказал я сам себе и отложил шарик — Очень-очень старый.

— Майстер! — хором всхлипнули пряники от порога. — Это источник бед!

— Да нет тут ничего, — ответил я. И открыл пробку… — Но недавно было, магическое что-то, кстати… Где-то я эту тару видел, вот только-только.

— Тут был дух, — сурово высказалась сова.

— Вы растёте умом день ото дня, — похвалил я существ. — Конечно же, не все… Гордые, которые среди вас, раскрошатся первыми… А здесь было зелье, безусловно, безвкусное… Но сильное… Приворот, что ли? Очень старое. Крутится в голове, но что-то…

— Вылетает, — любезно заметила сова и поперхнулась смехом. За диваном.

— Давайте выпьем, наверное, — предложил я восхищённым заранее пряникам. — Помянем павших, врагам отдавим хвост. Ведь самое время…

— Осень спускается! — подтвердили пряники.

Мы пили спирт, сильно разведённый компотом, мёдом и специями. Пойла хватило на большую кружку, виночерпием был я, но, к сожалению, совсем не охмелел… Существа же окосели мигом и принялись петь протяжно. Скворогусь вёл приятным баритоном. Остальные просто старались как могли.

Совсем стемнело. По стёклам зацокал несмелый дождик, кружевом улеглись по стенам тени. И услышал я, как с первыми каплями тьмы, вкрадчивые, душные и омерзительные, явились и зашуршали у окон те. Которые «может быть»…

Я вырастил их из зерна сомнений, кормил тревогами из горсти, подпитывал страхами — оттого они любезны, беспокойны и смешливы: тревожатся, пугают и боятся сами, жмутся к стеклу, просачиваются, лезут на свет — и гасят лампочки весело: с нешуточным шорохом и искрами битого стекла. Некоторые из них крылаты и похожи на мотыльков-нетопырей, у многих овечий профиль, мелькают и когти. Но чаще почти человеческое лицо — без всякого выражения. Давние гости. Они. Не спят и другим не дают.

Я зажёг все найденные свечи, послушал, как пряники поют нечто гневное. И решил вызвонить, а может, и вызвать Гамелину снизу. Телефон сотрудничать отказался — из трубки не донеслось ни звука, сплошь тишина. Ни шороха.

После поминального варева клонило в сон. Зевалось, что называется, с хрустом, потягивалось сладко… Я вытолкал из пледа на кресле кошку, что спала там и лапками дёргала снам навстречу, — и только умостился уютно, как обнаружил в изголовье сову Стиксу. В самодельном пенсне. Остальная компания била латунной солонкой о стол и в третий раз пела: «Туман окутал родные горы».

— Мне страшно глаза закрыть рядом с этим буйством. — заметил я Стиксе. — Темновато дышать. Вдруг обезглавите… Вот не сплю, а надо… Внимание занять стоит, вот…

Сова попыталась сухо кашлянуть, презрительно. Вышел писк.

Бася, в попытках вернуть себе гнездо, то есть плед, заботливо обнюхала меня и полезла мыть мне ухо очень шершавым языком.

— Всё произошедшее — результат глупости, — несколько напыщенно заметила Стикса в ответ и бесцеремонно клюнула хищника. Та юркнула мне под бок.

— Кто назначил тебя дерзкой? — поинтересовался я у совы. — Что, заставляли есть оливки? Замуровали в стене? Ответь, скажи полправды.

Сова гневно надулась и даже расправила крылья.

— Тоже мне Монтана, — откликнулся я. — Всю дорогу клюв растопыренный и перья набок. И что теперь? Развоплотить её в сухарик? — спросил я у Баси.

Кошка в ответ подёргала острыми ушками.

— Чем я могу загладить вину? — быстро спросила Стикса.

— Поскольку нынче не работает даже радио, — будешь рассказывать сказку, — приказал я. — Вообрази нас у камелька и себя можешь тоже… Перед нами кувшин вина, гретого. И у всех кубки полны. Пироги ещё неплохо… Да! Ещё у меня шпага, пусть. Я на ней яблоки буду печь.

— Что же тогда у меня? — полюбопытствовала сова.

— Пока будущее твоё неясно, — ответил я. — Но оно начнётся здесь и сейчас и зависит только от твоих слов.

Сова откашлялась. Покрутила головой, зевнула и начала:

— Рассказывали в Коринфе, что как-то раз по пути в Салоники юноша встретил лису…

Я устроился поудобнее, угрелся, кошка шумно заурчала, я приготовился внимательно слушать — и тут же уснул.

…Со стороны сна увидел я лестницу — как у нас, на Сенке, но бесконечную и необозримую, что вверх, что вниз. Иную, одним словом. Несмотря на всю солидность — зыбкую. И безлюдную, чего с нашей стороны не было никогда. Потому как торг… Я стоял на площадке — словно в месте перехода. Лестница морщилась серыми маршами по обе стороны отмена. Передо мною, на парапете, сидела лиса и явно улыбалась.

— Радуйся, красный зверь, — осторожно начал я. — Скажи, я поднимаюсь или спускаюсь?

— Этот сон счастливый, — ответила лиса насмешливо и, на мой взгляд, — невпопад.

— Ага… — протянул я. — А если я спрошу тебя о ключе и защите, то…

— Ты позабыл о Луне и Змее, вот так я отвечу, — сказала лиса не без интереса к происходящему. — Вспомни, что означают они вместе.

— Наш город, — без запинки ответил я. — Два из его посвящений. А что?

— Или нет, — засмеялась лиса и переступила с лапки на лапку. — Соображай быстрее, тугодумием ты позоришь себя и меня.

— Ых… — растерянно ответил я. — Ну-у… Э-э-э-Цэ… А! Да!! Триединую! Речь о Рутовенце!

— Сейчас о нём сказал ты, — отбрехалась лиса. — Спрашиваешь, не слушая ответа.

— Я прислушиваюсь к твоим словам и слышу их, — начал бормотать я. — Но что смогу дать взамен… в благодарность. Разве что вот, — и я подтолкнул к ней красный шарик.

— Ты уже перешёл мне дорогу, — протявкала лиса. — И этого было бы достаточно.

Она осторожно ухватила зубами стекляшку, несколько раз покрутилась на месте и была такова.

— До свиданья, красный зверь! — прокричал в туман я.

В ответ мне где-то высоко, но не рядом, пропел Рог — и слышен стал лай гончих, а затем и конский топот.

Охота была близко. Всегда.

XXIII

И нe там ещё; и уже не здесь

в желтизне и прели

больше нечем помнить и нечем сметь:

вот свое и отщебетали

вот на два голоса и отпели,

птица болезна жизнь —

птица железна смерть…

… «Если в саду растёт бузина — вас не потревожат мыши», — написал Альманах.

Я читал его, сидя на кухне. Завтракал при огарках. Сначала остатками всякого деньрожденного, потом гамелинским пирогом оттуда же, потом линничкиной консервацией с самого дна банки, потом сырниками собственного изготовления и под конец напился чаю, с лимоном. И даже пастилу я попробовал — не забытую. Вставал в час ночи ради неё специально. Пряники разбудили: принесли весть о пастиле и старенькую папку на змейке — в ней счета всякие и прочее: нужное не всегда, но к случаю. Пастилу выключил. Папку сунул под бок.

А в семь — будильник подкрался. Тревожно… пришлось обратиться к еде. Не куда-нибудь, а на холодный балкон. Целая охота на провизию при участии чёрных зверей, немного трусоватых. После всего подобного нелишне подкрепиться.

— Сибаритство! — гневно процокав когтиками по буфету, заявила сова Стикса.

— Снобизм, — ответил я. — Ставить себя выше кошки и колбасу за ней считать к тому же.

Я полистал Альманах снова, ещё раз и ещё. В поисках рецепта Рутового венца, Ключа Прохлады и Защиты Покоя.

С четвёртой попытки нашёл. Даже успел списать. И чай допить. Осмотрел кладовую, ну, банки в шкафу у себя в комнате — ревизия показала, что акация, срезанная вовремя и по всем правилам, тщательно высушенная к тому же, — куда-то делась. Вереска оказалось ничтожно мало — сплошь крошки, а девясила так и совсем на дне.

«Пора на Зильничи[80], подумал я. Как раз… Когда там у нас Торг?»

Выходило так, что нужно было бы сходить на рынок за травами, на непростой рынок. Зильничи, они что-то вроде ярмарки, там торгуют зiллям[81], из названия ясно. Я-то за травами чаше всего хожу в аптеку — там чисто, хотя и неприветливо. А тут даже не варить, а плести — особый навык… и травы нужны понадёжнее, из нечеловеческих рук. «А школа подождёт», — решил я, съел сырничек — и ещё один. Стало поспокойнее.

Пришлось вновь обратиться к Альманаху. Привередливая книжица кривлялась, видимо, встала не с того угла — пыхтела, шелестела, пускала пыль и после прямых угроз вывела игривыми завитками на сто сороковой страничке: «Перший Спас час припас».

— Бракодел, — ответил ему я. — Сожгу за халабудой. Нет! Сдам в макулатуру… Станешь целлюлозой. Вот тогда и покривляешься. Долго-долго.

Альманах вздрогнул. Несколько вспучился, затем открылся на странице сорок. «Руна Эйваз — было написано там. — Торг. 30 октября. Зильничи».

— Счастье! — радостно сказал я. — Зильничи… И так скоро! Интересно — где?

— Майстер! — откликнулись пряники хором (кроме совы). — Мы сопроводим тебя!

— «Мы» останемся дома, — отрезал все пути я. — Живенько стеречь отправляйтесь. И клубки вот… тоже стерегите, вместе с целым домом, а то могут отопление выключить или за крышу возьмутся. Там же чинить и чинить.

На том и расстались. Я вымыл посуду и пошёл собираться. Пряники вооружались, кто чем. Слышалось кошачье шипение, на кухне упала ложечка.

За окнами тем временем прозёвывалось ещё одно серое утро. Люблю их основные цвета — сплошь пепел, сталь и жемчуг.

Подъезд за ночь выстыл — тянуло дымом и сыростью…

Я запер обе двери и покинул дом. На третьем этаже вздохнул. Безрезультатно…

Похолодало. И город наш — что кварц прозрачный. Если сквозь такой глядеть на солнце, будут видны прожилки и радужные разводы, а также муть — почти что будущее.

В такие дни жестяной флюгер на Артшколе скрипит словом «Норд» и низко-низко, над самыми крышами обветшалых модернов, текут серые косматые облака и вся небесная мгла. А пальцы мерзнут. Долго дышу в горсть.

— Видите, какая погода? — говорит продавщица хризантем покупательнице. — Я вам скажу какая — почти литепло[82]. Хорошая, так себе, погода. Не жарко и даже очень! Ну в смысле, как — условно тепло. На самом деле теплоты нема. Колотун!

— Теперь до Пасхи, — отвечает ей покупательница и забирает цветы. — Зима!

— Ага, да, — отсчитывает сдачу продавщица. — А там уже верба и всё…

Я забыл перчатки. Или потерял.

Я иду на Тóрги за случаем. Тóрги у нас давно. Всегда, а может быть и раньше. Каждый раз на новом месте — Житный, Скоморох или Сенка, — лишь бы сделка. Тóрги — рынок незаметный и гости там неброские, с особенным товаром. Для каждого — своё. Мне вот, например, травы — значит, Зильничи. Знать бы только, где они сегодня.

Не спросишь — не узнаешь.

В дни Тóргов в городе — мгла и движения. Сбываются в тумане чьи-то сны, а всё предсказанное грядёт — расправляет, так сказать, крылья несчастий.

На углу Кудрицкой известные психопомпы-воробьи грелись на вывеске кафе «Брама». Проще сказать — обсели жестяного льва. Несколько плоского — от этого сердитого, но по натуре стеснительного.

— Ну, — сказал я, — привет, проныры. Вот вам проса жменька. А мне вход — мост чили стенка? Ведите!

Воробьи вспорхнули, серыми клубками попрыгали по земле, гоняясь за зёрнами, вернулись на ту же вывеску и оттуда глянули на меня хмуро. Один подлетел и вовсе близко — завис, трепеща крыльцами, у самого лица моего.

Затем птица выдала негодующую трель, нырнула вниз, словно хотела вспороть мне куртку и плоть, облетела вокруг, тонко свистнула — и помчалась по Кудрицкой вниз. Остальная шайка пернатых, шумно переругиваясь, поспешила вслед. Пошёл через дорогу, к бульвару, дальше вниз за воробьями и я.

Психопомпы вели недолго. За перекрёсток, в начало бульвара, к детской площадке, по правую руку от дороги. Там, между елью и каштаном, ржаво скрипела каруселька — такой себе крест-накрест в круге: восемь сиденьиц со спинкой — синие с зелёным.

— Вот что! Значит, Сенка, — довольно сказал я, — нечаянная радость. Не придётся бить ноги хотя бы. Комфорт.

Я устроился в карусельке, надо сказать — ввиду худобы втиснулся запросто, и толкнул ногами твердь. Каруселька послушно завертелась в угодную сторону — конечно, противосолонь, а как иначе… И всё утратило очертания. Вслед им и ветер перестал.

— Зачем ты столько вертишься? — рассердился я. — Приехали, стоп уже! Халихало!

Каруселька послушно встала как вкопанная — естественно, меня швырнуло вперёд и сильно впечатало в предыдущее сиденье.

— Можно осторожно? — поинтересовались оттуда.

— Нужно всегда, — ответил я, встал и поправил сумку. Лучше не оглядываться в такие дни. И не ждать, что кто-то обернётся — ведь неизвестно кем…

У нас наверху Тóрги пусть и поменьше, но атмосфера поавантажнее — можно купить свиток предсказаний на позавчера, но годных. Ложку старого яда — ещё хорошую. Выменять щастячко на забобон, взять цыганского золота горсть и волшебный жёлудь на поход. Или, допустим, калачики на сдачу — они цветут красиво и много воды не просят. За загадку — почти ведь просто так. А Тóрги на Низу, у реки, я не люблю — там сплошные ужасы и гримасы мрака. В смысле, волхвы засмальцованные — иногда с проклятиями, но чаще с перегаром.

Зильничи обычно от Змеиного столба и дальше, по Кудрицкой — вниз, до самой каланчи. Совершенно призрачной и прекрасной. А город около как город. Мы, кто на Торгах, не видим его, он — нас. Почти…

Сразу за входом на Зильничи всё точно не так же, почти совсем. Мимо и сквозь, как и положено, осторожно ползёт на площадь не наша двойка — довольно кургузый пульман. Школа торговая где и была — на углу Обсерваторской, но бульвара нет. Как раз на его месте Тóрги, а будущий техникум связи тут на этаж ниже, зато с башенками, шпилями и флагами на них. Трамвайчик звякает, флаги реют, северному ветру подчинись. И плывут за край неба, на юг и дальше над Торгами низенькие облачка. Свежо, без солнца и не холодно — всё, как я люблю.

Над голыми каштанами и проводами шныряют стайками психопомпы, надо сказать, разнообразные, некоторые из них пёстрые, не по погоде совсем. Всюду шастает босоногий народец, порхают весёлые, прямо с утра, повитрульки с ботинками, и слышно, как перекликаются через площадь гости — от ворот к воротам. Бойкое место. Чуть выше всех — в стылом хмуристом небе серые гуси стремятся на запад, к себе, за гору и реку. Но путь одолеть не могут и о грехах печалятся.

— Берёзовый веник сметает зло! — крикнули мне в ухо. Звук был яркий, но с помехой. Как бидон упал. Источником его случился аккуратный дедушка в искусственной шляпе «в дырочку» и армейской плащ-палатке. Босой. Перед ним скалилась щелями высокая корзина, битком набитая соломой.

— Не ходим просто. Берём зилля, — таинственно крикнул старец и пнул корзину кулаком. Та охнула.

— Не холодно в ноги? — поинтересовался я.

— Берём зилля, — продолжил старик звонко. — Не у меня…

— Вам надо жевать ватку, — высокомерно заметил я. — Или прикладывать. Говорят, тоже помогает…

Зильничи не самые шумные Торги. Много учёности. А где она — там тишина… Не всегда.

— Стрэйнжерс ин зе найт… — пел кто-то немного глуховатым, подозрительно знакомым голоском. — Там-тиби-тиби-там-тиби-ти-би… Ку-у!

Совсем неподалёку, на вязанке, недавно срезанных, судя по всему, с чьего-то балкона, виноградных лоз, сидел бывший Ёж-Крыштоф и держал в руках цепочку. На противоположном конце её обретался небольшой, но замечательно розовый павлин.

— Здорово, Синатра! Вижу, устроился хорошо, — поздоровался я с Ежом Крыштофом. — Какие новости сегодня? Ку-у!

— Кто-то охотится на божиков… Они ж беззаботные, предосторожности не знают. Говорят про Огорчение Вод, — степенно сказал Ёж.

— Снова?

— Истинный кре…

— Брехня, — веско сказал я. — Люди бы знали.

— Небывалое оживление Злыдней… К тому же рымляны встревожены — на Низу видели Фебр, обеих — Квартану и Терциану. А это к эпидемии, — зачастил бывший пряник.

— Скоро грипп, — мрачно сказал я. — Ну, бывай. Ходи здоровый. — Тиби-диби-дам… — вывел псевдоёж и подёргал за цепочку.

— Сто ключей от ста печалей — в одной бутылке, — сказал павлин.

— Серьёзная зряптица, — заметил Ежу я. — Сколько правишь?

— Сон, — ответил Ёж.

— Да ну, не будет, — ответил я. — Чего выдумал, сон тебе.

— Будет, — сказал павлин. — Того року дождати, аби сон топтати[83].

— Вон оно что… — ответил я. — Ну-ну…

— Разве сейчас трава, да? Разве сейчас травники? — выговаривает некая особа с начёсом и подплечниками одноглазой продавщице барвинка. — Одни серуны с сеном!.. Спроси у кого за аконит, за шарлатну гичку или там, к примеру, за слипонос… да? Так сразу ж тикать! Без разговоров!

— Ще й не таке буде, — вежливо отвечает ей продавщица. — Берiть барвiнок. Дуже помiчний. Дивiться: це ж хороший, свiжий барвiнок. Навiть ще не рiк…

— Винку брать не буду, — решительно отвергает предложение начёс. — От неё в сердце шум.

— Це, коли серце є[84], — не уступает продавщица. Из-под платка её время от времени сыпется земля, судя по всему — могильная.

— Нет, ну это просто безобразие, — сердится неподалёку плотная строгая женщина в очках и твиде. — Дукат за асфодели! Где асфодели, где дукат? Таких цен нет!

Очень бледная цветочница слушает внимательно. Время от времени кивает, облизывает губы незаметно чёрным раздвоенным язычком.

— Визбрала у маї, — говорит она, — на Симона Зiлотного. Будете брати, вступлю…[85]

… Растения у нас набирают соки к середине лета. Тогда разные-всякие отправляются в лес, к реке, к болоту, к тихим водам в самую короткую ночь — собирать зiлля.

Или в аптеку.

Пришлось походить по базару. Я сменял вереск. Быстрее, чем рассчитывал. У совсем маленького травника сменял — на красную фасоль и пол-обола. Недомерок торговался плохо и глядел косо. Было подумал, что оно подменыш или из реки выползло, но недомерок отбрасывал тень. Видимо, малорослое явилось из лесу — ну, какой на болоте корм, торф сплошной и пьявки.

У своей продавщицы взял акацию. За медную булавку. В придачу горсть шипов. На поход. Нашёлся и нужный петушок, совсем не ирис, а настоящий! Леденец, на палочке. В составе сахар, кровь и перуничка. И неизвестно, где это варили, в каких условиях — вот что главное.

Тут у меня закончилась менка — валюта любого Торга. Судя по солнцу, закончился и третий урок в школе. Хотя времени с этой стороны всегда больше, конечно же.

— Радуйся, Саббатей. Взял рутку? — спрашивает у меня старая знакомая. Виделись недавно — во сне. Пассаж, кафе, май, кофе с пустотой — такое-всякое… Здесь она по-прежнему — в чёрном. С головы до ног. Вдобавок в платке, повязанном странно — узел сбоку, почти у виска. И с коробкой — что носят продавцы мелочей перед собою, на широком ремне. В коробке у неё травы. Ещё пузырьки, флаконы, фиалы и всякий хлам. Как и положено на Зильничах.

— А как же, — отвечаю я. — Римскую. Хотел.

— Что просили?

— Не дешевле готской бусины, — ответил я. — А что?

— Это я должна спросить, — отвечает она. — Хочешь взять?

— Хотел бы, — мнусь я. — Но не могу… Дорого. Поищу другую. Пришёл за ней же…

— Будешь вязать Чимаруту[86]? — спрашивает она меня как бы с пониманием.

— Иногда приснится, так кстати, — отвечаю я. — Не всегда, но бывают и толковые сны… По базарам не шныряют которые, а в руку. Такое время… Надо же защищаться.

— Хорошо, что знаешь, как, — поддакивает травница.

… Чимарута, единое целое, Ключ Покоя — да будет благословенна, состоит, как многое в здешнем мире, из частей… Правильно подобранных: чтоб добре село и мало жало.

— … Тебе надо взять розу, руку с кинжалом, жжёное сердце, ключ, змею, сову, дельфина, петуха, спираль, ворону и луну, — авторитетно продолжает моя собеседница.

— И выбросить, — непреклонно ответил я. — Будет не амулет, яблоня-цыганка. Безвкусица… Некоторые как приснятся, так ничем не выведешь, что ржавчину…

— Совсем нет!

… Части Чимаруты призваны стеречь, защищать и направлять. Тогда, сейчас и впредь. Буде не пресечётся племя Адамово. Рутавенок вешала над входом в свою пещеру ещё праматерь Ева, судя по всему… Он охраняет, он защищает, он направляет, он триедин, как Дева, Мать и Старица. Неправильно сделанный, вызывает ужас и приводит к наказанию.

Кстати — никакого жжёного сердца, если что…

— Ты покупаешь, а я продаю, — начала она и поправила ремень.

— Видно, плохо берут у тебя. Вот ты и без радости, — огрызнулся я. — Торгуешь чепушинами, а у меня на глупости времени нет сегодня. Но радуйся…

— Ну, у меня разный товар, — вкрадчиво ведёт она. — Есть варианты…

— Вариантов хватает в школе.

— Ты ведь не в ней, правда?

— Ладно, что у тебя тут?

— Только самое необходимое из нужного, ведь знаешь. Вот сон. Если положить его на ночь под изголовье, будет пророцтво. Увидишь…

— Старушку дряхлую, — весомо заметил я. — Это к беде. Вот прямо то, что нужно, самое необходимое. Ещё вернусь…

— Ещё барвинок… Тебе ведь надо. На Долу собрала, — авторитетно замечает она. — Прямо на улице, между Успеньем и Рожжеством, срезан медью.

— Фиалка мертвецов, — сказал я. — Вот удружила так удружила.

— Хорошо идёт от нечисти! Обнаруживает ведьму. Может быть громничкой. Идёт как приворот! Помогает. Да, растёт в тени, и что?

— Есть у тебя, например, такое, как тирлич? — как можно строже спросил я.

— Что, хочешь ключик, да? — переспросила она.

— Так значит, нет? — отбился я.

— Значит… — начала она, — ну да, есть у меня тирлич. Смотри: тут такое в этой травке: можно перекинуться кем хочешь. Хорошо идёт для специфика, чтоб успеть-лететь. Может брать и от змея-любовника, — доверительно сообщает она. — Свежий, из-за крайней реки.

И она делано усердно копается в ящике.

— Очень спорные назначения, — отмахиваюсь я, — но мне не для этого.

— Ещё идёт от малярии, например, — душевно замечает она. — Или что у тебя воспалилось?

— Терпение, — бурчу я.

— Тебе какую упаковку?

— Не аптечную.

И полотняный мешочек отправился ко мне в сумку, кстати, школьную.

— В менку тебе только ленту, вот, — сердито говорю я. Но она берёт менку без слов.

— Если я дам тебе рутку, верную, римскую, — вдруг спрашивает она. — Что дашь взамен?

— Это, похоже, мах на мах, — опасливо отворачиваюсь я. — Мама учила не махаться.

— Римскую рутку за важную просьбу, — говорит женщина.

— Речь не идёт о семи грехах? — уточняю я.

— Нет.

— Тогда говори, — соглашаюсь я.

— Некогда… — начинает она и глядит сперва в битую землю, затем в свой ящик. — Очень-очень давно… Была осада. К тому же зима. Один воин… — И она что-то ищет в свёртках. — Один воин был ранен. Тяжело, почти смертельно. И… и… и так случилось, что… Та, что любила его… Ей пришлось услышать плохую весть. Лучшие люди города… Осаждённого города… решились его выдать. Известный воин, считай символ… Добыча. Такая была цена — выкуп. Обещали снять осаду.

— Брехня, — замечаю я. — Всегда так делают. Потом врываются. Жгут. И кровь повсюду.

— Так и случилось, в конце концов… — женщина вздыхает. — Я… Ну, словом, та, любившая воина, успела его спрятать. Погрузила в сон…

— Под горой? — уточнил я.

— А откуда ты зна… — начала она. Потом смутилась, захлопнула ящик. — Да, — продолжила. — Нынче спит мой воин под горой, и раны затянулись. Но место скрыто. Скрыто… От меня. А всё она — его мать!

— Не отвлекайся, — попросил я.

Она похрустела пальцами. Помолчала. Долго помолчала. Гуси над нами жаловались ветру. «Ангелангелангел», — слышалось мне.

— Я вижу вашу встречу уже скоро. — сказала она наконец. — Вне ворот и в городе… Не забудь сказать ему: «Эфта любила, Эфта любит, Эфта будет любить. Остальное сон». Мы же всегда по разные стороны. Так решили до нас. Договорились… Ты не забудешь просьбу?

— Я слова твои передам, — ответил я быстро. — И возьму за это немного. Как уговорено — римскую руту.

… Небольшая пятипалая веточка, обёрнутая в холстину, переходит из рук в руки, затем ко мне в сумку.

— Сноси здоровый, — говорит Эфта и пробует улыбнуться. Безуспешно.

— А на незабудь хоть что-то, — шучу я.

Далеко над нами жалуются друг другу и всем, кто слышит их под тем солнцем, дикие гуси…. И колокол отвечает им словом «Путь»…

— Например, что? — спрашивает женщина. — Венок из зверобоя? Хорошо рассеивает чары.

— У костра плясать не буду, нет. Вечерами холодно, а после кашель гулкий… А от него опять зверобой. А вкус гадкий. Вот другое дело ключ, — отвечаю я развёрнуто.

— Значит, ключ… Уже был у тебя, есть и будет снова. К чему ещё? Возьми вербену. Смотри, какая, — и она принялась открывать ящик. — Шла, считала, искала, вынимала левой рукой, чтоб сердце чуяло, подносила к звёздам…

— Зарыла туда соты? — поинтересовался я.

— Гнездо осиное, — сказала Эфта. — Я ж собираю где! Пойми… Варяжская печера.

— Так, что там про ключ. От выхода, к примеру, — возвращаюсь к прежней теме я.

— Он там, где вход, — замечает она. — Смотри, какие есть ключи… Оборотный, — и она достаёт из недр ящика лохматый клубок.

— Там зуб? — уточняю я. — Он волчий? И куеючий? Зачем носить такое? Кинь.

— Есть покупатели, — улыбается она. — Кстати, с твоей стороны…

— Покажи тогда остальные, — прошу я. Игра захватила меня, к тому же здесь не холодно.

— Вот ещё ключи, смотри, — говорит Эфта. — Отпирают и запирают воду.

В ящике, в мраморной на вид и ощупь коробочке, лежат две сосульки с палец величиной.

— Отпирают воду, — повторяет Эфта.

— Если б горячую, — замечаю в ответ я.

— Тогда вот, — чуть улыбается Эфта и дает мне в руки кукушку из часов. Та растопыривает крылья прямо у меня на ладони. расшаркивается и говорит что-то быстро, тонко и по-немецки.

— Сказала: «Ключ от саксонского лета», — переводит Эфта.

— В следующий раз, — отвечаю я и возвращаю птичку владелице. — Тебе бы всё ха-ха, а мне кроме шуток. Достаточно и вербены. За красно дякую…

— Возьми ещё сон, — говорит она, — пусть будет тебе ключ. Слово сказано.

— Уговорила, — перекрикиваю зильничью стражу я. — Вот тебе душа вина. Тридцать лет держали в погребе. Для себя берёг… — И я отдал ей пузырёк.

— Будь по-твоему, — немного печально говорит Эфта и берёт спирт. Так договорились, задолго до нас.

— Увидимся, — прощаюсь я.

— Бывай, — откликается Эфта. И уходит. Из-под крышки её ящика трепещет хвостик синей ленточки, прощально…

Есть время, запретное для сбора трав. Как раз на Варнаву, в середине июня, по ним катается нечистая сила. Или в конце — смотря как считать нечисть…

Июнь ушёл, за ним пропало лето: травы срезаны, собраны, перетоплены, высушены, перегнаны и настоялись. Зильничи теперь раз в каждую неделю — до Михайлова дня.

Рынок и не думал пустеть, наоборот — с обеда нечеловеческого подобия прибавилось чуть ли не вдвое, да и всяких разных, вроде меня — на случай, на всякую пользу — было не меньше. Путь мне перешёл давешний старик. В руках у него была корзина, на голове сразу две шапки: ушанка, на ней шляпа. Фетровая.

— Зiлля взяв? — крикнул мне в лицо он.

— Глухих повезли! — проорал в ответ я.

— Бери соломку! — продолжил он и быстрым движением сунул что-то, похожее на маленький веник прямо мне в сумку.

— Вот дякую, аж пiдскакую, — в сердцах сказал я. И сделал шаг в сторону. Большой.

На том самом месте, где я сошёл с карусельки на Зильничи, теперь стояла палатка. Большая, довольно обтрёпанная. Когда-то ярко-жёлтая, нынче выгоревшая до грязно-белого, с полустёртой надписью над входом: «Шатро».

Очень неопрятный зазывала хватал за полы проходящих мимо, втираясь. Не минула напасть и меня.

— Молодой, счастливый! Ты слухай, шо кажу. Иди подивися жiнку-змiюку, — доверительно сообщило мне пугало. — Й другу, таку саму — зовсiм безголову! А як не зайдеш — caмi по тебе являться?[87]

— Я такой радый, — ответил я, вывинчиваясь из объятий зазывалы. — Де у тебя кошик, кину тебе грошик… Может быть.

— Заходь, не плакай, — попытался схватить меня за рукав зазывала.

— Другой раз, — вновь улизнул я.

— Тут де выход, там и вход, — отозвался он и приоткрыл завесу. Внутренности «Шатро» мне не понравились даже издали. Оттуда валила тьма, лезли, клубясь, липкие тени и грохотали совсем неподалёку, словно по мосту подковами, копыта.

«Не иначе четвёрка, — подумал я. — Цугом…»

Пришлось отступить.

Четверть часа я слонял слоны: глянул сквозь зеркальце, осмотрел навский сухостой на узвар и присушку с черносливом — аккуратно расфасованную, но с молью. Приценился к пальчаткам с когтями, чуть не сменял ремень на дурное золотко… И, разыскивая выход, вновь наткнулся на Ежа. Он пререкался с павлином.

— Ты не должен говорить без разрешения, — наставлял павлина Ёж.

— Ауспиции тревожны, — возражал павлин.

— Почём торгуешь пташку? — поинтересовался я.

— Засон, — беззаботно отозвался Ёж. — Тебе, майстер, уступлю.

— Зачем же, — возразил я. — Вот и он, свежий сон.

Я отдал Ежу пучок цветочный. Не успел драгоман Крыштоф удивиться, как сон повёл себя по науке — словно брошен был умелой рукой вхолодную воду: затрепетал, растопырил пушистые лепестки и мгновенно отправил Ежа на боковую, всего лишь прилепившись к Кристофову уху.

Я забрал из ежиных лапок коней цепочки.

— Где остальные психопомпы? — спросил розовющего павлина я.

— Вырий[88], — кратко сообщил павлин. И глянул на меня внимательно.

— Как же теперь выйти? — подумал я вслух.

— Вещание отлично от всего, — подал реплику павлин. — Настает сильная связь с непостижимым. Открыть двери и взойти помогут шесть предметов. Три из них земля, — продолжил он. — Два из мира трав. Один — вода. Эти шестеро рушат барьер.

Грохот и цокот из шатра стали слышны ясно.

Я сел прямо на битую землю. Иногда просто-напросто не до выбора.

— Значит, так, — начал я и открыл сумку.

Павлин подошёл поближе и встал на цыпочки, если так можно выразиться. Взгляд его был внимателен.

В сумке нашёлся магнитик, кусочек кварца и мелок. Ещё веточка вереска, каштан и жёлудь.

Тут из «Шатро», в прахе и грохоте, вылетела здоровенная, запряжённая четвёркой вороных карета с красными колёсами и ринулась, намерений не скрывая, по мою душу.

— Тикай! — невежливо заметил мне павлин и взлетел.

Я бросил в карету кварц. Дальше пришлось бежать. Петляя среди ярмарочных зевак.

Кварц было вырос до размеров скалы, но над самой крышей рыдвана лопнул, обдав карету градом щебёнки и песка.

Мы оторвались от преследования ровно на время, достаточное для рисования двери мелом на земле — стоило карете вывернуть из лабиринта прилавков, давя и разбрасывая нехитрый скарб их заодно с обитателями, как я распахнул перед упряжкой нарисованное — с разгону карета ухнула вниз. Я закрыл дверь и стёр след.

— До перехода скоро, сообщила мне птица, встряхивая хохолком. И я отправился розовому хвосту вслед. Тут земля вспучилась, и едва на пути у нас явились оскаленные лошадиные морды — прямо в них полетел каштан. Корни утянули карету вниз, и земля, потревоженная, сомкнулась. Со всех сторон бежали ко мне ярмарочные вигиланы[89]… Хрипло выла дудка охраны. Мы успели дойти до края Тóргов… Земля вздыбилась вновь и исторгла карету, поглотив взамен нескольких вигиланов.

Я поцеловал свой вереск и бросил его вороным под ноги. На пути упряжки встала длинная худая фигура. Распростёрла руки, открыла немалый рот и взвизгнула… Поднялась пыль, кони заржали дикими и звонкими голосами, взвились… Карета завалилась набок.

Я привязал магнит к палочке, и мы поспешили к карусельке.

— Ты очень начитанная птица, — похвалил по пути павлина я. — Или грамотея съел. Скажи, пока мы не простились — буду ли я богат?

— Для удачи в делах нужен волшебный мешочек, — рассудительно заметил павлин. — Зелёный. Сшитый своими руками. Положи в него десять унций базилика, пять частей мяты, три щепотки крупной соли, высушенную и перетёртую кожуру трёх средних яблок, три медные монетки и одну монету белую. Скажи: «Крас-крас-крас. Дело позади, дело впереди, прибыль нынче». Повесь в незаметном месте. Регулярно, в начале каждой недели, не забывай брать этот мешочек в руки и, разминая его пальцами, трижды читать то же самое.

— Крас-крас-крас… — задумчиво сказал я… — Завтра, завтра-не сегодня.

Мы, павлин и я, дошли до перехода. Каруселька оказалась мельничным колесом в чёрной воде. Кудрицкая — насыпью над ней. Пришлось сажать жёлудь… Уговаривать вырасти. Потом перебираться через воду по листьям, просто скок-поскок. Зато опередили погоню и обрушили на неё дуб, выросший, как с перепугу. Было слышно, как кто-то трясёт заклинившие под массой дерева дверцы, как всхрапывают придавленные кони, как щёлкает и свистит кнут.

Каруселька-меленка вертелась беззаботно.

— Стань, допоможи! — крикнул я. И каруселька разлетелась в пыль. По реке, чёрной и маслянистой, прошла немалая волна, смыла осколки перехода и успокоилась. Карета пропала вместе с Зильничами. Передо мною лежала скользкая тропа по гребню насыпи. Было темно. Далеко впереди едва брезжила полосочка света.

И розоватый павлин перелетел мне путь, справа налево.

«Ведь ауспиции тревожны, — подумал я. — Было бы хуже, если б крикнул, например, трижды. Дурная весть». Но павлин летел на свет молча, сосредоточенно вытянувшись, словно ныряя. «Молчание обнадёживает», — решил я.

Дорога пошла вниз. А потом стало светло, я моргнул несколько раз и вышел на Кудрицкую. Немного неожиданно. В самое начало бульварчика. Рядом со сломанной каруселькой.

На верной стороне Сенки было все по-прежнему — Змеиная колонна зеленела между пасмурным небом и затейливой гранитной мозаикой мостовой. Звякала двойка, пробирающаяся к нам на круг.

И где-то далеко-далеко, с небес неверной стороны, выкликали, как всегда, меня серые гуси…

Ведь город наш происходит вечно и не свершается до конца — такое место в любое время.

Раньше не мог терпеть полнолуние. При Луне в зените были у меня попеременно то кошмары, то бессонница. Тогда, в прошлом веке. Нынче всё по-другому: бессонница прошла, кошмары подыстёрлись, но повторяются вслед Луне — она, кстати, всё та же: море капризов, течение неизбежного и с приливами несчастий. Правда, теперь, чтобы смотреть на неё, я надеваю очки, что неудобно, ну ладно, раз так надо — то пусть… Ведь смотрю я на Луну нарочно, чтобы разглядеть чуть больше. Если надо, переспросить. В полнолуние быстрая связь.

Это раньше приходилось идти, искать, спускаться, одолевать препятствия и считать знаки — теперь всё проще… Не то что тогда…

— Раньше, — как-то раз, невзначай и между прочим сказала мама. — Раньше тут был цветочный выход.

— Цветы, что ли, выходили? — нелюбезно спросил я. — Из себя, наверное?

— Выходили люди, — отозвалась мама. — А тут цветочницы со всех сторон. Они такие были… атакующие, чуть не напрыгивали — клали в корзину мокрую газету, потом мох, потом незабудку.

— Одну? — мрачно поинтересовался я.

— И даже в тазах продавали. И в вёдрах всяких… столько лепестков было. Потом и будку поставили…

Мне очень захотелось спросить про цепь и миску, но я передумал.

— Я тут тоже стояла, — добавила мама. — Тут должно быть место от половины ворот, вот, видишь? — И она указала носком туфли на аккуратный квадрат жёлтого кирпича, в квадрат была заботливо втиснута металлическая урна — пингвинчик с открытым клювом.

— Да… — продолжила мама, — у столба, у этого. С кружевами. И когда немцы, и потом…

— Кто во время войны покупает кружева? — резонно спросил я.

— Ну… — мама помолчала, — разные… Всякие женщины. Знаешь, как много можно изменить воротничком? — Она опять помолчала, оглядела меня критически и добавила, — особенно чистым.

— Трамвай, — сказал я, — пойдём. Потом доскажешь…

В этот раз мне предстояло идти вниз, далеко. После битв, пожалуй, нет иной дороги, кроме как укрываться в овраге и просить совета там же. У тех, кто был раньше, до того. Или всегда.

Я перешёл площадь, оставив за спиною Змеиную колонну, миновал брусчатку Лемской, обошёл стороной Дом Книги, затем спустился по шикарно ветшающей лестнице на лесенку в переулок, дальше объявились гаражи — улочка сразу за ними вела вниз. В яр, поросший царапучей дерезой.

У нас в городе много улиц, ведущих вниз, ещё и с поворотами при этом. Неизбежные оптимисты считают, что все они ведут вверх, а неизменные изгибы сокращают путь каким-то образом. Не могу до конца с этим согласиться — для всяких «вверх» у нас тут есть очень удобный фуникулёр, да и метро не петляет; а вниз, да, очень удобно пешком, даже и зимой можно — при известной осторожности, ведь гололёд. Путь всегда один и тот же. Неблизкий.

Иногда из асфальтовых проплешин на тротуарах выглядывает старая кладка — тёмно-жёлтый кирпич, и клейма на нём почти не стёрты временем или башмачками — красными, медными или на серебряном подборе. Ведь все дороги волшебны, а из жёлтого кирпича-особенно…

Осенние узвозы[90] коварны особо. Туман смещает расстояния и путает звуки. Поднимаясь или же спускаясь — так легко прийти на чужой голос, по щербатой лестнице вверх. Ну или по стёртым ступеням вниз.

Наш город состоит из них — разнообразных лестниц: каменных, деревянных, железных и смешанной кладки. Многие улицы тоже мнят себя чем-то подобным — морщатся, мнутся и складывают тротуар в ступени — чтоб соответствовать, я думаю. Змеи, конечно же, в наличии: где ужик, где что-то чёрное с серым, иногда воздушные или как на нашей площади, из колонны. По-разному.

В конце этой улицы на лестнице змей не было, они ждали меня внизy. Как и положено — в саду, за зелёной оградой. Лесенка спустилась в ар и распласталась горбатой улицей, мошёной несоразмерными булыгамм. По сторонам её доживали своё ветхозаветные пятиоконки, некоторые в три этажа.

Я скоро нашёл нужную калитку — как только зажмурился, чтобы лучше видеть.

Сад был старый, запущенный. Живой долгим, хищным, неусыпным существованием, внешне безобидным — вроде столетней рептилии, перепробовавшей кровь, холодную и тёплую, и всякую воду: от дождевой до мёртвой — да так и не напившейся. В середине сада допотопной черепахой сидела мазанка — почти вросшая в землю, но под жестяной свежелатаной крышей. Из неожиданно опрятной трубы на этой крыше струился уютный дымок.

На самых обычных ветвях самых обычных яблонь и груш, старых, почерневших в мшистую прозелень, голых, гнутых, заскорузлых, — раскачивались вовсе не поздние плоды зимних сортов вроде исчезнувшей «бычьей морды», нет: бессонный сад был полон мотанок — маленьких безликих куколок из тряпок и нитей. Хранителей.

Лицом каждому белому полотняному кокону служили расшитые ленты, перевязанные крест-накрест. Вышивка: старый узор, красное по чёрному — набухшие запёкшейся кровью знаки, были пожалуй, живее самих неспокойных куколок. Нитки казались темнее там, где могли бы быть глаза — немигающие, тёмные, сторожкие — птичьи. Где полагалось быть рту, выглядели значительно ярче и кровавей.

Мотанки колыхались, трясли сонные ветки, крутились на своих нитках, открывали алые пасти и, похоже, пели. Ту самую колыбельную, от которой просыпаются мёртвые, но не до конца.

— Вот он, вот он, вот он, — запищала вся стая. — Загадай ему, загадай! Скажи, непевный, где света край?

— Ой-ой-ой, — ответил я.

— Что с тобой? — заинтересовались они.

— Я влюблён, — пошутил я.

— И в кого, в кого, в кого? — закачались куколки.

У них обычно короткая память. В смысле — подобные легко перескакивают с темы на тему, им легко морочить голову, ведь там у них лишь перо да булавки — и это в лучшем случае.

— Света край, где тьмы начало — тень, и больше ничего, — радостно ответил я.

— Проходи, ходи, иди, — закачались мотанки. Их юбочки и широкие рукава чуть слышно лопотали на ветру.

Я перепрыгнул через канавку, прошёл неверной тропкой по щербатым камушкам и глинистым кочкам — через весь недобрый старый сад к домику почти под горой.

В сенцах при входе стояла ступа, рядом с нею лениво умывался кот.

Серый страж. Я задержался на минутку.

— За ухом черно, — подсказал животному я.

Зверюга хищно улыбнулся и вытянул по направлению ко мне немалую лапус когями, измазаными чем-то бурым…

— Сало, — сказал кот. — Мало.

— Котам-хатам, — возразил я. — Заклякни, морда.

Кот неожиданно для себя так и замер с вытянутой лапой. Глаза его сверкнули в мою сторону красным, усы встопорщились — зверь попытался издать звук, но сумел лишь раздуться вширь.

— Давай, кыса, давай. Лопни или тресни хоть, — позлорадствовал я. — Порадуй меня в эти дни.

— Ну, шо там принесло — човен чи весло[91]… — послышалось из комнаты. Я подул во все стороны, послушал шипение и шорохи по углам, открыл дверь и вошёл.

В помещении было сумрачно, сыро и пахло травой, а ещё чем-то трухлявым, вроде старого дерева — сухой вербы на болоте.

В остальном — просто комната, изнанка почти вросшей в землю хаты, несмотря на сырость, тёплая — настоящее логово, с печкой, столом, мисныком[92] у двери и лавкой вдоль стены.

В красном куте на лавке за довольно корявым столом под обрамлёнными пижмой от мух, совершенно чёрными образами, восседала немолодая носатая тётка — в жилетке поверх ста халатов и платке поверх трёх береток. Потвора.

Такие, как я, нередко заходят дальше, чем следовало бы. Наши пути непрямы, и цели не всегда оправданы. Кто-то идёт, глядя на звёзды, кто-то читает следы или разматывает нить, кому-то хватает ума оставлять крошки идущим вслед. Однако всех опаснее те, кто ждёт нас на любых дорогах, всегда. Терпеливо, настороже, на страже. Иногда мы встречаем их по пути, тех, что уже были. Прежних. Подходим на опасные расстояния — или и просто заходим дальше, чем собирались — ведь каждому своё.

Такое место в любое время.

Потворин стол был завален разнообразным барахлом — ступка, макитра сухого гороху, кастрюля, из которой пыталось вылезти нечто, внешне похожее на тесто, миска с надписью «не сильно жар.», полная семечек, бобы в полотняном мешочке; что-то, некогда бывшее небольшим земноводным — нынче засохшее совершенно. Незаконченные мотанки, спутанные нитки, свечка, сито, кусок воска. Квитанции за свет, прижатые чьей-то рукой: чёрной, явно откушенной. Закопчённый чугунок с кипятком, второй чугунок — с подозрительно спокойной тёмной водой. Ворона. Калина. Йод.

— А, непевный[93], — радостно оскалилась баба. — То ж я и думаю, до чего мне снилась мыша… Ну, проходи, не стой. Хочешь, погадаю на смерть?

— И что гадать тут? — спросил я, мостясь на лавку с другой стороны стола. — Смерть есть смерть, придёт без гаданий.

— Именно что, — солидно заметила Потвора. — Ты и ждать перестанешь.

— Будет март, — вяло заметил я.

— Перестань, — отмахнулась Потвора. — Будет снег.

— Нигде не сказано, что в марте не снежит, — не растерялся я.

— Ну, — подвела черту Потвора. — Перед снегом плохо всем. Кости, давление, тудой-сюдой… Весь этот север-ветер. Как сейчас вот — крупка и мряка. Где теперь погоды? Нема и катма[94].

Я посмотрел в подслеповатое оконце. Хорошая погода в конце октября… Про отсутствующих ничего плохого — или правду. А ноябрь безжалостен до хруста суставов и греется лишь воспалениями.

— Ну, непевнятко, кажи бабе, чего припёрлося, — заботливо проскрипела Потвора. — Чили катай отсюда, пока я добрая.

Я выставил на стол пляшку.

— Живой бабушке на стол пустое? — оскалилась Потвора. — Ты каким местом думал, хлопче?

— Что оно? — спросил я. — Чую — варили, но что?

Потвора обтерла пальцы газетой, кинула ту в печь и ухватила тару.

Принюхалась.

— Так тут приворот, — удивилась она. — Сильно сварено. Не по-нашему как-то. Три крови, две земли, первая вода, руда, крапива — чистая работа. Мастер опытный, а шо?

— Ой, — ответил я, — а то ты не знаешь, опыты-шмопыты… Ты мне скажи — кто, что за мастер, имя там какое. Может, погоняло или же по сути?

— Сама задумалась, — сказала Потвора и посмотрела бутылку на свет. — Ответ тебе известный, но мысль гонишь, да… С кем у тебя было это — пыр… шур… амур, я сказать хотела…

— Да неважно, — выдавил я и почувствовал некое стеснение. — Такое дело и…

— Дурное дело нехитрое, факт, — значительно выговорила Потвора и изготовилась слушать — даже сдвинула с уха платок.

— Не пойму, что происходит, — пожаловался я в пространство, обращаясь к Потворе в частности.

— У меня тоже ничего не ловит, сидим в яме, — прожеманничала она. — Аж тут хотела одно посмотреть… За звездой… Пид звиздой… Шототакое. Клоуны там поют, печально.

— Ну и?

— И не посмотрела, не ловит жеж. Ты пойми — ото нема телевизора, так не жызень…

— Ладно, — согласился я. — Так и быть. Сделаем тебе «Киоск здоровья», потом не плакай. Залезу, антенну гляну. Отвёртка осталась?

— Ты ж моя лапа, — льстиво затарахтела Потвора. — Слазай, котик. Помоги бабе, а то ноги плохие, и спина не та — шо хочет, то бурмочет. Еле згынаюсь. А струмент твой отут, о, — и она протянула мне такой удобненький ящик с ручкой.

— Как летать, так молодая, а как починять — вся погнулась, — мстительно заметил я.

— Так то ж такое, — скорбно вздохнула Потвора. — Литання, то по работе — хиба хочеш, мусиш — и в снег, и у холод… и эти провода, шоб они провалились!

— Ладно, полез, — ответил я. — Через дымар можно?

— Сёдня свято, забыла какое. И день белый. Ну, почти… — важно заметила Потвора. — Нелётно, значит. Лезь путём. Выходь — и по сходам, там крышей, дальше кроквочки, цороп-цороп, раз-раз — и вже! Вылиз!

Всё так и получилось. Включая цороп-цороп. Над яром вечерело.

В соседних «угодьях» и «поместьях» телевизионные антенны представляли собой внушительные и хитроумные конструкции. Медно-проволочные двойные квадраты один под другим гнездились на разнообразных трубах, шестах и мачтах, соревнуясь высотою. У одних хозяев прямо на крыше, у других антенны стояли отдельно — на основательно забетонированных в землю основах. Были и рефлекторы, основательно прикрученные к тополям — «лишь бы поймало».

По всей видимости, Потвора решила не усложнять. Нет, ну а что? Деревянный дом, железная крыша: забиваешь в крышу гвоздь, приматываешь провод и в телевизор — ловит всё, почти из космоса. Создают помехи голуби — царапают провод когтями своими, в прямом смысле.

Всё ещё собирался дождь. Тополя задумчиво сплёвывали последние листки, сухие и бурые, как и сам месяц октябрь. На крыше сидел Друг Рима. Мужского пола. Относительно не старый. Совершенно серый и почти прозрачный, просто туман в рванине — «друг рима» было написано на табличке, табличка виднелась на груди призрака и была настоящей. Древней.

— Месяц не светит, — сказал я.

— Мерлец не едет, — ответил он. И поёрзал.

— Голубем и львом, косою и колесом, — начал я. — Заклинаю и требую — говори, не спорь, железо и соль. Не послушаешь — сгинь. Три креста и аминь.

— Я здесь Лар, то есть дух, — уныло сказал он. — Поставили, чтоб клад стеречь, значит. Давно было. Но всё равно: должность — уважение, можно шабаши, гостей, общество. Почёт. А она вот… Заскочила. Нашла. Припахала. И всё даром!

— Это ты про пани-хозяйку? — спросил я. — Бесстрашный…

Дух посмотрел на меня тоскливо. Глянул на небо, вздохнул — табличка на его лохмотьях звякнула.

— Помоги мне, — сказал он ровным тоном. — И я вознагражу.

— Какая награда хороша за помощь в наше время? — поинтересовался я и нашёл в Потворином ящичке ножик и изоленту.

— Я дам тебе денег, много, очень много, — заученно пробубнил он.

— Допотопных? — спросил я. — С империей есть?

— Ну, — заметно взволновался он, — там есть сестерции Галлиена, есть и Траяновы. А ещё…

— О! — оживился я. — Раритеты. Неинтересно, но прибыльно. За агиологией будущее — особенно за чёрной. Передай мне проволочку…

— Ты не напрасно здесь, как и я, — упрямо пробубнил дух.

— Подержи вот тут, — попросил я. — Там был такой ножик, удобный… передай мне. Ага, да. Нет ничего случайного, это почти правда. Знал всегда?

Дух немного озадачился.

— Ты же должен спросить моё имя, разве нет? — поинтересовался он немного растерянно.

— По-твоему, я залез сюда, чтобы что-то спросить?

— Я вознагражу… — уныло завёл он.

— Награда от привидения, — раздумчиво сказал я. — Клочок савана и пузырёк рыданий?

Друг Рима заметно сник.

— Но ты же любишь деньги… — начал он глухо. — Очень…

— И что теперь? — спросил я. — Искушаешь силу? Берёшь спасение за монету? Какой стыд! А ещё скарбник… Заложный[95], наверное…

— С Горы были вести, — уклончиво ответил он. — Я услышал, как ты посмеялся над стражниками, увидал, как ты околпачил хранителя и сопоставил.

— Возможно, мы договоримся, — подумал вслух я. — Всё же мне от тебя была помощь, да и не указ она мне… твоя, эта вот. Думал, чем займёшься?

— Будущее — эфир, — загадочно ответил призрак. — Там приму любое обличье.

— Да, а телецентр-то как раз на кладбище, — заметил я. — Будет где разгуляться. Напомни, что у тебя тут с антенной?

— У меня тут полностью алюминий, — обстоятельно начал дух. — Идентичная решётка. Ручная работа. Прекрасно всё ловит. Но я заметил — главную роль играет усилитель и симметрия, во всех случаях — две одинаковые половинки, не соединенные между собой накоротко. Даже радиаторы от холодильника — и те вовсю… Пришёл к результату: антенна-бабочка из электродов, соединённых в виде ромбов. Вот к ней подключил усилитель. Потом заменил блок питания на регулируемый, выставил напряжение побольше — и всё. Ещё очень важны штекер и кабель. Но это продается раздельно, непорядок возник неда…

— Ясно-понятно, — резюмировал я. — Помолчи, починяю…

Он замолчал. Мотанки в саду пели колыбельную, послушный ветер колыхал ветви. «Гойда, ой да, ой», — доносились до нас писклявые голоса.

— Ты говорил о кладе, — спросил я. — Там с мертвяком или без?

— С ним, со мной… то есть, да, — потупился дух.

— Ну-ну, — заметил я. — Сразу сказать, по форме, нельзя было? Хочешь на свободу — давай чешись, про выкуп думай. Заложными не беру.

Друг Рима посопел и вроде как плюнул в сторону досадливо.

— Ты вот не раздражайся только, — осадил его я. — Не люблю психозов этих, призрачных. Потом снятся отломанные пальцы, а к чему — непонятно.

— К потере, — буркнул дух. — Смотри: я, Мелетий Спал, Друг Рима, такое предлагаю: можешь воспользоваться… моим незаложным[96], но только трижды.

— Пробный раз не считается, — ответил я. И собрал инструмент в ящичек. — Значит, я, Абданк Александр, из местных, беру раз из укладочки, чего хочу? Так?

— Неборак, — мстительно ответил «друг Рима».

— Делись, не жадись, — рассудил я. — А два раза тебе загадаю службу.

— Уговорил, — быстро сказал дух. — Скоп и полынь.

— Тут и аминь, — также быстро ответил я.

Между нами оказался небольшой чёрный ящик, керамический.

— Мудро, — отметил я.

— Еллинская работа, — вспучился от гордости дух.

— Тут когда-то держали прах, — присмотрелся я. — Ты в курсе? Вот как раз и Керы нарисованы… А вот Ха…

— Ты, давай, бери. Действуй, — разобиделся он. Пожевал губами и оскорблённо выговорил: «Куры…»

Я потрогал бывшую погребальную урну, ныне хранящую клад.

— Есть что-то, — сказал я и вытащил невеликую монету, тёмную, с профилем. Лавровый венок, длинный нос, одутловатая шея.

— Это он, Траян! — обрадовался я. — Работает, значит, система!

— Так и есть, так и есть, — ответил дух. — Ну, я пойду?

— Давай, — ответил я. — Тебе Либера Либертад. Действуй. Не очень свирепствуй, договор же…

Из сада донёсся вскрик, от калитки скрип — и след скарбника простыл.

Тополь шелестел последними листиками, бурыми. Высоко, на горе, надо мной и Потвориной хаткой, тяжело гудел и звенел вечный, неумолчный, переменчивый — город. Я повздыхал на северный ветер я полез обратно, вниз.

— Кабель на крыше перетёрся обо что-то… Я поправил там… Короче, это мелочь. Теперь всё работать должно. Такие дела.

— Дождала! — ответила Потвора, ловко обходя всякие «спасибы». — Это ж, сейчас, такое одно показуют кино, мне сказали, вечером. Ты видел? Французское, от. Без конца серий. И стыдно, и интересно, и платтячка. Як побачиш, так и смотришь — чем жеж оно кончится, собака дикая… Ладно, беру сито — дывлюся, шо жито, а ты сядь тут тихесенько и сумочку мне передай, там шось цикавеньке… Ну, чили выставь за двери[97], а то бывает…

— Ещё чего, — ответил я. — Говори, давай, сколько можно уже? Мера за меру. Погнали…

— Кхе, — сказала Потвора и плюнула в огонь. — Смотри мне тут, без борзянки.

Она расчистила на столе укромный уголок, взяла сито, посмотрела сквозь него за окно, в бочку с водой, на огонь — потом поставила сито на расчищенное местечко и высыпала в него горох, неизвестно откуда взявшийся в правой её жмене.

— Цит, — возвестила Потвора глубокомысленно и глянула в сито.

В ходиках на стене что-то завозилось, прохрипело: «От сволота», — и уснуло вновь, сладенько прозевавшись. Единственная стрелка показала три во второй раз.

Потвора потарахтела горохом, почесала ухо, повращала глазами, поднатужилась и выдавила совсем тоненьким голосом:

— Дай, мальчик, бабе денюшку, куплю себе молочка.

— Вымогательница, — буркнул я. И покатил ей через стол тёмный денарий.

— Отжеж, щеня зинське[98], — проскрипела Потвора, поймав монету в фартук. — Такое дать! То ж силибро!

— А надо берлянты? — елейно спросил я. — Когда ты уже напросишься?

— Ццц, — поцыкала Потвора зубом и поправила платок. — Нацит! — и она повторила манипуляцию с горохом и ситом, в этот раз из левой горсти.

Сито затряслось, потом подпрыгнуло, несколько раз пискнуло мышкой и затихло.

— Бузя, не псишь, — сказала Потвора орудию производства. — а то бабе плохо слышно. От зара надину очки[99]… Ну, непевный. — сообщила она, разглядывая прыгающие по ситу горошины. — Внимания! Зара буду казать! Вижу, бала-бала, слухай. Ты слухаешь? Кажу… Неясно ничего. Тут муть с пылюкою. За варево сказала тебе — боишься знать, мысль гонишь… А! От и важное казание![100] Две из трёх, — изрекла Потвора. — Твоих, кровных. Вот у них есть такое, что тебе нужно… знать. Будет стреча, у верхах… Верхи из тобою стретяться, непевный, шоб ты знав. И трое из семи — тутошних, не твоих, осудять тебя, як явисся з поганой дороги… А четверо — допоможуть. Там договор и крест. А серце вспокоится в сумке, и, шо характерно — в твоей же. Там у тебя выходит так: пройшлое, тепера, и шото из будучого. Носишь из собой. От…

— А можно конкретнее? — буркнул я, оплакивая римскую монетку всем сердцем беспокойным.

— Конкретные ответы шукай у школи, которую ты всю прогулял, — невозмутимо заметила Потвора. — Моё дело тонкое. Несознанка. Никаких имён. На тому и сижу.

— Хотелось бы уточнить, — повторил попытку я. — Это, что — не зовут? Само приходит, да? Оно неназываемое или безымянное? Которое гоню и знать боюсь.

Потвора посмотрела на меня памятливо.

— Была бы я как раньше — просто сварила б тебя, — устало выговорила она. — И съела. Все дела, чики-пики-туз. Так не могу ведь — и силы не те, и возраст, еще сахар поднялся, собака. Утром такие памороки[101] — еле соображаю кто, шо, где я…

— Надо много воды, это для меньше сахара, — авторитетно замтил я. — И вот, курантилу попей. Тут что-то сердечное. Ещё можно взять ношпу…

— Я уже не девочка, для курвантилов ваших, — отмахнулась она. — Везде химия… Я тебе так скажу, доигрался. Загадано тыщу раз — не бери денег, не лизь до мёртвых, не зловорожь. Так нет — казала-мазала. Оно колдун… Недошиток!. Тебе старая твоя ничего не говорила?

— А откуда… — начал я и осёкся. — Да всё время говорит. Критикует, обзывает, кулаки в лоб тыкает, вот…

— Мало, — утвердительно сказала Потвора. — Я б такое щеня задавила сразу, мешок на голову — и у воду. А она… Ладно, непевный. Ты не дуйся тут, як жаба — скажу тебе, неразумному, последнее — двух тех своих ты студова вернул — почти вернул, дуростью и жадностью — теперь стережися. Им для жизни надо, чтоб не жил ты. Совсем нежил. Таке вже було.

— Це коли?

— Як тебе не кликали ще. Одна тoдi дуже полюбила[102], — внезапно сказала Потвора и глянула куда-то, в чёрную-пречёрную воду. Та вскипела.

— Буває.

— З ким хочеш може бути, а то ж стала весна, a вiн заслаб.

— Хто?

— To xiбa тoбi треба? А нащо? Ну, вiтep…

— А…

— От moбi и «а»… Biн вci часы навеснi кволий. Тiльки-но духу набираєшься, як все квiтне, от мoдi… А то ж було: лiтав. Впав coбi. Й таке було. Позбiгалися всякi. Казали рiзну бiдy. Дивилися на його, якi там… ноги[103]…

— Тю.

— На кутю. Не тюкай бабi!

— Ну, вибач, a дaлi?

— Далi буде й не таке…

— Звiсно що, хоч з телевiзора хтось гляне.

— От би ще всяке тут менi не кавкало… Ну, то дивилися, кричали, дулi давали. А забрала одна. Ну, й полюбила… Я. Бува таке. I вiн. Були ми. От. Xoтiв з мамою знайомити, а я насмiялася. «Нехай сама прийде», — сказала.

А вiн хмурий вид зробив й до мене: «Нащо таке кажеш? — питає. — Вона ж не тутешня». Ледь улестила. А там вже й знайшлося, було. Буває, що знаходиться. От i тoдi так.[104]

— Ага…

— Дай пирога.

— Як даси ковбаси.

— Ну то й бiльше не проси, — ответила Потвора. — Катай, бо час вже, й пока не разгребёшь ото всё — забудь ко мне дорогу.

— А то шо? — не сдержался я.

— А то съем, — ответила Потвора. — И сердце засушу, на шворцi — аби гратися[105]. Катай отсюда — прямо на Саварку, там твоё дожидает. Перший, можно сказать, ключик.

Она поправила платок, сбросила сито на пол, придвинула миску с горохом к себе, запустила руки туда и словно подула в мою сторону.

— Шух-шух-шух, — сказала Потвора шёпотом. — Шух-шух — забери своих двух.

— Ходи здорова, — пожелал в ответ я.

— Хто смiється, тому не минеться…[106] — ответила Потвора.

Я вышел. В сенях сидел кот. Неподвижно, даже слишком для кота.

«Надо же, — удивился я. — Действует до сих пор».

— Лiтай на м’яких крилах[107], — посоветовал я зверю от души.

Тот и послушался — распустил довольно большие кожистые, короткошёрстные крылья, вспорхнул, покружил по сеням и вылетел прочь. Из сада донёсся визг. По всему судя — мотанки кинулись врассыпную… Вслед коту вышел и я.

Идти было не близко, скорее высоко, чем низко — сначала по мокрой улице, потом скользкой лестнице, дальше мимо Дома Книги по площади, а там на остановку и в троллейбус. До Саварки шесть остановок — и не вздремнёшь.

XXIV

… ибо горький корень корысть есть корень всех зол.

Сначала мокрая глина, затем родничок, иногда козы, потом дереза — и среди неё битая дорога, очень скользкая к тому же. Дальше яблонька-дичка на повороте, вся сонная. Под ногами — там-сям огромные кривые булыжники и где-нибудь сбоку мостовой нет-нет, да мелькнут путеводно-жёлтые кирпичи. Потом заборы — выше, выше, выше. По сторонам кривокаменной дорожки — чёрные от времени деревянные столбы, на них вороны. Где-то, не далеко — не близко, звенит трамвай. И вот уже лестница на основательных опорах, растущая, казалось бы, прямо из дерезы и глины. Опоры увиты диким виноградом, лестница давно не новая — скрипит, но держится за землю, как многое тут у нас…

Так я поднимаюсь в город, сматываю дорогу медленно, словно чёрную нить с распялок. Следом сны, туман и осень.

Небо надо мною, позади меня река, между ними град священный. Такое место в любое время.

Сто сорок семь ступеней, но нескольких не хватает внизу.

— Что-то иду долго… очень, — вслух подумал я. — И тихо как-то… И пусто… А тут ведь многие пьют, и где они?

Лестница в ответ чуть дрогнула, и дереза по бокам её стала заметно выше, сонные с осени ветви неохотно царапнули перила. Вслед мне лезла морось, вопреки физике, а это неправильно.

— Заметила пропажу пани-хозяйка, — сказал я. — Лютует. Будет мстить.

По дерезе прошла волна или дрожь, хотя можно сказать, что рябь.

Кустарник перестал быть сонным и принялся поначалу дрожать, а потом и вовсе извиваться, будто хотел вырасти поскорее большим, и всех съе…

— Так-так, — мрачно сказал я вслух. — Тут мне не тягаться, конечно. Надо выручателя.

— Должник! — рявкнул я в туман. — Мелетий! Явись тут же! Вторая служба!

— Рано-раненько… — заметил мне бывший скарбник, являясь туг же. — Скоро разозлил ты её. Вот так, сразу.

— Сама виновата, — буркнул я. — Угрозы постоянные, потом, вот: хамство, жадность и плохо скрытое людожорство…

— Богиня, — миролюбиво заметил дух. — А я среди людей прогулялся. Подышал. Нравится.

— Это ты, значит, — сказал я, — пошёл в лярвы? Граждан грызёшь?

Прямо в Доме Книги?

— Выходит, что так, — отозвался Мелетий. — Там тепло, живые колготятся. Желания у всех… А я много и не прошу. До смерти не заедаю. По трошечки крошечки. Многие наши устроились так.

— Хм, — сказал я. — Что-то всё время выпускаю нежить. Сезонное…

— Ты необачный[108], — заметил мне Мелетий. — И не стережёшься.

— Ты зато проницательный, аж страшно, — буркнул я. — Смотри, что делается — если она меня съест, ты ж сам к ней и вернёшься. Между вами только я. А денежкой твоей пожертвовал, — радостно заметил я, а дух скривился. — Ну, оттого и сразу не пришибла, — добрым голосом сказал ему я. — Думаем, что делать, решаем быстренько, до звонка пять минут… Дальше конец бытия…

— На Гору она всползать не любит, — раздумчиво заметил скарбник, — ей там печёт…

— Ну, ясно же — священный город. Ты другое скажи — как от мотанок отбиться, ведь вдогонку пустит. Что она туда повшивала?

Скарбник помолчал. Он сидел на перилах деревянной лестницы и болтал ногами.

— Этот город для жизни, — сказал он и вздохнул, на туман глядя, — вечной. Свет покоя. Вот сюда всех тех и несёт. Как на огонь. А есть, которые подойдут поближе, на гору сразу — да и обпалятся… Позже мстят. Русалки всякие, ну, эти… с той, с левой стороны всё же. Раньше пытались… Теперь им, при святище ихнем бывшем, новый остров обкопали. Назвали в честь их. Тут же невозможная радость… За реку уже и не лезут…

Ещё мавочки, например, они ж тут завсегда рядом. Ходят по одной. Стаями реже. Бывает такое, что рядом, как ветерок прошёл: сначала приятный, а потом до холода, вот уже и дрожжи продаёшь. Так это мавочка обрелась. На глаза не каждому явится, а около крутится только так.

— Пару раз видел, — сознался я. — Наверху, в парке, на мостике. Прыгают оттуда, как дуры, разбиваются в мотыльки, потом внизу аварии…

— Любимейшее место, — авторитетно подтвердил дух. — Сад-гора бесхозная, вот они и дурят там. Раньше им там хоть музыка была, танцы… А теперь?

— А горох какой раньше был, — поддержал ностальгию я. — Разве ж сейчас горох… Раньше гороху, как примешь, так и дизеля не надо — почти до Дымера бегом.

— Насмехаешься? — обронил дух и свалился с перил. Вернее был стащен ростком дерезы. Произошёл шум, писк, хруст и вскрики. Пришлось жечь дерзкую спичками.

— Спасибо, — церемонно оправил одежды Друг Рима, Мелетий Спал. — Так я закончу. Она, пани-хозяйка бывшая, их заманивает и в ляльки обертает. Те жизни не знают: явятся на огни, вокруг города священного метутся, на брамное дать не могут — не то, что за душой, и души-то самой нет. Вот ходят по краю, глаза безмозглые вытаращат, носами крутят, и ну порхать. Что им, ведь всего знают — душу выпить и спать в колоде. А тут ночь, а огонь повсюду. Молодых много и все без полыни. Ещё если дудочку услышат, сразу вот дурные стают: то совой хохочут, то рыдания, то волосы рвут одна другой. Так любви хотят, ажно нявкают. Как музыки нет — всё. Зубами в спину. Своей-то нет, утроба наружу.

Отсюда вывод: завидки.

Вот она им и включает, у себя под горой… всякое. И ещё папоротник варит, ну те и летят, как осы. А она хвать — и в мотанку. Ещё и к осине примотает там или на будяк.

— Любит не всяк, — поддакнул я. — Смотрю я на тебя и вижу… Заговаривание зубов типическое… Спасибо, что без дудочки. С вами, духами, только с позиции силы и можно.

Заложный улыбнулся кротко.

Дереза, по всей видимости, решилась — перешла в наступление, и мы побежали. Скарбнику было легче. Он то и дело вспархивал… Невысоко. Мы дошли — кто бегом, кто взлетая раз от разу, — до середины лестницы… вернее, остались, где были, но дерезы стало меньше.

— Передышка, — заметил я.

— Предлагаю обсудить стратегию, — сурово сказал Друг Рима.

— Лучше газетку сожгу, — отозвался я. — Хоть отпугнём злой дух.

Я быстро соорудил на площадке между ступеньками костерок и стал швырять туда газетные клочья из сумки, программу, так и не выложенную. Потом перешёл к изысканиям… Сумка у меня удобная. Много отделений и внутренних карманов… И ничего, ничего, ничего… Кроме конспекта по химии, непонятно как туда попавшего, ещё и со свежесписанной лабораторной, ведь не сожжёшь. Ценнейшие покупки с Зильничей были тут как тут и ещё… можно было бы сварить зелье… Да не в чем… Я укололся обо что-то, не сильно. И выудил со дна сумки пучок дедовой соломы. Туго препоясанный перевяслицем. Похожий на сноп — маленький.

— Хм! — не обрадовался поначалу я. И поглядел на дерезу внизу крадущуюся. — Хм! Знаю… знаю… вот, — пробурчал я сам себе. — Перевясло… Перевес… Переход… Мост… Ну, конечно же… Кто бы справился? Ну, других вариантов у меня нет.

Скарбник тем временем дул на пламя и бросал в него щепки — в ответ оно пускало синий, скорее, бирюзовый дым… Становилось колдовским.

Дереза явилась к нам вновь застенчиво. И туман с ней. Мы были в двух лестничных маршах друг от друга.

— Хорошенькое дело, — моментально заметил я. — Ну-ка, ну-ка… Дай-ка мне биндочку, — попросил я Скарбника. Тот оторвал значительный кусок от своей псевдотоги… Через несколько минут, после плевания, шипения и шуршания, мне удалось изготовить из соломы и холстины что-то похожее на косичку. — Это перевес, — сказал я призраку. — Он на нашей стороне. Мостик, если ты не в курсе. А теперь, — продолжил я, — самое время настроить его. Ты же у нас мастер по настройкам, смотри.

И я раскрыл химию… Чтобы удобнее было. Мостик, с относительно чистого листа.

— Porta ponta redeant, — сказал я. Почти ничего произошло — кроме, конечно, незримого.

Лестница вздрогнула и немного повела влево.

— Да… Красиво списать. Сделать подобное… Тут нужен выручатель… — заметил я почти бесстрастно.

Скарбник глянул на меня с одобрением.

— Дай мне туман этот, он же колдовской, — попросил я.

Спустя минуту он сунул мне прямо в руки что-то, похожее на маленькую медузку, серую и дымную.

— Ну, — заметил я. — сейчас посмотрим…

И бросил туман в огонь, одну волшбу к другой. На лестнице ничего не произошло. Поначалу. Потом огонь изменился, стал чем-то дымным и тягучим.

Тут всё и вступило в реакцию. Поначалу пропали звуки, потом лестница, а дальше прямо из-под наших ног вырвался длинный мост, довольно прочный, хоть и без перилец. Мостик дрогнул и стал разворачиваться, будто ковровая дорожка.

— А вот тут промахнулся, — заметил я почти искренне, — перелёт перевеса.

Мост, судя по всему, протянулся дальше, чем я думал. Прямо из-под наших ног — на Замковую гору.

Скарбник попытался придать лицу удивлённое выражение, на самом деле осерчал.

— А из тебя, — сказал я притихшей дерезе, — сделаем известно кого. — В ответ она меня уколола. — Это твоя очередная ошибка, — мстительно сказал я. И повернулся к хмурому Другу Рима. — А третья служба впереди. Иди на мост, спасайся от скотинки! Капра абра лициан!

Огромная масса дерезы, наползавшая на нас снизу, внезапно скукожилась, потом распалась на комья, затем осела на склоне… Мгновение спустя по склону карабкались козы…

— Де кози скачуть, там деревця плачуть, — заметил я.

Скарбник стоял между ними и мостом и поздно сообразил.

— За что? — спросил он.

— С того, что смерть — тайна земли, а жизнь — знание небесное, — важно сказал я.

Скарбник помолчал, вновь улыбаясь скромно. Мне его ухмылки не понравились…

— Ну, — заметил он, — что ж. Если бы ты это понял так, как я… Но не пожелаю, нет.

— Или думал, не догадаюсь? — спросил я. — Хотел скормить меня пани-хозяйке, загадать мне службу на полтыщи лет, а сам в сторону. Греться.

— Ну ты умный, — хмыкнул он.

Дерезовые козы были рядом. Не хотелось бы плохо говорить про собственную магию, но в облике их проскальзывало что-то волчье. Видимо, от ягод… Затем зверьё учуяло Скарбника и ринулось — он побежал помосту. Тот раскачивался. Впереди виднелся замок, наш, как новый, свежебелёный.

Я поджёг мост. Тетрадь по химии сгорела радостно, а вот солома вспыхнула немного лениво — словно сырая.

— Я знаю желания! — крикнул Скарбник. — Твои и всякие, человечьи! Я полезный! Беру излишек только. Взамен даю! Могу и золото дать, знаю места. Подскажу путь к любви. Исцеляю!

Слова его угасали медленно, солома всё же пропиталась потвориной мрякой и горела, как и часть тоги «Друга Рима», вяло. Козы из дерезы оттеснили Мелетия. Спала к горе, я увидел, как он ступил под стены, как размахивал он там руками, как козы ухватили край одежд его и начали жевать, по-средневековому неспешно. Затем мост догорел, изображение стало выцветать — я услыхал, как дзыгар на башне бьёт три. И всё растаяло.

Неторопливый дождик накрапывал с этой стороны времени. Лестница вернулась на место вместе с сонной дерезой, обычной на горах у нас.

Я поднялся в город, дошёл до переулка, затем до парадной каменной лестницы, недостроенной с довойны. Вышел на площадь. У фонтана ещё стояли столики, забытые с лета, так недавно ушедшего от нас… По ним прыгали воробьи.

В чаше фонтана лежали листья — на дне, под водой, что казалась серой — ведь смотрелась только в небо. Плыли сквозь рябь по перевёрнутому небу косматые облака — прошедшее ненастье. И далеко-далеко, за ненашим краем, гуси рассказывали ветру про пору прощания. Колокол вторил им — я слышу его теперь так редко.

Подошёл троллейбус. Два сцепленных вагона. Длинный маршрут потому что. И по Старой дороге к тому же.

«Только бы не заснуть, — подумал я. — Шесть остановок. А то завезут за Куриный Брод и даже дальше».

Как-то раз на кухню к тёте Алисе залетел голубь. Вообще-то в этом нет ничего такого страшного. Может, душа ошиблась форточкой. Может быть, в старой голубятне у них во дворе все ещё жили какие-то птицы-подкидыши. А может быть…

В общем, голубь влетел на кухню и стал клевать хлеб на столе.

Вернувшиеся с натуры тётя Алиса, дядя Жеша и сын их, великоразумный Додик, застали птицу абсолютно бездыханной и, как выразился позже дядя Жеша, «совсем завалившуюся на крыло».

Семейство Голод не растерялось. Мама, посетившая сестру через час после описываемых событий, рассказывала.

— Представь себе, — говорила мама, — захожу к ним за выкройкой, крыжовник принесла — и вижу: бедный Додик в рваной майке рисует дохлого голубя, огурцы и синенькие на этой их клеёнке… терракотовой. Алиса над ним стоит и подгоняет: «Быстрее, говорит, зарисуй! Свет уходит».

— Я, — включилась в беседу тётя Ада, непременно гостившая у нас, — вообще опасаюсь у них есть теперь. Раз тоже зашла к ним, как к людям прямо из клиники. Принесла битки, ну, конечно, биточки подозрительные были, кто-то из девочек баранину купил и, наверно, с рук. И Алиска, эта бестолочь, мне говорит: «Ты, Ада, отстала, сейчас сыроедение — это всё. Уноси своё мясо». Была уставшая тогда, решила: она про сыр мне чего-то лопочет. Ну, так и сказала: «Что себе, то и мне. Сыр, значит, сыр», — и ушла в душ. Рассмотрела там как следует их серые полотенцы. Выхожу. Сидят. Надулись, как на крупу мыши. На столе какое-то сено в вазе и буряк тёртый в другой. Жешка как всегда: на подоконнике с доской своей и углём весь перемазанный, Отелла просто. Я к столу — принюхалась, положила, пожевала — трава травой. Спрашиваю: «Что ты, Алиска, совсем трёхнулась? Чего сено ешь?». Тут этот Додик их, бессмысленный, как давай гудеть: «Ничего вы, тётя Ада, не понимаете, а ещё медик. Это и не сено вовсе, сено сухое. Это салат из одуванчиков. Мы с мамой сами накопали на спуске за рощей. Полезно».

Ну, я им всё сказала — и про полотенцы ихние, и про гастриты, и про то, что сено бывает и подмокшее, если дощщь. А всё равно — коням одно есть, а людям другое, и что я не гусь — траву щипать. И что я могу сварить бульон, если надо. У меня даже и лопатка с собой. Тут Жешка с окна как скривился: «От мяса в желудке тяжесть! — кричит. — Сосуды сжимаются и раз — тромбы. У меня от него послевкусие. Ешь, Ада, салат, не выдумывай, потом спасибо скажешь…»

— И что вы? — перебил тётку я.

— Что я? — победоносно заметила тётя Ада. — Я сразу сказала, что еще с войны знаю, откуда у него послевкусия — от угля сожранного! Он же ест уголля непрестанно — чистый бобёр, поди, глотка уже вся чёрная, что кошка ваша, а Алиске заявила прямо, что сама с лестницы ее уронила, когда в бомбоубежище бежали, а теперь все вокруг мыкаются с ней, дурындой. Салат с одуванчиков! — вскипала тётя Ада. — Я в ауте! Представь себе, Сашка, из чего у них каша варится.

— Берёзовая? — осведомился я.

— Тыква! — отвечала торжествующая тётушка. — Нарисовали всей кодлой и съели! Натюрморты.

— Сыроеды, — поддержал разговор я.

— Это что, — тревожно спросила Инга, — рисунок съели?

— И кисточки, все до единой, — добавил я. — С пастелью вместе.

— Вот же дураки, — беззлобно откликнулась тётя Ада, — и что вы мелете? Какие кисточки? Алиска сказала: «Такая аппетитная тыковка была. Зафиксировали, спекли и съели. Почему-то получилась каша».

— … Ну, так вот, — продолжила мама с некоторым напряжением в голосе. — Дохлый голубь!

— Ну, он поклевал хлебца у них, видимо, цвёлого и того, — отметил я. — Преставился.

— Алиса так и сказала мне, — сказала мама. — Теста поклевал. Додик делал лунный пейзаж, из муки и чего-то ещё. И фотографировал постепенно, говорил: «Изменяется колористика».

— Дуристика, — радостно вставила тётя Ада.

— Когда он его сделал? — уточнил я.

— В субботу, — сказала мама.

— А голубь? — осторожно осведомилась Инга.

— В среду… — горестно ответила мама.

— Настоящие свиньи, — мрачно резюмировала тётя Ада, — бодягу такую развели, прямо на столе. Сплошная плесень!

— Там мне Алиса говорила что-то про освещение… — проронила мама.

— Свет уходит, — хором сказали мы с Ингой.

— И мозги, — прибавила, «как медик», тётя Ада.

В нашем городе много странных домов, подобных тому, куда я шёл.

Все они построены давно. Львы, орлы и куропатки, рогатые олени, носороги, гуси, пчёлы, горластые рыбы, худые кошки, остролист, чертополох и листья каштанов, кадуцеи и просто люди из гипса обильно украшают их фасады.

Дом тёти Алисы почти принадлежит к числу таких. Он стоит на горе, в роще, над яром — так трактует его сама обитательница, младшая сестра.

Сестра средняя, моя мама, считает, что Алиса живёт в саду, у оврага, в двенадцатом номере. Тётя Ада, как самая старшая, всегда говорит прямо: «Я зашла к Алиске в дождь, еле влезла на этот горб вшивый, сказала им там: „Сколько можно торчать тут, у чигирях, над ямой? Вас всех давно пора к чертям снести!..“

Тётя Алиса была дома и занималась ерундой. Это было хорошо видно с улицы сквозь распахнутое окно — тётка балансировала в комнате на стремянке с огромным куском марли в руках.

— Входи, Саник! — прокричала тётя Алиса мне сверху. — Я как чувствовала, что ты явишься! Дверь не заперта.

Дверь подъезда оказалась закрытой на кодовый замок — модную новинку, недавнюю в нашем городе. Эти замки не преграда для меня и мне подобных. Гóлоса, как у достопочтимых амбарных, рундучных или квартирных предков, у кодовых нет, одно тусклое шипение. „Двадцать шшессть“, — прошелестел замок и стукнул меня искрой. Я нажал кнопки, дверь открылась, и я вошёл. В подъезде было светло.

Тётя Алиса с семьёю обретались на третьем этаже в пустой и высокой квартире. У них всегда было очень интересно. И можно было марать. В смысле — рисовать, даже и на на стенах. Когда-то белых.

Три поколения Голодов так и делали — художница, архитектор, ещё два художника, а также совсем маленький Голод и примкнувший к ним я.

Мои попытки сочинить фрески семья Голод вечно высмеивала.

— Ты сачок, — говорил дядя Жеша. — Пора переходить к крупной форме, а ты всё карикатуришь. Что тут за тараканы у тебя?

— Это эльфы, — ярился я.

— Тогда что за трупик они тащат? — спрашивала тётя Алиса.

— Это Дюймовочка, — говорил я злобно.

— Да? — раздумчиво вздыхала тётя Алиса. — Безусловно, что-то в этом есть. А что за чудище вон там, над ними?

— Ласточка это, — удивлялся я, раскладывая мелки и уголь. — Неужели не похоже?

— Глаза чего у неё красные? — интересовался дядя Жеша. — Конъюнктивит? И где тень?

— Она долго летела, — рассказывал я, — с Дюймовочкой на спине. Из Дании — в Египет, только представьте. А птица только-только выздоровела и слабая была. Вот Дюймовочке и пришлось подкармливать её, всю дорогу.

— Чем? — хором интересовались все три Голода.

— Кровью, конечно, иначе бы рухнули обе в море, и привет — никакого принца. Сплошные холодные рыбы.

— Так. А глаза? — не сдавался дядя Жеша — некогда он служил в артиллерии и привык к залпам. — И опять-таки, где же тень? Я ведь вас учил…

— Ну, так ведь ласточка напилась подменской крови и стала нечистью. Какая ж от неё тень? Она её теперь не отбрасывает. Зато вот гоняется за такой же нечистью, за эльфами. Не догонит — будет кусать других ласточек.

Додик скуксился и посмотрел на меня бычьим глазом.

— Или летучих мышей. Я их потом нарисую, — быстро сказал я.

— В мультике про такое ничего нет! — свирепо рявкнул мне будущий Eliah Golod.

— И у Андерсена тоже, — бескомпромиссно заметил дядя Жеша.

— А его иллюстрировали Трауготы, — мечтательно обронила тётя Алиса, — братья и отец. Гав.

— Что, каждый делал полрисунка? — обидчиво фыркнул я. — И лаялись?

— Георгий, Александр, Валерий, — пояснила тётушка. — Твоя интерпретация, конечно, интересная, но очень уж мрачно. И потом, чего у Дюймовочки минская кровь какая-то?

— Подменская, — пояснил, как для тупых, я, — она же подменыш, нечисть.

Голоды смотрели на меня тускло и недоверчиво.

— Суть, — закончил я.

— Сам ты суть подменский, — пошёл в атаку Додик. — Опять всё выдумал!

Дядя Жеша потрогал раздвоенный, словно гибеллинский зубец, ласточкин хвост и хмыкнул.

— Будешь салат? — спросила тётя Алиса. — Топинамбур с морковкой. Оздоравливает кровь. Съешь, попробуй…

— И станут у тебя красные глаза, как у ласточки твоей. — зловеще сказал Додик.

Дядя Жеша имел привычку титуловать себя в телефонном разговоре исключительно по профессиональному признаку и фамилии.

Пару раз в неделю, чаще всего к вечеру, у нас раздавался звонок, и если трубку первый успевал взять я, то выслушивал хриплый низкий рёв.

— Говорит Голод, — вещал дядя Жеша. — Художник Голод.

— Поздно, — мстительно отвечал я, — мы только что пельменей откушали, со сметаной.

— А уксус был? — веселился с той стороны дядя Жеша.

— В дверь стучался, и даже хныкал, но мы не впустили, — возвращал подачу я.

— И правильно, — соглашался дядя Жеша, — сильно кислый он, чтобы в гости ходить. Где там Лика?

— Всё руководит и проверяет, — вздыхал я, — с утра, как ушла…

— На базу? — хрипло интересовался дядюшка.

— Ага, — подтверждал я, — придёт не сразу.

— Ну как только — так сразу пусть звякнет, — интриговал дядя Жеша, — есть информация…

— Что, — зловеще интересовался я. — Снова врут нахально?

— Это не телефонный разговор, — прокашливался дядя Жеша. — Отбой.

— И вам того же! — завершал я.

Со временем привычку к титулам переняла тётя Алиса.

— Саник? Это ты? — вечно спрашивала меня тётушка из телефонной трубки, словно сомневаясь в услышанном. — Говорит художница Голод.

— Гастродуоденит слушает, — мрачно отвечал я.

— Что? Гастро… что? — сомневалась тётя Алиса. — Ты разве не один? А кто там ещё?

— Да масса всяких, — бубнил я. — Тут же вечно кто-то трётся.

— Это да, — вздыхала с той стороны тётушка, — а где Лика?

— Безобразит на базаре. — бойко рапортовал я.

— Сплошные „зэ“, сколько зудения у тебя получилось, надо же, — уважительно произносила тетя Алиса. — Так что там Лика носит на базар?

…Совсем недавно, зимой, мне позвонил Додик.

— Hello, it’s Elijah Golod say, — проскрипел телефонный робот. — Artist…

— Алло!!! — смял скрипучий голос своим весёлым и густым басом повзрослевший брат. — Алло!? Сашка, это ты? Алло? — крикнул он, и мне показалось, что мобильник сейчас лопнет вместе с моей барабанной перепонкой.

— Да я это я, — продребезжал я. — Это ты, До… Илюха? Чего кричишь?

— Да, это Дод, Илья, то есть, — хрипловато отозвался он, и мне почудился незримый и кашляющий дядя Жеша. — У нас шесть утра…

— И что, в это время ты обычно кричишь? — ядовито поинтересовался я.

— И бегаю, — отозвался из-за океана Додик. — Бегаю и кричу, так доктор сказал. А как ты знаешь?

— Догадался… — устало выдавил я.

За окнами была тьма. И холод, обещанный мне сто тысяч и ещё двадцать зим тому, подступил до невозможного близко.

— Алло, Саша? — проговорил Додик значительно тише. — Ты там?

— Здесь, — отозвался я. Воцарилась тишина, перемежаемая трансатлантическими помехами.

— Мне позвонила мама, — сказал Илья, и голос его сделался гулким. — Она сказала, — он замолчал, — сказала… тётя Лика, что она… Саша?

— Да, — тускло сказал я в ответ. И печаль моя поспешила через океаны и горы, вместе со всеми четырьмя ветрами и подводными течениями. Додик в Америке. Тётя Алиса в Берлине. Дядя Жеша там же — похоронен неподалёку от Шпрее. На небольшом белом камне надпись, словно росчерк углём: „Геннадий Голод“. Я видел фото надгробия. Я помню дядюЖешу. „Геннадий Голод, — говорил он когда-то. — Это имя знают“.

— Может быть, я буду в субботу? Если выберусь, — предположил Додик с той стороны Атлантики. — Мама не сможет, ей только что разломали челюсть — будут импланты ставить, она ослабела, но рвётся…

— Не нужно этих трат, — скатал я. — Просто помяните. Ты ведь знаешь как…

…Дверь в тёти-Алисину квартиру была полуприкрыта. Как обычно.

— Вдруг мне придётся выйти? — спрашивала тетя Алиса, как всегда, сразу у всех. — И я не сразу вспомню, где ключ? Или кто-то придет. А я не услышу? Вы же знаете наш звонок. Так пусть заходит…

Я зашёл. Тётя Алиса была в дальней от входа — двусветной угловой комнате.

Теперь мне кажется, что вся их квартира состояла из той самой двусветной комнаты и вращалась с некоторым скрипом вокруг неподвижной тёти Алисы, с её досками и подрамниками.

— Очень хорошо, что ты зашёл, — сказала мне тётя Алиса сверху. Она стояла на трёх томах медицинской энциклопедии, тома лежали на толстенном справочнике „TEMPERA“, справочник лежал на стремянке, стремянка возвышалась на столе.

— Мучаюсь с освещением, — преспокойно заявила тётушка, размахивая марлей на своей верхотуре. — Не могу работать во второй половине дня, сейчас. Свет какой-то жидкий, ты обратил внимание? Будешь говорить мне — есть тень от ангела на печке или нет.

— Осень, — отделался кратким замечанием я, — спускается.

Верх высоченных „английских“ окон в квартире тёти и дяди был забран филёнками. Поскольку светопоклонники Голоды штор не признавали, решётчатая тень целый день перемещалась с пола на стены, дальше на потолок, где и застывала, словно невод, вечно не дотягиваясь до уютных лепных кувшинок по углам комнаты.

Я сел на жёсткую тахту и принялся рассматривать потолок. Клеточки теней от окна на нём мне некогда удалось обвести углём. И не спрашивайте как. Шестнадцать клеточек, шестнадцать цифр в них, лёгкий, почти осыпавшийся от времени штрих.

• • •

— Я нашёл твою абракадабру с потолка, — проорал мне недавно Додик из мобильного. С возрастом тётя Алиса стала хуже слышать, и, общаясь с родственниками, Илья орёт по привычке.

— Вверх посмотрел? — спросил я его.

— Вообще-то да! — крикнул Илья. — Я в Барселоне сейчас.

— А я в Крумлове. — прокричал в ответ ему я. В замковом рву, далеко внизу, отозвался местный одомашненный медведь.

— Разве есть такое место? — недоверчиво спросил Илья, прослушав медвежий вокализ.

— Если я в нём нахожусь, то оно есть, кроме того, ты именно сюда в звонишь, — льстиво заметил я.

— А, ну да, — отметил непреложность сотовой связи Додик. — Я чего звоню! Ты же ничего не знаешь!!! Твоя абракадабра — это, оказывается, Гауди, волшебный квадрат!

— Всегда знал, — сказал я.

— Я просто в шоке, — проорал Илья. — И мне никто не верит, что я это всё детство видел!

— Вот мне в детстве тоже никто не верил, — заметил я ворчливо. — Ладно, пока. Маму целуй.

— Восстанавливает Берлин, — горделиво заметил Додик. — Панно для больницы закончила. Ну, пока…

Тётя Алиса, ничего пока не знающая о панно в берлинской клинике, ловко балансировала на хлипкой опоре из книг. Ткань, очень похожая на огромный кусок тщательно подштопанной марли, обвивала её снизу, придавая сходство с рождественским ангелом — бескрылым и черноволосым.

— Эти четыре метра, — беззаботно чирикнула тётушка и перекинула через непонятно откуда взявшийся в их квартире карниз для штор белую пелену, — всё-таки очень высоко, я считаю, и ещё такие объёмные окна при этом. Жеша говорит, это „школа Глазго“, — сообщила тётя Алиса и подёргала ткань вверх-вниз. Стол под стремянкой угрожающе скрипнул. Тень от переплёта на потолке исчезла, оставив вместо себя зыбкие контуры. Я потрогал гвоздь в кармане.

Хотелось бы мне того или нет, но носить с собой холодное железо — наша прямая обязанность. Тем более кованое в кузне, тем более давно. Я ношу с собой осколок гвоздя. Острый конец его давно обломан и шляпка раскололась ровнёхонько пополам, так что гвоздь нынче напоминает буквицу „т“ Или крест. Меч веры, из кованого железа. Дар не подарок.

Из коридора, прямого и тёмного, в светлую, полную бледного закатного света комнату неслышно вплыла суть. Высокая старуха в сером платье, с аккуратно уложенными в пучок волосами. Неодобрение катилось впереди неё, расталкивая пылинки.

— Хм! — высказался призрак и подобрался ко мне почти вплотную. — Хм!

Тётя Алиса наверху продолжала рассказывать мне о „школе Глазго“, попутно расправляя бесконечные складки.

— Ты опять здесь? — гулко поинтересовалась суть.

— И вы, Нина Климентьевна, покойтесь с миром, — ответил я полушёпотом. — Чего вы, интересно, явились?

— Не готова говорить с тобой, — заявила Нина Климентьевна, не утратившая привычки поджимать губы даже после смерти.

— А вам и не вольно, — прошептал я, — тут болтать. Идите-идите. Спать, спать, спать.

Суть содрогнулась. И явно сделала попытку высказаться назидательно. Пришлось извлечь из кармана гвоздь.

— Холодное железо, — шепнул я. — Именем…

— Что ты там всё время бормочешь? — вопросила тётя Алиса. — Саник?

Нина Климентьевна надменно хмыкнула и пропала, оставив по себе едкое, словно нашатырь, неодобрение.

— Тени почти нет, — ответил я. — От ангела.

— Такое ощущение, что сквозняк, — раздумчиво заявила тётка. — Ты видишь, как штора колышется?

— Я вижу, — ответил я и решил не уточнять, что именно.

За шторой стояла Нина Климентьевна, тёти-Алисина свекровь, совершенно, по мнению людей её знавших, покойная, и сыпала на подоконник пригоршни дохлых мух.

— Как хорошо, Саничек, что ты пришёл! — сказала тётя Алиса, бойко слезая с пошатывающегося сооружения. — Очень кстати. Ты поможешь мне передвинуть стол. И стремянку снять, а потом опять поставить. И книжки — тяжеленные такие, ужас! В общем, очень хорошо, что зашёл, отдохни пока, посиди. Я ткань развешу, и начнём.

Она глянула на меня мельком, потрогала стянутые аптечной резинкой в хвост волосы и как-то застенчиво пробормотала:

— Кажется, на кухне есть компот.

— Спасибо, тётя Алиса, — ответил я. — А я булочки принёс.

— С курагой? — заинтересованно спросила тётка и потянула посеревшую от времени ткань влево и вниз. Стоящая за шторой, словно нервная болонка, Нина Климентьевна изо всех призрачных сил дернула ткань обратно — вверх и вправо, скорее всего, назло.

Они любят делать назло. Это придаёт им некую уверенность и сосредотачивает на них внимание живой части аудитории, для них это вроде сыворотки.

— Безобразие, — сердито сказала тётя Алиса, — за что оно там все время цепляется? И ещё эта сырость по всему дому, просто леденящая. Додик считает — труба треснула.

„В мозгах у него, и давно“, — мрачно подумал я.

— Печная труба, — уточнила тётушка, мысль мою учуяв. — Оставлю так.

И она растянула ткань обеими руками. Стал заметен давным-давно потерявший первоначальный вид рисунок — кувшинки, ирисы, маки.

— Жеша мне говорил, — сказала тётя Алиса и обвела пальцем ирис. — Это очень старый гипюр, какой-то сильно заморский. Английский? Нет, это окно… шотландский, что ли. Точно знаю, что рисунок здесь авторский.

Нина Климентьевна, зашторенная совершенно, поджала губы до полной призрачной невозможности и вдруг дрогнула, как обычно вздрагивают живые люди, помнящие, любящие, страдающие. Вздрагивают, когда слова „насовсем“ и „никогда“ разрывают внутренности, словно багор, и нет сил вздохнуть, и сердце почти совсем не бьётся.

Суть покойной тёти-Алисиной свекрови провела растопыренной ладонью по цветам, изнутри — с той стороны, где высоко над нею филёнки „английского“ окна пятнали гипюр сеточкой теней.

— Смотри, Саник, — заинтересованно сказала тётя Алиса, — такой странный сквозняк, цветы шевелятся, ну просто как живые, смотри — надо бы зарисовать…

— Давайте двигать стол, — засуетился я, не зная, как бы Нина Климентьевна в нынешнем её состоянии отнеслась к тому, что её „зарисуют“.

— Мне вечером Цвейга иллюстрировать, — сказала тётя Алиса, внимательно наблюдающая, как я толкаю здоровенный стол поближе к середине комнаты. — Решила воспользоваться искусственным освещением, у меня там идёт сепия, а в ней и так много ненатурального. Мало цвета. Только села, вообразила — и вдруг туман. Пошла включить люстру, а свет совсем ушел — перегорели сразу все лампочки, представь, и вкрутить некому — мои на натуре. Я и решила, — , пока то, сё, и мгла эта — вкручу сама. Тут эта высота… Влезла тем не менее, но не рассчитала, оказалась у окна, решила, пора бы разделить освещение. Ты же знаешь — свет смешивать нельзя.

Я стоял на хлипком сооружении из стола, стремянки и медицинской энциклопедии и выкручивал из покачивающейся люстры лапочки одну за другой.

Нина Климентьевна парила на одном со мною уровне и уже несколько раз сделала попытку спихнуть меня вниз.

— … И вот, когда стало ясно, что её казнят, — говорила внизу тетя Алиса, опёршаяся на стремянку вместо того, чтобы придерживать. — Она приказала принести нижнее платье алого цвета, чтобы не была заметна кровь… Ты вдумайся, она о таком размышляла перед смертью. Совершенно пустая женщина!

Нина Климентьевна отправилась вниз и, обойдя тётю Алису, подёргала стремянку с другой стороны. Я вкрутил последнюю лампочку и стал слезать.

— Подожди, — встрепенулась тётушка. — Я свет проверю! А то такая сырость вокруг.

Лесенка подо мною шаталась отчаянно. Я спустился поскорее, негодуя на суть злопамятной старушки. Бывший гвоздь в кармане явно испытывал желание повертеться волчком раз триста…

— Пойду, вымою руки, — пробурчал я. — Так вспотели, невозможно к люстре прикоснуться.

— Это потому, что ты носишь синтетику! — встрепенулась тётя Алиса. — От неё потливость!

Незримая Нина Климентьевна хмыкнула мне вслед.

Я удалился в их замечательную ванную — с узким и высоким окном, выходящим в яр-овраг, весёлой плиткой сливочного цвета и собственно ванной на львиных лапах и исконно медными кранами. Хол. и Гор.

• • •

Давным-давно, в мае четырнадцатого, когда про август того же года не было известно ещё ничего, кроме того, что наступит — молодой и модный архитектор Александр Голод в спроектированном и построенном им же доме приобрёл квартиру. А может быть, арендовал, не знаю. Некого больше спросить.

Квартира была просторная и современная, были в ней и телефон, и горячая вода, и туалет. И черный ход — дверь на кухне, чтобы не беспокоила прислуга. Длинный коридор, две небольшие изолированные комнаты — все по одну, по левую сторону от входа. И справа — во весь коридор — столовая, с раздвижными дверями! Через тамбур-кладовку с нею — большая кухня с закутком. Аз а углом коридора — ванная с окном, туалет.

На парадной лестнице были мраморные ступени, лепнина на площадках и зелёная дверь с жёлтой медной ручкой. Чёрная лестница была железная и вишнёвая, местами облезшая. Зато гулкая.

Семья Голод прожила в этой квартире семь десятков лет, меняясь составом, прирастая зятьями и детьми и опасаясь: поначалу уплотнения, позже расстрелов, а затем отселения — периодически дом признавали аварийным. К моменту описываемых событий семейство являло собой остаток некогда могучего кряжа, своеобразный риф в житейском море — дядю Жешу, тётю Алису и Додика.

Когда я вернулся в комнату, тётя Алиса вновь балансировала на самом верху сомнительного сооружения из стремянки и книжек.

— Ты что-то долго, — заметила она из-под потолка. — Я как раз хотела рассмотреть этого анг…

Вынырнувшая из тёмного угла суть щёлкнула пальцами обеих рук. Люстра моргнула, замочный крючок на стремянке звякнул и отвалился. Нижняя ступенька лесенки вздрогнула и поехала по столу.

Тётя Алиса взмахнула руками и вцепилась в перекладину, были видны побелевшие костяшки её пальцев.

Что оставалось делать мне?

— Sator arepo tenet opera rotas, — сказал я с порога и запустил в тень старой негодяйки гвоздём. Нина Климентьевна дрогнула и распалась целым облаком пыли и дохлых мух. Я успел перехватить низ стремянки на самом краю стола. Иногда приходится быстро бегать, а я этого не люблю, колет в печени потом. Да и выглядит мой бег смешно.

Тётя Алиса застыла вверху, на колышущейся, словно ожившей стопке книг.

— Думала, всё, — хрипло сказала тётка и с трудом разжала совершенно белые пальцы. — Я уже просто физически чувствовала переломы. Вся жизнь пронеслась перед глазами — такие были странные цвета, очень яркие — азур, шартрез, ализарин… — Она постояла ещё секунду и осторожно стала спускаться. Я подал ей руку, помогая спрыгнуть со стола.

— Спасибо, Саничка, что ты успел, — как-то надломленно сказала тётя Алиса. — Сними стремянку и книжки тоже. Бог с ним, со светом этим. Потом иди на кухню, попьём чаю. Сам заваришь. Я говорила, что у нас есть коржики морковные?

Лампочка под кухонным потолком моргнула пару раз и деликатно погасла. Мы хором вздохнули.

— Где-то были свечи, — раздумчиво произнесла тётя Алиса и посмотрела на меня как-то так — „в три четверти“. — Ну-ка, Саничек, подумай хорошенько, где они лежат сейчас?

Надувшись на „Саничка“, я послушно подумал про свечи.

— Ну, вот и хорошо, — сказала тётя Алиса и потёрла висок, — я теперь знаю где. Вспомнила.

Порыскав какое-то время в облепленном вкладышами от жвачек древнем буфете, она извлекла оттуда две толстенные свечи и вытерла их от пыли краем кофты. Потом мы искали спички…

— Так ты точно не будешь коржики? — переспросила тётя Алиса. — Полезные очень. Морковка, сельдерей, имбирь там тоже… Их даже не пекут, а засушивают…

— Насмерть? — поинтересовался я.

Тётя Алиса задумчиво заправила непокорную прядь за ухо.

— Значит, будем булочки твои, — уточнила она, — их я люблю тоже.

Чайник на плите стукнул крышкой.

Я накидал в заварник множество шиповинок, насыпал „Три слона“, заварил чай, нарезал лимон. Тётушка аккуратно разложила булочки на блюде.

Мы расселись за столом — тётя Алиса налила чаю в щербатые чашки, щедро расплескав его по столу.

— Приходите на мой день рождения, после первого, — миролюбиво сказал я. — Подарок не обязательно…

— Вот ещё! — оскорблённо заявила тётя Алиса и подула в чашку. — Додик два месяца готовил, натуру забросил. Посмертная маска Шопена — сам лепил.

— Шопен? — поинтересовался я.

Тётя Алиса улыбнулась.

— Он уже умер, — назидательно произнесла она и зажгла наконец свечи. Трепетные огоньки озарили высокую кухню.

— Многие умерли, — отозвался я, — а всё колобродят. Беспокойные мерт…

— Беспокойства много, — согласилась тётя Алиса и отхлебнула чаю. — Бури скоро, читал? Магнитные.

— Что-то надвигается, — поддержал тему я. — Это тепло обманчивое, скоро зима, с ней холод.

Тётя Алиса поёрзала напротив.

— Ты сегодня так странно молчишь, — выдавила она, — просто не знаю, что и думать. Не разберу, чего ты хочешь. А чай вкусный. Что добавил?

— Иногда я сам не знаю, — сказал я. — Тяжело с ними, с желаниями этими. Вечно всё путается — свои, чужие. Головная боль сплошная. А я к вам за ключом вообще-то, тем, который как гребешок, за ним. Ну, вы знаете, в общем. Цедру и ягоды.

Тётя Алиса глянула на меня в упор и помешала чай в чашке. Отодвинула её в сторону.

— Я его почти доломала, такой он старый, — вздохнула она, — валяется у Додика где-то. Он срисовывал узор. Ты вот сейчас подумай про ключ этот, а я схожу поищу.

Я вздохнул и подумал. В глубине квартиры что-то звонко треснуло. С сушки над раковиной посыпались вилки и ложки. Тётя Алиса покачнулась, провела чуткими, „художественными“ пальцами по лбу и вдруг гулко упала на стол, хорошенько приложившись лицом о клеёнку. Руки вначале безвольно раскинулись по сторонам, тётка как-то обмякла и на какую-то долю секунды, мне показалось, что и дышать она перестала. Совсем.

Затем тётя Алиса содрогнулась всем телом, вернула верхнюю половину туловища в вертикальное положение и открыла глаза. Я прямо скажу — лучше бы она этого не делала.

Глаза, распахнувшиеся на почти недвижимом лице, человеческими не были и быть никогда не могли — так глядит Зверь. Из тех тварей, чьи истинные имена лучше известны на той стороне.

— Будет только хуже, — провыло нечто внутри тётки подозрительно знакомым голосом, сразу распадающимся надвое, словно половинки плода.

— Ну да, — согласился я. — Всё только подорожает. Вон, хлеб черный уже по шестнадцать копе…

Тут тёткины руки совершили удивительное движение… удлинились.

Длинными и корявыми клешнями „тётя Алиса“ ухватила меня де горлом принялась выкрикивать странным „двойным“ голосом.

— Убигайся, твагь! Убигайся, твагь! Хог, иой Хог!

— От твари слышу! — закашлял я. — Изыди! Absit omen!

Тёткино лицо задёргалось, издавая визгливые, почти непристойные звуки, словно то, что находилось там, за ним, пыталось смеяться. Руки у моей шеи, пахнущие забытыми в подполе овощами и слежавшейся в нехорошем месте землёй, сжались крепче, в горле моём что-то хрустнуло, свечи начали беспощадно чадить, красный туман поплыл у меня перед глазами, и всё изменилось.

„Символ четырнадцатого дня — труба, — говорит Альманах. — Лучше всего начинать дела в этот день, они удаются. Сегодня лучше отказаться от горького и сладкого“.

Люди, рождённые в этот день, имеют призвание к чему-либо. Они умеют увлечь за собой. Готовы на подвиг».

Я опять оказался распростёртым на чём-то жестком. И к подвигу готов не был.

— Прошлой ночью взошли ли на небе звёзды? — сказал кто-то.

«Не больше пяти», — хотел ответить я, но обнаружил, что почти ничего не могу сказать — лишь хрипы и кашель доступны мне. Я лежал на серых плитах моста и высоко-высоко надо мною, в пустом высоком небе проплывали серебристые паутинки.

— Молчишь? — самодовольно сказал маленький сгусток тьмы. Я поморгал. Сгусток обрёл знакомые очертания и оказался Стиксой, совой, двенадцатым ожившим пряником.

— Ты опять тут? — скорее просвистел, нежели сказал я.

— Нет, я в Афинах, — сердито сказала Стикса.

— Глупо везти туда ещё одну сову… — прошелестел я.

— Молчи и слушай, — ответила она. — Пока время и место ещё существуют. Я помогу тебе пройти обратно — Ангел пока что на твоей стороне. И кое-кто ещё… не хотелось бы называть имена.

— Неужели Пиф, собачка дикая?

— Идиот, — ровно сказала сова. — Надеюсь, когда придёт пора, ты поумнеешь… Ну-ка, хватайся за меня поскорее и закрой глаза. Мудрая Стикса будет расти, не стесняясь пространством.

Я решил послушаться. Ухватился. Закрыл глаза.

«Мало ли в какую сторону, — подумал я, — растут совы».

И всё переменилось.

Ветер был с запада — влажный и тёплый, совиные перья мягкими, а посадка неожиданной и жёсткой.

— Спасибо! — рявкнул я, оказавшись на тёткиной кухне. — Смотреть надо, куда летишь с грузом! Весь копчик отбил!

Сова, каким-то образом вновь принявшая весьма и весьма лапидарный облик, сердито свистнула в ответ и вынеслась в форточку.

Надо мной стояла тётя Алиса.

— Слава Богу, Саничек, — пробормотала она. — А я смотрю, у тебя чашка выпала из рук, по всему столу брызги — и ягоды так скомпонованы эффектно… а ты сидишь, как неживой, и синяки на шее откуда-то. Я уже ноль три звонить хотела, такой ты был белый и синий поверх. Я вспомнила, где тот ключик, принесу сейчас.

— И это мать моего внука, — сказала призрачная Нина Климентьевна. — Ужас! Просто невозможная глупость…

— Невозможная глупость, — оскорбился за родню я. — Это вы!

— Хочешь, чтоб я их отпустила? — несколько зловеще прошипела Нина Климентьевна. — Я могу — и как глупость, ещё и как невозможная!

Я глянул на неё внимательнее. Сущность неугомонной старухи держала цепкими лапками за шкирку двух человекоподобных существ, очень похожих на уменьшенные, несколько непропорциональные, копии обычного подростка, очень похожих на меня…

— Я достала их из тётки твоей, — зашипела Нина Климентьевна, как кобра из мультика. — Можно сказать — извлекла! Изъяла… Зачем ты втащил в мой дом эту пакость? Я ведь препятствовала! Тратила силы!

— Заберите их… — попросил я, — заберите скорее… Пожалуйста!

— То-то же, — надменно процедила Нина Климентьевна и встряхнула пленников. — Вот я и совершила благое дело. Надеюсь, пойду дальше теперь. И ты ступай. Спроси совета. Деятель!

С этими, совершенно неслышными словами она растаяла, вместе с извивающимися подобиями меня.

— Здесь пахнет закрепителем! — сообщила тётя Алиса с порога. — Ты что-то разлил?

— Желчь, — мрачно ответил я. — Чёрную. Три литра. Принесли, что искали? Давайте.

— Да! Меланос холес! — радостно сказала тётя Алиса. — А я чуть снова не забыла! Вот!

И она выставила на стол жестянку. «Эйнемъ», ещё можно было угадать на ней. Хотя и надпись, и фон значительно поблекли.

— Там может быть что угодно… — заметила тётя Алиса.

— Маленькая, — жестокосердно заметил я. — Для всего, чего…

— … Вряд ли, конечно, ключ, — закончила она. И открыла коробку…

• • •

Я стоял на краю яра. Нашего, который вдоль Житомирской. Было лето.

— В следующий раз, — раздался позади меня знакомый голос, — пошлю к родничку Жешу. Ну, посмотри на себя, вся вымазалась — а воды принесла полманирочки!

— Сильно хотелось пить, — отозвался писклявый голосок.

Совсем рядом со мной, прямо на траве, подстелив под себя одеялко с подозрительно знакомыми лисичками, сидела пожилая женщина в настоящем пыльнике, некогда лимонном. А рядом с ней — маленькая пигалица, в белой майке и чёрных штанцах на лямке. Девочка была перемазана чем-то. В два, я бы сказал, тона.

— Это черника? — доверительно поинтересовалась пожилая женщина у девочки.

— Сверху да, — пискнула та.

— А до того?

— Был уголь, — виновато заметила девочка. — А потом…

— И где он?

— Съел. Жешка! Опять съел весь уголь!

— А ты что же?

— А я рисунки… Так вкусно пахли, картошечкой.

— И водичкой запили?

— Я не виноват… — буркнул подошедший к ним мальчик. — Завтракали крапивой этой, варёной, а от неё сплошной холод в животе.

— Сбегаю к Лике, — пропищала девочка, — у нес последняя карандашинка. Химическая! Такую не съешь.

— Одну не пущу, — непреклонно отметила старуха.

— Я с Жешкой пойду, — пискнула девочка в ответ.

— Тогда ладно, — проговорила та. И обратилась к худосочному мальчишке. — Будешь рыцарь?

— А как же, — без раздумий отозвался тот. — А делать что?

— Сбегать с дамой к Цветочному выходу.

— Пустяки, — ответил мальчик. — Могу хоть сто раз.

— Он тебя подзуживал, да? — спросила она у мальчишки и улыбнулась.

— Кто?

— Уголь!

— Только вы меня и понимаете, — выдохнул будущий художник Голод и задумчиво съел очередной уголёк. Из потайного кармашка. И дети убежали.

Я сел на траву. В безмятежном летнем небе плыли облака и стремились стрижи — серпокрыльцы Божии, бесстрашно звеня в синеве словом «Ж-ж-жизнь». На крыше дома, в Гончарке дольней, рыжая кошка играла с подросшими котятами в мышкование. Ещё дальше, где-то на Валах, прозвенел трамвай.

«Будто никакой войны и нет», — подумал банальность я.

Девочка, ускакавшая «за последней карандашинкой», была тётя Алиса, только та, «военная», пятилетняя… И Жеша Голод, тот… «с уголлям».

— Я слышу всё, — вдруг сказала старая женщина. — И тебя слышу, мысленно, а вот вижу нечётко…

«Меня слышит?» — в панике подумал я.

— Именно, — отозвалась она. — Ты же моя кровь… А так, не думай, я зрячая, вполне себе. Правда, полностью — только в очках.

— А у меня один глаз хуже видит, — доверительно сказал я.

— Это с возрастом пройдёт, — сказала женщина.

Воздух вокруг нас начал мерцать, и общая картинка потускнела.

— Я отсюда пропаду сейчас, — заторопился я. — А ведь неслучайно же…

— Понятно, чтобы узнать, — ровным тоном ответила она. — Или же отыскать.

— Что?

— Известную правду, — сказала женщина. — Такое с людьми бывает, во сне или же, — она понизила голос, — во бдении. Но такое донедавна запретили…

— Отпретят скоро, — заверил её я.

— Хотелось бы верить.

— Да чего там, — брякнул я. — Даже отпоют ва… Ой!

— Буду только рада, что ты!

Стайка стрижей пронеслась совсем низко над нами. Старая женщина перебирала траву, разложенную по старой наволоке: лебеду, крапиву, одуванчики с перепачканными землёй кореньями…

— Давайте так, я спрошу потом, а вы теперь… — быстро начал я, сглатывая ком.

— Когда… — начала она.

— В мае, — быстро сказал я.

— В следующем?! — удивилась она.

— Нет, — сообразил я, — через один…

— А, — раздумчиво сказала она, — ну да… Картошка зацветёт, всё верно.

— Бабушка! — раздалось из арочки. — Бабушка!!! Бабушка!!!

Изображение выцвело ещё сильнее.

Из подворотни вылетели давешняя пигалица с подозрительно знакомой жестянкой в руках. И позади девчонки чуть на шаг — худой голенастый мальчик.

— А я всё оттуда выбросила. Теперь там карандаши, бабушка! Настоящие! Даже голубой есть! Как небо…

— Что ты выбросила, солнышко, повтори? — спросила старая женщина.

— Всё! Там земля была, лист сухой, и всё оно такое липкое, просто фу!.. Как от крови, — добавил худой мальчик и потёр подбородок перемазанной углём ладонью.

«Типический Голод», — мрачно подумал я.

— Но откуда ты их взяла? — уточнила бабушка у девчонки.

— Лики у выхода нет, сказали — на Евбаз пошла, там для неё мулине отложили.

— Видимо, распродала, слава Богу, — пробормотала старуха.

— Я полетела домой, а там Ада спит, накричала на нас, — тарахтела девчонка.

— Неужто во сне?

— Нет, проснулась, выпила воды и давай кричать? То ей шум, то ей свет, то кошка тяжёлая на спину села и сны снит. Я коробочку схватила и бегом… А всё потому, что карандаши мне подарил тот… ну, он весёлый, совсем лысый и с усами, ты его знаешь! Мы видели, как он рисует, а он меня запомнил! Ну! Он художник же, в собственном доме врачей! Я ему свои рисунки показывала потому что! И ещё спросил — где тот, что с кошкой на окошке, рисунок? А я отвечаю — съели… И мы оба чуть не заплакали, я потому что как раз Жешка нашёл в кармане ещё уголёк и тут же сжевал, и, значит, рисовать нечем! А он… Он мне карандаши подарил, девять штук! «Больше работай с цветом», — сказал! И ещё: «Работы впредь не жуй» — сказал! Я решила, что карандаши тут буду хранить, в коробке, отдельно и повыше! Чтобы не сгрызли их всякие щуры[109]…

— Боже правый, — еле слышно сказала старуха. — Боже крепкий…

Я, незаметный, чихнул.

— На доброе здоровье, — продолжила тётя Алиса на своей полутёмной кухне. — Ну, так вот… Я тогда решила: «Что же пропадать зря коробке-то». Но смотри, ключа здесь нет. Зато фотографии, это ещё с войны, Господи Боже, как вспомнилось. Был такой Франц с аппаратурой, да. Всё нас щёлкал… Вот она, кстати, бабушка наша, — и она передала мне жёлтую от времени фоточку. — Тут последнее под немцами лето, и она сушит травы на рядне! Видишь — это корни одуванчиков, хорошо различимы.

— Узнаю, узнаю, — пробормотал я и покашлял. Целый-невредимый, в собственном времени и осени.

Пожилая женщина на маленькой выцветшей фотографии, щурилась на высокое и нежаркое солнце и улыбалась, казалось, что мне. Невидному.

— Наверное, — сказал я, — пойду.

— Жаль! — искренне воскликнула тётушка. — Так коржики и не попробовал!

Жестянка, словно в ответ ей, тут же свалилась со стала с грохотом.

— Ага, — обрадовался я и поднял коробку. На полу под ней валялся красный шарик. Мой. Стеклянный.

— Надо как следует потереть им за ухом, — серьёзно сказала тётка. — Это уже полсчастья!

Я хмыкнул и послушался.

Лампочка в кухонной люстре мигнула и ожила.

— Вот и славно, — удовлетворенно сказала тётя Алиса. — Всё, Саничек, будет хорошо дальше, теперь… наверное. И ключ ты найдёшь, съезди, пока свет не ушёл, спроси Аду. Только смотри — не буди, а то налетит, накричит, не помилует.

— Только так, — почему-то грустнее, чем хотел, ответил я. — Разбужу и расспрошу. Спасибо за подсказку. И вообще, было почти вкусно.

А потом я ушёл. Дверь была приоткрыта — как всегда.

Из дней недели наиболее благоприятными считаются вторник, среда, пятница и воскресенье. Четверг — приносит гибель, суббота — смерть, понедельник в тёмном полумесяце — бессилен.

— На болоте я живу. Над Лыбеддю. При путях. За мостом, налево — «Триумфальные ворота» остановка была тут, — высокомерно сказала тётя Ада. — Алё?

Телефонная трубка пискнула ей в ответ не без испуга.

— Значит, троллейбусом подъедете, — невозмутимо ответила тётка, — девятнадцатым. И от хлебзавода вниз, через дорогу. Или по мосту, тогда вверьх и налево вниз. Сразу увидите — аварийный дом, кривой. Третий этаж. Стекло ещё треснувшее в окне, да. Жду.

Обреталась тётя Ада в облицованной бесхитростным «кабанчиком» хрущёвке, по соседству с магазином «Фиалка». Из окон её квартиры были замечательно видны: упомянутый мост, городской ЗАГС, скоростной трамвай, электрички и всякие поезда, спешащие то в город, то из него. Никаких Триумфальных ворот, Лыбеди и ни единого болота не было и близко. А дом… её дом действительно был совершенно кривым и аварийным — просел на правый бок почти сразу после постройки, потому что болото. Было.

— Забодали со своими уколами, — буркнула тётка, хряцнув трубкой о рычажки. — Ни минуты поспать не дадут, весь день. Пришла неживая с суток, только выкинула сыр из сумки и — здрасьте-нате, телефон-акупунктура: «Адочка, Адочка — поколите, лапочка. У вас такая ручечка…» Ревматики проклятые…

Тётка вытянула руку прямо перед собой и пошевелила пальцами.

— Как на меня — и ничего особенного, рука-рукой… Маньяки. Так явился ты зачем? Я как-то прослушала.

— Шёл мимо, — мрачно ответил я.

— Голову мне не дури, не девочка уже, — немедленно отозвалась тётя Ада. — Как будто я твоё мимо не знаю: мимо — это мимо: до площади, на трамвай и привет. Хочешь к тюрьме, хочешь к вокзалу.

— Выбор нехороший, оба-два, — скромно заметил я. — Есть что-то ещё? Покажите…

— Есть кефир… — с некоторым сомнением заметила тётя Ада. — А как ты относишься к карасям?

— Ну, они не звери, без взаимности… — быстро сказал я, опасаясь слов: «Почисти мне рыбок. Кулёк в раковине».

— Значит, есть ты не будешь? — недовольно сказала тётка.

— Может, чаю? — промямлил я.

— Кефир полезнее, — непреклонно заметила тётка. — Сядь.

Мне удалось расчистить себе место за столом.

— Недавно спрятала кольцо, мне сказали в землю прятать хорошо, но куда зарыла… забыла, уставшая была. Ты представь — закопала и забыла.

— Прямо как собачка, — безрассудно заметил я и припал к кефиру.

— Вот не посмотрю ни на что и таки надаю тебе по мордасам, — несколько мечтательно заметила тётя Ада. — Как только язык и повернулся, скотина. Сравнил… Сам ты щеня слепое.

Я посмотрел через стакан на свет.

Кузина моя, дочка тёти Ады Боба разводила цветы. Рука у неё была лёгкая, магазин «Фиалка» в цоколе дома, так что цветов в их кривоквартире было несчётно, как и горшков цветочных.

— Давайте найду колечко, тётя Ада, не ругайтесь, — сказал я после изучения молокопродукции.

— Я тут сама ничего не могу найти, — важно сказала тётя Ада. — Где уже тебе, злыдню.

— Злыдня прощаю, — мирно сказал я в кефир.

Тётя Ада презрительно поджала губы и бросила к моим ногам полцарства:

— Ну, попробуй, пошукай, — процедила она. — Хоть посмеюсь.

— Вы так и будете под руку говорить? — надулся я.

— Я всегда говорю, когда хочу и где могу, — завелась тётка.

— А во сне? — уточнил я.

— Разве на дежурствах — там без крика никак, — раздумчиво ответила она. — Так ты ищешь? Или дашь поспать после суток, черт тебя дери?

Я вздохнул и вытянул руку…

Обычно всё происходит почти моментально. А тут… Нет, всё как всегда: звон, удушье пересохший рот — но затем вместо видений и исполнения — ощущение недостижимого, невыполнимого и бесполезного, словно крик во сне. Погрешность, осечка, фистула…

Всё великолепие тёти-Адиной хрущёвки встрепенулось, будто деревянный конь в галопе. Зазвякала подвесками и замигала нестройно новомодная люстра «Каскад», затарахтела посуда в горке, распахнулся шкаф: оттуда торжественно вывалились: сапоги, пара коробок с летней обувью, куртка, клубки шерсти, шуба и какой-то барахляный узелок, немаленький и в пятнах. Затем из шифоньерной преисподней явилась моль, очень даже упитанная…

Последним торжественно открылся и зверски зарычал «Саратов» — маленький и шумный тёти-Адин холодильник. Подумав, он громыхнул нутром и, судя по звукам, изрыгнул миску— должно быть, на кухне получилось некрасиво.

— Всё? — спросила тёта Ада. — Можно лечь отдыхнуть? Или снова заколдуешь? Скажи сразу…

— Может, и заколдую, — потрясённо сказал я, наблюдая подрагивающие половицы. — А может, и нет. Не люблю прямые ответы. Не моё.

— Тебя бы хорошо под капельницу, — проникновенно сказала тётка. — Или вот как раньше. Лечили же током. А теперь почему-то нет, — добавила она с явным сожалением.

— В принципе, убирать тут недолго, — опомнился я.

Паркетины улеглись по местам совершенно, люстра замерла, шифоньер стоял нараспашку.

— Да всю жизнь такое, — заметила тётя Ада небрежно. — То холодильник откроется сам, то шкаф вывернется — пол ведь кривой. Разве что всё сразу не дёргалось ещё… И вот не пойму, — добавила она. — Это ж ты был на балконе сейчас? Тут и там? Зачем?

— Не могу сказать, испугаетесь, — отвёл от себя расспросы я. — Давайте допьём кефир спокойно, вы мне доскажете. Заодно…

— Их можно вывести вон, — спокойно сказала тётя Ада и прихлопнула моль в сантиметре от меня. — Яблоками. Сейчас яблок ещё много, сезон. Симиренка всякая и привозные можно взять — надо знать у кого, чтоб не просто взятое какое… Можно нищим раздать, это хороший рецепт, пять нищим — одно себе. А можно вот, как бородавки, говорят, действует. Слыхал?

— Всё время слушаю бородавки, шепчут гадости.

— Четвертинками яблока: четвертинку привязать к бородавке, три зарыть, сказать: «Трое едут на коне: курячу жопку беруть себе!» — и через неделю от бородавки ни следа. Те, трое — верхом которые, послушают.

— Конь, конечно же, чёрный? Или дохлый уже? — неделикатно спросил я.

— Призраки ездют на чём хочут, — безмятежно отозвалась тётушка. — Ты же от них спасаешься?

— Что мне будет за ответ? — спросил я.

— А вот что найдёшь по горшкам, кроме колечка, то и возьмёшь, — сказала тётя Ада. — Ладно, пойду на кухню, гляну-выкину с кастрюль, потом в душ. Постели мне у Бобы после дурости своей. Лягу.

И она покинула кривую комнату.

Я легко нахожу потерянное, вижу мёртвых, вещие сны и радугу после дождя, ещё я неравнодушен к деньгам — как все, все родившиеся в подлунном мире, особенно в субботу.

— Значит, искать, — сказал я сам себе. — Искать колечко… в цветах… в корнях… Что бы такого сказать колечку? Выйди на крылечко? Блинский блин… Ну, давай тогда: «Колечко, колечко — выйди на крылечко».

Никто ниоткуда не вышел. Было слышно, как тётя Ада в ванной уронила зубные щётки. Весело свистнула какая-то электричка на недальней железной дороге.

Я посмотрел на цветочные горшки, они мирно стояли на подоконниках и двух специальных полках, намертво прибитых к откосам — поперёк окон.

… И оказался среди зноя. И песка. Очень белого и мелкого. Стрекотали кузнечики. Но стрижей не было в пустом и очень ярком небе. Это означает осень. Эмиграция пернатых, значит. Но пижма цвела и пахла летом всё ещё. Здесь, на белом песке, неподалёку от дороги, топорщился подорожник, цвёл неунывающий цикорий, и ласково сиял царский скипетр, в просторечии коровяк.

Я услыхал, как смеются дети, несколько… много…

Сразу за пригорком, на лужайке, среди корявых сосенок, открылась мирная картинка.

Дети. Полтора десятка или больше.

Слышна была канонада, очень далекая. И виден был дым. Рядом — жирный и чёрный, но вслед ветру, в другую сторону. И далёкий — за соснами и песком, тёмный мазок на лазури. Неподалёку кто-то плакал. Нехорошо, утробно. Выл.

Оказалось, плакала женщина — темноволосая, ещё молодая, с короткой стрижкой. Рядом с ней, как заведённые, всхлипывали три девочки: одна повыше и постарше, тёмно-русая и сероглазая, с фунтиком ежевики и измазанная ею же; вторая вся такая японская миниатюра — мелкокостная, худенькая. С охапкой луговой травы в подоле. И совсем маленькая, сплошные светлые локоны — с палочками в руке. Девочка пыталась сплести что-то из них. Палочки гнулись и не ломались.

— Лещина, — сразу подумал я. — Где только взяла…

Женщина на них и не глядела.

Все они рыдали посреди дороги, песчаной. Женщина на коленях. Девочки стоя. Чуть поодаль стояла ещё дама: пожилая, почти старуха. Уже мне знакомая.

— Аглая, — сказала она, дождавшись паузы во всхлипах. — Ну что ты, право… как за покойником.

— Следочек, — сказала первая женщина — та, названная Аглаей… — Следочек!

Через плечо у неё был ремень от сумки, в каких носили противогазы когда-то, женщина порылась в ней, достала жестянку, открыла и вытряхнула что-то из неё. Не глядя.

Мелочь из коробочки полетела в разные стороны, словно брызги. Что-то докатилось до меня и спокойно легло рядом, наполовину утонув в песке — мелком, белом, чистом.

Девочки молчали. Дети неподалёку обступили невысокого кудлатого конька и тормошили гривку его молча.

Я выловил из песка медное колечко с бирюзой. Не кольцо, показалось мне. а чистый глобус — параллели, меридианы, волн сияние синих и зелень гор — прохладная… Только маленькое всё, почти неразличимое. если не всмотреться.

Женщина тем временем что-то аккуратно положила в жестянку — что-то похожее на комок земли. Встала. Отряхнула юбку. Прошлась вдоль кромки битой тропы — нагнулась, сорвала подорожник. Прикрыла им то, в коробке. Потом ещё и платком накрыла носовым. Малюсеньким. Закрыла коробочку, перевязала её косынкой…

Старшая спутница смотрела на неё сосредоточенно.

— Аглая! — повторила она. — Галя! — Очнись, одумайся. Чем ты руки пачкаешь? Ведь дикое язычество.

Та оглянулась, поправила косынку на коробке, затянула потуже.

— Ты же дочь священника, — закончила совсем тихо старшая.

— Он Пётр, — ответила младшая, черноволосая и упрятала жестянку с песком в наплечную сумку. — А Пётр возвращается… Или ты забыла?

— Что ты, право, шпильки матери подпускаешь, — вздохнула старшая. — Моё дело — упредить…

— Пошли, мама, — ответила женщина уверенно. — Тучи вон повсюду. Ветер. Может, до реки и успеем… добраться. Не прилетят…

… И грянул колокол…

— Думала — потерялося давно. Или пропало при переездах… А оно тут… Давно, видимо. В земле, значит, — говорила тётя Ада каким-то необычно миролюбивым тоном и вздохнула. — Интересно, с откуда? Это ведь папа привёз с польской кампании всем нам… До войны ещё… Сказал: безделушки девочкам, грошовые, сказал. Сказал: купил за медные деньги медные кольцы… Смеялся. — Она вздохнула. — Тогда казалося, что бирюза в них была, — добавила она. — Другая вроде. Прозрачная.

За окнами прозвенели друг-другу скоростные трамваи — поравнялись, видимо. В город и из города. Через невидимую реку и под мост.

— Потом бирюзинка выпала, — сказала тётя Ада. — И мне знакомый мастер мамин поставил другой камушек… Сказал: павлиний глаз. А потом и колечко пропало — я так думала: мама выбросила. коробку. Уже война была, там много чего с концами пропало… Так ничего от подарения и не осталось. Плакала я за ним. А оно — вот. Хоть вроде и не то. Мое было заметное, а это мелкое. Видно, Лалькино. Она с ним долго носилась, вот в осень, как ты родился, оно у неё треснуло, да… Ничего не меняется, — подытожила тётя Ала внезапно. — Осень всегда вот… А люди в первую очередь. Я постоянно была командирша, например. Потом жалела. Иногда.

— Да ну, в пустой след же, — брякнул я, расправляясь с кефиром.

— Чтобы понять за пустое, знаешь, сколько времени надо? — важно спросила тётушка.

— Пол-урока, — сразу ответил я.

— Вся жизнь, дурень, — незлобиво заметила тётка. — Ты вот восемь что делать любишь?

— Спать медведем. Но другие люди просто кофе пьют, чтоб глаза приоткрылись.

— От него судороги в тонком кишечнике и отпадает эмаль. Говорю как медик, — бесстрастно отозвалась тётя Ада. — Я сейчас не про то…

Она побарабанила по клеёнке пальцами и посмотрела невидящим взглядом сначала на меня, потом на собственный стакан.

— В осень всегда вспоминаю войну. Так чего-то ярко. Вот я было потеряла ключ… Побилась с полицаем.

Я насторожился.

— Был тут один паразит, Пацура. «На вас, — говорил всё время, — был донос. Несите спирт». Конечно, давали ему самогон, многие желали сдохнуть. Так вот, эта свинья пьяная, Пацура, ко мне, школьнице, прямо на Сенке прицепился. Пойдём, говорит, на сборный пункт. Надо кому-то и в Неметчину ехать.

— Вы же в школу не ходили? — вмешался я.

— Ты просто глист дотошный, — сказала тётя Ада. — Чтобы она сгорела та школа, к чертям собачьим, и провалилась!

— Да! — обрадовался я.

— Оттуда, из школы этой, в Неметчину как раз и угоняли. Сначала всех переписали. Потом песни немецкие выучили. А потом — привет, и Гитлеру в самую пасть.

— Ничего не изменилось, кстати, — поддакнул я. — Ну, только так, на поверхности.

— Никакого сравнения, — проронила тётя Ада.

— Одно и то же гестапо, — не сдался я.

— Ну, я тогда вырвалась, а всё потому, что ножницы вынесла продать портновские.

— И как?

— Да никак. Он меня за косу, а я не растерялася, ножницами чик, а они громадные. Паразит с косой в одну сторону, а я дворами, дворами — в другую. А косу жалко, хорошая была, вся белая.

— Это в каком смысле?

— В известном. Я сначала белобрысая была, а потом, как косу обрезала и стрижку от вшей сделала налысо, чего-то потемнела, аж узнавать перестали. До того сидела дома в заточении или к Иде ходила, на крышу, поливать кабаки. Она там развела колхоз в корытах. А потом, к осени — цвет сменился, плен закончился домашний, кинулась шастать. Ида очень благодарная мне была в этот момент.

И вот я пока дома сидела, всё заметила, хотя бабушка мне зубы заговаривала, но я всегда вижу, где свадьбы собачьи. Был тут один такой, прихвостень немецкий, итальяшка какая-то, Франц звали, собачье имя просто… — Тётя Ада стянула с волос полотенце, разложила его по плечам и спросила прямо:

— Ты постелил мне? Нет? Так и знала!

— Бегу-бегу, — быстро ответил я. И отправился в смежную комнату, разбирать Бобино ложе.

— Ну так вот… — продолжила не видимая мне тётя Ада. — А знакомства всякие бесстыжие начались сразу, как папу на смерть проводили… Ты ж знаешь, как мы от войны утекали… Аж на Волчью гору. Мама говорила?

— Знаю! — крикнул я. — В общих чертах!

— Вот в чертях этих общих, собачьих, мы там и побывали, под горой этой, и главное дело — не гора, а кочка! Чуть нас там немцы в кашу не смолотили, а всё мама наша, бестолковщина. Только пыли наглоталися да барахло подрастеряли, всех дел… Зато папу видели, в последний раз. У него там неподалёку батарея стояла, на переезде, защищал железную дорогу… Каким-то образом нам навстречу попался, коника привёл, с каламашкой… Со мной поговорил отдельно, как со старшей в роду… И на войну вернулся… насовсем.

Я вернулся на прежнее место за стол и отпил кефиру.

— В общем, как до города добралися, до дому — едва помню, попухли все. Мама интернатских повела назад, в сиротинец. С этой тележкой в придачу, с плетёной. Рады были и счастливы, самых маленьких туда повтыкали. А мы, значит, лезем к себе. По взвозу. Трамваи не ходют, всюду отступления, пепел летает, гарь. И вокзал бомбят без конца. Хорошо, хоть с другой от нас стороны. Бабушка бодрится, начинает своё «Прекрасно, что ягод набрали. И ежевика чудо. А уж малина-ремантан. такая редкость. Придём — сразу варенье поставлю». А тут соседи навстречу, все с узлами, говорят: ужас, что было. Думали, вас поубивало! Оказывается, пока нас не было, прилетела бонба немецкая — и прямо в наш чёрный вход! Всё там переломала наскрозь, и крышу, и в подвал провалилася, лежит там, как свиня — блестит боками подло…

Тётя Ада отодвинула свой стакан почти мне под нос и закончила.

— Мы, конечно, медлить не стали, бегом к себе. А там всё в пылюке, и кошка в обмороке натуральном, но потом восстала… Мама полетела, чтоб хоть кого-то найти на починку стены, вход задний ведь развалился, да куда там. Все разбежались торговлю грабить. Одно хорошо — трубы не задело, бабушка даже ванну воды набрала. А тут уже и водокачку взорвали, и немцы вошли.

Тётя Ада вздохнула и поправила полотенце.

— Я поначалу хотела пойти в отряд пионерский, в подполля… Но проспала. А тут прибегают сапёры ихние фашисськие, и с ними Франц, командир носатый. А тут мама на порог, из интерната своего. Она тут носилась постоянно — их же немцы в майстерню выбросили, в домик во дворе, считай, что в будку… Так она у нас в дому всё пособирала: наволки, одеялы… всё-всё, до чего дотянулась. Сироткам чтоб. Свои же дочеря перетопчутся… Ну, вот — Франц этот, мама, и мы в придачу. Я всё сразу и поняла, он на неё глядел-глядел, чуть моргалы не выпали.

А потом, представь, зачирикали по-французски… Он сапёров вниз отправил, сам с ними сходил, потом солдатов отпустил, а сам к нам выдерся, аж на шестой этаж.

И говорит так, вроде по-нашему, а смешно…

«Эту дому запишу, как в аварию. Житве тут можно по желания. Выселением не будет».

И действительно, с наших двух подъездов никого не погнали, уже потом только… когда немцы тикали. Ну, вот. Пришёл ещё раз, пленных привёл. Те намастырили вход чёрный. Кирпичины повыносили и досками зашили. Бабушка им пшёнку отдала и сухари… Плакала очень. А Франц всё ходил к нам и ходил, огородами через развалину, чтоб не заметили. Иногда маму заставал… Вот тогда расцвет-кордебалет: достанет свою мандаринку и давай струны щипать.

— Мандолинку? — усомнился я.

— Так и сказала, — фыркнула тётя Ада. — А мама слушала. Улыбки улыбала. Нет, чтоб по харе и в двери… Как-то раз, — тётя Ада попыталась было дотянуться до стакана с кефиром, да не смогла, стала крутить в руках ложечку чайную. — Получилось, я не спала и слышала. Всё. Всю свадьбу собачью! Он ей начал: то-сё, увезу. «… Там совсем другое небо, но вокруг все говорят похоже: я здесь слышал наше слово „паляница“… Ну, не молчите. Впрочем, вы же не знаете… Все мои погибли… налёт… пожар… не спаслись… Называется Триест… Можем и девочек вывезти, и маму, решайтесь, Аглае», — смешно имя коверкал.

А она таким голосом грудным ему: «Что вы, замужем, не могу…» Тётя Ада отшвырнула ложечку прочь.

— А после, видимо, смогла! Я их из виду потеряла было. От полиции спасалась, пряталась. Не то, что мама твоя… Кружевами не приторговывала. А боролася! И упустила…

— Ну… — начал я.

— На Луну, — ответила тётя Ада. — Ты слушай. Вот это, как немцам припекло, у них озверелость настала — погнали Франца нашего за моря куда-то, служить гитлерские службы. Затосковал с таких вестей он, видимо. С последнего поднемецкого лета и мама как знала что-то. Про папу… Карточку его спрятала на низ стола, бабушке велела в поминание переписать, видно, ей весть была или что. От тут у них с этим франтом сапёрским склеилося… Я её подстерегла и при всех сказала: так и так, как наши войдут — сделаю заявление. Изменила отцу. Спала с немцами. И пусть народ решает, как с ней быть.

А тут Идка с крыши сползла… К печке. Она как придёт — сразу к печке… От кахеля отлипла и ко мне. Вплотную. В штанах комбинезонных, бабушка ей сочинила, на собачьем меху. Подходит в своих штанах, шо мешок, и в валенках, мерзляк страшный, и говорит, злыдня:

«Только попробуй…»

Я ей в лицо, смело: «И что ты сделаешь?»

А она: «Будешь спать, заколю тебя… Спицей. В глаз».

Ну, я сразу поняла, что она чокнулась — всё правильно, такое пережить… Хотя Лялька вон абсолютно при памяти… Внешне.

— Кхм! — высказался я.

— Не чмыхай! — грозно сказала тётя Ада. — Я ужеж доскажу. Бабушка развела там мироучения. «Не стоит филёрствовать, Ариадна. Доносить на мать непростительно», — и такое всякое, фребелическое, да я ушла, отмахнулася.

А потом… потом… настала свистопляска, немцы, чёрть их бери, драпали, полицаи пьяные ходили и день, и ночь… Мама из интерната не высовывалась, прятала своих, самых взрослых, у монашек, чтоб не угнали… А к нам раз, и явился Франц — в сраке глянц, и говорит мне чудным своим языком: «Ариадно, прошу тебя, заходи до мамы, до пани Аглае. Датеш маме то пизмо, — и суёт мне в руку конвертик махонький, а потом. — Прошем те, быстро лети. Машина чека едино оро». Между прочим, чтоб ты знал: «оро» — это час. Я, конечно, пошла, только на крышу. Там в Идиной каморке посидела. Съела семечки белые, она там собирала на рассаду, вниз посмотрела.

— А там что?

— Конь в пальто мечется, вот что. Потом в машину сел. Я в них лушпайками кинула, да промахнулася. Ну… машина гудела, гудела, а потом уехала. И я сразу пошла за мамой тогда. Записку ей отнести. Несла, несла и потеряла. Это я уже потом поняла — потеряла, потому что налёт был, и стреляли очень. К тому же трамваи не ходили, ногами всё. А мама меня сразу выставила вон. Нашипела.

«Ты зачем явилась, — сказала, — теперь иди, или у монашек укройся, или домой скорей. Тут у нас без конца немцы шастают, и полицаи тут же морды суют. Заметят, облапают или угонят!»

Ну, я и пошла. Тут на меня Килинка напалась… Эта, от голодовки спасённая мамой, коза безрогая. Представь! Затянула под ихнюю лестницу, к окну этому слепецкому, где мама спала, и давай в лицо мне лаять:

— Де послання?

А я ей: «Где было, там нету. Отстань, идиотка».

А она:

— Ти що, ти що, викинула?

Помолчала, глазищами меня своими всю общупала, и как заорёт шёпотом:

— Що ти наробила, що ти накоїла, хто тобi дозволив це, xiбa мала право, вража дiвка![110]

И драться… Она всегда напролом была, и с кулаками. При этом шклявая — от злости, думаю. Ну, я её общей массой одолела, конечно. Хотя ушла вся подряпанная и с синцами. В гостях у мамы побывала, называется. Я и вернулась, чтоб всё сказать. Во накипело! Сразу и маму увидела — с полдороги, за забором, с курятником этим её сиротским. Подозвала и рассказала, что были письмы, а я их потеряла.

— А она вам что? — спросил я.

— А что она могла мне сделать? — раздумчиво спросила тётя Ада. — Яже за забором, и без того поцарапанная вся. «Иди, Ада, домой, — сказала. — Всё, что могла, ты уже натворила». Вот.

— И мне пора, — отозвался я вслед тётке. — А то вот-вот, и вечер. А я… а мне батон купить надо, наверное. Или хотя бы рогалик.

— Говорили-балакали, сели и заплакали — я не уловила, ты чего шукаешь? Алиска сказала — ищешь чего-то. Ведёшь расспросы. Это в школе задали?

— Почти что, — радостно завёл я. — Реферат на ключевую тему.

— Это ты получается что на уроках не был? — между прочим, спросила тётя Ада. — Звонила перед тобой Алиска, сказала диким голосом: «…он был странный. Снова». И трубку кинула. Жаль. Я б её расспросила про кисель. Ты знаешь за её кисель? Последний?

— До сих пор не знал, — опасливо заметил я.

— Значить, — сообщила тёта Ада, — слушай сюда. Звонют. — Она сняла с плеч полотенце и кинула за спину, не глядя. — Звонют, значит, они мне, сообщают радостно: «Ада, приходи на кисель! Купили шесть пачек, варим!»

— Нет… — начал я. — Нельзя с гороховым супом перепутать. Невозможно.

— Тоже так думала, — подтвердила тётя Ада. — Но второй раз позвонили…

— Боже, — просипел я.

— Ага, страшно? — игриво переспросила тётка. — И меня чуть переляк не схватил. Жешка кричит в трубку: «Ада, в кастрюле всё белое! И лезет!» Потом Алиска телефон перехватила, говорит: «Что-то не то! Сладкий запах!»

Думала, со смеху помру.

— Ну, и? — осведомился. — Что они сварили? Клей обойный?

— Космос, — авторитетно сказала тётя Ада.

— Миллионы солнц, — вспомнил вслух я.

— Крем заварной, — сообщи ла тётя Ада. — Получилось густо, сказали. Еле в ту кастрюлю упихали.

— Да ну, — ответил я. — Теперь только выбросить.

— Это ты так думаешь, — заметила тётя Ада. — А они напекли блинов, смазали тем Космосом и съели! Меня звали, два раза.

— Забоялись вы? — поинтересовался я.

— Им сказала: спать ложусь, бо на сутки, — ответила тётя Ада, — А тебе повторю: не прогулюй. Сейчас не война, это тогда была школа немецкая.

— Там до сих пор гестапо сплошное, чтоб вы знали.

— Язык у тебя сплошное это вот, ну, что ты мелешь?

— Мелете вы, а я спрашиваю…

— И что?

— Где спасибо за колечко?

— Не то нашёл ты, всё равно не то, — заявила тётя Ада и поджала губы. — Моё было с трещинкой. — Но и за это спасибо, буду носить даренье папино теперь. Не сниму до смерти… Так скажи мне, Сашка, что ищешь, за чем припёрся, по глазам вижу корыстным твоим. Наверно, уже весь близорукий от книжек этих.

— Я… — начал я. — Тётя Алиса сказала у вас ключ есть, старый…

— Да сказано тебе, полоумному, теряю я их, — раздражённо сказала тётя Ада, — С детства самого… Теперь свой — и то на шнурке ношу на шее, как девочка-дурочка, а тут: как здрасьте «старый», до сраки две… Даже вот папа, и то — нарисовал в нашей квартире, там, где вы сейчас, — на коридоре, прямо на стене, ключарню такую: домик, а в нём виден ключ и гвоздики прибил, чтоб мы их вешали. Так и вешали, а как наши зашли — ключи и пропали. Замки менять пришлося… Дядя Боря когда вернулся, ну… Всё, устала я от прошлых. Как ты рождение отгулял?

— Весело, — ответил я. — Послезавтра и вы приходите. Возможно, спляшем.

— Может, я грустная буду, чтоб плясать, — резонно возразила тётя Ада.

— Лучше быть счастливым, — небрежно сказал я уже из коридора их кривых хорóм. — Постоянно.

— Так можно и засахариться, — как-то суховато заметила тётка. — Всё забыть, растратить. Организьм не зря придумал желчь… Ну, иди себе, в добрый час… Катай.

— Пусть приснится рай, — ответил я.

И пошёл: вниз и вон из подъезда, потом через остаток бульвара, половину площади, шумной с утра до вечера, и подземный переход. На трамвай и домой.

Сенка выглядела притихшей и довольной. После Торгов она всегда так делает.

— Купите букет, — предложила продавщица хризантем прямо на остановке. — А то видите…

— Дождь натягивает, — важно ответил я. — Погоды больше не будет. Заберу два. За три.

— Ну и ладно, — сказала довольная тётка. — Добирай. Я хоть на электричку успею. На Билу.

Я забрал два оставшихся.

— Сажала эту вот мизмарось[111]… — напутствовала меня торговка. — А поднялось такое от. Невирне.

— А мне нравится, — ответил я. — Цвет глубокий. Просто коралл.

Дома было темновато после улицы, и особенно в коридоре. Я выгрузил всё нужное, выбросил всё ненужное и поставил хризантемы в вазу, даже воду не забыл налить. «Обрадуется, — подумал я про маму. — Хотя, конечно, не пионы…»

И зажёг свечки, три. Смеркалось. Я накормил хищника. Одиноко поел борщик… Заварил чай. И, чувствуя прилив сил, почти собрал Рутавенок. Не так уж это и сложно, хотя советуют «исключительно на голодный желудок». Враги мои пусть на голодный желудок ветки кладут, только так.

Я привязал к Чимаруте по очереди все пять символов. Эфтину вербену, взятую, не выкопанную, видевшую звёзды — для внешней защиты. Петушиную голову, от сахарного, кстати, петушка, ну, не без смолы, пришлось растапливать на балконе в форме… Очень дымное дело — чтобы разогнать силы тьмы… Голову эту следует пробивать кинжалом, но у меня кинжал отдельно, гвоздь расплющенный и заточенный — очень удобно, чтобы поразить врага. Луну со змеёй сделал сам: двадцать копеек и кусочек медной проволоки. Разогреть, разрезать, расплющить, назвать Луной, припаять проволочку, остудить…

Оставался ключ, так и не найденный. То есть знания.

— Такое впечатление, что ответ под носом, но не вижу… А почему? — поразмыслил вслух я после борьбы с Альманахом.

И тут ожил телефон. В смысле: сначала всхрапнул, затем длинно похрюкал, потом зазвенел яростно, словно сигнализация. Я почти подпрыгнул… Обрадовался, что включили… Уже думал позвонить на третий этаж… Казалось мне, я видел в плафоне пыль — это могло стать началом долгой беседы.

— Алё! — радостно крикнул в трубку я.

— Шедйуен, — гулко и визгливо сказала трубка, — шедйуен… Ясмеребодым…

И начался хохот. С повизгиваниями. И шорохом на линии замогильным каким-то, просто песок на крышку…

— Не смешно! — крикнул в ухахатывающуюся мембрану я.

— Оншемс! — крикнула в ответ трубка очень похожим, искажённым голосом, и связь пропала.

Телефон умолк, и сколько я ни дул в трубку, ни клацал рычажками, ни включал и выключал — результат был один и тот же. Тишина. Гробовая.

— Майстер! — хором пропищали пряники. Я вздрогнул. — Ты хотел увидеть, майстер! — продолжили они.

— Было бы неплохо, — заметил им я, всё ещё отмахиваясь от скрежещущих в голове «оншемс».

— Тогда закрой глаза, — сообщила сова. — Сразу всё и увидишь. Могу завязать…

— Ну, поухаживай за мной, — смилостивился я и закрыл глаза. Вскоре ощутил я на глазах что-то, вроде бархатное, но мягче — как перья… Стало прохладно. «Наверное, форточка», — подумал я. — А помещение зачем выстуживать? Я ведь всё вижу! Ничего? — крикнул я, спустя минутку. В ответ раздалось молчание: ни двойки за окном, ни рам, чуть вздрагивающих от ветра — ничего. Один туман снаружи — сплошной, спокойный, светлый. Я встал с кресла. В квартире было ясно ну, туманный полдень в октябре… Свет и покой. Осень спускается…

Я прошёл по квартире… Почудилось, что играют на фортепьяно и поют… Романс. В два голоса. Так же мгновенно мелькнул и погас солнечный зайчик в коридоре, где света сроду не было, никогда.

Я вышел в коридор. «Тамбурные» двери выглядели по-другому, какой-то из них не хватало.

«Солнечный зайчик» блеснул у дверей. И я услышал, как что-то звякнуло… вроде связки ключей на поясе… По коридору пришлось идти долго… Всякий раз, как я протягивал руку светляку вслед… оказывался вновь у знакомого «непохожего» тамбура. В тишине и свете.

— Покололо колотило… — вдруг выпалил я призабытую считалку. Сверху, с самого серого неба в полутёмный коридор вдруг упали яблоки, две штуки, и поймали беглеца — начали светиться… А ногам моим стало холодно, я решил не смотреть вниз. — Ниточка, голочка… — продолжил я другую считалку. Сверху чинно посыпались новые яблоки — очень красные и крупные, падали они вроде камней — гулко, плотно и не катились никуда. — Синя соколочка… — продолжил я, всё больше не чувствуя под ногами ничего, кроме холода — и перепрыгнул на ближнее яблоко, выросшее до размеров неплохой капусты и принявшее вес мой легко. — Щука-карась! — сказал я очень громко и допрыгал по яблокам-великанам почти до самой двери… За спиной моей падали на пропавший пол новые плоды, неспешно. На месте вешалки виднелась сияющая, словно ртуть, картинка — дверца-ставенка, за нею ключик, самый обычный: сердечко на стебле, с простой бородкой. Ключик медленно вращался, словно в невесомости… Я протянул руку, толкнул податливую ставенку и забрал ключ.

— Чья потеря, мой наход… — буркнул я.

Что-то сверкнуло, пространство дрогнуло, будто дом наш налетел на рифы — я оглянулся. Яблоки висели, сияя сердечно, среди сплошного мрака. Далеко-далеко видны были тамбурные двери — одна из них светилась, будто за ней лишь только день…

— Гра почалась! — закончил считалку я и покатился вместе с яблоками по коридору, под уклон…

— Дож, лiм… — сказала, судя по всему, сова Стикса мне в ухо.

— Цибiлiм, — ответил я. Сова сняла с меня повязку.

Я сидел в кухне, на полу. С ключом в руке.

Осталось прикрутить его к Рутавенку, что я и сделал под шёпоты пряников.

— Гимарута гармала, — сказал я, торжественно, нацепив находку на рутку. — Во имя Ключа, Змеи, Луны и Сердца Иисуса, Святыни Божией. Прошу, хочу и требую. Защити, укрепи, направь. Речь проста и жертва чиста. Гимарута граволас. Слово сказано и дело сделано. Амен.

… Не так и просто запомнить все имена руты, конечно, но если поклониться ей и добавить сладкого, плюс, например, воск — дело верное, Альманах говорит о нём вскользь. А я считаю, что запечатывать обереги воском можно и нужно. Не всё же суровая нить…

XXV

… рыбчин, дыбчин, клек.

(считалка)

Скоро Михайлов день. Можно будет чудить. Хотелось бы и до того пошуметь, но помню — нельзя, ведь такое место в любое время. Звяк-брязь, и пока не выйдет ангельский князь — увидишь-успеешь перед собою дым неверный, неупокойц с семи холмов и взгляд иной, чужой, змеиный. Те глаза будут светлее моего правого — густо-медовые, с чёрточкой вместо зрачка.

А дальше всякое пойдёт — белые мухи налетят, сонные шёпоты явятся и непевные прибудут, а с ними вражья сила — вся из восьмого вэ.

… Я оказался в дюнах. Низкое серое небо, жёсткая от соли низкорослая трава, и большая вода — где-то неподалёку. И песчаные холмы… Люблю дюны: они движутся — к морю ли, прочь от него, лишь бы танец. Если б не сосны…

— Здесь идёт дождь? — удивился я. — Никогда не знал.

— Время идёт, — сказала Вальбурга, в этом сне живая. — Неужели ты не слышишь?

— А как же… — ответил я и проснулся. В кресле, на кухне…

За окнами было темно, по стёклам молотил дождь, в дверь стучали. И довольно громко. Я побежал открывать — босиком по холодным половицам через всю квартиру. Безо всяких предосторожностей, заклятий и прочей небывальщины… Споткнулся в коридоре о кошку, уронил на ногу зонт и открыл двери нараспашку. В конце концов…

— Хорошенькое дело, — сказала из темноты мама и вошла. — Ты, оказывается, дома… Я как чувствовала. Звонила, звонила… безрезультатно. Ладно, решила, доберусь сама. Пока трамваи ходят. А тут, уже в подъезде, вообрази — выяснила, что ключ пропал! Звоню в дверь — и тишина. Стучу — только кошка с той стороны отвечает жалобно. Думала уже к Флоре зайти — через два двора же, так погода портится. Решила постучать ещё раз… Ты что, опять в сад свой ушёл? Ну, здравствуй!

— А в саду, между прочим, ещё хорошо, — нашёлся я, — Правда, может быть дождь.

— И ничего страшного, — тут же заметила мама, — можно куртку прихватить. Или переждать. Было бы где. Чтобы пойти в другой раз.

— Другой раз не пойду, — мрачно ответил я. — И тебе не советую. Привет…

Мама сняла пальто и посмотрела на меня внимательно.

— Что? — спросила она. — Трудно было одному?

— Иногда, — ответил я. — Почти… Очень. Даже не… Ох… — тут я замолчал совсем. Из кухни что-то выкрикнула Бася, призывно.

— Значит, я успела вовремя, — улыбнулась в полутьме мама. — Давай я, наконец, дверь закрою, дует что-то очень сильно. А ты всё-таки свет зажги, а то сплошной кротовник.

— Свет, — тускло сказал я. И даже в ладоши хлопнул. Мы оба прислушались. На площадь въехала двойка: вся сплошь шипенье, звон и искры.

— Получился полусвет, — констатировала мама. — Я и сапоги снять не успела.

— Это не совсем прилично, полусветы эти, — заметил ей я. — Сейчас принесу свечечку…

— Что ты всё время выдумываешь, — рассердилась мама, — какая ещё свечечка? Свет зажги!

— Зажёг, — мрачно ответил я.

И для убедительности пощёлкал выключателем несколько раз.

— А счётчик проверял? — быстро поинтересовалась мама. — Пробочки?

— Приходило Горэнерго, — торжественно сообщил я. — Один в спецовке и вторая в шапке белой…

— И что? — спросила мама.

— Все пивом пропахшие, — доверительно сказал я. — Насквозь. Рты чёрные. И вырубили нас с помпой, то есть с пломбой. За неуплату и выкручивание дисков… Так и сказали: «Крутитеся не в ту сторону, а с виду приличные. Отжеж…»

— Я должна вымыться с дороги, — тревожно сказала мама. — Обдумать положение.

— Это с древности так делают, — брякнул я. — У греков. Там тоже, как приехал, так и в ванну — а потом труп нашли. Там же. И вода остывшая. Читала ведь?

— Римляне мне ближе, — томно заметила мама. — Библиотеки в термах! Ты только подумай!

— Думал уже, — буркнул я, — бесхозяйственная сырость. На что у ник каталоги были похожи… Что угодно могло завестись.

— Просто как в столе у тебя, во всех ящиках сразу, — вздохнула из-за двери мама и включила воду. — Собери мне что поесть. Я после этого поезда бесконечного сама не своя… А почему в ванне яблоко?

— Купалось! — крикнул в ответ я. И пошёл готовить ужин, себе и маме.

При свечах. Три перемены блюд. И чай.

— Ну, — сказала довольная мама в конце трапезы. — Вымыта я дочиста, накормлена досыта, вся в добре и холе, можно сказать — проси, чего хочешь.

— Уговор? — не поверил я.

— Ну да, а что ещё с тобой делать, — легкомысленно согласилась мама. — По губам вижу, что-то хочешь выпытать. Разобраться…

И она со вкусом доела гренок.

— Давай разберём квитанции, — подогрел интригу я. — Для начала. Хочу кое-что уточнить. А там решим… Я вопросы подготовлю. В порядке возрастания.

— Я даже и не знаю, — начала мама…

— Зато я знаю, — подхватил я, — расскажешь мне о том, что найдётся.

— Где? — неохотно попыталась слукавить мама.

— Да вот буквально тут, — скромно заметил я. — И пододвинул к ней пряничное принесение. Старую вещь. Тёмный, местами вытертый футляр размером с толстую книгу, даже две. Мужской несессер. Одутловатый, кожаный, чёрный.

— Это ещё бабушкин, кстати, — любовно сказала мама. — Моей бабушки… А всё как новый. Обет она нарушила из-за него. Так получилось, случайно. Ужасно в детстве было слушать про это… просили повторить страшное, дрожали. А потом… потом такой ужас навалился на всех… Что даже и слов таких нет.

— Как раз есть, — настойчиво заметил я.

— Есть, да не про вашу честь. Ага, вспомнила словечко это её, — и мама потрогала молнию на боковинке несессера. — Бабушка моя говорила на всякую такую застёжку — бегунец. Чуть не лопались мы со смеху… Всё казалось — несерьёзное слово. Она на разных языках умела. И от этого была большая, кстати, польза. При немцах… И потом готовила нас к экзаменам всяким. Обучение достойное оказалось, — мама вздохнула. — Фребелевский институт, — сказала она. — Знаешь что это?

— Оттуда фребеличек выпускали, — поддакнул я, — на Божий свет.

— Девушкам трудно было образование получить, — гнула своё мама. — А она ведь была… поповская дочка. Это значит, без пяти минут бесприданница. Но вмешалась Фортуна.

Я задумчиво вскрыл гороховый стручок.

— У бабушки была крёстная, состоятельная дама, — продолжила мама, — из знаменитой фамилии какой-то. Чудным именем звали — Антея. Бабушка говорила: «Сама себе выдумала, крещена была Анфисой», — но проверить невозможно, ты же понимаешь — всё переменилось. Женщина эта была бездетная, но удачно замужем — овдовела раза три.

— Просто повезло, — ответил я и предложил маме горох.

— Тоже думала об этом, — согласилась мама и взяла стручки, не спрашивая. — А третий муж её был совсем не нашего Бога, но при деньгах. За границей совершенно… Вот она к нему уехала. Поначалу совсем, но после вернулась — навестить, разузнать, что тут и как, заодно большое участие в бабушкиной судьбе приняла… Всё же крестница красавица выросла, как в сказке. И в учении неплоха. Свозила её крёстная к себе в имение для начала. Ну, к третьему мужу. Оказалось — просто дом большой, но старинное всё. И сад с фонтаном. Бабушка называла мне страну такую — Лорень. Думаю, она что-то перепутала или намеренно… Рассказывала нам, дескать: люди там и по-немецки говорят, и по-французски, ещё про чёрные чепцы разговор был… Грёзы какие-то. Ну, вот… В этой Лорени был город Нанси…

— Начало песенки напоминает, — живо подхватил я. — Осталось у короля что? Спроси! Шалон, Орлеан, Бо…

— Там про другой город, а из этого Нанси они съездили в Париж…

— Конечно, за шляпами, — фыркнул я.

— Вовсе нет, — оскорбилась мама, — почему сразу шляпы? Шляпы повсюду, а они Сорбонной интересовались, чтоб ты знал. Но оказалось препятствий много. Бабушка даже какие-то курсы ходила слушать, приобщалась. И в Париже встретила мужа себе… Представь себе, где?

— В метро?

— Вот именно, — торжествующе заметила мама. — Под землёй! У неё колечко с руки упало: так разыскал под всякими ногами французскими, платком обтёр и подал.

— Наземное метро — в Берлине, — заметил я. — У нас тоже есть…

— То есть, конечно, он ей был ещё не муж тогда, так… заинтересованный. Выпустился из семинарии, а приход ещё не получил. Он какую-то возможность тут выиграл. На изучение в Париже рукописей. Стипендию от сахарного короля, вот! Диссертацию писал про мистиков. И написал, представь себе! Не то, что некоторые…

— Какие это такие некоторые? — мрачно осведомился я.

— Которые не знают, где тире поставить в сочинениях, — сердечным тоном ответила мама.

— Где его не поставь — оно всё равно прочерк, пауза, молчание, — ответил я.

Мама посмотрела на меня, как ей казалось, пронзительно. В ответ я подлил ей чаю.

— Ну, вот… — продолжила мама. — Побывала она у крёстной, послушала курсы какие-то. И домой. Но перед тем встретилась с мужем будущим ещё раз…

— В синематографе, наверное? — попытался пошутить я.

— На вокзале… — ответила мама. — Очень, кстати, красивая история — он ей книгу подарил в дорогу. Встретились в книжном магазине, на вокзале.

— Не бывает таких магазинов, — твёрдо ответил я. — Выдумки. Миф.

— Это ты так думаешь, а на самом деле есть, — не менее твёрдо ответила мама. — Ну, вот. А потом он её разыскал, тут уже. Он же попович, да и она из таких же, ещё и в одном городе… Когда явился, она в саду была, вишни собирала. И сказала, что пока дерево не оберёт — вниз не спустится. Так он вверх и полез! На вишне предложение и сделал. И ведро помог донести.

— Вот она, любовь, — заметил я. — Сразу груз. А когда серьёзное начнётся уже? А то всё чепуха: вишни, несессеры, паровозы — небыль сплошь.

— Ну, хорошо, так и быть, — ответила мама. — Будет тебе и серьёзное, и чепуха два раза.

— А можно страшное? — нетерпеливо переспросил я.

Черный зверь сверкнул жёлтыми очами на свечку и уютно мяукнул из кресла.

— Вот и я о том же… — согласилась мама. — Страшное нам ни к чему. Ладно. Бабушка Нана родилась здесь, можно сказать, недалеко. За красным корпусом совсем вниз. В усадьбе их теперь большой дом, новый. Как раз на месте… сада и остального всего. Там всё в гражданскую сгорело, прямо вместе с жильцами. Снаряд внезапный и… Но о страшном не будем, нет.

И мама открыла несессер. Решительно. Молния на его боковине отчётливо сказала «др-р-р». Навстречу нам явились квитанции, шпилька, пыль и трамвайный талончик.

— Зачем ты напихал туда барахло снова? — строго спросила мама. Талончик не нашёлся, что ответить, и юркнул на пол.

— Счастливый он, — так же строго ответил я. — А этим не расшвыриваются! Теперь полезу искать счастье, и не просто, а со свечкой!

— Не забудь сжевать, — легкомысленно заметила мама.

— Стеарин не питателен, — ответил я и обнаружил под столом, кроме билетика, несколько гороховых побегов, вьющихся около ножки.

— Нашлась пропажа, — удивилась мама. — Надо же.

Я вернулся из подстолья со стручками в кулаке.

Мама разложила по столу горстку, как мне показалось, конфет. Такие вечно гремят, ведь их продают в круглых железных коробках, иногда перекладывают бумагой, но чаще — нет.

— Пуговицы старые, — продолжила она. — Вот где прятались, значит. Надо же… в прошлый раз не заметила кармашек этот. Эта вот, перламутровая, от вечернего жакета, был у меня такой, из обрезков отрезов. А эти бабушкины, старинного дарения, янтарные. Когда маленькая была, всё казалось — пахнут мёдом. И летом. Один раз, говорили, Ада ухватила — ив рот! Чуть не подавилась. А вот эта, пуговка-цветок… Как-то раз пришили мне на праздничное платье — вроде брошечки, и от сглаза тоже. Уверена была, что он — пион. Люблю их.

— Неряшливые цветы, — отозвался я, — хризантема строже.

— А вот мамина, костяная, только слышала это слово — так и обмирала вся. Просто макабр, бр-р, бр-р. Это немецкая, нашла на лестнице и всё как-то не выкину, столько лет. Медная. Видишь, уже и зеленца. А эту мне подарила одна вдова, тоже страшная, смотри — черным-черно! Сверху как зеркальце, а снизу просто угольком, вся в бугорках. Эта отпорота, — сказала мама, — от облачения. Когда-то… Серебряная. А вот эта — Антонии, умершей невесты, прямо леденчик.

Пуговица действительно напоминала сладость: эелёно-итумрудная, прозрачная и с внутренним блеском, и впрямь — будто леденец.

Я молчал.

— Есть разные приметы, — начала мама издалека, — например, когда пришивают пуговицу прямо на тебе, надо держать нитку во рту…

— Можно зашить память, — сказал я.

— На платье свадебном надо чётное количество пуговиц, — не сдалась мама.

— Не на ту пуговицу застегнуться — побьют, — весомо заметил я.

— А вот это совсем случайно тут, — недовольно заметила мама и отодвинула подальше царские пятаки, совершенно чёрные.

— Про такое не спрашиваю, — уточнил я опасливо.

— Ещё не хватало, — отозвалась мама.

— И про пуговицы не буду, неинтересно, совсем прошло… Ты же специально…

— Чего вдруг? — поинтересовалась несколько раздосадованная мама.

— Давние эти… — выдавил я из себя, — они, ну, мёртвые. Как эта невеста, например. Там же девушка умерла от… инфл… инфекции. А! От гриппа, да? И жених её тоже.

— Безобразие, — сердито сказала мама. — Бестолковщина! Уважение прояви к мёртвым. Это же не просто жених, а твой… — она подумала мгновенье. — Двоюродный дед. Действительно, художники, оба! Такая была мода. А у них талант! Ходили: она в студию, а он в мастерской обучался, у столичного лица. И всех испанка задавила. Но, может быть, и тиф…

— Испанка, — нехотя заметил я. — Браслет они рисовали, с покойницы. Прямо в церкви. Та оскорбилась, покойница, в смысле — ну и наслала на них эпидемию, соответствующую.

— Чему соответствующую? — поинтересовалась мама.

— У каждого времени свой мор, — буркнул я. — Тогда была испанка…

— Смутно помню подобное… — раздумчиво заметила мама. — Антония… Она была из чехов здешних. А он — Михаил…

— Это здешнее имя в целом, — свёл разговор на нет я. — Выбор тем за мной. А чепуху уже прошли. И ты эти лисьи ходы больше не выдумывай.

— Выдумываешь у нас ты, — быстро отбоярилась мама, — я не всегда вежливо… Значит, всякое-разное, — выделила запрос интонациями она. — Хорошо. Уговор.

Она сунула руку в непонятный кармашек несессера и вытащила перетянутую аптечной резинкой стопочку картонок.

— Фу! — яростно сказала мама. — Это кто-то подлый сюда сунул! Давно надо было сжечь!

Вслед «подлой» стопке картонок явилась тарелочка, фарфоровая и миниатюрная, как от детского сервиза.

Мама заметно переменилась в лице, завидя её. Но быстро справилась с волнением.

— А я знаю, чьё это! Смотри-ка… И откуда… — Так она умудрилась втиснуть во фразу восклицание, удивиться и едва заметно осечься в конце…

— И чьё? — нервно переспросил я, пряча руки под стол.

— Линочки Райн… — сказала мама и вздохнула. — Сто лет не видела её, думала — пропала или разбилась, как остальные все.

— Кого её, — поинтересовался я, — Линочку? Это девочка была? Сейчас, наверное, почти пенсия уже… Почему разбилась?

— Линочку увидеть невозможно, — ответила мама и сняла очки. — Её немцы в Яру расстреляли, вместе с остальными. Не в нашем яру, в том, ну, ты знаешь, где… А тарелочку, я думала, разбила или потеряла. Ходила рвать акацию и потеряла, у нас, за Академией нынешней, где и ты…

— Кто рвёт акации с тарелками? — удивился я.

— Бывает и не такое, можешь поверить, — раздумчиво сказала мама и покрутила в пальцах фарфоровую кроху.

— Вот про них, пожалуйста, про Райнов, как обещала, — попросил я.

— Ну, — начала мама и откашлялась. — Это ещё не страшно. Райны были по соседству и друзья — жили через два дома, над чешской пекарней. Тогда по-разному назывались дома… Некоторые совсем по-старому, а некоторые по-новому — вот наш Наркомпрос, а в просторечии — учительский. Ты же знаешь, почему?

— Строили для преподов, — отмахнулся я.

— Вот, родителей поэтому сюда определили. А Райнам дали две комнаты от города, в другом доме, в старом. Через квартал от нас. Раньше они внизу жили, на Доле, но там фабрику расширили. А в одной с ними квартире, в отдельной комнате, жила другая учительша с сестрой… Пасечник фамилия была. У Райнов было трое детей. Лина — она первенец, на три года Ады старше, потом Ида — мы с ней вместе в школу пошли. Погодки, — мама вздохнула, — на всю оставшуюся жизнь. И Натик, он после Алиски родился. И все с ним носились потому что маленький.

В этот момент из несессера вывалилась на пол отвратительной печати миниатюрная книжечка. Я успел ухватить её, а мама хмыкнула. Книжечка оказалась давней, прабабкиной и церковной. Их подают. Там перечень за здравие, ну и за упокой.

Мама хмыкнула опять.

Я полистал находку…

— О, — сказал я, — вот тут ты — млд Алла, а ещё млд Александра… А! Ну, да — тётя Алиса. А это кто?

— Где? — очень сдержанно поинтересовалась мама.

— Ну, вот, — повторил я и не отдал ей книжечку, — написано же, и почерк очень разборчивый: «младенец Феликс». Что это за младенец? Тётя Ада?

Мама сосредоточенно покрутила несессер, надеясь как следует изучить корешки, вершки, жировки, чеки и такое-всякое за отчётный период с затёртого года. Но увы, нужные квитанции она обнаружила моментально. Целую стопку. Скреплённые за уголок немного потемневшей скрепочкой, они изо всех сил старательно прикидывались чеками. Для солидности.

— Здесь, наверное, перепутаны летние месяцы! — напряжённо пошуршав «корешками» и сняв скрепку, сказала мама. — Сейчас возьму очки и…

— И будет самое время разъяснить, — поддакнул я и протянул ей футляр. Мама ненадолго нахмурилась и задумчиво протёрла стёклышки. Покашляла. Я вспомнил давний способ выманить рассказ.

— Я даже посудку вымою, — задушевно сказал я. — И прямо сейчас. Хочешь чаю?

Мама нацепила очки, вздохнула, рассмотрела и разгладила узкую бумажную стопочку.

— Показалось, — буркнула она. — Думала, что… Но разложены правильно. — Удивительно даже.

Она скрепила квитанции. Постучала ими по столу, положила, задумчиво разгладила ещё раз.

— Все нервы вымотаешь вечно. Ладно. Расскажу фрагменты. А то ещё орать ночью будешь… Страшно же, даже вспоминать… Давай чай свой, — сказала мама.

Я налил маме чаю, свежезаваренного. Запахло свежим летом, солнцем и безмятежностью, когда счастлив беспредельно навсегда…

— Обязательно… — сказал я. И включил воду.

— Обязательно что? — подозрительно переспросила мама.

— Обязательно буду кричать, обязательно ночью, и обязуюсь во сне. Вы все не услышите, — успокоил её я. — Только если не приснитесь… Вдруг. Тогда другое дело, конечно… Вот твой чай, даже и с земляничкой.

— Откуда взял только, — умиротворённо сказала мама. — Ещё и лист! Знаешь, сколько в земляничном листе пользы?

— Ты отвлеклась, — заметил я тонким голосом. — Про этот лист я знаю всё…

— Хм! — откликнулась мама. — Ну, так и быть… Это телефон зазвенел?

— Нет…

— Говорили, что немцы не войдут, — начала мама. — Нет, ну очень хороший чай, и так кстати. Даже обжигающий! Лист такой душистый… У нас что, был земляничный лист? Давно? Так пахнет — целый ягодный сад в кипятке!

— Не увиливай.

— Не командуй! Да, но документы жгли… Всюду носился пепел и бабочки. Кстати, крапивницы. Разные были разговоры про немцев: и что от Пешетовки погонят — потому, что старая граница там, а война только до старой границы. Потом начали, что от Жетомеля и назад будут немцы — ведь это другая губерния. А от Жетомеля, к нам и дальше — снова будет власть советская. А уже в самом конце, когда загрохотало и пепел, так — Вырпин займут, и всё. Встанут насмерть! Ведь линия Сталина! Второй Царицын…

Мама отпила чаю. Вздохнула: «Бабушка наша послушала всё это по очередям — а за всем очереди моментально ого-го… И сразу нас к галантерейщикам погнала и по аптекам. Ещё в самом начале. Даже ещё до Жетомеля. Аде доверили мыло покупать. А мне — рыбий жир и гематоген. В палочках. Я ещё камфору покупала зачем-то. А Ада — соду. И соль».

Мама отставила пустую чашку, побарабанила по клеёнке пальцами, придвинула к себе уцелевший от гамелинских чисток лист газеты и принялась делать из него кораблик.

— Кстати, о соде — бери побольше. Не забудь кастрюлю, протри как следует… — начала манёвр она. — А то после тебя вечно скользкие края, проверяла.

— Старая уловка, — поддакнул я. — Рассказать придется, пообещала же.

Мама посмотрела на меня памятливо и кашлянула несколько сценично.

— Теперь такое впечатление, что ты положил в чай крыжовник, причём сушёный, — невинно начала она. — Где ты его взял?

— У нас в яру. После отселений сады за больничкой пустые, вот-вот, и одичают…

— Да, — сказала мама. — Изобильное место! Даже ежи есть! И гадюку видела! Представь, мы даже картошку сажали там.

— В яру? У нас? Что это за картошка была? Для гадюк? Или горная?

— Ну, гадюки встречались, и не один раз, да. Даже сейчас, вот… — сказала мама. — Бабушка настояла. Запугала очередной голодовкой и права оказалась. Голод же просто через раз, постоянно был… Ну, да, не об этом. Мелкая выросла картошка. Мы вместе все, даже с Адой и бабушкой, пололи и окапывали, чтоб не смыло. Там тогда всё так делали, вроде террасками — против оползней. Но они всё равно случались, да. А огород наш был на склоне и замаскирован дерезой, чтоб воры не нашли. Мы иногда даже сторожить ходили, вроде в дозор с караулом. Старуха и две девочки — самая страшная сила, конечно. Сидели среди колючек, а небо всё в зарницах, и звёзды одна за другой с неба летят, и за Скавикой, далеко-далеко, — зарево… Я уже и не плакала.

— Ты не думала, что оно как игра? — быстро спросил я.

— Поначалу… — ответила мама. — Чем дальше, всё реже и реже. Хотя спасались играми, конечно — и тогда, и потом. Да! Картошку выкопали мы почти всю. Воры только в конце пришли, но несерьёзные — вокруг потоптались, нагадили, но в целом — испугались дерезы.

А страху много было. То шпионов ловили. То бомбы зажигательные эти… То всех в подвал гоняли — и мы больше всего боялись, что дом на голову упадёт и все задохнутся. А все вокруг как баловались понарошку… Растерянность и крики. Ещё одна игра была такая, глупая — окна клеили полосками бумаги, чтобы стёкла не выбило. Крест-накрест, всё довоенное, значит, перечеркнули. Я подавала полоски эти, клей капал, старалась думать, что это умножение или неизвестное число… Икс… Играла в математику… Но не помогло — оказалось, всё крест-накрест. И сирена выла невозможно. Днём загоняли в подвал или прямо под лестницу, ночью мы сами свет гасили, чтобы нас немцы с неба не увидели. Со своими бомбами вместе.

Кстати, стёкла повываливались… Уже потом, когда от бомбёжек стало невозможно совершенно… Ну, вокзал же неподалёку, вот и нашвыривали, бывали у них и недолёты — где полбазара в щепки, где дом в пепел, а где вместо рельсов яма и паровозу конец. Всё, негодяи, делали, чтобы люди из кошмара не выбрались.

— Это какие негодяи? — быстро спросил я.

— Разнообразные, — строгим тоном заметила мама. — Ну вот… Как-то раз является мама из своего интерната, — мама глянула на меня поверх очков строго и заметила. — Моя мама… Она всё начало войны в этом интернате, как на привязи… То дежурства, то опять, то снова «на звонке». А тут…

— А дедушка? — спросил я.

Мама вздохнула.

— Он сразу в ополчение, — ответила она, — вместе с Артшколой. Мы знали, что где-то рядом с Шовкобудом они, пригородная линия. Многие считали — повезло. Домой ездил на трамвае — целых три раза. Мыться… И мальчишек этих курсантских привозил. Бабушка говорила, что самые крупные из приехавших были воши.

— Вши же.

— Те точно воши были, — сказала мама. — И, наверное, с одышкой — так крови понажрались. Мы всем домом грели воду бесконечно и жарили амуницию курсантскую в плите. А потом расчёты их перевели, и связь прервалась, и трамвай уже через мост не ходил, всё по-разбомблено было. Ну, вот, про отъезд… Как раз была бомбёжка, а потом дождь пошёл — и перестали. Тут мама приходит, сопит, глазами светит яростно и говорит: «Эвакуация! Была телеграмма, вывозят интернат, дошла очередь. Завтра утром явиться на Приплав, оттуда пароход, едем вниз, на юг. Каждая берите две наволочки, туда самое ценное и шерстяные вещи. Не забудьте пальто, и шапки надеть». Ада в крик, Алиска в рёв, бабушка вокруг себя крестится.

— Ой, ну вот только ты невозмутимая, — сказал я и выключил воду. — Можно подумать…

— Никогда не лишнее, — отбилась мама. — Я зато сразу главное спросила: «А как же кошка?»

— Действительно, — поддержал тему я и зажег очередной огарок.

— Все, конечно, замолчали, — делано невозмутимо произнесла мама. — А потом мама наша сказала: «Вынесем на улицу, и не пропадёт, всюду крысы».

— С ними не всякая кошка имеет что сказать, — заметил я.

— Вот именно, — подхватила мама, — Ада говорит: «Возьмём с собой. Я буду кормить!» А мама ей: «Значит, сдохнет сразу». Ада надулась, просто картина «Гроза», и виски у неё задрожали.

— Она на другую картину всегда была похожа… — начал я.

— Но бабушка заметила, — продолжила мама всё с тем же невозмутимым видом, — что решение поспешное, будет бунт и визг. И говорит: «Полно, девочки, печалить. Я вот возьму крупу сейчас, рассыплю…» А мама ей: «И что?» — ну, и мы хором: «… Да?»

А бабушка в ответ: «Придут мыши…»

— Ах… — вырвалось у меня.

— И кошке будет чем заняться, — закончила мама. — Тут ветер поднялся, тучи сошли, началась бомбёжка, все забегали. Я спрятала куклу свою — в кладовку, на дальнюю полку, рядом с чёрным входом, пока опасность не пройдёт, а Алиска туда же зайчика. Бабушка собирать лекарства пошла и документы — всё в это, с «бегунцом». Мама наша изувечила машинку швейную… — мама вздохнула, — открутила ноги ей, чтоб в сложенном виде увезти. А немцы лупасили бомбами по вокзалу, только пыль летела. И пепел этот. Всё к нам в форточки. Недоразвитые…

— Являемся на Приплав, — сказала мама. — А хоть и август, но дождь был. Холодно. Ночью пришли, чтобы под бомбы не попасть. Мама с оставшимися интернатскими, почти два десятка, и мы с бабушкой, ну, там помощница мамина, Килинка, ещё была. На Приплаве тьма народу. И все грузятся, даже на баржи. А нам другое приказание — на станцию Гарница. А это же тот берег. Ну, мама решение быстро приняла. Знакомый из Артшколы попался под руку. Капитан, по петлицам судя. За ремень его ухватила и говорит: «Так и так, дети. Одиннадцать из интерната и просто дети, ещё, сироты. Эвакуация. До Гарницы пешком, значит? А если бомбы?»

Начальник туда-сюда, потом посопел и говорит — машина идёт до Роваров, там станция. Вернётесь на свою Гарницу — хоть по шпалам. хоть как. Всё ближе. Или раньше сойдёте, вам же только реку переехать. Так и отбыли — в кузове: мы и боеприпасы, на батарею. А дальше… — Мама вздохнула. — Документы проверили. Вмиг мост пролетели… боеприпасы же. Мама возьми и скажи: «Подозрительное везение, чтоб ни машинки одной поперёк, ни лошади, ни людей, ничего на мосту не помешало… Странно». Бабушка на неё длинно так посмотрела и говорит: «Споёмте песенку, дети». И мы под песенки второй мост проскочили, и опять документы проверили быстро, и подгоняли даже… А тут рассвет. И небо чистое совсем. Ни тучки. И только мы вторую Слободку пронеслись, на шоссе прямое стали… Вот тут и самолёты: гудение сначала, дальше звук меняется — он вроде поёт, потом такой свист — это бомба. И неподалёку… Бах! Все с дороги врассыпную — это пешие которые или конные, а машины куда денешь? Пришлось нашей ползти, петлять. И над нами мрак этот. Тут, слава Богу, зенитка, очень кстати; отогнала, а они на второй круг… Ну, ни до каких Роваров мы не доехали… Встала наша трёхтонка, а впереди всё вперемешку — машина горит, коровы какие-то убитые, на дороге яма, и водитель говорит: «Тикайте, бабы, до лису!» — ну, мы все и посыпались горохом. Там как раз лозы, сосны такие кривые, пригорок, а под ним озеро. Камыши… «Станция Вовча гора», — так мама сказала.

Мама последняя шла, торопила всех. А все навьюченные и в зимней одежде — пока доскакали до лесочка… На нас и налетели… Сначала такой поменьше кружил — пули тратил на нас, но своего не добился. Потом эти с бомбами явились — на дороге той, с которой мы убежали, устроили… Целый триумф был.

— Чей?

— Огонь и смерть, вот их. Всё тряслось… пыль, пламя, крики дым чёрный. Люди, коровы эти — тогда ж стада гоняли, чтобы не досталось наше мясо немцам, всё вперемешку под бомбами. Мы в ямах затаились и под деревьями, а рвалось всё на дороге, и осколки прямо как град, повсюду — ветки срезали, в деревья вонзались. Чуть не оглохли. Мальчику одному, из интернатских, досталось: поцарапало здорово этими осколками всю спину. Бабушка оказывала помощь йодом. Забинтовала потом.

Теперь думаю — только горкой этой и спаслись. Успели. А потом улетели они, видимо, стало некого бомбить.

«Теперь мы без швейной машинки», — мама скатала после. Машинка же осталась в кузове… Потом нас пересчитала всех и на шоссе опять вышла: узнать, что там… Вернулась сердитая. «Возвращаемся а город, — сказала, — разбили Гарницу. У чьего-то вестового уточнила. Нет возможности выехать».

И только мы собрались, а все уже поняли, что пешком топать, — снова солнце, и дым развеялся. Значит, жди беды.

И тут Алиска давай головой крутить, у неё это всегда было, что-то такое… странная повадка и говорит: «Папа идёт…»

И действительно! Выходит из лесочка папа наш, с ним два курсанта. Ведёт в поводу коника хромого, а коник везёт, такой смех… ну, будто корзина с колёсами. Мы в крик! Папа обрадовался, говорит только такая повозка и есть, хотели хоть что-то для расчёта привезти, да не судьба… Выходит, отдадим Ваську на детские нужды…

Интернатские запрыгали. Бабушка подошла, отправила нас всех травку рвать для коника. Курсанты вещи в корзину перенесли… А мама с папой стояли смотрели друг на друга, смотрели… смотрели… Потом она на колени упала. Ноги его обняла и давай выть… Я и не слыхала, чтоб люди так выли. Потом Ада подошла — и во всё горло, дальше Алиска, та с какими-то палочками пришла, укололась, да и заревела… Папа на меня смотрит, говорит: «Ну а ты? Ты чего молчишь? Плачь! Видишь — водопад какой». А я… Только всхлипнуть и получилось. Вроде и не простилась… Ну, папа после Аду в сторону отвёл. Про старшинство ей втолковывал, с бабушкой раскланялся. Алиску потискал. А я напоследок осталась, хоть и средняя… Мы ягоды собирали и траву ещё, как бабушка сказала. Ягоды Ада поела, а я из цветов папе крестик связала, с ладонь величиной — он сначала нахмурился, потом махнул рукой, меня обнял, крестик забрал, за пазуху сунул — и пошли они с курсантами в лесок, за Волчью гору, медленно — ноги в песке вязли. А мама всё на дороге сидела и выла, и по песку кулаками била… А папа оглядывался — раз, другой и третий, нам рукой махал, а после зашёл в зелёный лес и там пропал. Больше не виделись с ним, — вздохнула мама. — Никогда…

В город вернулись, ну… как на тот свет, чтобы ты понял. Тихо, пусто, трамваи не ходят, пепел носится повсюду — и деньги валяются…

Мама повела интернатских назад, в дом сиротский. И на тачанке этой плетеной барахло везли, такие были счастливые. А мы к себе — а там новости. Соседи скачут по двору, всё в пыли, дым, говорят: «Вас разбомбило!» — ну, я же тебе рассказывала, как бомба к нам упала и в подвале осталась на всю войну, игрушки наши погубила. Запрятанные. Как будто мало этого, представь — и в нашу школу попали тоже! И что за бомба, пшик зажигательный. А выгорело всё дотла! Крыша рухнула!

— Хоть какая-то польза, — заметил я.

— Ну, наверное, — возмутилась мама. — В соседних домах некоторые тоже радовались — наша школа им свет закрывала! И ведь совсем новая она была, в первый класс пошла туда, так близко. А всё потому, что бутылки там учили делать эти, зажигательные. У Ады через раз, кстати, удавалось. Всё больше на себя…

А потом вошли немцы… Я не знаю, чего и ждала. Думали-гадали, они с рогами, например. Или зубы, как у лошадей, только острые. Или, такие вот — ну, как потом псы-рыцари в кино. Без лиц. А оказалось — множество рыжих и с усами. Блондины тоже были, загорелые, на мотоциклах и велосипедах, сердитые. Особенно на мотоциклах. Пешие какие-то не совсем злые были, просто усталые… пыльные и в сапогах все, все до единого! А наши, кстати, перед этим бегом пробежали — кто в обмотках, кто босый — такое несоответствие… А дальше, — сказала мама, — дальше страх и начался. Оккупация.

— А ты такая интересная, — отозвался я. — Про Феликса-младенца ведь ни слова…

— Просто не пойму, — ответила мама. — Что там может быть ещё? И как оно всё там оказалось? Давай глянем.

Следующей на свет Божий из недр несессера явилась какая-то медалька с едва видимым ликом и буквами — видимо, святая, и не простая, а особо чтимая.

— А! — сказала мама. — Ага! Варвара! К ней был гребешок… К Варваре бабушка с уважением относилась. Но на первое место не ставила. А вот это уже совершенно непонятно, — задумчиво продолжила мама и достала из чёрного фотоконверта иконку, совсем маленькую и тонкую, но в серебряном окладе — словно шоколадку в фольге. Установилось очень ёмкое молчание, минут на пять.

— Не знаю, откуда она тут взялась, — наконец сказала мама. — Опять. Столько лет… Постоянно нахожу её в разных местах. Наверное, ты хватаешь. И носишься… Потом икона в старых сумках и не смешно. Знаешь, почему у неё ножи?

— Забирает грехи.

— Чьи?

— Наши. Берёт себе. За нас. Это же Всех Скорбей. Ножами пронзённая.

— А откуда… — начала мама. — Да. Известно, чья работа, я так и думала. Понимаю… Так вот, этот образ старый. Бабушка моя. Нана — тебе она пра, значит. Анна Алексеевна по документам, ну, ты же знаешь, что у нас с именами. Когда-то назвали нечеловечески, в шутку — и прилипло, сокращённое. И вплоть до могилы… Видел же, что набили на памятник ей? Да… Столько вспомнилось… Она ведь родилась ещё в прошлом веке, а умерла после войны. И даже после Сталина — летом. Духов день был. Шиповник цвёл, и чайная роза повсюду. Преставилась во сне… Да.

Мама вздохнула.

— Как праведница. И жизнь длинная, и потом… в своей постели ведь… Как мало кто… Всех нас она читать научила вот, писать, чтобы клякс поменьше, тоже. С Адой было мучение, конечно, но справилась — фребеличка же. Ещё такое-всякое, ну, дом вести: готовить, шить, вышивки ещё знала, и как кружево сплесть, и с шерстью обращаться… Успела обучить. Ненавязчиво очень, что характерно. Мама же всё время на работе. Кстати, бабушка сама успела к работам приложиться, и ещё силы были, до сих пор удивляюсь. Ведь со стороны глядя — вроде всё само собой.

Мама вздохнула ещё раз и подозрительно оглядела клеёнку.

— Она, бабушка Нана, в Алиске талант и заметила. Всё ей подсовывала то грушу: «Сначала изобразить, а съесть погодя», — то веточку в цвету, то клубки разные или бусины. Слоника рисовали сотню раз. Как-то они тут венки маковые изображали на обрывках, чтобы про еду не думать. Кошку ещё вот нашу ставили позировать, та, бедная, даже засыпала сидя — нетипично. У меня с кружевами хорошо дело пошло, ты же знаешь. Так и это впрок! Меня с крючками-нитками застигнет — и так, не без интриги, сразу: «Вот глянь, Алиса, у Лики обличье — идеальный овал! Как для Леонардо! Изобрази, уж постарайся, поскорей!»

Алиске уголь и газету в крахмале, а сама в кухню. И тишина! Только сопения и слышны.

Бывали случаи, конечно, когда Алиска полрисунка съедала — дескать, картошкой пахнет, так и манит… Иногда бабушка сама садилась перед Алиской «в разном освещении», с вязаньем, например. Множество портретов вышло, почти все потеряны, но кое-какие остались. В конце концов, так это в привычку вошло, что Алиса её уже в гробу нарисовала. Я попросила, чтоб истерики унять. Творческие эти, с выламыванием пальцев… Бабушка вышла вроде спящей: кружева, крестик на подушке, розан в головах… Пасхальная тема. Хоть на выставку… А был шестьдесят второй год, борьба очередная с религией… Мама, моя мама, рисунок изорвала в клочки. Со страху.

Алиска с Жешей чуть все пальцы себе не открутили, как узнали… Уехали из мести под Одессу, а там чума…

— Вроде же раньше в этом месте была холера, — уточнил я.

— Всё равно ничего не случилось, — примирительно сказала мама. — Вернулись в сентябре, и выставка!

Мама незаметным жестом потрогала щёки, нацепила очки и спросила значительно суровее.

— Что ты сотворил с клеёнкой, не пойму… Думала — ножом порезал, но вроде нет. Трогала-трогала — порезов нет. С ней всё равно что-то не так.

— Именно, не так, — льстивым голоском заметил я в ответ и поинтересовался. — Вот я тоже всё думал-думал… Что там за младенец Феликс?

— Зачем я только при тебе… — досадливо начала мама… — Ты точно все квитанции туда сложил? В верхнем ящике ничего нет?

— Ну, я слушаю про Феликса, внимательно.

— А эту иконку бабушка на ночь выставляла, а днём прятала… Укрывала… — сладким голосом начала мама строчку вбок. — Мы же в комнате детской все толпились, францевы солдатики нам сюда печку вывели из кухни и что-то вроде нар настелили. Так и жизнь шла вокруг тепла, с одной стороны бабушка, с другой стороны мы с Адой. И кошка ещё! Ведь так жалела нас — всех мышей приносила! А иногда воробья!

Мама смахнула с переменчивой клеёнки невидимые крошки.

— Ну, я вот, сижу, кашлянуть боюсь, потому, что если кашель — то чахотка, а тогда чахотка — смерть без разговоров… а бабушка с той стороны печки молится, и тень слабая на стене. И шёпот… Слова хоть и непонятные, но успокоительные. Я и заучила, как само собой. Каждый же вечер с Богородицей она шепталась. Думала — не слышу, а какое там не слышу, на голодный желудок разве уснешь? Вот позже, когда совсем сна не стало, женщина одна меня научила — брали кружку с кипятком, туда полсушечки яблочной, толчёного шиповника чуть и сахарину для воображенья — есть и запах, и вкус, и будто лето. Замотаешься во все шерсти, к печке прислонишься с кружкой этой, а бабушка протопит, чем пришлось, всё там с золой и вьюшкой закончит, гнотик[112] затеплит и шепчет-шепчет, а я вслед: «Всех скорбящих радость и обидимых заступница, и алчущих питательница, странных утешение, обуреваемых пристанище, больных посещение, немощных покров и заступница, жезле старости, Мати Бога Вышняго Ты еси. Пречистая: потщися, молимся, спастися рабом Твоим».

— Странных утешение, — повторил и я. Вслед.

— А я повторяла «потщися, молися, спастися», — вздохнула мама. — каждый раз думала: «Скажу все слова по сто раз — папа вернётся, и война кончится. Сразу».

— И как?

— Каждый раз засыпала раньше — желудок же горячей водой наполнен, вот и сытость, дух ещё этот цветочный… Бабушка говорила, что розан её этот дух даёт. Так ведь не цвёл, а розами пахло сильно, утешающе даже. Ада позже решила, что бабушка чью-то разбитую мебель жгла. Розового дерева, бывает ведь. Только это чушь, я узнавала — дерево розовое, оно так не пахнет… Ну так вот. Когда приказ повесили… Буквы на нём были кричащие, бумага какая-то сине-серая, обёрточная, скверная, а сам он… очень злой, да. Невообразимое творилось! Мама интернатских увела к монашкам, нам запретила и близко появляться, сказала: «Застрелят или повесят. Сидите, где сидите, и с бабушкой». Но нас тогда не застрелили, и их не застрелили, просто никто не выдал… Потому что, ну, что с сирот взять… Хотя еврейских детей искали потом, конечно, и убивали… но у мамы всё по документам сошлось… И… В тот вечер — а приказ повесили почти ночью, накануне, — продолжила мама, на меня почти не глядя, — приходит тётя Шуля, которая Райн, мама Иды, с ней Лина, приносят «Тевтонию», — мама сняла очки и отёрла глаза незаметным жестом. — Швейную машинку. Наша ведь исчезла, в прямом смысле слова. В прах. Ну, вот. Мамы нашей дома не оказалось, как всегда… Тётю Шулю бабушка встретила. И сразу в глаза сказала: «Оставьте детей». А тётя Шуля…

— Что это за имя? — нервно спросил я.

— Шуламита. — ответила мама. — Суламифь. В её семье так называли старших девочек. Она, кстати, против своей семьи пошла — вышла не за местного человека. Её жених первоначальный был портной, дай она сама была портновская дочка. Так вот, тётя Шуля говорит: «Я вам, Нана Алексевна, ключи оставлю. Если успеете — зайдёте, возьмёте что хотите… а то мы за порог — Пасечник сразу высадит дверь…» А бабушка снова: «Оставьте детей!»

Тётя Шуля только головой покачала. «Ну, как можно, — ответила. — Всё моё в них, — сказала. — Бер вернётся, что скажу?» — совсем тихо сказала, и ушли они, без прощаний. Все тогда не прощались.

Я и потом пошла провожать их, переубедить хотела. Но только даром била ноги. Подарила Иде медведика своего плюшевого — в путь, а она мне кукольные платья, а Лина отдала посудку свою детскую: три тарелочки и чашечку с блюдцем. Вот эта тарелочка… А остальное — всё.

Мама вздохнула.

— Мы же ничего не знали… и поверить не могли. Столько людей… Дети… Почти все в зимней одежде. Я подумала: «Эвакуация!» Тётя Шуля шла как во сне. Лина совсем хмурая была. А Натика взяла к себе на тележку старуха какая-то…

— На тележку?

— Ну, многие же думали… — ответила мама, — что… Покупали эти тележки или доставали где-то. Думали, дойдут до Товарной на Кагатах, там на складе оставят или как-то ещё. Эта тележка была каламашка, в таких когда-то землю возили, а теперь в ней старушка сидела. И Натика к себе взяла, он был тощий, лёгкий. Тётя Шуля всё переживала до войны… А дядя Бер… Боря, он… Ну, вот: взяла в тележку, а мы за ними идём, и она что-то говорит — сначала Шуле, потом Лине, значит, по-еврейски — те только руками машут. А потом на меня посмотрела и спрашивает: «Я вижу, ты умеешь вязать крючком?» — Тут Ида вперёд вырвалась. — «Да, — говорит, — она умеет. Воротничок себе сплела».

«Тогда, — говорит старуха эта. — Вот тебе от меня. — И даёт такую смешную сумку — ручки деревянные, а вся, как мешок. — Там клубочки, — продолжает старуха. — Это тебе нитки на кружева. Должно хватить».

— А я про вас слыхала, — вдруг Ида говорит. — Вы Берман. К вам ходят за советом и ногу отрезали.

— Хорошо, что не язык, — отвечает старуха. — Да, Берман — это я, и у меня разное спрашивают.

— И что ты спросила? — жадно поинтересовался я.

— Когда кончится война, — ответила мама. — все тогда одно и то же спрашивали.

— А она?

— А она ответила: «Как зацветёт картошка». И тут шевеление пошло по толпе, мы от своих отстали. И… и… — Мама замолчала, потом вздохнула. — Получилось, мы дошли почти до конца, до угла, до хлебного. Там на углу хлебный был, и после войны тоже. Мы с Идой за руки держались, и обе были в белых шапочках. И вот там… ежи были противотанковые, помню это и дым повсюду, документы жгли всё время, и тут что-то жгли. За ежами этими… И собак было много, зверских. У немцев. И там заминка вышла, у этих ежей. Кто-то за веши подрался или украл — уже и не узнаю. И мы тётю Шулю успели увидеть… Немцы её лупасили, дубинками… и её, и других женщин. Детей выдирали у них. Пальто с неё сняли, хорошее было пальто, серое.

И тётя Шуля что-то крикнула — Ида сначала встала на минутку, а потом назад прямо-таки порысила, спиной причём… И меняташит… А тут немец… усы рыжие, глаза стеклянные. На фуражке — череп. Как рявкнет что-то, а Ида ему: «Найн!» И он уже руку протянул… Но я вперёд выскочила и икону ему под нос. Вот эту… С ножами. Мне её бабушка втиснула. Перед тем, хотела было из дому не выпускать. «Это изгнание! — сказала. — Исход! Вслед фараоны пойдут!» Но я дала понять, что дойду с Идой до поезда и всё равно как. Ведь в дальний путь… Думала, что всё равно на вокзал, а там я дорогу назад знаю. Ну, она мне иконку впихнула в кармашек, такой на мне сарафан был тёплый, так вот туда…

… Ну, вот немец оживился, что-то лаять принялся, тут другие бегут, всех бьют, в строй ставят и гонят за ежи, а там дым… И солдаты с собаками. И вдруг меня за руку кто-то взял, я смотрю — женщина какая-то, невысокая, в синем пыльнике… Это такое пальто.

— Пойдём, — говорит мне. — Поспеши!

Я за неё ухватилась, Иду за руку взяла, и пошли мы, как бы против течения… Ну, люди нам навстречу, а мы к яру спиной… А немцы их били. И полицаи. А они кричали… И собаки… А она нас с Идой этим пальто… ну, накрыла, что ли. Только оно прозрачное было почти… Будто через него свет проникал, как сквозь выношенное, например… Её тоже били, так били, эту женщину, — сказала мама. — Зверски колошматили. И немцы, и полицаи… А она шла. Закрывалась рукой, я помню, и под этим её пыльником, синеньким… я же видела сама! Под ним было много детей, а двоих, совсем грудных, она несла на левой руке… Я смотрела-смотрела, а страшно ведь — и люди кричали, и немцы эти с палками, и собаки… Вот собаки нас почему-то совсем не трогали. Лаяли какими-то тонкими голосами — и всё.

— Как вам не больно? — спросила я. А она: «Да я об этом и не думаю», — говорит. Дальше я спросила: «Вы нас спасёте?»

— Я бы хотела спасти всех, — она сказала. Хорошо помню слова эти, и голос печальный был, ну, а как там радоваться? Многие рассудка лишались…

Потом, неожиданно очень, пальто это у нас с глаз упало. И мы с Идой видим — машина стоит. Сапёрская, лёгкая грузовая. А перед ней Франц этот. Я говорила тебе про Франца?

— Не ты, — не соврал я.

— Ну, вот, — продолжила мама и вытерла глаза. — Стоит Франц, весь зелёный, под цвет мундира и трясётся, сигарета из рук выпала. А до ежей этих метров пятьдесят, позади, до смерти…

— Я не еврейка, — говорю ему, — вы же меня помните. Бомба в подвале.

И тут ему Ида что-то по немецки… Он, как ватная игрушка, на негнущихся ногах, сгрёб нас в машину… И говорит, странно так, но понятно: «Мне сказала помоц… Я помоц. Чем могу».

Он нас по-умному повёз, какими-то закоулками, потом во втором дворе высадил, на Трелецкой, и сумерки уже были… Мы прибежали… к нам. Зашли через чёрный ход… разбомбленный. И домой. На кухню.

Там бабушка стоит. В чёрный платок завернулась, вся серая. И говорит: «Избиение!» — а потом так совсем зловеще: «Ироды!» А рядом давняя её знакомая, Анна Антоновна, тоже фребеличка. Вся такая миниатюрная старушка, крестится всё время…

А Ида… Ида трясётся, зубы скрипят, и говорить не может, и плакать не может, глазами только водит, ноздри раздувает и сипит… Потом палку схватила, ну, швабру — и к машинке швейной, к их «Тевтонии», с хрипами в горле… Все в крик. Алиска села на пол. Ада выскочила из кухни, бабушка Иде наперерез, кричит: «Нет? Не смей!» — а Ида диким криком: «Немецкая, немецкая! Они маму убили!» — и всё рвётся по машинке садануть, а бабушка за руки схватила её и так назидательно: «Ну, бей, только вот сначала по людям». — Ида даже немножко подрастерялась. А бабушка: «Вот, Анну Антоновну ударь, у неё отец немец был». Та в тот же миг: «Ударь меня, — говорит и так покорно дальше, — а машинку не бей, она — спасение». Ида палку-то из рук и выронила, слёзы полились: «Как же так». Повторяет: «Как же так»…

И это продолжалось двое суток. Плачет и скулит. На третьи сутки мама пришла, очень худая, от нервов это с ней всегда было. Бабушка таки говорила: «Раз, и малярийные мощи». Решительная пришла, сопит. С ней Франц этот следом. Нашёл как-то… Пошли мама, Ида и я на крышу, а с нами Франц. А на крыше какая-то каптёрка была. Закуток у трубы. Крытый жестью. Там стояла печка и топчан. И ящик с песком. Пост… против бомб. Пришли. Мама Иду за руки взяла и говорит.

— Мы тебя не бросим и не покинем. Ты останешься тут. Еду носить будем, воду. Ведро поганое вечером забирать будем и на ночь чистое, чтобы и на утро не сильно пахло. Как сильный холод упадёт — спустишься в разбитый ход. Там Франц тебе лаз сделал, будешь приходить к нам греться. Но если опасность — беги на крышу и ход за собой обрушь, там две досточки над провалом.

— А если, — спросила Ида, — доберутся?

Мама помолчала тогда, а погода была безмятежная такая, не холодно, облачка. Всё золотое. Мама и говорит:

— Ну, есть один выход у тебя, всегда…

И показывает на край крыши. Ида только кивнула кратко.

Мама повздыхала… Огарок перед ней затрещал и догорел с писком и синим огоньком.

— Когда спускались к нам, — продолжила она, — мама и говорит: «Лика, — говорит, — посиди дома недельку и девочкам скажи нос на улицу не совать. Избиение идёт… Лучше и не видеть. Хватит, насмотрелась».

А ты же знаешь, я такая, если сказано «нельзя», мне надо. Ну, я улучила минутку и выскочила… А во дворе у нас Натик повешенный. На каштане качается… Я, конечно, виду не подала… Но лицо так и онемело. Три дня он там качался, не разрешали немцы снять… Соседи сказали, пришёл, дескать, к себе, убежал от пули. Или привели. А там Пасечники уже подушки чужие перебирают с кастрюлями — золото ищут… Выдали моментально. Ну, немцы его по дворам водили, били ребёнка, спрашивали — куда бежал… А ребёнок маму звал, плакал, охрип… Потом он им надоел, и повесили его, думали — у нежилого дома… Да. Мы и похоронили. Бабушка, Ада, я и Франц. Под каштаном. Там теперь дорожку сделали к ступенькам, в подъезд наш…

… А потом такой холод упал, а дров нет и керосина нет, ещё немцы через раз печки топить запрещали. Да и дров… Ну, вот тогда явился Франц. Опять… и с солдатами. Принёс брикеты. Торф. Умело проникал к нам, никогда с улицы… Когда брикеты, когда горох какой, когда керосин… Бабушка кланялась, и мама, когда дома была, тоже к пианино садилась, ну а он тут как тут, с мандолиной своей… Рождество одно так справили, по его стилю, он же западного Бога… Снова везение: немцы ж нашу половину дома объявили аварийной. Сами квартировали через два подъезда. А к нам вот только Франц и ползал, со двора. Через разбитый ход к тому же. «Не хочу портить вам пашпорт», — говорил. Выговор у него всё же был смешной… Лёгкий человек.

— Это всё один он? Тот же самый? — хрипло спросил я.

— Кто? — удивилась мама.

— Тот самый Франц?

— Ну, да… Ну, так ты будешь слушать или спрашивать?

— На букву Ф, — сказал я… — Ага…

— Ты такого и не видел, а с тех пор мы каждую зиму почти ели суп из очистков картофельных и лебеды, или крапивы… Не знаю, как и выжили. Сам смотри: сначала голодовка, потом папе подозрения выдвинули, что бежать пришлось. Мыкались по выселкам, страх сплошной. Только-только по человечески жить начали: папа вернулся, психоз спал, квартиру получили. Так война эта, снова голод. Если бы не Франц, мы поперемёрли бы точно. Одними кружевами да шитьём не вытянешь… Множество ртов!! Хотя мама Алиску забирала в интернат, но… Потом, конечно, в сорок седьмом снова голодовка, все синие и прозрачные стали. Даже Ада похудела.

— И?

— Господи Боже… — сказала мама. — Только сейчас сообразила. Ты у Ады был, и она тебе всё… Зачем? Рано же…

— Не всё… — ответил я… — Чистую правду.

— Ада? — переспросила мама. Ухмыльнулась как-то некрасиво, но овладела собой. — Правду. Надо было спросить, какую именно часть…

— Скорее всего, вырезку, — тревожно заметил я.

— Копыта, — весомо сказала мама… — Долго варить. Ну, хотел — значит, слушай. У мамы… у бабушки Гали, во время оккупации случился роман… С иностранцем… Удалось факт скрыть… Но мама ошиблась… просчиталась… и. И…

— А! — наконец-то понял я. — Говорю ведь, на ту же букву младенец!

— Ну, да… — со всевозможными ужимками вздохнула мама. — Ну, да… Но, когда всё ясно стало, то была неясность, как оформить… И тут вмешался случай… Ада…

— О! О-о-о-о-о… — сказал я. — Ну да…

— Да ты послушай, — досадливо сказала мама. — Аде посоветовали сильную ворожку, тут внизу, на Гончарах, она и пошла… Хотела средство найти, чтоб папа вернулся. Сорок третий год был, некоторые уже и возвращались… Бабушка поначалу вразумляла: «Пост нужен здесь или же молитва от сердца», — но Ада всю жизнь поперёк… «Пионерки, — говорит, — на пост не молются!». И к ворожке. Ну, та ей и сказала пионерский как раз рецепт: взять тетрадь в линеечку и написать сто раз желание, потом на крыше сжечь ночью, молча и развеять всё. тоже молча… И пока пишешь: молчать.

— Смертельное испытание, — в восторге прошептал я. — Как она не лопнула?

— Тоже интересно, — отозвалась мама. — Но справилась… Правда, говорила во сне… А потом… Я была на Сенке. Суббота, зима. Декабрь. Дни совсем короткие. После школы на минутку заскочила, сказали — придёт точильщик, а у него случались ножнички, мне бы взять. Он ещё такой был душевный человек, уступал в цене. Сиротам всяким вроде нас. А тут Ида, сияющая вся. «Выбрали старостой класса», — говорит. «Ответственно», — отвечаю. А я уже старостой была, знала, что там как… интриги все эти… Только хотела объяснить, как она мне. «Ты знаешь, что Ада с биологом поругалась?» Я даже и не нашлась, что сказать.

Ада в вечерней училась, под угрозой исключений. Был у неё там враг биолог — то разборчиво писать заставит, то отсадит, чтоб хоть что-то заучила, то до крайностей доходило — в библиотеку послал. Ну вот, она ему нахамила, плюнула в него и из школы сбежала… И Ида рассказывает мне, как искала эту Аду, как на вокзале обнаружила, а на бобочке — клоп!

— Где-где клоп? — поинтересовался я.

— На бобочке, — пояснила мама. — Шили тогда такое, невнятное — мальчик-девочка, куртка-пальто… Лишь бы не дуло. Аде пришлось из какой-то шинели, но с котиковой оторочкой, и мне создали из тех же обрезков, но шинель в основе, котик минимально, зато наглухо… А себе мама пальто «от солнца» перелицевала и подбила пухом, драп был у неё такой… многократный.

Ида была мелкая, ей наспекулировали какую-то кацавейку зелёную, и бабушка туда верблюжью шерсть присочинила. Так Ида стала, что броненосец, сначала сама идёт, после пальто движется. Но не жаловалась. Мы с ней много этой шерсти навытягивали из нутра, и шапочки себе связали, кстати, тёплые… И вот она мне посреди Сенки живописует, как они этого клопа сняли, в кассу бросили, и Аду увести удалось.

— А клоп, значит, до сих пор там, — заметил я. — На билетах… Теперь многое ясно…

— Что б ты понимал, — в сердцах сказала мама. — Вот я её слушаю и вижу: подходит сзади к нам Ада, вся перекошенная, а за ней военный какой-то, высокий… Ну, у меня чуть сердце из груди не выскочило… А Ида говорит, руками машет. Потом на меня посмотрела, повернулась. Дальше слышу, замолчала… Задышала странно, вроде выдохнуть не могла, и вся затряслась.

— Я как-то упал с вишни на спину, — встрял я. — Было то же самое!

— Так вот, — продолжила мама. — А потом как крикнет: «Тателе!» — и головой об лёд… Навзничь! А он стоит и плачет, и люди вокруг тоже… С таким трудом подняли Иду, едва в себя пришла… Пошли к нам. На лестнице обнаружилось — полноги у дяди Бори нет. Оторвало снарядом, потом сказал, большая кровопотеря была. Наводил мост. Всю войну мосты наводил… А ведь до войны, смешно сказать, был садовник. Да и как вернулся — тем же занялся. Не сразу. Там отдельная история… Поначалу была тоска страшная, порывался пойти домой, а я не рассказала! В дом их попала бомба, и сгорели все три этажа, с Пасечниками вместе, не смогли вырваться, люди сказали: «Завалило барахлом». Они при немцах шмальцевали, разведывали про евреев, полицаев приводили… Но чаще немцев, те премию давали — вещами. Такой ужас… Она когда шла к себе — многие шарахались, она же веселилась… А ещё учительница… Так вот. Дядя Боря ходил, смотрел… А там отправился костылями греметь по приёмным, звякнул медалью, посурови́л где надо — и прописали его у нас, вместе с Идой, спасибо, хоть коммуналку не сделали… Ну, вот, а мама в интересном положении, но незаметно ещё. И… Я думаю, что Ида проболталась. Дядя Боря маме предложение сделал: так и так, детям нужен отец, законный. Мама, думала-думала, похоронку папину вертела в руках… Как нас освободили, так сначала эта похоронка, а потом дядя Боря… И согласилась. А летом родился Феликс… Как дядя Боря носился с ребёнком этим… Бабушка чуть в грех осуждения не впала…

Потом много чего было — он даже квартиру поменять хотел. На другой берег ездили, смотрели, но мама восстала. «Опять, — говорит, — Волчья гора! Сколько можно!» Ну, ведь они там с папой до войны жили, учительствовали при строительстве рабочего посёлка. Я там родилась, помнишь, говорила — трамвайчик бегал из города в Ровары, у него были станции, наша так и называлась: «Волчья гора». Ну, после немцев там только пепел, конечно. А потом восстановление было, вот и…

Тут в углу у двери зашуршала радиоточка: «… вести, — сказала она сквозь треск. — Передаём сн… Гз…гррх…ства… Покойный дневник… шестьдесят семь минут… пииип…». Потом помолчала, крикнула душевно: «Бы-ло-было-было и прошло! Ого-го! О-о-о…» — захрипела и умолкла.

— Ну, — продолжила мама. — Наверное, надо идти и нам…

— Это куда?

— Спать.

И ушла. К себе. Я остался в кухне. В тепле. Кошка мурлыкала у меня под боком. Огарки пускали тоненькие золотые искры. Клубочки на окне отчего-то чуть шевелились.

«Кто-то греет ноги», — лениво подумал я. И глянул левее…

… Я смотрел телевизор… При выключенном электричестве и огарках. Огарки приятно плавали вокруг, осторожно облетая легковоспламенящееся: шторы, мебель, кошку, меня… В телевизоре показывали пожилую женщину. Приятную, из благовоспитанных бывших, по всей видимости — то есть насколько позволял увидеть экран.

— Вы не против, если выйду? — поинтересовалась она.

— Отнюдь, — как-то по-старосветски заметил я и даже приосанился, то есть сел почти ровно.

— Впрочем, — заявила пожилая дама. — Мы уже виделись и на «ты» успели перейти. Будем накоротке. Всё же одна кровь.

— А! — обрадовался я. — Как же, помню! Здравствуйте… — и чихнул.

— Будь здоров, — пожелала она. И явилась за столом. Похожая на чёрно-белую голограмму. Телевизор показывал серое небо…

— Спа…

— Нельзя, — ответила она, — нельзя нас благодарить, или ты забыл?

— Ну, тогда вы скажете полправды, — отозвался я. — Может, чаю?

— Ароматного, — благожелательно отозвалась дама. — И пока готовить будешь, скажи: «Радуйся…»

Я заварил чай. И выставил его посередине стола — пар вынес запах мёда и лимона. Ароматы дома. Это угодно ушедшим близким — хотя и язычество…

— Благодарствую, — сказала старая дама и улыбнулась.

Несмотря на общий чёрно-белый вид — документальный, я бы сказал, — она источала некое сияние: тело истончилось, исчезло, и сквозь очертания его снисходил теперь горячий, счастливый свет. Радость…

— Счастливый дух у чая, должно быть, там гвоздика? — спросила она.

— Есть, да, — улыбнулся я в ответ, — и цедра.

— Рождественская нота, — сказала старуха. — Просто прелестно. Ну, теперь рассказ. Случилось, что было приглашение нам. В усадьбу рядом. Тамошний помещик уж так разлетался ко мне, а тут и повод: Святки, ёлка, почти бал… Придумали ехать без детей. Кузины к ним из города нагрянули. Шум, писк… Девочки гадать решились, все в приготовленьях! Так и отбыли мы вдвоём, будто молодые. Платье мне справили к тому же накануне — как раз по новым модам: а-ля грек. Без корсета почти что. Бархат, тёмно-тёмно-сиреневый — мой цвет.

Александр Константинович взял выезд, хотел с шиком, чтобы… Всё же святочный бал. — Она вздохнула. — Красивый человек был, любил красивые поступки. Проставь зима, ясно, но солнце к вечеру уже, — тени длинные. Морозец, лошадка бойкая — и санки наши над обрывом, а там дорога непростая — только снег из-под полозьев, будто искры.

И вдруг — фигура, прямо на пути! Откуда взялась только. Александр Константинович вожжи на себя! Лошадка мало не на дыбы и… вдруг встала себе спокойно, ну разве что дышит неровно… На дороге наша ведьма местная оказалась, Ивга. С малыми детьми. У неё была девочка постарше и младший мальчик — Илько.

— Помогай Боже, панотче, — говорит Ивга. — Оце кашлюк на дiтей насiвсь. Треба везти до дохтypiв. Бо слабують дуже… А часу обмаль[113].

А больница совсем не в том направлении. Выходит, что придется поворачивать. Получается, назад ехать. Стоит Ивга, молчит, лошадка стоит, я сижу в возочке. Вокруг зима. Наконец Александр Константинович говорит:

— Добре, жiнко, Бог з тобою. Сiдай[114].

Она поблагодарила, села. Развернулся Александр Константинович, поехали мы в лечебню. Ивга мальчика сама держит, девочку мне отдала, а та горячая — страх. И кашляет комками… Домчались до больнички скоро. Ну, тамошние засуетились, подхватили детей, Ивга вслед пошла. А меня молодая земская врач завела в приёмный покой, весь белый, и говорит.

— Нана Алексевна, снимайте с себя всё. Дифтерит. Очень заразно.

И вот я сидела там… В пустоте этой белой, и за окном снег. Она мне раздеться помогла, обтерла губкой с дезинфекцией, принесла одежды какие-то — ношеные, но чистые. А платье… на которое девочка всё кашляла… — и пожилая дама вздохнула. — Разрезали мы ножницами, керосином облили и в печке сожгли. Улетел мой а-ля грек в дым.

— А дальше?

— Дальше дождались врача, затем… новостей, и не все из них оказались радостию. Девочка, Юхимия, криз перенесла… не сдалась, жива осталась. А мальчика не спасли. Вот беда. Как нам ехать, глядим: встречает нас Ивга во дворе, кланяется, говорит.

— Дяка велика, вам панотче, й вам панiматко, що допомогли, не згидували… Таке скажу — ще стану у пригодi Xoдiть здоровi[115].

И поехали мы не на бал, а вовсе и домой. Зато нечаянная радость тут же — Михаил, старший мой, студент, приехал — был случай. Навестить, на святки…

— Про Юхимию слыхал, — ответил я. — Вроде бы так Килины Тимофеевны маму звали, в голодовку умерла…

— Совершенно верно, — ответила призрачная родственница. — Так и было. Царствие Небесное… И скажу тебе, Александр, пригодилась всё же ведьма.

— Ну… — начал я.

— Нет-нет, — заторопилась она, — ты выслушай сперва. В гражданскую вошёл к нам отряд расстрельный. Женщина там всем заправляла. Сразу же Александр Константинович схвачен был, и пытали его: дескать, говори, поп, где золото церковное. А он людям раздал всё на сбережение, грабежи ведь неистовые были… Ну, так вот, золота не добившись, озверели. Решение пришло: расстрелять.

А я дома была, что предпринять не знала. Взяла несессер его походный, иконку туда положила, открытку рождественскую, чуть денег, цепочку от часов и отросток с розанного древа. Уж очень он его любил… Думала: доберусь до темницы — передам. Мучителям в ноги упаду, вымолю хоть что-то… Да где уж…

А тут Ивга. С чёрного хода.

— Ходiмте, панiматко, швидше, — говорит. — Маю казати[116].

Я на неё внимательно глянула, и ноги подкосились.

— Нема коли сидiти, — говорит. — Ходiть, ходiть — я проведу до рiчки. Там дуб. Сядемо й пiдемо рiчкою, слiдiв не знайдуть. Biдвезу вас на Приплав, бо тутешньому буттю вже край. Зовсiм. Дiвчат одягнiть, взуйте — та по цьому. Тут все скрiзь вода вiзьме… Така буде вiддяка. Тiльки нiчого не берiть з речей[117].

— И я не послушалась, — вздохнула прабабушка Анна. — Взяла несессер с собой. Машинально. Девочек, безусловно, разбудила, одела-вывела, к реке спустились, в дуб сели, в лодку-долблёнку. Пока ехали, Ивга мне все сказала: что привели Александра Константиновича расстреливать в овном исподнем, босого, избитого… А холод накануне упал лютый… Комиссарша командует, а ружья не стреляют, раз. другой, третий… Был приказ: поленьями забить… Долго не решались… Да победил зверь… В тот раз. Закидали до смерти. А он перед тем им колядную песенку пел, вот эту. «Он сказал им: „О, не бойтесь! Всему миру радость ныне…“»

— … Вы пойдите, посмотрите, — пробормотала.

— Значит, знаешь, — обрадовалась она. — Славно!

Чай остыл, и огарки трещали из последних сил.

— Теперь так скажу. — заторопилась дама. — Вы не бойтесь, как ангел сказал… Александр Константинович мученичество принял… — она вздохнула. — Теперь на горнем небе он. Нескоро и увидимся. И на каждом из вас, потомков, — семь благодатей, — сказала она. — Вот это важно и запомни. Пригодится… На этом кланяюсь… Саша…

— Саша? — сказал телевизор, и свет его медленно истаял. — Саша! Опять ты в кресле спишь?

Я похлопал глазами. Надо мной стояла мама. В ночнушке и халате.

— Ну что за психозы снова… — сказала мама. — Устроил кротовню и уселся неумытый. Отправляйся к себе немедленно!

Так я и сделал. Со свечкой.

«Оленьи рога, подвешенные над дверью, отпугивают змей». — Альманах лежал развёрнутый и, если бы мог, воспроизводил бы написаное в звуке и цвете, но пришлось только пыль пускать, увы. Это я ему и сказал… Перед сном.

… Мост выглядел ненадёжно. Ангел — печально. Всё утопало в молчании и космах — тумана ли, мглы, а может быть, и пыли. Кто знает, какая она здесь… Я заметил под ногами своими кое-что, нагнулся, чтоб поднять, — и не смог. Ключ был внутри камня… И следующего… И следующего за ним тоже. Я переходил от одного к другому, дальше и дальше… насовсем, навсегда, на ту сторону…

С детства нахожу ключи — просто так, на улице. Безбрелочные, беззамочные и даже ригельные. У них хозяев нет, да и дверей от них не осталось. Это ключи бездомные. От пропажи. Несколько, очень старых, купил на барахолке. Пару на Торге. Но это редко. Лучше ключей-найдёнышей только подаренья.

— Чья потеря? — спросил Ангел. — Забыл спросить…

— Мой наход, — вздохнул я. — Ты мне снился, — сказал я ему.

— Такая служба, — ответил он.

— По-другому снился, — продолжил я. — Ты был как не ты — не злой и не красивый, не на мосту — на лестнице, и без копья, но с ключами на поясе. Полным-полно ключей… Даже и звякали, мелодично. Ещё имя твоё звучало во сне, простое к тому же: Ян или Абель, но точнее не вспомню. Некоторые ключи ты крутил на пальце, по очереди. Нехорошая привычка. Школярство.

— Не моя, — ответил Ангел из-под низких туч. — Но брата моего.

Из-за левого плеча…

— Ну, конечно, — осознал и раскаялся я. — Что не ясно… Там ещё бузина была и… вот… Сидела одна под бузиной, во сне. А у меня так болело под лопаткой — страх! И она говорит: «Дай гляну», — и руку тянет. Но я ж знаю — таким спину не показывать. Если лопатки дороги, как память. Уже и кланялся и извивался. А она: «Да чего ты, всё будет хорошо!» А я даже и не знаю — кому?

— Известно, — гулко заметил Ангел.

— А то, — ответил я.

И у меня заболело под лопаткой. Во сне — как в сне прошедшем. Будто зашевелился и вот-вот выпадет оттуда, от сердца ключчжелезный. И всё будет хорошо. Всё исполнится — вернется в срок. И страхи затворятся крепко-накрепко. Чтобы не нашли. Чтобы в землю они ушли, на тыщу лет и дальше, и глубже, и распались в прах. Без памяти. Только абрис, оттиск, тень в суглинке. Или в камне — вот как тут. Лишь тогда увижу — пойму, поверю. Если оглянусь.

Я оглянулся.

… Лестница была совсем близко, сразу за мостом, у основания её сидел юнец в венке крапивном, очень похожий на меня, просто одно лицо…

Кто-то потянул меня за руку…

— Я думала-думала и так решила: ты что-то перепутал, — заметила мне мама после «доброго утра», — никогда не слыхала, чтоб отключения сразу и счётчики снимали к тому же — там ведь ровная стена в коридоре… Я предполагаю так: это налётчики были. А ты по спекулянтству своему впустил…

— И счётчик снял… — поддакнул я. — И в окно бросил. Налёт был, подтверждаю. Шмон из жэка.

— Фу! — отозвалась мама. — Босяцкие словечки. Вечно навыдумываешь…

— Мне выдумывать оскорбления некогда, в школу пора, — ответил я. — Это ты сон досматривать будешь, а у меня годы плена…

— Учиться никто не неволит, — взыграла в маме педагогическая жилка. — Можешь и поработать пойти.

— Интересно, куда?

— На базу овощную, — рассердилась мама. — Главкрысой.

— Это место занято уже, — самодовольно заметил я. — Настоящими животными…

— Пошёл снег, — ради перемены темы сказала мама, глядя в окно. — Что-то рановато. Не зря у меня болело сердце вчера. Верный признак. — И она вышла из комнаты.

Я, стоя у окна, допил горький чай и задумчиво уставился на тонущий в мелких и густых хлопьях сад Артиллерийской школы. Провел рукой по раме.

— Рановато, — сказал я сам себе и уколол палец о предательский гвоздь. Не сильно. Тогда мне показалось, что случайно. За окнами было темно. Осень спустилась.

XXVI

Ветка берёзы, сросшаяся с дубовой, используется в любовной магии.

Чтобы добиться любви, нужно изготовить образ обнимающихся людей.

Вспомнил…

… Приснилось, что встретил Гамелину — вне планов и неожиданно. Вокруг тёплая осень, и все, как не у нас — пахнет морем, я слышу чаек, пожилые люди смеются в маленьком уличном кафе… Гамелина одна, вся в красном, старше, чем сейчас, и не очень рада мне. Мы идём сначала по улице, мощёной почти чёрной брусчаткой, затем улица уходит вверх — очень круто, почти как здесь, у нас, затем начинается лестница — широкая, с низкими ступенями и пандусами. Мы поднимаемся долго, держим дистанцию, друг на друга почти не смотрим, обмениваемся лёгкими фразами о погоде — и приходим к Ане домой. Это старинный дом со световым фонарём в крыше. У нас так не строят, и тут я понимаю, что сон из будущих жизней.

Она прямо с порога, оставив ключ в замке, идёт в комнату — просторную и светлую, протягивает руку к маленькой круглой картинке на полке книжного шкафа… Там в рамке моя фотография. Она торопливо, чтобы я не заметил, опускает её лицом вниз.

В октябре день кажется далёким: он там — за водой, за бедой, за полуночью, в утреннем мороке и ознобе едва различима тонкая полоса золотого света, чуть ниже небокрая — лета оставленный берег.

Об этом думать горько.

По мнению Альманаха: «В эти дни змеи, корни и вся сарана прячутся в землю, где и грызут солнце, всяк по-своему».

Следовало бы назвать переход из октября в ноябрь «облачником». Или «оболочником» — как что-то несущественное, случайное, полупустое, тень. Этюд сумерек. Так и будет, так и знал.

День начался с пороши, продолжился снегом и устремился в туман. Я возвращался из кино домой и слышал, как осторожно ступают за мной во мгле разные тени. Осень спускалась и являла нам, обретающимся здесь, в восемьдесят седьмом году, все оттенки: серый, хмурый, ржавый и тускло-молочный с дымом.

— На Богдана авария, — говорит одна женщина другой. — Обломался шестнадцатый и загородил дорогу. Слышала, что-то под колёса кинулось — потом посмотрели наверх — а там обрыв провода! И птица дохлая повесилась…

— На Лтавской точно так! Всё стало, не проедешь.

«Пойду пешком, — думаю я сердито. — Вот она, плата за прогулы. К тому же заморозки».

В тумане, упавшем на город вслед снегу, слышно было, как сигналят на Корсе машины, шумно цепляет штангами стыки на проводах троллейбус и осторожно шуршат и шаркают прохожие. Тут людно, всё же центр и перекрёсток, — лучше обойти. Я спустился в переход, прошёл подоплёку главной улицы и отправился вверх, по крутой булыжной Прорезной. Брусчатка на ней блестела сытой влагой, что чешуя. Я запыхался спустя квартал. Справа от меня туман постепенно растворял в себе арку, холм и вал за нею. По левую руку — сквер и дома уже утопли в несбывшемся, попали в туман, как и не было их никогда. Впереди виднелась школа, едва-едва. Откуда-то из серой пелены на угол явились призраки. Скучной стаей. Все, как один, в платье святого Ладра. Громыхающие просмолённой холстиной. С колокольчиками, сутулые и безликие. В повязках. Всё же осень, Диевдина, мгла… Разве належишься тихо.

— Что ты тут забыл, непевный? — поинтересовался у меня один из неупокоенных, при жизни низкорослый, теперь очень напоминающий кучу ветоши, зато с ногами.

— Отцепись, мумия, — сердито сказал я.

По брусчатке проехал гастрономный грузовичок. Нежно звенели ящики для молока в его кузове.

Призрак, словно в ответ, звякнул своим колокольцем. Мы оба прислушались. Из правой стороны арки, судя по звукам в тумане, вышла группа пешеходов, кто-то кашлял. Из левого прохода вылетела, позвякивая, новая стайка нежити — все в просмолённой рванине, или же в эманации её.

— О чём ты только думаешь? — спросил у меня визави Голос у него был глухой, холстина у лица шевелилась время от времени, словно бы от ветра.

— О погоде, — ровно ответил я. — Думаю, неясно, что дальше. Думаю, если бы не выход рядом — почти всегда, я бы запаниковал, наверное. Думаю согреться. Живым думать интересно, если ты не забыл ещё… — сказал я и полез вместе с Прорезною дальше, вверх. Вслед мне звякнул колоколец.

У ворот на перекрёстке, оканчивающем Прорезную и открывающем наш Пробитый Вал, был день, ещё не залитый туманом. Деревья в сквере стояли будто обсыпанные пеплом — я присмотрелся и увидел на них галок, чуть ли не на каждой веточке, преогромное количество…

Светофор над переходом помигал зелёным, вдруг затрещал, пустил сноп искр и начал сочиться неприятным чёрным дымком. Показалось мне, что где-то в тумане, накатывающем, как и положено, из яра, с Корсы — ликуя несчастьем, поёт флажолет… Рожок кареты чёрной. Ведь Охота рядом, всегда.

В школе закончился пятый урок, и я заторопился домой, не желая повстречаться с активом класса… Например, в хлебном.

Тем временем потемнело. Вслед утреннему снегу и дневному туману, по всей видимости, собрался дождь. Я почти дошёл до дома, когда хлынуло, пришлось укрыться в подвале «Брамы». Тётя Света встретила меня с подозрением.

— Снова на прогуле? — свирепо поинтересовалась она. — А Валик де?

— В школе он, а я раньше вышел! — честно наврал я. — Голова болела.

— На погоду, — авторитетно заметила тётя Света. — Что тебе сделать?

— Пепси-колку, ту, мою, — как можно жалобнее сказал я. — Чтоб не пить таблетку.

— Ну, смотри мне, — просопела в ответ тётя Света и после кратких манипуляций выдала на гора пахнущую коньячным клопом пепси-колу в красивом стакане.

— Только тихо пей, — доверительно сказала она. — Чтоб никто не внюхал. С тебя пьять.

— Откуда столько?

— Дам тебе кофе, бо ты какой-то квёлый. Даже и блидой. Бери и уматуй.

Я удалился в уголок цедить трофеи.

В вазочке посередине стола стояли хризантемы, коротко подрезанные. Очень. В этот раз густого оранжевого цвета, «кораллики». Пах букетик горько и приятно. «С ноткой яда», — уважительно подумал я.

Очень похолодало, от стен тянуло явной сыростью, я выпил тёти Светин коктейль залпом… Жутко шибануло в нос, и я чихнул.

— Будьте здоровы, — сказала девушка. Ненамного старше меня. Очень симпатичная: пепельные волосы, зелёные глаза, вся такого русалочьего типа. — Можно к вам подсяду? Я вижу, тут не занято. Не против?

— Да нет, — ответил я. — Всё равно пора. Дождь прошёл?

— Почти, — ответила она. — Слушайте, это такой ужас был! Потемнело сначала. И молнии! Но без грома. А потом вода стеной — будто лето. Но так похолодало. И темно до сих пор. Чтоб в ноябре почти и гроза, никогда такого не видела. Молнии! В столб одна попала. Трамваи стоят.

— Молнии? — переспросил я.

— Ага, — ответила она. — Очевидное-невероятное.

— Вы ведь что-то хотите спросить? — невежливо поинтересовался я. Девушка покрутила ложкой в чашке. Ещё раз. Снова…

— Ну, — сказала она. — Светлана Григорьевна, она… Она сказала, что ты… Что вы… Короче говоря, у меня вопрос, немножко странный…

— Нет, — быстро сказал я. — Не буду.

— Что?! — удивилась она и высмотрелась на меня широко расставленными зелёными глазами. — Что «не буду»?!

— Говорить с мертвяками, — ответил я. — Вы же хотели спросить… нет, посоветоваться… скорее извиниться… Перед отцом, да? Одна группа крови… И что-то выяснить.

Девушка вся как-то померкла и ссутулилась.

— Да, — сказала она, с явным усилием и тоненько шмыгнула носом. — Да… Не соврала тётя Света. Ну… тут такое дело… Я… мне…

— У вас роман? — уточнил я.

— Да, — растерялась она. — Его так зовут. А откуда… Ой!

— Это не он… — продолжил я. — А вообще… вообще, я не в рабочем состоянии сейчас. Колено болит, и голова, и в школе, ну… Нет.

— Я заплачу! — быстро и деловито сказала девушка. — Денег хватит, надеюсь…

— С этим проблем как раз не будет, — также быстро ответил я. Через всю жизнь.

— Спа… — начала она.

— Нет-нет, — остановил её я. — Нельзя!! Действительно не очень могу сейчас. И денег не надо мне, — почти правдиво сказал и — Хотя… Вот у вас есть то, что мне нужно… Может пригодится, в смысле.

— Что это? — почему-то полушёпотом спросила девушка.

— Украшение, — с сомнением ответил я. — Нет… Кулон? Нет. Оно у вас на шее!

Девушка сдвинула брови, моргнула несколько раз. — М…ммм… — сказала она. — А что?

— Передарите мне, — попросил я. — Взамен скажу, где лежит то, о чём вы спросить хотели.

— А отку… — начала девушка. — А, да!

Она сняла с себя цепочку, серебряную… На цепочке висело небольшое каменное колечко.

— Пряслице! — сказал я ему. — Сковорода, иди сюда…

Пряслице заметно дрогнуло, сделало попытку перейти из рук в руки прямо в воздухе, но серебряная цепочка не пустила.

— Сейчас скажу, что вижу… — вздохнул я. — У вас отец умер… пол-год а, да… а, нет! Переход же… На летнее солнцестояние, да. Четыре месяца тому, значит, или чуть больше.

Кофе в чашке у девушки угрожающе зашипел и начал подниматься, словно в турочке.

— Переставьте его на соседний столик, — посоветовал я. — Пусть там пошипит. И испачкает всё. Такое бывает здесь.

Тётя Света смотрела на наши манипуляции внимательно. Глаза она сделала совсем маленькие, к тому же показала мне тряпку, внешне мокрую. Тёти Светины подозрения и угрозы показались мне необоснованными.

— Да… — продолжил я. — Так вот. Там у вас вопрос к нему был. Про чеки… Мучительный… Всех он мучает. Все ищут. Такая ссора… ужасно просто, как вы все обзываетесь. А… неродная… У вас, получается, мачеха, да? И брат сводный?

— Угу, — тревожно сказала девушка… — А, а…

— К тому же квартира вдобавок, — уточнил я. — Вы живёте отдельно ведь? Совсем отдельно. В своей квартире? Это квартира… получается, деда?

— Мамина, — сказала девушка, пошмыгивая. — Но получал дед. На Пересечении… Знаете, там есть такой… Семь этажей и пять…

И она сняла с цепочки пряслице.

— Знаю, да, — нетерпеливо ответил я. — Чеки, кстати, на даче. В старом бушлатике. У вас же отец… поначалу был на флоте, да?

— Да… — ответила девушка. — Ходил. И в океан даже. А потом… потом… ну, он в медицинский поступил. С мамой там познакомился… Работали всю жизнь в Октябрьской. Мама, она…

— Я знаю, — ответил я… — Но это давнее. А скажите, у вас отец, он… в Анголе же побывал, да? По работе… долго?

— Всё она, — глухо сказала девушка и пододвинула пряслице ко мне, — Юлия Пална его. Подбила на третий контракт. И… и… и…

— И гепатит, — закончил я. — Не терзайте себя. Есть ключи от дачи?

— Да… пока, — растерянно ответила девушка.

— Так бегом, ведь рабочий день, — сказал я. — Представляете себе, где бушлатик этот?

— Да! — оживлённо заметила девушка.

— Скоро до него доберётся крыса, — рассказал известное я. — Но у вас больше шансов успеть первой… А потом отдадите эти ключи при свидетелях и на дачу ни ногой, никогда. Плохое место.

Пряслице на столе чуть заметно дрогнуло. И я спрятал его.

Девушка подскочила, бросилась к выходу, потом вернулась, зачем-то поцеловала меня, крепко, — и спросила: «А Ромка?»

— Это первый брак, — сказал я и допил совсем остывший кофе.

— Первый? — совершенно изумилась бровями девушка.

Тётя Света прикрутила звук в «Весне» ради такого случая и вся обратилась в слух.

— Второй будет лучше, — заверил девушку я.

Тётя Света чихнула и разбила бокал.

— Будьте здоровы, — сказали мы хором. — На счастье, — заметил я. — А у вас время… — напомнил девушке я. — Бегите скоро. В зелёные машины не садиться, да и нет не говорить.

Девушка кивнула и побежала. Как велено.

— И куда же ты её отправил, отакую из подскоком? — поинтересовалась тётя Света.

— До вечера вернётся, — ответил я.

— Ну, то ясно, — продолжила допрос тётя Света. — Я спрашиваю не за себя, там сложная ситуа…

— На Сады поедет, — сказал я, предваряя эпопею — А ещё понять никак не мог, что это за место — земля на воде, в городе и нигде, думал — намыв.

— И ничего не намыв, — благостно отозвалась тётя Света и налила посетителю кофе, — и совсем не нигде. Там улицы есть даже. Первая, например. Синяя, Третья Вишнёвая, проезд.

— Мост там построят и снесут всю эту синюю вишнёвую к чертям собачьим, — безмятежно ответил я. — Спасибо за пепси-колку, тёть Света, очень попустило, хоть не звенит в голове, — сказал я и покинул гостеприимную «Браму».

Дождь прошёл, туман на время истончился до лёгкого флёра. Город в нём смотрелся пронзительно и цеплял на себя призраки жёлтых листья из ниоткуда. Листья, конечно, были кленовые и красивые, некоторые даже багрец и восторг — но ведь последний клён на Сенке облетел пару недель назад…

Я решил пройтись по площади, может быть, зайти в Дом Книги, а может, и в гастроном — иногда, после обеда, там выбрасывают лимонные дольки. Я ем их подсохшими, тогда внутри они пахнут, как счастье — особенно если в чай при этом добавить мяты или что-то вроде. И увидел, что Гамелина стоит около Змеиной колонны в кругу тщательно отремонтированной старой брусчатки-мозаики. Аня в красном пальто и с ней пара девочек из класса. Змеиный столп, зеленеющий медью голов и тулов, и заалевший розовый павлин над всеми ними. И Сенка, клёны, осень, сон — как фон.

— Гамелина! — обрадовался я, помахал ей и, возможно, даже подпрыгнул. Чуть-чуть…

— Даник! — крикнула Аня и помахала двумя руками. Сумка соскользнула у неё с плеча.

И мы пошли навстречу друг другу… Пока не встретились. Ладони у Гамелиной были тёплые. А от пальто пахло будто дымом.

— Нет, — сразу сказала Аня. — Нет и снова нет. Не буду.

— Что?

— Целоваться — здесь очень много народу… Смотрят же. Будет рассказ.

— Здесь очень много всего и в земле. Прямо под ногами, — ответил ей я и попытался ухватить за локоть. — И никакого рассказа… почти.

— Трубы, да. Всякие проводки…

— Да я не об этом. Под домами, кстати, ещё больше.

— Правильно, там же подвалы, — прохихикала уворачивающаяся от меня Гамелина.

И я её поцеловал…

Розовый павлин парил вокруг колонны неспешно. Оперение его стало будто бы темнее и одновременно с этим ярче. Цвет этот можно было бы назвать алым или «как тюльпан»…

Змеиные головы, все три, внимательно следили за птицей. Одна, настоящая, всё время моргала. Остальные высовывали из зелёных пастей чёрные язычки и быстро ощупывали день вокруг, сколько могли.

Девочки — Вика Веремий и Юля Бонн — быстро попрощались и побежали через площадь. Путь их отмечали вспорхнувшие голуби.

— Куда ты шла? — спросил я у Гамелиной. — Дом в другую сторону же. Ты заблудилась?

— Неважно уже, куда я шла, — сказала Аня. — Там всё равно ничего нет… А куда идёшь ты?

— Сначала домой. Потом на Узвоз, — сказал я. — Глянуть крам и цацки-пецки…[118]

— Подходит, — одобрила план Гамелина. — Можно с тобой? Или ты сегодня гордый?

— Был уставший, — заметил я в ответ.

— Прямо с утра? — усомнилась Аня.

— С него всё особенно противным кажется, — поделился сокровенным я. — Накатывает сон…

— А что тебе, кстати, снилось?

— Покойники.

— Это к перемене погоды, — растолковала Гамелина и перевесила сумку с плеча на плечо.

— А тебе, — поинтересовался небрежно я, — что снилось? Крейсер «Аврора»?..

— Туман…

— Этот ответ плохой, — рассудительно заметил я. — Посмотри, наверное, есть другие. Как можно увидеть туман во сне? Откуда ты знаешь, что это туман?

— Я почувствовала, — сказала Аня. — Знаешь про такое?

— О чувствах? — переспросил я. — Много слышал, но не видел никогда. Вблизи.

— Правда? — спросила Гамелина и подошла ко мне близко-близко. По красному пальтецу её ползла жёлтая божья коровка…

— Частично, — ушёл от прямого ответа я и услыхал шипение.

Пришлось совсем забыть о чувствах — кроме зрения и слуха, конечно же. Павлин дозлил змей совсем, те шипели, свистели сипло, ругала его забыты ми греческими словами и пытались укусить.

— Что вам не спится? — спросил я. — Он же заблудился просто, плюньте!

В ответ змеиная голова-новодел скосила на меня глаз.

— Целовециска, — сказала голова, — замолци! Цто ты мозес снать про смей?

— Цто оцень сепелявые, — рассердился я.

— Что это ты гнусишь насморком… — поинтересовалась Гамелина и достала из сумки какую-то коробочку. — Смотри, что Юлька принесла! — Коробочка оказалась двойной и была похожа на футляр от бинокля. В одном отделении лежал бисер, в другом…

— Это стеклярус, — сказала Аня. — Юльке по каталогу удалось достать. Вернее, достали по каталогу.

— Очень кстати, — сказал я и поймал жёлтую божью коровку. Дальнейших дел было немного: заговорить насекомой зубы, посадить её на бисеринки с ладони, сжать ладонь в кулак, пошептать: «Подноте, подвоте, трете-репете», — ну, и дальше там несколько старых слов… И раскрыть кулак, чтобы выпорхнуло оттуда яркое существо и заспешило в сторону Артшколы, срочно. Вслед ему удалился павлин, весь сияющий тюльпанно-алым.

Змеи так и замерли.

— Здорово блеснуло, — сказала Гамелина, — я даже зажмурилась. Но со столбом этим, зелёным, что-то не так… Он шевелился, я видела, минуту назад шевелился.

— Да тебе показалось, — сказал на это я. — Эффект тумана, знаешь — все эти гудки во мгле. Резонанс…

— Ага и репете, — сказала Аня.

— Ты помнишь, как было раньше? — спросил я, меняя тему, опасливо поглядывая на змей. — Какой он был покоцанный. Многим казалось — упадёт…

— Раньше, — сказала Гамелина, — здесь был просто столб бетонный, с проводами. А вот когда во втором классе были — помнишь юбилей этот? Все как подурели: «Две тысячи лет, две тысячи лет!» Их же тогда вроде заново обнаружили, змей этих. Ну и ободрали бетон. Нас даже Флора на экскурсию водила, прямо сюда, когда его вскрыли, да я невнимательно слушала. Потом мне долго снились пасти их… А! Правильно! Ты же не помнишь, ты же болел! Что там у тебя было?

— Сотрясение мозга, — важно сказал я.

— И хотела бы спросить… — начала Гамелина, — но нет. Ты мне дорог даже сотрясённый…

— Потеряешь, будешь знать, — ответил я.

— Лучше про колонну, — ответила беззаботная Аня. — То есть про столб. Я знаю, ты знаешь…

— Ну… Она необычная, можно сказать — реплика. Три сплетённые змеи — копия. Когда-то стояли в Константинополе, потом одну голову отбили и украли, все думали — пропала голова. Но нет! Эту голову купил промышленник местный, наш. Меценат на сахаре. Правда, много лет спустя, почти триста. И было решено тогда воссоздать, весь столп. Конкурс устроили даже. Хотели сделать, как он был когда-то там, давно, у себя. В Византию играли. Ведь там, на месте, от него один огрызок и остался… Думали ещё треногу им на голову поставить — да не успели, война началась, Первая мировая.

— Треногу? — переспросила Аня. — Это как стул? Зачем?

— Есть мнение, что они там, в Константинополе, так и стояли — с треногой на голове. Пророческой. Раньше на ней пифия сидела, а дальше храм закрыли…

— Хорошо, что не поставили, — убеждённо сказала Гамелина. — Сам смотри — торчать у нас, с табуреткой на голове… Какой-то позор. Хоть и копия.

— Не все копия, — заметил я. — Одна — самая настоящая. Из Дельф.

— А… — сопоставила данные Гамелина. — Это та, что он купил по случаю, почти на свалке, меценат этот. В Турции. Помню, говорил кто-то…

— Я и говорил, я постоянно об этом говорю, а вы всё мимо ушей. А ты подумай: у нас, можно сказать на перекрёстке, с базаром рядом, голова стоит античная!

— Ты заносишься очень, — сказала Аня делано равнодушно. — Стоит и стоит, хорошо, что не упала. Что-то античное за тебя геометрию не сделает, например.

— Ну, — ответил я, — мало ли как, что…

— Я так и знала, — вздохнула она, — самонадеянность и хвастовство. Постоянно. А мне говорили… даже предупреждали… А всё потому, что ешь куриные сердечки, — подытожила Гамелина — От них обязательно станешь злым… Пряжа! — внезапно оживилась она. — Скажи мне, как ты думаешь, будет на Узвозе пряжа? Там выносят иногда ведь. Ты что, оглох? Куда ты все время так смотрит?.. Это ж и не очень вежливо, я ведь разговариваю с тобой — а ты глазами шаришь.

— О, — только и ответил я. — И не скажу, не знаю…

— Ну, вот! Опять, — мрачным тоном заметила Аня. — Накатило…

— Не могу тебе всё сказать, — важно заметил я. — Но смотреть тут есть на что. Короче, мне надо завязать глаза, а то я так не всё увидеть смогу, и слышу… это хуже. А ты можешь очки надеть, кстати.

— Не люблю в них ходить на улице. Особенно днём. Вижу, как на меня смотрят.

— Не бойся, смотреть станут на меня, — заметил я, и мы двинулись в сторону Артшколы и дома, порознь миновав колонну. На меня упала едва различимая тень. Я поёжился.

— Аня, — нервно сказал я, — мы обошли с двух сторон высокое… Ты же в курсе, да? Надо поздороваться заново.

— А то поссоримся, — сказала Гамелина. — «Давай вернёмся» тоже работает. Если, например, на то же самое место вернуться — вспомнишь, что забыл.

— Вроде ничего не забывал… — удивился я.

— А это? — спросила Гамелина и поцеловала меня до перерыва дыхания.

— Провалы в памяти… — просипел я.

— У тебя кровь на губе, — сказала Аня. — Теперь я знаю. Ты на вкус гемоглобин.

— Хорошо, что хоть не пшёнка.

И мы вернулись, выписав почти идеальную восьмёрку по площади, к тому месту, откуда начали — принялись обходить столп, колонну, Змей. Конечно же, противусолонь, конечно же, мы смеялись, конечно же, в глаз мне попала соринка… Минуту спустя Гамелина вдруг выпустила мою руку и вновь нас разделила сначала тень от колонны, а потом и сам Змеиный столп.

«Привет на сто лет», — сказал я положенное на той стороне. И ответа не дождался…

Я сделал шаг, другой, почти обошёл колонну снова — нашлась толь ко коробочка с бисером и стеклярусом. Аня пропала.

Вокруг было туманно, светло и тихо. Очень тихо. Слишком.

Змеиная колонна переливалась оттенками зелёного, медь ясно проступала сквозь осень, гранитный узор из брусчатки влажно блестел серым, чёрным, бордовым… Зодиак. Я выбрал свой знак, потоптался на Скорпионе, обернулся через левое плечо и пошёл к столпу. Глядя на восточную, подлинную голову.

Настоящая настоящая змея с ипподрома глянула на меня свысока. Левым глазом. Затем сказала что-то соседкам, немного насмешливо, цокая языком изо всех сил.

Я подошёл поближе и покопался в сумке… Нашёл нужное…

— Хайре! — поздоровался я. — Я, Александр из здешних, несу вам угодную жертву: вот пепел, вот сласть, вот кровь. — Ия положил обугленный кусочек медовых сот у подножия колонны. Затем уколол палец… На соты закапала кровь.

— Ссмертный, — спросила восточная голова, — сскаши, ссмертный. Это ссмея?

Возле колонны вновь кружился павлин, собравший в себя, казалось, все оттенки заката.

— Нет, — честно ответил я. — Это крылатое существо.

— Но ссхоше со ссмеёй, — прошелестела голова.

— Я бы хотел задать вопрос, даже два, — начал я.

— Ссначала расссмотрим зертву, — сказали головы почти хором. Из столба выползла, ну, словно бы стекла по нему вниз, огромная трёхголовая тень. Тщательно обнюхала подношение и… — Ссвезина! — раздалось мгновение спустя. — Сстарый мёд! — зашипела западная голова… — Сславно! — закончила тень у ног моих и соты провалились сквозь землю.

— Я бы хотел узнать ответ, — начал я…

— Тогда сспроси, — сказала тень по-гречески.

— Нужно жечь листья или попросите живую кровь? — спросил я.

— Второе, — ответили тёмные головы, и густая чёрная тьма закрутилась около столпа. В глубине упругого мрака то и дело вспыхивали зелёные, будто патина, искры…

Пришлось опять колоть палец, и я порезался.

— Пропажа твоя за двумя воротами, между низом и горою, — сказала подлинная голова.

— Нехорошее место здесь. — буркнул я, пытаясь унять кровь. — Я понимаю твой греческий. Не к добру это…

— С этой стороны понятно все, — возразила тень, тройной её голос напоминал стереоэффект. — Спрашивай ещё…

— Ни к чему, — ответил я, — ты напился моей крови и вижу я то, что видел ты недавно. К западу, к востоку и на юг. А на север ты не смотришь.

— Сславно, — прошипела тень увеселяясь, — сславный ссмертный. Смекалистый.

И тьма, чёрно-зелёная, подступила ко мне ближе, звякая бронзовой чешуёй.

— Как звали тебя в Ромайе, Семара? Не говори, знаю… просто дракон? — поинтересовался я.

— Сслушай, ссмертный, — ответила тень, — ну, ты ссабавный! Приходи в любое время, приноссси сссладкое и ссвонкую мусссыку — будем много говорить о Ромайе, о Матери Городов и колесницах.

— Обязательно приду, — сказал я. — Поздней весной. Когда ночи коротки. Принесу вино и венки. Певцов и пьяниц приводи ты. А нынче драконы спят… Апохайре тебе, змей Сегодня. — И я отправился, через весь туман, сквозь Сенку и пешеходный переход, домой.

Из тумана вышел я быстро. Город обретался, где был, а день плёлся к вечеру, и за реку летели галки. Я засмотрелся на них — и просто чудом увернулся от двойки: всё те же искры, лязг и звон хрипящий.

Дома было тепло. Слышно было, как пряники поют на кухне нечто заунывное. Оказалось, «Кукушку». Под грустные песни пряники снимали урожай — на столе Солнце и Месяц собирали землянику с листьями вместе, остальные же трудились на полу — обирали с ножек стола горох. Кошка играла с четырьмя клубочками шерсти сразу.

— Радуйтесь, создания, — сказал я им. — Впереди битва, а возможно, и две.

— Похоже, ты ранен, — заметила Сова.

— Это пустяк, все прививки сделаны, — ответил я.

— Я всё равно посмотрю, — решительно заявила Сова и клюнула меня прямо в след от укола.

— Опять отравление оливками, — рассердился я и спихнул сову на пол, к великой радости чёрной твари.

Мама купила хризантемы, поставила их у себя — и по квартире постепенно растёкся тонкий, горький и упоительный запах…

Я подумал о пленённой Гамелиной и о той, кто сделал это — и несколько внутренне вскипел. Даже больше, чем хотелось. Стало как-то скверно и немного задумчиво.

— Есть одно средство, — подумал я вслух.

— Необходимо взять посох, — явилась прямо на стол сова, — и трижды постучать. Затем вытянуть его перед собой и трижды обернуться вокруг себя против часовой стрелки, чтобы разогнать…

Я пошёл собирать оружие — выдвинул ящик в шкафу у себя в комнате и принёс его в кухню. На стол.

— Сейчас я натру парафин, — сказал я Дракондре, — а ты дыхнёшь в пробирки.

— Затем трижды обведите посохом голову, — не сдавалась Стикса. — Удар посохом о землю означает связь с землёй, следующий удар — это связь с водой, а ударяя палицей по небу, можно добиться…

— Госпитализации, — вежливо заметил я.

Я натёр свечку на тёрке, разделил полученное на три пробирки — и в каждую из них дракон осторожно подышала ясным пламенем. Одна пробирка лопнула, но две вышли что надо. Ещё я взял в сумку гвоздь, соль, немного проса, мамину фиалку в вазончике-чашке, кое-что из школьных Крошкиных подарений и пряслице в карман.

— Чтобы достойно провести церемонию окончания обряда, — вещала Стикса, уронив пенсне, — следует отправиться в места скопления туманов. Взять посох там и начертить спираль. Двойную. Обратиться к древним силам… Ты запоминаешь? Благодарить за то, что хранили и дали вернуться прежним после путешествия из мира туманов в известные пределы. Следует делать так всякий раз, возвращаясь… Как нынче.

— У тебя батарейки сели, — бесцветно заметил я. — Собираюсь идти, выручать и спасать… А ты про возвращение.

— Именно там и подвох, — невозмутимо заметила Стикса. — Возможна боль.

— И переменная облачность, — вздохнул я. — От неё бывает больно, знаешь, как вот подумаешь, что мог теплее одеться…

— Фиглярство вновь, — заметила мне сова.

— Если немного подумать, — сказал я, — то страдать не о чем. Бывает… С выдающимися людьми такое же делали — и ничего. Но да, я славлю Саван Туманов, а как же.

— А что, — задала наводящий вопрос Стиксе, — что для тебя тяжелее всего?

— Самое тяжелое — потеря надежды, — сказал я, недолго думая.

— Умница, — почти про ворковал а Сова. — Сказано: у кого есть надеж да, у того есть всё.

— Ещё говорят, что у кого нет ничего, тому и бояться нечего, — заметил я. — Впрочем, у меня мало чего имеется, но страшно… Иногда. Поэтому ждём, надеемся, верим, слыхала такое?

— Превозмогая страх, — сказала Стикса и уронила своё пенсне вновь.

— Очень кстати бывает свячёная соль, в ней много сил, — сказал я и загнал пенсне под кресло.

— К тому, кто умеет ждать, всё приходит вовремя, — заметила Стикса, значительно пушась крыльями.

— Как давно у тебя были совята? — поинтересовался я и спихнул возмущённую птицу на стул.

Всё время совиных поучений я смотрел, как Маражина, экс-рысь, что-то втолковывает Басе. Кошка слушала внимательно и даже не думала, по своему обыкновению, заснуть под разговор и сладко чавкать, всхрапывая во сне.

«Видно, учит охранять обитель», — уважительно подумал я.

А вслух сказал:

— Сова, сова — отдай своё сердце. И веди меня в бой, сражая занудством мрак…

— Нет, — ответила Стикса печально. — Нынче время верной битвы.

— Думаю так же, — сказал я. — И поэтому спрашиваю, а также хочу, прошу и требую. Готова ли ты, Стражница, идти, защищать и биться?

— Для этого я тут, — сказала Стражница, она же рысь.

— Что же, Маражина, — принял согласие я, — время в путь.

С этим я встал и выдрал у совы пук пёрышек.

— На счастье и не забудь, — сказал я возмущённой птице. — Или тебе жалко?

На улице было нежно, прохладно и зыбко. Нам предстояло идти сначала за одни ворота, потом за вторые, наУзвоз.

Всю дорогу над нами кружил павлин. Прекрасного цвета поздней рябины и весёлый, как рассвет.

Слева от нас гудела улица — Старая дорога. Ещё левее, над склоном холма, время от времени проглядывала изнанка давно исчезнувшей стены — земляная насыпь и, словно вырастающие из неё, гигантские колоды, сперва просмолённые, затем белёные неоднократно, все в пятнах и потёках, то пробивались сквозь туман, то исчезали снова, уступая место доходным домам с лукавыми маскаронами на стенах. Мы шли к первым воротам. Градским. Осень спускалась, в котле туманов подоспело время…

— Расскажи мне о себе, — попросил я Маражину. — Идти недалеко, место известное, но всё же битва предстоит, и не отвертишься. Давай отгоним разговором злые мысли.

— Я стражница, — ответила Маражина, — жила близ моря. Ещё я внучка палача.

— О, — оживился я. — Ты сведуща в исцелениях?

— И в смертельных ранах, — скромно отозвалась она. — Но поскольку… Если кратко, то девушка и юноша…

— Плохое начало, — сказал я. — Банальное.

— Он был горяч, в меру отважен и уехал за море, — мечтательно сказала Маражина, — искать судьбу. Его судьба была умереть молодым. Да. Он вернулся, он привёл данов[119] на священный остров. Там, Майстер, ты же должен понять, был храм… Богатый… Ведь к острову стремились знать судьбу. Даны, они… они, оказалось, совсем не боятся священных рощ, это была их ошибка…

— Первая и последняя, — заметил я.

— Девушка эта… ну, она охраняла храм, в числе прочих… и…

— Сама и убила, — сказал я.

— Многих, — согласилась Стражница. — У павшего предателя была очень сведущая мать, — продолжила Маражина. — Она добилась морской могилы для него, а это означает… Ну — в лодке и в доспехах… И вот та самая девушка, стражница, она была опечалена таким исходом любви, и сердце её было опустошено. И клинок свой, тёмный меч, она считала запятнанным — и она тоже пошла на эти похороны у моря. Смотреть, как данов жгут вместе с лодией их… И мать юноши, та жрица, дала ей снадобье в поминальном питье… Чтобы горе не жгло, лишь тлело, да. Так, майстер, я и проснулась в море, рядом с убитым… А потом на нас спустился туман… И…

— Он ожил, да? И говорил с тобой?

— Живым его назвать было нельзя, — сказала Маражина… — Он жаловался мне… на меня, показал рану. жаловался на холод в теле, быстро потерял память, хотел убивать, не узнавал. И… и я сожгла… Сожгла лодку. Вот. Теперь я здесь.

Павлин над нами сделал круг — мы подошли к первым воротам, на перекрёсток. Туман сгустился вокруг нас до вязкости.

— Нам надо перепросить, — сказал я Маражине. — Думай, будто ты безоружна… и вклякни. Всё же святая святых…

Дальше я разломил взятую с собой из дома булочку и положил на землю. Пришлось волхвовать, здесь такое любят. Я окропил хлеб мёдом и сбрызнул его вином. Павлин явился тут же…

— Охоронцю брами iмли, — сказал я. — Йду по своє — кохане й забране. Маю требу, даю жертву: солодке, спечене, салоне — най не охолоне. Шкipa, пiр’я, та луска, кiготь, мix та кiстка — ззовнi рiзнi, нутром вipрнi. Ti, що тут, тi, що там, тi що понад кружляють — хай нас не лишають. Введiть у браму. Прошу, хочу, вымогаю. Амен[120].

В тумане раздался грохот, затем скрип. Врата открылись. Мы прошли перекрёсток. Под ногами у нас гудели доски. Павлин, светящийся земляничным цветом, мягко трепыхался над нашими головами.

— Не смотри особенно по сторонам, — сказал я Маражине, — мы глубоко очень. Такое уж тут место… в любое время.

Вокруг нас туман залегал почти ощутимыми пластами, справа и слева громоздились заборы, чуть дальше улица стала шире, её украшали массивные невысокие, в два-три этажа, фахверковые здания. Где-то гудела ярмарка, слышно было, как спорят люди, кричат бирючи, кто-то дудит в рог; и над всем этим гудел известный колокол и пели печальную песню серые гуси…

— Слева божница, — заметила Маражина, — большая! А здесь есть ворота?

— Ниже, — ответил я, — надо спуститься ниже. Там будут вторые ворота… Я видел Перекрестие и Узвоз, а это за воротами вниз.

Через несколько шагов, протолкавшись сквозь неуёмное и призрачное торговище, мы явились к следующим воротам. Ко второй браме, выходу на Узвоз.

— Три гемiни: шана, шана, шана[121], — сказал я и поклонился. Волхвовать пришлось вновь. Павлин, весь раскрасневшийся и рдеющий, подобрался и вовсе близко — смотрел, казалось, в рот мне.

Я поклонился, коснулся земли перед воротами и сказал: «Стою твёрдо». Потом протянул руки с зерном в стороны: «Вода навкруги»[122], — сказал я. И высыпал зерно…

Поднял руки над головой и сказал: «Небо вгорi»[123].

Маражина и павлин смотрели на меня во все глаза. Я достал из кармана фляжку с вином, положил туда горсть земли из-под ног, приложил склянку к сердцу — подержал, отнял и плеснул перед собой, говоря: «Пiзнав три царства-верства. Йтиму далi»[124].

Ворота открылись, и дорога пошла вниз, ещё ниже, устремилась круто, повернула — и дошла почти до перекрёстка, известного мне… Вслед ей устремились и мы, а павлин остался…

Под ногами явились кривые, почти неотёсанные булыги, потом ровные камушки, жёлтый кирпич и, наконец, асфальт — и снова булыги, а затем доски. Туман рассеялся. У меня сразу перестала кружиться голова.

У поворота, чуть ниже Перекрестия, наискось от кривого осокора — как и виделось змеям, — сидела Погибель, Несчастье и Злая Обида — все три в одном обличии. Потворы из-под Горы. А с ней вместе Аня Гамелина — ровно напротив, с пряжей на руках. С чёрным мотком враспялку.

— Я оце гадала coбi, — вещала Потвора и сматывала клубок. — Недарма ж у гарбуза увесь вид такий гарячий, от недарма! Буває, що не втримаюся, вгризу сире. Такий смак. Журбу одганя, що казати…[125]

— Читала, що десь йде на теплi салати, — несколько медленнее, чем обычно, говорила Аня. — Та сама не робила[126].

Черная ниточка скользила вдоль ее рук и рукавов пальто, словно змейка, оставляя дымный след.

— Ну, то таке, — врозумляла Потвора. — Гарбуя — це не салат! Вон каша, ще суп, можна на деруни, але виходить вже грубе.

— Треба тоненько потерти, такими… як соломка, щоб було. Дати трохи олiйки, спецiї — и у пiчку.

— Якi спецiї даєш? — спрашивала Потвора, мерно скручивая клубочек.

— В мене папрiка солодка, ну, оце хмелi-сунелi тi. А ще добре дати помiдорiв таких посзчених дрiбно-дрiбно, може навiть мнятих. Ну, и бринза…

— Бринза скрiзь добре йде, — соглашалась Потвора. — ще маєш супу мого спробувати… Такий суп з гарбузiв, такий суп варю, нема де брятися богато кому. Це харамага! До його добре йдутъ гриби…[127]

Я начал с простого — кинул в них соль. Свячёную. Потвора поёжа-лась. Аня повернула ко мне голову, глядя незряче.

Пришлось обращаться к пламени, очень быстро. Рисовать крчг, лить воск, мазать смесь горючую, поджигать и говорить, говорить, говорить… Старые слова, — иногда они одни спасение… Еше свячёная соль, по вкусу.

— Гад, гад, земля горить, тебе спалить, i я горю — тебе спалю! — сказал я и поджёг пропитанную керосином землю в вагончике. бедные фиалки так и заполыхали. Потвора поджала губы.

— Гад, гад, вода горить, тебе спалить, i я горю — тебе спалю! — Трюк с водой был самым простым, спасибо Крошке…

— Гад, гад, камiнь горишь, тебе спалить, i я горю — тебе спалю.[128]

И я вылил парафин прямо на камни. Произошла вспышка, эффектная. Потвора отвернулась от света и явно скукожилась, поперёк себя меньше. Каждая тень вокруг нас вдруг стала галкой, и, теряя перья, заполошенные птицы кинулись прочь.

Я подошёл вплотную к потере и взял Аню за плечо. Встать Гаммелина не смогла — словно её что-то удерживало, например, моток чёрной шерсти на запястьях.

— Отойди на шаг, майстер, — сказала Маражина и замахнулась мечом…

— Нет… — едва успел я. — Погоди… Сейчас, — сказал я стражнице, — всё надо будет сделать очень быстро. Я вылью вторую порцию, оно пыхнет, но ты не смотри на огонь и на меня не смотри тоже — ищи! тень от нити… Ведь моток и клубок что-то соединяет, похоже на нить скрытую, тень. Как только увидишь — руби!

— О, это по мне, — сказала Маражина. И занесла клинок.

Я достал из гамелинского футляра вторую пробирку с парафином, открыл пробку и выплеснул содержимое под ноги Потворе… Бахнуло и вспыхнуло. Потвора скривилась, сотни клубочков устремились вниз по Узвозу, подозрительно попискивая и являя то огромные ороговевшие хвосты, то маленькие гаденькие пятки.

— Ага, — ровно сказала Маражина и рубанула мечом, целясь по чему-то едва видимому. Попала. Нить явилась, затрещала, пошла искрами: сначала синими, потом фиолетовыми, дальше чёрно-красными, — и пропала с дымом. Гамелина закашлялась со всхлипом, словно в грудь её ударили.

Я схватил Аню, кашляющую гулко, за руку — и мы даже успели сделать несколько шагов по Узвозу. Вверх…

Потвора мелочиться не стала и швырнула мне в спину свой клубок, молча… И если бы не стражница Маражина с мечом — было бы мне плохо надолго, возможно, и навсегда… Клубок от столкновения с клинком разлетелся в жирные брызги, похожие на части пиявок, — некоторые продолжили извиваться, конвульсивно. Пару мне удалось растоптать…

— Не помню ничего совершенно, — заторможенно сказала Гамелина. — Шла после школы в галантерейку за шерстью, заметила моток на земле — нагнулась взять — и вот… Это Узвоз? Наш?

— Как тебе сказать, — ответил я прислушиваясь, — мы как в чужом саду…

Дальше вновь пришлось метать бисер. Круг получился неровным, зато разросся и заплёлся скоро. Через минуту я, экс-рысь и Гамелина оказались в чём-то, похожем на шалаш, только прозрачном, почти — я вырастил его из стеклянных зёрен и праха фиалок.

И ещё свячёная соль — нельзя о таком забывать.

Потвора похмыкала, глядя на яростные ошметки пряжи. Встала.

— Не кликала тебе[129], — сказала Потвора строго.

Небо над нами значительно потемнело…

— Я давня й донийi не друга, кажу i наказую… Коли вже ти розплющиш очi, дурбецало? — продолжила она и поправила платок.

— Завжди так ходжу, як не сплю, — ответил я.

— Ну, тoдi круть-верть, а виходить смерть, — сказала Потвора.

— Вже вийшла, — ответил я. — Втiикайте, вроки…[130]

Над Перехрестием совсем стемнело. Из аккуратного чёрного облака, что цеплялось за крыши брюхом, градом посыпались на нас какие-то свёртки. Все они оказались мотанками: назойливыми, когтистыми и острозубыми.

— Щоб знав, — самодовольно высказалась Потвора и сложила руки под животом. Пришлось заняться нелюбимым делом — действовать быстро. Я высыпал остатки бисера вокруг себя и Ани. К тому же — нечаянная радость — в сумке отыскался мак-видюк. Сдача с Зильничей.

— Очень даже славно, очень хорошо, — сказал я и запустил маком в Потвору. Её облепило с головы до ног.

В ответ Потвора махнула рукавами и выпустила из них петухов: больших, чёрных, количеством два. Те принялись клевать маки немало преуспели. Мотанки всем скопом наткнулись на бисерную сеть и затрепыхались яростно. Некоторые из них зацепились клыками за бисерины и пытались вырваться. Раздавались шипение и треск.

— Мы предупреждали тебя, майстер, — начала Маражина мрачно — Я… Мы делали, что могли, но за ней… За ней рука! — Тут из сети вырвалась мотанка, раскрыла зубатую пасть и зашипела на Стражницу. — Нет, сила! Сильная рука… — с нажимом сказала Маражина. — Посильнее тебя.

И рубанула наотмашь. Две мотанки, проникшие сквозь сеть, рассыпались в пыль и иглы.

— Она ведь только на посылках! — снова крикнула Маражина. Тут на нее налетел целый рой куколок, и Стражница принялась рубить и колоть.

Потвора тем временем почти избавилась от мака. Вооружила петухов бронзовыми клювами и шпорами и указала им на бисер. Когуты ринулись в бой, сеть затрепетала. Впереди меня внезапно оказалась Гамелина и запустила в петуха горстью чего-то аппетитного. Тот моментально потерял интерес к происходящему и принялся клевать, торопливо и жадно растопыривая крылья. Второй петух заклекотал, глянул одним, потом вторым лютым глазом и насел на добычу собрата.

— Зерно, — прокомментировала Гамелина. — Всё тот же бисер.

В смысле, стеклярус мой…

Петухи закончили с подделкой, и Аня кинула им ещё. Петухи продолжили истребление зёрен, пока не сошлись нос к носу. Тут птичьи нервы не выдержали, петухи запрыгали, вздыбили перья на шеях, поскребли когтями камни, высекая искры, раздули гребни и…

— Я послушала твоё это вот заклинание, — сказала Гамелина, — и добавила свои слова. Ну, бисер же, стеклярус то есть, вот они его и съели… Застеклялись.

— Просто гусь-хрустальный, — закончил я. — А когда ты…

— Сейчас не об этом, — отозвалась Аня решительно. — Сейчас…

Петухи сошлись в смертельной схватке, сшиблись грудь в грудь — и разлетелись на гранулы и горошины. Бронзовая шпора одного из них угодила в бисерную сеть. Та хрустнула, словно первый ледок, задребезжала и рассыпалась. На Маражину навалились десятки мо-танок. Стражница билась яростно, мотанки атаковали её клыками и когтями, юркой стаей…

Потворе удалось одолеть последний мак-видюк. Из-под нижнего ряда её дюжины юбок выкатился, разворачиваясь, змеиный хвост, немаленький. И, по внешнему виду судя, — ужиный. Потом второй, третий, каждый с полторы человечьи ноги толщиной. Один из хвостов, шурша подоскам, пополз к нам, сходу разметал остатки стеклярусной преграды в пыль.

«Продержусь минут пять, — подумал я. — Может быть, остальные успеют дойти до церкви, например… Или будут ей неинтересны».

Маражина, улучив момент, саданула по хвосту мечом Потвора ойкнула. Мотанки взвились тучей и… с визгом бросились врассыпную. Я глянул сначала на Гамелину. Она побледнела совсем — до невидимых осенью веснушек. Посмотрел вверх и я. Туча над нами рассеялась в клочья. Почти. Вернее, извело её что-то крупное, с крыльями. Не совсем поначалу понятное, но затем, стоило мороку упасть, стал различим давешний кот, бесшумно гоняющий мотанок серым небом, от Перекрести и до церкви. Явилась и вторая фигура — ниже, совсем низко, ближе, взмела тучу пыли и листьев. И…

— Мамо, — сказал среднего роста крепыш в холщовой рубахе, кожаной безрукавке и таких же штанах. — Як довго я спав?[131]

Из прорех в низких облаках сразу же грянуло солнце, торжественно и хорально. Заблестели барочные картуши на горнем храме, воссиял отдельно стоящий каштан, даже пыль сообразила стать пыльцою. Золотой фортуной… Со всех сторон понеслись в лицо листья, клочья туч, сонные воробьи, какие-то веточки и паутинки… Осень, великая вдова Господина Лето, тяжело спускалась к нам, на дремотную землю… И где-то гремели колокола…

Потвора выронила какую-то чёрную пакость из рук. Поджала хвосты, стиснула огрубелыми пальцами собственное лицо и сказала тоненько: «Божечки, божечки… Михальку, синку, нарештi дождала!»[132]

— Самое время тикать, — сосредоточенно сказал я Гамелиной.

Сверху на нас так и сыпались ошмётки мотанок. Кот наслаждался.

— А мне вот интересно… — неожиданно громко сказала Аня.

Совсем рядом раздалася стон. Я обернулся и увидел Маражину, опирающуюся на тёмный клинок. Экс-рысь стояла на ногах неуверенно и пускала ртом красные пузыри. Остриё клинка её царапало булыжники, Маражина силилась поднять Тёмный меч, но всякий раз шумно вздыхала, выплёвывая кровь. Рядом со Стражницей валялось несметное количество изрубленных мотанок — некоторые шевелились, даже будучи поверженными, тяжело перебирали ручками одежонки и трепыхались, будто сонные осы.

Маражина покачнулась раз, другой, третий… Тяжело осела на мостовую и упала лицом вниз. Вслед ей пал и меч, вывернув из мостовой доску и кривой камень.

— Как такое может быть? — удивился я.

— Предательский удар, — просипела Стражница, плюясь кровью, — в спину.

— Так будет с каждым! С каждым, кто обидит Госпожу Потвору! — торжествующе провопил знакомый голосок.

И перед нами, переступив через груду стекла и мотанок, явилась Гоза Чокар, гистриона из Косполиса[133].

— Так вот ты где, — не смог сдержаться я. — И уже с ножичком. И цацками обвешалась. И жемчуг ты глянь, сколько! Это же к чистому личику! А на тебе… сурьмы одной полкило, и зубы чёрные вдобавок. Так уже не танцует никто пятьсот лет! В смысле, не красится так, дура!

— Я не слушаю тебя больше. И теперь служу…

— … Двум господам, — едва слышно прошелестела Маражина.

Тут подоспел летучий кот. Немалая тварь, с крыльями в мелкую полоску. Я почесал чудовище за ушком. Кот благодарно хрюкнул и взмыл, завидев крадущихся по небокраю трёх мотанок.

— Ти дав йому найкраще й вiн пробудив мене. Бо це мiй кiт. Був зi мною змалку, — сказал крепыш звучным басом. Гудение шло, как из бочки.

— Вiн хапав за ноги ни просто мурчав? — спросил я.

— Хапав, дряпав, врештi-решт вкусив за п’яту, — сознался парень. — Виявилося, що задовго спав я. Стiлько змiн. Мати як не в coбi. Що ти їй наробив? Крав яблука?

— Й не тiльки, — сознался я. — Вже вiдшкодував.

— Про це й кажу, — оживился он. — Сталося, що винен тобi. Отож, проси… Кажи бажання[134].

Я посмотрел на угасающую Маражину, на кровь, свою-её, среди камей, на усмехающееся над ней размалёванное личико гистрионки…

— Бачу в тебе дискос, — обратился я к вновь прибывшему, — онде приторочений.

— Це мати дали, аби дивився и розчїсувався. Хочеш взяти?

— Xiба на час. Тим i вiддячиш.

— Ось маєш[135]. — И он отстегнул от пояса небольшое бронзовое зеркало на ручке.

— Я обращаюсь к тебе, ничтожная, — рявкнул я на Гозу Чокар. — Горстка праха, комок пыли, узел паутины. Суть — моль. Подойди и глянь в лицо твоим злодействам. Хочу, прошу я требую я, чья в тебе.

И я наставил на неё зеркало. Гоза споткнулась о тело Маражины, переступила через её меч и, как бы против воли, подошла вплотную к зеркалу. Заглянула туда.

И всё произошло быстро. Гистриона пробовала отойти, отвернуться, не смотреть, но каждый раз её кто-то словно разворачивал. направляя лицо к полированной бронзе, и густо подведённые глаза распахивались широко, как по приказу. Всё произошло быстро… Гоза Чокар взвизгнула, попыталась закрыться руками, затем треснула пополам вся — расселась, словно старая доска. Части её сморщились, потемнели — будто от жара, а потом осыпались на камни мелким прахом. В горке пыли остались лишь сильно поношенные кожаные туфли, некогда бывшие багряными, с тиснёным золотым рисунком.

— Бесславный конец, — удовлетворённо прошептала Маражина, и её не стало.

— Добре билася, я бачив, — помянул павшую владелец зеркала.

— Дякую, — сказал я ему и отдал дискос, — чимала допомога.

— Нема за що. Будь-коли, — ответил он и пристегнул зеркальце к поясу. — Ця лишила листа тoбi, — сказал молодой человек. — Вже дивився, що там?[136]

Я достал из кармана телеграмму. На открытке заяц и ёжик сидели за партой, лисичка писала что-то на доске. «Перше вересня».[137]

«Всюду зло», — мрачно подумал я.

Текст на развороте гласил: «Сьогоднi по вечipнi, пiв на сьому, Дiвочий палац. Явитися будъ-що. В разi неслуху — кара на рiдну кров»[138].

«Дiвочий — зто Жовтневый[139], — подумал я. — А тон какой злобный. Угрозы. Но кто отправитель?»

Подпись внизу гласила: «Ciм брамних»[140].

«Божественное что-то, — подумал я. — Сразу видно. Будут пить кровь. Требовать возлияний».

— Якась ця грамотка невiрна[141], — сказал мой собеседник, и тут нагрянула Потвора.

Следы битвы вокруг нас быстро превращались в пыль.

— Чуєш, халамиднику, — обратилась Потвора ко мне. — Цього разу вiдпускаю, иди, де хочеш, але мого бiльше не займай.

— Оце так, — ответил я. — Хто б ще казав.

— Мамо! — вмешался парень. Я разглядел, что он в одном сапоге, зато красном. — Полечу до хрещеного, хай розповiсть, де тепер добре ставлятъ чи варятъ та про всяке.

— Нема бiльш хрещеного, — плаксиво сказала Потвора. — Повалили нанiвець.

— А де другий чобiт? — вмешался я.

— Бився сильно, загубив, — ответил мне парень. — Як, зовсiм повалили? — обратися он к Потворе. — Був же ж такий зацний, аж золотий.

— У биту землю, — скупо сказала Потвора. — На порох.

— Це ж про Михаїла? — уточнил я у Потворы. — Так метро вiдкрили. Два ескалатори i… вiн є там…[142] А ще…

— О, — сказал воин. — Пiд землею? Пiд землею ходять скрiзь нимi? Зручно! I пiд брамами?

— Такитак, — ответила Потвора. — Пiшли вже додомцю. Вмисся, поїси. Одежину дам якусь. А там вже й до хрещеного, може…

— Так це, що… — неожиданно вступила в разговор Гамелина. — Це ж виходить, ти — Михайлик? Вернувся?

— Саме так, голубка, — ответила Потвора — А ти як знаєш?

— Казали… — туманно ответила Аня.

— А! — вспомнил я. — Просили переказати тобi, — сказал я Михайлику. — Одна, була, казала…

— Михасю, синку, нам час…[143] — сверкнула на меня глазами Потвора.

— Просили переказати… — упрямо продолжил я.

Потвора с трудом отлепилась от сына и, тяжело переваливаясь на хвостах, подошла к Гамелиной вплотную… Чёрная шерсть стекала с Аниных рук грязными каплями на мостовую и змеилась по Узвозу вниз, на Гнилую улицу и дальше…

— Мовчиш, дiвко? — спросила Потвора зловеще. — Мовчала б ранiше. Аж була така ловка!

— Чого присiкалася? — неважливо влез я. — Як маєш казати, кажи менi. Iї не займай, — мне удалось оттеснить Потвору и все её хвосты на целый шаг.

— Отже, сам cхотiв, — удовлетворённо заметила Потвора, помолчала, поводила тяжёло разбухшими хвостами по кривым камням Узвоза и закончила каплей яда. — В неї, непевний, був на тебе задум, далi пiдклад, далi зiлля варила — щеб троха й до зуроку дiйшло б. Але то таке… чогось iншого схотiла. Перемiнилась?[144]

— Тобто? — растерянно переспросил я, мельком глянув на Ганелину. Та переплела косу раз двадцать и, что называется, в глаза не глядела.

— Тобто, непевний, злягався з такою самою як ти. Мав знати…[145] — И Потвора, ухватив Михайлика под руку, утащила его с Перехрестия вниз — на Гончарку, в хатку. Им вслед мелькнул крылатый кот и низенько-низенько пролетели две мотанки. Видимо, к дождю.

— Она… она… она говорит не всю правду, — внезапно сказала Аня. — Да, я шла к тебе… ходила то есть… да, я была с тобой и… и… Но всё по своей воле!

— Значит, привороты? — уточнил я. — Ну и жлобство! Не ожидал… Что ты и… Тю! И вот это вот, как с хутора просто — подклады? Тоже, значит, ты? Это как?

— Это как физика, ты всё равно не поймешь, — мрачно сказала Гамелина. — И вообще, отдай мне коробку, в конце концов… Ведь это мой стеклярус.

Я отдал ей остатки бисера… Пальцы Анины были ледяные, мне захотелось согреть их… и её… но…

Тут, будто из ниоткуда, явилась несколько потрёпанная мотанка и, трепеща крыльцами, словно колибри, у Гамелиной перед носом, пропищала:

— Панi-хазяйка просила переказати…

— Що ти, Гамелiна, падлюка, — не сдержался я.

— Троха не так, — пискнула мотанка, — за пiвгодинки на Долi, в унiвермазi даватимуть вовну. Данську. Бiжи![146]

— Вот-вот, — обрадовался я. — Катись! А по дороге назад укроп прихвати. Что, не любишь укроп? Вам, ведьмам, укроп без интересу? А, тогда лаванду бери, чтобы моль не съела! Как, опять нет? Во ужас!

— Ты снова ничего не понял, совершенно, — ровно и хмуро ответила Аня. — Ну, давно ясно — дурака учить…

— От дуры слышу, — надулся я. — Чеши себе за шерстью, будь здорова.

— И тебе не поперхнуться, — ровно сказала Аня, развернулась и пошла по Узвозу вниз. Я не захотел смотреть вслед ей и отправился в обратную сторону — по Узвозу вверх, ступая с одного плоского и кривого камня на другой, и было мне печально.

Где-то рядом с Андреевской церковью звонил безвестный колокол, и нёсся над Горою дым.

«Наверное, кино снимают опять, — подумал я. — Хорошо бы про войну».

Наверху меня ожидал павлин, безмятежный и красный.

Он рассмотрел поочерёдно правым, потом левым глазом: вихри пыли, меня, прохожих — взвился, сделал несколько кругов над вечерней улицей и пропал.

И почудились мне ворота в тумане, зажжённые факелы над ними, послышалась нежная труба, вещающая вечер.

— Скоро, скоро, — пела труба, — браму зачинятимуть, бо день мина. Поспiшайте yвiйти. За стiну, за пересторогу, до прихистка та прохолоди. Бо нiч вже падає. Вертайтеся. Бо скоро, скоро…[147]

Вернулся в очередной раз к себе и я. Даже до окончания дня… Дома было тепло и приятно пахло вербеной. Мне стало грустно, потом немножко стыдно, потом я рассердился — на себя, на неё и все обстоятельства вместе… Я стукнул кулаком по стене, подумал, что заплачу, как в детстве, давно — нос распухнет, глаза покраснеют, и станет легче. Вместо этого пошла носом кровь. Я чихнул с брызгами — и тут с немалым скрежетом и пылью из стены явился счётчик. С ним искорки.

Я вышел в кухню, поставил чайник первым делом. Зажёг свет во всех комнатах, послушал, как гудит телефон, покрутил ручку радио…

«Великая жёлтая в чёрном грядёт!» — ушёл от разговора о приворотах Альманах. Пришлось повторять снова и опять…

Гримуар наигрался в капризки и ответил отчётом:

«Сок первоцвета в привороте первый. Дело это скверно, зелье это черно, варят его в полночь из вербены, черники, мха, пшеницы, клевера и мёда… В стуженое добавляют винку, любку и полынь. Достаточно кофейной ложки в штоф. Сонному же человеку можно дать семь капель в вине — они одолеют всякое сердце…»

— Аматорство, — сказал я и закрыл брыкающуюся книгу.

Раз, в феврале, мне приснился Моцарт. Был весел, худощав и сильно накрашен. Во сне я ужаснулся, что не знаю по-немецки — как же поговорю с Амадеем?

Он развеял мои страхи, вынув из кармана вишнёвого с серебром камзола крошечный клавесин. Заставив его порхать в воздухе, подобно какой-то колибри, Вольфганг извлек из него дивные трели.

— Это хоралус, — сказал он и засмеялся. — Я слышу его здесь каждый день в миллионах вариаций, если угодно.

Я благоговейно помалкивал. Серебряными горошинками лилась мелодия из клавесина, к нему прибавились похожая на грушу виолончель и почти незаметная флейта.

— Что же ты молчишь? — спросил улыбчивый Хризостом.

— Я не знаю, что сказать, — ответил я и чихнул.

— Ну, спроси что-нибудь, — сказал Моцарт, — мы, дети субботы, должны помогать своим. Будь здоров! — и он рассмеялся.

— Значит, правда? — вдруг вырвалось у меня.

— Что именно? — спросил Амадей, вызывая Из эфира вокруг ещё три микроскопические флейты.

— Что вы все время смеётесь, — сказал я, потрясённый собственной наглостью.

— Ну, не всё время, — рассудительно ответил Моцарт. — Бываю занят музыкой и не смеюсь.

— А когда не заняты? Когда очень тяжело?

— Очень тяжело? — спросил Моцарт. — Вот тогда и стоит посмеяться как следует! — мгновение помолчав, он заметил словно вскользь. — А ещё можно уехать, например… Но ты не должен печалиться. Нет, нет. В печали они дотянутся до тебя. Смейся, не показывай виду!

Музыка заполнила собою пространство сна и сделалась настолько прекрасной, что показалось, что сердце вот-вот и разорвётся. Весёлый Вольфль вздохиул, начал собирать и раскладывать по карманам камзола парящие в воздухе крошечные инструменты — мелодия стала тише.

— Даже в самых ужасных ситуациях музыка никогда не должна оскорблять слуха, но обязана ему доставлять наслаждение. Ты понял меня?

— Думаю, да, — благоговейно и медленно, как бывает во сне, сказал я.

— Пора возвращаться, — посмеиваясь, проговорил он, я молчал. — Ну, саббатей, держись, — сказал Моцарт. Засмеялся, щёлкнул каблуками, кивнул и пропал…

— Страсти не должны быть выражоны[148] сильно, жебы не было отвращения, — как-то сказала мне бабушка в ответ на просьбы о мороженом и морском бое в автоматах, высказанных почти одновременно. — Ты знаешь, кто то сказал? Нет? Моцарт!

— Он только на скрипочке и играл, — злобно ответил я, поняв, что мороженое накрылось.

— Не для вшистких скрипка грае[149], — философски заметила бабушка. — Но пойдем, пальнёшь в ту баржу. Затем я тебе что-то скажу про Моцарта. Будешь удивлённый.

— Пятнадцать копеек, лучше тридцать, — деловито заявил я. — И буду удивляться сколько надо.

— Гандляр реальный[150], — промолвила бабушка и достала сначала сигареты, потом и кошелёк. — На пьятьдесёнт — и выжми с них фортуну.

XXVII

А скворец поёт

Перебейся год.

Ночами мёртвые ходят-гуляют. Живут они тесно. Нрава сварливого. Цепляются костью за кость, скрежещут слежавшимися в земле голосами, плачут на Луну — светило всех бессонных слепит их что есть сил.

Я слушаю и слышу осторожные шаги, вязкие голоса, шёпоты и жалобы. Приближению неупокойц предшествует запах мокрой земли, прелого хлеба, соломенный и листвяной шорох, трудный скрип рассохшихся рам, и обязательно где-нибудь хлопнет форточка. С той стороны сквозняки…

Первая нить светится живым серебром, в ответ клубки на окнах перекатываются, стукаясь друг о дружку со звуком медным, кошка беспокойна, и любой узор оживает, особенно змеиный след на куманцах и глечиках: вода помнит, скудель знает — змея стережёт. Такое место в любое время.

Иногда, нечасто, я хожу в сад. Теперь, должно быть, там тоже осень — ещё тепло, ещё светло, ещё прозрачно — и деревья по колено в хрустящем золоте, почти всамделишном. Так легче лёгкого поверить…

У каждого должен быть свой сад, думаю. Свой. Хотя бы и розан в вазоне.

Нынче непросто или чуешь завтрашние беды — отопри фантазийную дверку и ступай тропой знакомой в прохладу и прибежище. Атам и цветы, и травы, и сирень повсюду, и утешение душевное, и любимцы домашние в расцвете здоровья… И чаю можно выпить, если что… Наверное.

— Радуйся, — шепчет сад, — покаты здесь. Тут всё знакомо, все здоровы и веселы, вон они, видишь — на веранде, за изобильным столом. Смеются, отгоняют мотылька. А над мирным озерцом незакатное небо, и ландыши цветут, а чуть подальше — розы. И яблоки поспели. Ведь Преображение Господне, и всё будет вечно ясно… Радуйся, что помнишь — я же память, сад твой заключённый. Ещё долго тебя не покину…

И река плещет где-то далеко-далеко и дальше, и мост не страшен, и гуси серые не выкликают, и Божие дерево, полынь, ещё не горчит… Ходи себе, гуляй.

Слышно было, как вскипел чайник…

Пряники в кухне вели неспешную тризну.

— Журливий жовтень, — декламировал Скворогусь даже очень приятным голосом и мелодично. — Яблука в саду обтяжують напiвпоснулi вiти. I гiрко плаче осiнь золота, що зиму молодою не зустрiти.[151]

Раздались рыдания, и запахло дымом. Видимо, прослезилась Дракондра.

— Есть среди вас лекарь? — спросил я.

— Да! — всплеснулась перьями ко мне навстречу сова Стикса. — Как-то раз я держала посох над…

— Что ты знаешь о разбитом сердце? — спросил я. Сова застыла с открытым клювом.

— Если съесть много сердец сразу, можно стать сердитым, — почти хором сказали близнецы.

— Понятно, — вздохнул я и стал заваривать чай. С земляничным листом. Пряники поднесли мне щедрый урожай, с надлежащими поклонами и бормотанием. Все, кроме совы. — Что ты думаешь про эту открытку? — спросил я её.

— Были ли прошлой ночью на небе звёзды? — поинтересовалась Сова в ответ.

— И следы комет, — заметил ей я. — По всей небесной тверди шрамы. Рубцы!

— Ты хотел спросить о сердце, — продолжила сова Стикса. — Для начала неплохо бы открыть его для мудрости…

— Моё всегда нараспашку, — легкомысленно заметил я. — Многие пользуются. Плюют.

— Семеро читают в сердцах входящего, — прошелестела сова.

— Значит, про отвертеться и думать нечего, — вздохнул я. И налил себе чаю.

— Изучи воду, которую пьёшь, — мрачно заметила сова, — от осадка до пробки.

— Чтобы ты понимала в пробках, — в сердцах сказал я. — Никогда не пил их и не собираюсь, а ты?

— Где теперь север? — продолжила она несколько упрямым тоном.

— По-прежнему вдали от юга, — ответил я.

— Сколько дней осталось до полнолуния? — не сдавалась Стикса.

— Неомения грядёт, — сказал я басом и подавился чаем.

— Подобные вопросы, — самодовольно заметила Стикса, — обязательно зададут семеро.

— Тем хуже для них, — прокашлялся я. — Подумай, что они услышат в ответ. Тут можно только сострадать.

Я допил чай.

— Время собираться, — храбро сказал я себе.

За окном радостно прозвенела двойка. И не так уже и храбро подумал: «Не пойду! Ведь можно прогулять и суд, наверное».

— Они придут за твоей кровью, — заметила пряничная сова. — За близкими. Взыщут. Всегда так… Хочешь или нет, а надо явиться на суд. К Семерым… Потом — как пойдёт, но прийти необходимо. И возьми какую-то мелочь, первое, что под руку…

— Никто и не думает спорить, — покашлял я.

И стал собирать сумку. Потом передумал…

В прямом и тёмном нашем коридоре что-то слегка светилось, будто случайный светляк… В это время года не бывает их. В это время года не бывает ничего, лишь сон. В смысле — светляки спят, которые не умерли.

Что-то мерцало на куртке моей на вешалке. Я зажёг свет, рассмотрел, даже принюхался — но нет, куртка, как куртка. По мнению мамы: «немаркая». На Суд Семерых в таких не ходят, если что. Сразу видно — несерьёзный непевный.

Под куртками нашёлся плащ. Тёмно-синий, средней длины и застёгивающийся наглухо. Папин. Английская вещь. Вышедший из моды — и вновь в неё вошедший, при этом виду не подавший. Разве что чуть подсевший после химчисток. Как раз впору.

«То, что надо», — подумал я.

— Не по погоде, — заметила сова Стикса.

— Зато образ закончен, — ответил я и взял кепочку…

— Знаешь, как заклясть страх? — спросила Стикса и взгромоздилась на вешалку — от кошки подальше.

— А как же, — сказал я. — Самое страшное заклятие знаю: «Колдуй, баба, колдуй, дед. Колдуй серенький билет». Действует даже на химии…

В ответ Стикса всхлипнула.

Я захлопнул двери, и мы ушли. Скворогусь и Брондза Жук ехали в карманах, Дракондра порхала сама собою, чихая дымом, словно мотоцикл «Ява». Нехотя отправлялись мы на суд, а может, и на бой. Скорее всего — смертельный.

А Сова, Луна и Солнце остались дома. Под эгидой венка, Чимаруты.

Город пропитался снами и туманом насквозь, до испарины. Сквозь растерявшие листья каштаны и выпотрошенные бытом доходные дома проступила иная, давняя, прошедшая Сенка. Та, что всю жизнь, и семь веков в придачу, торгует тут сеном или «семачкой». Ходит в чёрном, синем и запаске. В платке, повязанном «зайцями». И с лунницей под крестом. Скажи ей хоть словечко — и вспомнит она для начала, как на гудящую мостовыми площадь въезжал с победою князь. И медные била гремели: поначалу у Василя Княжего, потом у Симеона, потом у Предтечи и дальше за старыми воротами — у Спаса…

Но лучше, конечно, ни полслова с ней — ведь не отвяжется. И купишь «семачку», какую захочет, даже и орех с изъяном…

… Троллейбусы стояли вдоль всей Старой дороги, будто киты, выбросившиеся на берег. Туман ласковыми клочьями цеплялся за их штанги. Цепочка пустых трудяг тянулась от Сенки вдаль…

— До Корсы. По всей линии обломы, — нелюбезно сказал мне какой-то из водителей. — Молнии эти, твою ж бегемотом… Конец света, надо видеть!

Я шёл по улице, и маскароны на фасадах ещё не потопленных дредноутов из жёлтого кирпича улыбались шире, чем обычно. На тридцать втором номере распустился цементный каштан, и змеи в корнях его сипели и цокали ромейскими словечками через всю площадь, перешёптываясь с драконом Вчера.

Старая дорога одолевает немало площадей по пути: сперва Яновскую, дальше нашу, потом Горовую, то есть верхнюю, а потом идёт вниз — и ещё ниже, как многое тут…

Над Горовой переливалась радуга, особенно заметная на фоне подозрительно плотных туч. Трапезная церковь в самом углу площади, на исходе её, полускрытая за останком стены, скромная обычно — светилась вся. Осиновый гонт сиял серебром, и сад вокруг расцвёл неровным зыбким цветом. Чувствовалась атмосфера торжества и приближающийся дождь.

«Он вернулся!» — гремели где-то колокола.

Люди не замечают, не слышат, не хотят.

Я спустился по Михайловской в центр. Ветер подталкивал меня в спину. Пахло озоном и патокой. Небо, впавшее в абсолютный свинец и чернила, нависло над городом, брюхатое дождём и бурей.

Тучи обнаружили радугу, затем принюхались к молниям из ниоткуда, лупящим по улицам и закапелкам — и пролились, в нетерпении и ярости.

Первый вздох дождя застал меня на улице.

Я собрался спуститься в переход… Но не успел. Ливень хлынул сплошной стеной, и нам пришлось укрыться в магазине — прямо у перехода. В магазине «Поэзия». Мне, Жуку и Скворогусю.

За огромными, новомодными — во всю стену, окнами, громыхало. Хляби небесные разверзлись до дна, затем улицу ослепили молнии — три подряд. И на мгновение я увидал танцующих — множество хороводов там, за дождём, за неверным чёрным светом — людей и нелюдей. Восставшие из небытия врата, мощёная гулкими досками площадь перед ними и великий праздник возвращения — в сиянии и чуде небесном. А дальше всё погасло, в смысле — в магазине «Поэзия» отключилось электричество.

— Без зонта? — спросила продавщица.

Высокая такая, я бы сказал, нордического вида, даже с веночком косы и в жилетке: толстой, меховой, расшитой очень ярко…

— Они вечно ломаются, — ответил я. — Дождь утихнет, и я дальше побегу, ведь не из сахара.

Через стекло до нас донёсся смех, прозвенели бубенцы, и кто-то прошлёпал по лужам, танцуя в хороводе — но одинокие прохожие нашей стороны жались под стеною, не думая глядеть за ливень.

… Где-то высоко над городом, за дождём, пели трубы, и кто-то дудел в рог…

— Большой праздник, — сказала продавщица и вздохнула. — А ты не веселишься?

— Жду, — ответил я.

Одинокая Дракондра, оставшаяся снаружи, сиротливо впилась в карниз и сидела, грустно пыхая паром в дождь.

— Я тоже ждала, — вдруг сказала женщина. — И жду. Много-много зим.

— Да ладно, — примиряюще сказал я. — Не так уж и много.

— Ты знаешь не всё, — ответила она, — только делаешь вид.

— Сейчас скажу, что знаю, — рассердился я. И взял её за руку…

Стало ещё темнее, а с неба упал пепел, прямо на снег, и без того грязный от крови.

… Грохотали деревянные мостовые, доски под ногами стучали и постанывали. Время от времени раздавались глухие мерные удары, словно бревном били в стену или створы, что-то трещало, падали камни, кроша белёные фахверковые дома, высокие резные заборы, жарко полыхало пламя вокруг и дым… дым застилал всё. Кричали люди. Яростно и трубно ревели какие-то животные… Пахло гарью и смолой.

— Захотел знать? — спросила меня продавщица. Здесь она выглядела по-другому, как воин, в высоком шлеме, длинной кольчуге и пластинчатых латах — наплечья и нагрудник.

— Теперь знаешь? Знаешь то же, что и я? Знаешь, зачем ты здесь? — переспросила она и разжала руку…

Мы стояли в магазине — тёмном, пустом, похожем при свете молний на пещеру… Меня чуть лихорадило. Запах гари рассеялся, но не пропал до конца.

— С той стороны зима? — спросил я.

— Почти всегда декабрь, — ответила она.

— Ага… — ответил я. — А вы?

— Одна из семерых, — ответила она с немалым достоинством. — Я дева Севера у Южных врат.

— Женщины-викинги — миф, — сказал я. — Выдумка. Вы что, здешний страж? А где лев? Это ведь южные ворота, на них обычно лев, а пёс на северных…

— Ты знаешь про гермиевых зверей? — удивилась она. — Откуда?

— У меня свои источники, — ответил я. — Все непроверенные.

— Здесь было иначе, — ответила она. — На моих… на этих… воротах был пёс, крылатый. На Восточных, например, кот. А лев над главными.

— А западные? — переспросил я. — Неужели телец?

— Нет. — ответила она. — Змеи.

— Хм… — ответил я, — хорошо хоть не коза.

— Это город для жизни… — сказала продавщица грустно. — Несмотря на мёртвых.

— Чего на них смотреть… — ответил я, любуясь купающейся Дракондрой. — Умерли и умерли. Вот помнить, да. Удел живых. Теперь понятно, из-за кого город пал… Значит, пёс… Наверное, болонка грозная.

— Ты понял не всё правильно, — заметила девушка. — Хочешь мёду? Терпкого и горячего?

— А! Мёд! — сказал я. — Ага! Тю! Здрасьте! Какое падение! Дева Ингольд в клоаке… то есть в «Поэзии»…

— И ничего не падение, — буркнула заметно раскрасневшаяся дева. — Между прочим, на мой мёд — спрос. Устойчивый. Ходят известные люди.

— И вдохновенно пишут кляузы. Страшная сила! — прокомментировал я. — Чего же ждать ещё, когда такой успех. Скальды теперь не те.

— Я слыхала, он вернулся, — полувопросительно сказала продавщица.

— Как я понял, — ответил я, — к другой.

Она вздохнула. Дождь почти смыл дракона с карниза.

— Меня привёз сюда весёлый воин, — проговорила тяжко дева Ингольд. — Хорошо спрашивал судьбу, ловко торговался, складывал славные висы — тем и подкупил. Ты же знаешь — мы любим тех, кто говорит с нами… Обещал показать оба Рума и красную землю, обещание сдержал. Только спешил он к другой. И пел о том бесстыдно.

— Про деву в Гардах, да? — спросил я.

— Не я сказала, — ответила Ингольд. — Прошло почти пять здешних жизней.

— Двести лет?

— Чуть меньше. Я жила у врат и делала, что знала.

— Мёд?

— Да. Но многим нравился, просили больше…

— Так всё же. Это ведь твои ворота проломили…

— Их было слишком много, — ответила она. — Меня ранили. А его… а он… а его предали. Того, кого я полюбила здесь. Защитника. Нашлись такие. Говорили разное: убит, в плену, смертельно ранен… Ну… началось смятение, перепалка, ряды разомкнулись. Но вражьи рати ворвались совсем с другого края, — мстительно заметила дева Ин-гольд. — Где Пробитый Вал…

— Инсинуации, — фыркнул я.

— Потом узнала: нашлась тут одна, погрузила его в сон — чтобы не жив, не мёртв, не найден… А дальше мать вмешалась. Превратила чародейку в стаю… Невозможно было и подойти: подозрения, распри и склоки. Я была избрана местоблюстителем… Врат юга.

— Ты же с севера… — удивился я.

— Но время ушло, — глухо сказала дева Ингольд. — Так прямо и не скажешь куда… Здесь, среди смертных, начинаешь чувствовать его иначе, тяжелее. Оно всюду здесь, словно колючки на кустарнике — каждый день царапина, и незаметно вроде. Эти отрывные календари… ведь дни теряются. Ты замечал? Оторвёшь день, минутку спустя листочка нету! Нигде! Я проверяла.

— Помогает поэзия, — сказал я.

— О! — сказала дева Ингольд. — Ею спасаюсь одной. А теперь… Что будет, как его увижу? Встречу… Что скажу? А время ушло… Моё время.

— Ну, да… Лучше не видеть. Невозможно дышать потом, — поддакнул я. — Но, может быть, поможет это?.. — и я протянул ей красный шарик.

— Хм… — ответила дева Ингольд. — Лучшее из мест… Ты же знаешь, если потереть за ухом, да?.. Можно попасть в лучшее из мест… Ну… Я могу предложить тебе вход.

И она протянула мне монетку. С глазастою совою. Тоненькую, будто акации листок.

— Вот тебе твоё. Обол госпожи Атены, — сказала продавщица. — И молот в придачу… — И она дала мне амулет. — Такие здесь сотнями везде, а под землёй особо. Перунцы. На вход и выход, — пояснила дева Ингольд. — Я провожу тебя через Стогну, до ступеней. Подожди минутку, надо взять зонт.

— От дождя?

— От взглядов.

Мы вышли на улицу, она махнула рукой три раза, по-особому складывая пальцы и дождь будто расступился. Я оглянулся — ярко освещённая «Поэзия» кишела покупателями, ну или теми, кто спрятался от дождя. Или ожидал отведать мёду.

Мы шли и шли, дождь и праздник шли рядом, но не с нами, а она рассказывала о бойком месте. Старой дороге, давнем торговище, крепости на холме над ним… Неприступных валах и высоких стенах… И вратах, незыблемых почти две сотни лет… Дракондра выписывала над нами малые и большие круги, время от времени расфыркивая дождь.

— Сейчас будет Перевес, — сказала дева Ингольд. — Ты знаешь, что это — Перевес?

— Но тут же подземный переход по пути… — ответил я. — Там хоть не льёт. Чего по мостам ползать?

В ответ продавщица поэзии лишь вздохнула. Дождь усилился.

Начался Перевес внезапно. Ливень расступился, словно отхлынул, и я увидел подвесной мост. Выглядел он деревянным, шатким — на самом же деле сплетён был весь из корней, но, возможно, из жил, и на чёрных канатах подвешен, прямо к тучам. Словно на струнах. Очень устойчиво.

— А жертву подмостному? — спросил я. — Или у тебя проездной?

— Каждый платит своё за себя, — ответила дева Ингольд ровно. — Так договорились.

— Ага… — несколько настороженно сказал я и глянул с моста вниз, на Корсу, по ней, буравя хляби, разъезжались в разные стороны троллейбусы — двадцатый и двенадцатый… — Отсюда и в кулинарию не зайдёшь. Кто это только выдумал?..

— Прежние. Семеро, то есть, — сказала дева Ингольд. — Теперь прощай. Передай ему… Нет… Нет, всё же скажи, что постараюсь забыть его. Очень постараюсь… Насколько хватит сил.

Она посмотрела на красный шарик, потёрла им ухо… и пропала.

Несколько мгновений над мостом и шумной улицей под ним парил зонт, затем дождь одолел его — и парасолик растаял, пусть и не скоро.

— Мост опасен, — сказала дракон и извела дыханием нечто, похожее на скорпиона с крылышками.

— Такое место… — ответил я. — Тут я вам личину и обеспечу, безобманную.

Пришлось колоть палец и волховать. Говорить формулу и повторять, и вновь. Кланяться ветру Димитру, ветру Курилу и ветру Не-чаю… Ответом были всхлипы, корчи, на мосту явился дым… И прилетело всякое: стеклянные птички, красная змейка, нетопыри бессчётно и липовое золото из сада у дворца.

Скворогусь оказался ясноглазым юношей в шерстяной хламиде, войлочной шляпе и с дудочкой, двойной.

— О! — обрадовался я. — Так ты Авлет! Это угодно богам. Радуйся.

Жук Брондзаже явился нам одетым странно. В смоляные одежды…

— Ты что, мортус[152]? — опасливо поинтересовался я.

— Я вестник! — оскорблённо заметил Жук. — И чума была, да… Так когда её не было! Сам ты, Майстер, знаешь!

— Не скажу… — ответил я посередине Перевеса. И тут колокольный звон поглотил меня.

… Здесь время шло иначе. Ангел мой, серпокрылый страж, меня не встретил. Лишь волновались течения меж серыми опорами, и гуси — серые странники за реку, зоркие тени печали, — плакали о забытых снах…

— … А потом закрыть глаза, так лучше видно… — сказали рядом.

Я поморгал. Вихрастый, высокий, нескладный Брондза рассказывал что-то Авлету, дождь осторожно смывал с бывшего пряника-жука следы сажи.

— Хорошая идея, — сказал я. — Закрывайте глаза. А ты играй, — попросил я Авлета. — Что-то радостное, будто со священной лестницы. Тут ведь всё так: вот-вот, и Пропилеи — ну как войдёшь без всехвалений.

И Авлет заиграл. Флейта его радовалась.

С закрытыми глазами я увидел город на холме — из труб его многочисленных, курились дымки, на стенах перекликалась стража, стучали мостовые под ногами пришлого люда и местных, и тонко звучали колокола, где-то наверху при церквах — видимо, били к вечерне. Я отвернулся — на то же место в другое время.

Впереди был крутой холм, на нём время от времени являлся лес, дальше застава с валом, башней и частоколом, дальше скопление шаров — больших, малых и огромная белая юрта над ними, дальше сад и наконец-то наш дворец…

А Авлет играл, и песня его помогала идти и видеть.

Тут навстречу нам вы хватились три девицы, очень даже чернавки растрёпанного вида.

— Непевный, — сказали они единым голосом. — А ты хам! Проходишь мимо девушек и не здоровкаешься!

— А я вам здравствовать и не желаю, — буркнул я. — Полынь.

— Выдра вывчена, — хором взвизгнули они в ответ. — Отзынь.

— На себя посмотри, коряга, — ответил я. — Почему не спишь?

— Тут не лес, — разумно заметило трёхтелое существо.

— Ехали бы на Русановку, — сказал я. — Качались бы на ветках.

— Непевный, — ответила суть тремя голосами сразу. — Отдай дударика! Пропустим.

— Пропуска у вас не выросли командовать, — ответил я. — Идём, — сказал я сладкодудящему Авлету и Брондзе. Дракон пересекла мост первой и, сидя на вполне правильном городском фонаре, чесала лапкой за ухом.

Бывший жук повёл себя странно. Парень встал на колени и обвёл мелом вокруг себя. Вышел довольно кривой кружочек, я бы сказал — размашистый.

У нежити загорелись глазки, зелёным с гнильцой.

— Поверил! — трёхгласно провопила она. И кинулась к кружочку.

— Идём, — сказал Брондзе я. — Чего ты? Это ж навочки-несплячки… У них осенью гон. Смеются, потом плачут, потом снова. Сидят под корягой, киснут. А какая там жизнь, так — тонкий сон. А тут сопилочку услышали и выползли. Такие случаи зафиксированы, кстати. Ты вот девушек видишь, например, а оно на самом деле клещ…

Тут мост внутри жукового круга словно вскипел. Побледневший мортус-студиоз вцепился в мой плащ… Потому как ноги его вросли в настил крепко-накрепко.

Три несплячки кружились около — то взлетая невысоко, то топоча пятками по доскам.

— Гемер-хемер-жемсра. — выводили они странным тройным голосом. — Серденьку ясному спатки пора. Журавель-муравин, не жури-сясдин…

Брондза зашатался и готов был упасть. Мордочки навочьи изменились и явили клыки — жёлтые и кривые.

Что оставалось делать мне?

— … Крове-руда, ти — що не вода, — сказал я. — Серебро надо мною, морок подо мной. Здесь только град золотой… Прошу, хочу и требую…

Дождь вокруг меня бесновался, навочки шипели, и где-то, далеко-далеко, не близко, не высоко не низко, гремел колокол…

Бог услышал, чтобы…

Вестника спасти…

Маленькая божия коровка покинула нас и скрылась в дождике и тумане… Просмолённые одежды рухнули жёсткой ветошью на тёмные доски.

— Это… это как… что оно? — возмутились неспящие.

— Претворение божика, — ответил я. — Вам, трухлявым, не понять.

Тут Дракондра вернулась к нам с Авлетом и пыхнула в навочью сторону искрами. Девы делано испугались, вскрикнули и порскнули совершенно паучьим образом в разные стороны — под мост. Визги их ещё долго раздавались вслед нам, перемежаясь с плачем, похожим на мяуканье. А флейта Авлетова пела и пела о весне и сладости цветочной…

… Так мы добрались до основания холма, к лестнице, что вела в условленное место. А затем и на гору, во дворец на Девичьей горе. Туда пару лет как переехала наша Опера — пока ремонтировали и надстраивали основное её здание.

Нынче давали «Жизель». Билет мой, он же пропуск, был в ложу, и я передумал все до единой мысли про ветеранов сцены и места встреч. Заигранный сюжетец. Архаика и аматорство. Заседание в театре… Антракт с расстрелом.

У меня проверили билетик, почему-то не надорвали. Я пересёк холл и пошёл наверх. Марш за маршем, лестница за лестницей… И, похоже, по дороге потерялся. Прошёл мимо.

Каждый paз Девичий дворец изнутри оказывается огромен… Видимо, задумано большее. Я несколько раз поднимался тихими и тёмными мраморными лестницами, прошел прохладными гулкими залами — открыл не одну высокую дверь, и даже не две, услышал вступление и где-то на сцене «У домика» встретил в коридоре «не меня». Худой сутулый подросток в рванине и венке из жухлых трав сидел напротив огромного во всю стену зеркала и обнюхивал собственное отражение.

— Просто смешно, — брякнул я. — Опять ты!

— Ыт тяпо, — подумав, ответил он и прыгнул — Немсеншо, — крикнуло чучело. — Несменшо! — и снова прыгнул жабой, приземлившись гораздо ближе. — Он будем играть. Будем сменшо! Смешно! Смешно… Арбт! — И он попробовал хохотать. Вышло как-то ржаво и с визгом.

— Меньше смейся, — посоветовал я. — А то хихикало сломается.

Он клацнул зубами и изготовился скакать.

Я бросил в него молотом, как и положено. Однако забавка из «Поэзии» выросла лишь до размеров сапожного молотка. Орудие вихрем пронеслось по коридору, угодило по полу, призрак отпрыгнул в сторону, молоток кинулся следом и взвился к потолку, где обнаружил лепнину… На косматую голову «не меня» обрушились гипсовые плоды. Яблоки… яблоки, груша… опять яблоки… вроде айва и грозди винограда.

— Из одного — два! — крикнул я. Гипсовые фрукты укрыли двойника моего с головой. Однако силы его росли, ведь он повторял за мною в точности. Или наоборот… Я увидел: подрагивает гора гипсовых фруктов, а нижние, ближе к нему плоды становятся снегом, затем водой…

— Пусть будет спасение… — сказал я. И ухватил пролетающий мимо молоток. Орудие встрепенулось и потянуло меня дальше — ведь выход… — Я за це не вiдповiм[153]. Тут и амiнь. — сказал я. И вошёл, вернее, был втянут. Прямо в зеркало, на втором этаже Девичьего дворца, в правом крыле… Вместе со всеми пряниками. Бывшими.

Пришлось задирать высоко ноги, буквально на цыпочках пробежать — ужас, как там холодно, но можно не верить в подобное, тогда не пройдёшь. Выход оказался там же, где и вход, впрочем — и не удивительно. Такое место — в любое время.

… Снова была осень. За окном — высоким, с французской гардиной, кружились жёлтые листья. Я стоял в очень большом помещении, в коридоре, похожем на зал. Зал дворца. Я узнал его — и коридор, и дворец… Сейчас и здесь он выглядел новёхоньким. Люстра под потолком так и сняла.

По коридору, сквозь сияющие полосы неверного фонарного света из окон, ко мне приближалась высокая, худощавая девушка. Темноволосая. В вышитой блузе, пышной юбке… И босиком. За нею шли ещё две барышни при полном параде. Стиль поздних пятидесятых: юбка-колокол, лодочки, бабетты… Ретро сплошь.

— Мммм… аа… — узнал девушку я, начал фразу и осёкся. Здесь, этой осенью, в этом дворце моя мама ещё не была ничьей мамой, но была на балу… Эту историю я помнил…

— Споткнулась на ровном месте, — говорила мама девице рядом. — Чуть не упала. И вот посмотри только… каблук. Говорят, такое к встрече… Но на сцену же не выйдешь — ведь столько движений. Смотреть будут, оценивать. И если бы цыганочку плясать, ну допустим, — а то ведь песня.

— Да ну! Можно и босиком! — радостно сказала рядом идущая барышня в голубой блузе, будущая тётя Алиса.

— И все ноги в занозах, — возразила третья. Вылитая Флора Дмитриевна… только моложе… Без очков и сердитой морщинки на переносице.

— Это легко исправить, — внезапно вмешался я и заступил путь. — Дайте мне, и всё сделаю. Момент.

— А ты сумеешь? — спросила девушка в вышитой блузе, изучая меня пристально.

— Буду стараться, — ответил я. — И всё получится.

— Интересно глянуть будет, — сказала молодая Флора.

— Я так странно вижу его, будто фреской, — вдруг и в сторону сказала обо мне в третьем лице тётя Алиса, совсем юная, с двумя косами. — В застывшем движении, и какая-то сепия… надо бы ухватить такое. Интересный фон… Откуда ты, мальчик? Стрижка твоя странная…

— С шестого этажа, — глубокомысленно заметил я, починяя обувь. — Кую-кую чобiток… — сказал я. Легонько постучал молоточком по каблуку, и туфель сделался целым, даже лучше, чем был. Я починил. Поправил. Видимо, промысел. И место, и время такое. А говорили — дар не подарок.

— Вот, как новые. А это — на счастье, — сказал я и отдал маме обол с едва различимой совой. — Это с тёплого моря, если что. Нашли когда-то… Приносит удачу. Козни развеивает.

— А себе? — спросила Флора. И в голосе ее послышались предостерегающие нотки. — Себе счастье оставил? Или всё раздал?

— Так нечестно, — заметила моя будущая мама.

— А! — вдруг ярко улыбнулась самая младшая тётя Алиса — У меня же есть… — Она порылась в сумочке, больше похожей на гигантский кошелёк, и со словами: «Ну где же оно! Ведь угостили… Боже мой… Ага!» достала оттуда пряник. Очень неплохо сделанный. По форме вылитый ключ…

— Вот, — сказала молоденькая тетя Алиса. — Вот! Бери! Угощайся. Соседка напекла!

— Да, но…

— И никаких но, — сказала сестра средняя, моя мама. — Это в знак благодарности. А стрижка необычная действительно у тебя… Мальчик без мамы, называется.

— Монетку сохраните, — ответил я ей. — Гарантная удача. И не весит ничего.

— Положи под пятку, — фыркнула Флора, в этом времени смешливая. — Сдашь всё, что хочешь.

— Ну, хорошо, — ответила мама. — Так и сделаю… Спасибо вам. юноша, ещё раз.

Я кивнул. Дверь в зал, боковая, маленькая, распахнулась, вылетел оттуда невысокий, кудрявый парень и прокричал:

— Гедиминова есть?

— Гедеонова, — откликнулась мама.

— Всё равно! — провопил парень. — Быстро в зал! Пятиминутная готовность. Есть аккомпанемент?

— Ищем, — ответила мама.

Парень смылся, топоча. А Флоре мама заметила:

— Придётся петь акапельно, с Алиской и гитарой.

— Если гитара, то не акапельно, — возразила тётя Алиса. И взяла аккорд…

— Будешь отбивать ритм, — сказала ей мама. — Вот тебе эти… эти штуки… маскараксы…

— Маракасы!

— Я так и сказала!

— А в чём дело? Не пойму никак? — поинтересовалась Флора. — Введите в курс…

— Скульский погнался за длинным рублём в Пищевик. Сманил с собою Беха и Пинсона, представь. Без музыки осталась, короче говоря, — ответила будущая моя мама.

— Не по-товарищески! — прокомментировала Флора Дмитриевна, ещё вся тоненькая и светленькая.

Тут кудрявый парень начал выкрикивать в микрофон: «Португальская народная песня! „Коимбра — студенческий город“… Поёт Алла Гедеванова, мехмат!»

Три девицы упорхнули на сцену.

Зеркало дрогнуло… И до меня донёсся звон знакомый, колокол бил набатом, пел тревогу и взывал… как и положено колоколам на башнях. Авлет встрепенулся. Заставил флейту петь негромко, ласково. Как будто выкликая.

В дальнем конце коридора, словно ветерок на лугу, возник шёпот, потом восклицания, смех, небольшая сутолока, а потом я услыхал музыку — кто-то на аккордеоне играл «Коимбру», очень даже неплохо, и я увидел, как по коридору идёт аккомпаниатор. Одетый карнавально, студенческий же праздник — под мексиканца, это было модно. Я узнал его… Я видел его и раньше, на фотографиях. Молодой человек с аккордеоном прошёл рядом со мной — мгновение мы отражались в одном зеркале… И да — я узнал его: выше среднего роста, тёмные волосы с еле заметной рыжинкой, длинноносый, смешливый. В этот раз в маске…

Я сделал шаг вперёд, второй… Хотел сказать: «Эй! Постой. Ты не знаешь меня, а я тебя знаю»… Или: «Я в твоём плаще. Уже. Вот…»

Кто-то распахнул дверь в зал… Свет хлынул золотым потоком, бликами и вспышками, у меня заныла спина и потемнело в глазах… Отчётливо прогромыхал колокол, заставив дрожать зеркало позади меня… Я пошёл против чьей-то воли… Видимо, так и не иначе.

В зале музыку встретили радостно — аплодисментами. Я постоял ещё совсем немного… Мама пела на сцене «Коимбру» — как в фильме, наверное, по-испански… А папа мой, молодой совсем папа, играл на аккордеоне. Слышны были и маракасы. Тётушка старалась. Публика смеялась, хлопала, кричала «бис». Искрилась восторгами… Папа заиграл: «Целуй меня крепче»…

И колокол настойчиво звал.

Время моё здесь заканчивалось, истекало живым светом. Пора было искать выход. Дверь и ключ…

А он лежал на подоконнике — немаленький, нелепый, и я обрадовался, но потом поморгал и присмотрелся — это был пряник, оставленный тётей Алисой. И я взял его — все же прошлое подарение.

… Гончие архангела Гавриила — светлой масти собаки, весело лающие навстречу утру. В пику дьяволовым чертовым отродьям, архангеловы псы защищают путников от нечисти. Золотые, остроухие, гибкие — что ветер по ковылю летящие по холмам на фоне грозового горизонта. Эта сияющая свора всегда на страже жизни. Говорят, что их остерегает Охота. Нужно научиться свистеть в ключик особым образом, чтобы гончих подозвать, когда беда подступит, а ключик должен не иметь замка.

Я осторожно дунул в ключ, призывая золотую стаю…

Повеяло тёплым ветром, раздался треск, топот — и, не иначе как с потолка, мне почти под ноги свалился очень выросший и окрепший Крыштоф. Без павлина.

— Вот что значит сон! — радостно заметил ему я. — Ты расцвёл! Почти что вырос!

— Собачье мясо! — ответил Ёж. И побежал.

— Свинюка ты, — заметил Ежу я. — Пробегаешь мимо — и ни здрасьте, ни… Вот верну назад лапки тебе, посмотрю, как гасать станешь.

— Оглянись! — прокричал цокающий подковцами на каблуках Крыштоф.

И я послушался.

Вслед улепетывающему Ежу, а значит, прямо ко мне и Авлету, неслись маленькие скрюченные многоногие создания. Множество маленьких созданий. Рой и стая…Так бы выглядели летучие мыши, если бы срослись с ящерицей, восьминогой к тому же. Большеротой и глазастой. С тонкими, цепкими, когтистыми ручонками. Но мыши и ящерицы суть разное, живут и едят врозь. А этихя знаю. Криксы. Ночные страхи. Как навалятся скопом — ужас!

— Я, — сказала Дракондра, — задержу их. Бегите!

Она пыхнула ярым пламенем раз и другой. Коридор в свете драконьего огня выглядел странно, как и не из нашего края. Криксы разбежались с визгом.

— Вот! — горделиво сказала Дракондра.

И тут шумная ватага крикс обрушила на неё ведро воды. С красивого потолка… И прыгнула следом — всей гурьбой на моего дракона. Драть и теребить…

Пришлось бросить свет — спичку зажжённую, выхватить дракона из морочьих когтей и бежать. Вперёд, дальше вверх и снова прямо. До лестницы — выше и выше… Швыряясь спичками…

… Мы сидели у большой двери, почти целиком застеклённой. Прозрачной. Криксы бесновались в противоположном конце коридора — у зеркала, время от времени брызгаясь водой. Дракондра пыхала жаром, и брызги не долетали до нас, становясь паром.

Она лежала у меня на коленях, вся истыканная криксами — шипатыми их лапами. Жар её слабел и чешуя блестела слюдяной радужкой, а не красным янтарём, как раньше.

— Видимо, умру, — сказала Дракондра. — Чувствую нехорошее. Холод в хвосте.

— Ты просто долго была под дождём на карнизе, — рассудительно сказал я. — Это действительно нехорошо. Простудно!

— Прежде, — прокашлялась Дракондра. — Скажу, что знаю. А ты, Майстер, стерегись.

— Уже боюсь, — хмыкнул я, зажёг от драконьих хрипов палочку и бросил её в крикс. Те, завидя искры, брызнули в стороны. Стёкла в дверном переплёте над нами дрогнули…

— Давно, и очень, когда осени не было, люди всего стереглись, — начала дракон. — Стереглись мерлецов[154] — затыкали ноздри им, глаза завязывали, зашивали первой нитью рот, несли на кладбище тропой неверной, чтобы невозвратно упокоились. Подорожник путников пугались, воинов-чужестранцев стереглись особо. Чернокрылых опасались, ночных птиц стереглись. Лютой зверины лесной — стереглись пуще всего. Сильнее воды боялись огня, а больше огня — вихра-ветря. На север окна не ставили — стереглись. Через порожек не брали, не давали, втихую воду не глядели — стереглись. Но более всего стереглись чужого глаза — от него не скроешься.

Я заслушался. Дракон чихнула дымом.

— В том краю жил правитель… — продолжила она, — и он не боялся. У него там все в роду не боялись, невест привозили сами… из лесу. Необычных. Ну, ты слыхал: молчат, вяжут… — Она сделала крошечную паузу. — Зелёные одежды. Любят укромные комнаты. Супруга родила королю дочь. А через положенные дни исчезла. Лишь след на подокончике остался — словно и не человечий вовсе. Не будь ребёнка в колыбели, никто и не вспомнил, была ли у государя жена.

— Как её звали? — быстро спросил я.

— Кого? — поинтересовалась Дракондра, словно вываливаясь из зелёных пут своей же сказки.

— Дочь, — проговорил я.

Дым добрался до коридора и изобразил собою флёр — между нами и криксами.

— Лимена, — ответила она, — Болотнина. Так назвала её мать. Но… Майстер, ты ведь так не испугаешься, а просто замерзнешь.

Она посмотрела на меня, в полумраке чешуя её светилась нежно.

— Оставь меня здесь, Майстер, — попросила Дракондра. — Я сожгу ещё многих из них.

— Нет, — сказал я. — Никаких отговорок, об одном могу сожалеть — не будешь пыхать пламенем… Уже.

Пришлось волхвовать. Про нерождённую, но сотворённую. Адам да Оляна, глина да вода, иди-броди, беда… ну и всё такое. Само собой идущее — почти что время…

Плоть, появившаяся из слова, сомневалась и в сомнениях своих трепетала. Очень крупной дрожью, несмотря на субтильность.

На месте истрёпанной в схватке Дракондры сидела девочка, маленькая и чернявая. Я содрал с двери бархатную шторку.

В коридоре погас свет.

— Накинь на себя, — попросил девочку я. — А я пока не смотрю.

И сделал ошибку — отвернулся, конечно же. Всегда делаю эти ошибки и неправильно расставляю знаки…

Из дымного коридора вынеслась следующая стая крикс, учуяла девчонку и…

И я повернулся к ним…

— Venefica… стерегись… — крикнула Дракон-девица и пропала во тьме, умыкнутая морочью. Криксиный топот стих.

Ёж Крыштоф покашлял…

— Не хочу говорить, что предупреждал, — печально сказал Ёж и пыхнул трубочкой.

— Значит, куришь, — уточнил я. — Полезное занятие, и комарикам смерть. Натруси-ка тут праху.

И Ёж выбил пепел из глиняной носогрейки прямо на паркетины дворца.

Пришлось волхвовать снова, капать кровью, плевать, жечь лавровый лист и, когда криксы явились вновь, узреть пославшую их.

— Щось я сьогоднi слабую, наче на планети. Голова не така, вiзiя жовчна, — сказала пепельная Потвора криксам. — Пiдiйдiть но ближче, з’їм якусь, то може й попустить.[155]

Криксы замялись, заскребли пол маленькими лапками, некоторые робко хныкнули.

— Сама вiзьму! — гаркнула Потвора и ринулась. Криксы бросились наутёк, охая.

— Идём… — сказал я Ежу. — Вернёмся, спустимся, потом под землю, а там и видно будет.

— Что под землёй-то видно? — удивился Ёж Крыштоф.

— Вот жалею в который раз, что ты не крот, — ответил я. — Поговорили бы про подземное обозрение. Путь отыскали бы…

Тут очередное зеркало, а их в Девичьем дворце великое множество, разверзлось. Даже всхлипнуло. И оттуда, из слепящей холодом, чёрно-синей, страшной бесконечности, вывернула на нас давешняя карета. Запряжённая костяками. Оскаленные зубы их не оставляли надежд, пустые глазницы светили красным — словно искали. Глухо пел рожок, покрикивал на цуг форейтор — и скрежетали по паркетинам зала красные ободы колёс…

— Вверх, — только и сказал Ёж Крыштоф. И опять пришлось бежать-торопиться, до колотья в боку и похрустывания в коленке.

Не вспомню как, но оказались мы на крыше… В руках у меня был пряничный ключ, ботинки — в пыли, а плащ весь в паутине. Вокруг совсем стемнело, а откуда-то снизу доносилась музыка — нежная и растанная…

— Лесник на кладбище, — сказал Авлет. — Где-то здесь, на крыше, воздухозаборник… Вентиляция из зала — вот мы и слышим балет.

— Его вот-вот затанцуют насмерть, — сказал я. — И не спасётся, нашёл место куда ходить ночью… А для нас с тобой вижу выход единственный. — И я достал из кармана горошину. Ведь взял, следуя совиному совету, из дому всякую мелочь. Легко уместившуюся в кармашке — пряники и горох.

— Из одного три… — крикнул горошине вслед я.

И ягоды покатились прямиком в тёмное небо. Потом обратно.

Ёж Крыштоф, как и прежде, был скор на волшбу — тронул пальцем ближнюю из трёх вернувшихся на крышу горошин, потом вторую, а там и третью — и увидали мы поначалу слабые мерцающие огоньки. Горошин стало больше, ягоды составили тропу, затем дорожку, а потом у меня из носу пошла кровь — и на крышу, грохоча колёсами по жести, вырвалась карета.

С востока явился павлин.

Некоторые из горошин принялись словно гаснуть, опадая на крышу маленькими золотыми ключиками. В карете засмеялись, и во тьме пронзительно запел рожок…

— Поторопись, — крикнул я Ежу. Бывший пряник упрямо собирал ключи… Много пыхтения произошло при этом, а также старания. Я ухватил Авлета-Скворогуся за руку и потащил за собою — на мост. От погони прочь.

Тут тёмная фигура на козлах кареты привстала, раскрутила кнут над головою и…

Всё из Крыштофовых рук так и брызнуло в разные стороны… Сам бывший пряник вздохнул, постоял мгновенье, протянул к небесно-алой птице руки и рассыпался в крошки — так и зазвеневшие по жестяной крыше…

— Только не смотри под ноги, — сказал я Авлету.

И мы пошли шаг за шагом по гороховому мосту через улицу, над крышами — на соседний холм. Павлин, перелетевший через на, волнительно полыхнув алыми искрами, принялся старательно склёвывать пряничные крохи, а заодно и горох — у нас за спинами. Мост таял буквально на глазах. Костяки в попонах и с чёрными султанами на серых черепах оступились: раз, другой, третий. Затем, видимо, сбились с ноги, заревели, тонко и ненасытно. И потянули упряжь в прореху, вниз. Карета тяжело поскрипела рессорами, внутренности её громыхнули, лязгнули, изошли пылью — и рыдван обрушился с упряжкой вместе, прямо в перевёрнутые звёзды.

Словно камень в реку… Показалось мне, что внутри неё кто-то кричал.

С другой стороны, у выхода, стоял воин. Они часто стоят у моста, кто с чем — с копьём, например… Как один небезызвестный ангел… Этот страж стоял босиком. И с топором. Секира сияла.

— Вже вечip вечорiє…[156] — сказал я.

— Та наче впала нiч, — радостно отозвался воин. — Казали менi, буцiмто казав, що маеш казати… До мене.

— Toдi кажу, що знаю, — начал я. — 3yстрiв на Зiльничах балiйку, та просила переказати: «Ефта любила, Ефта любить, Ефта любитиме. Iнше все сон». Що воно й до чого — не знав, не знаю, знати не хочу.

— А ще? — спросил босой воин. — Ще когось cтpiв? 3 наших, но тих… Гречних?

— Cтpiв таку coбi, з варягiв, мабуть що, — сказал я. — Та вона пiшла. Велiла казати: «Наша Брама впала».

— Як таке може бутъ? — удивился воин. — Для цього кликана, ставлена. А де пiшла?

— Кажу, що знаю, — повторил я. — Мабуть до себе, на Сiгтуну. Бо, казала, там с брама теж.

— Добре, — сказал мне Михайлик. — Все, що було треба, взнав. Тепер тебе полишу. Далi сам. Онде двip.[157]

И улетел, смешно дёргая босой ногой.

Впереди у нас был остаток горохового моста, верхушки деревьев, справа макушка дурацкой самоклёпной арки, а внизу маленький домишко с узорчатыми крепышами-колоннами.

Авлет, бывший Скворогусь, сказал торжественно:

— Непростая гора. Божественные любят преображаться на горах.

И мы прошли сколько-то, потом ещё полстолько, потом спустились, до самого низа дошли, потом вниз, ещё ниже и ещё — мимо верхушек сонных лип. К маленькому зданию на вершине безымянной горы — игротеке.

А павлин склевал все крошки.

Я сурово посмотрел на стражей-грифонов справа-слева от входа и вошёл. Вслед мне шмыгнул бывший Скворогусь Авлет.

— Это со мной, — как можно суровее сказал я грифонам Те вздыбились моментально. Авлет несмело дунул в свою двойную дудочку, потом поцеловал устье её и подул смелее — грифоны сделались умилены и пустили нас, зевая клювами вслед.

В игротеке царил приятный полумрак. Семеро сидели за полукруглым столом. Каждый на своём троне. Недвижимы, вечны, в возрасте… Все, кроме обманчиво юного Гермия.

Потвора яростно сопела, укутавшись пуховыми платками. Под нею расположилось скрипучее сооружение, плетённое из лозы. Как старый стул с веранды.

Я присел на низенький древесный спил перед всеми, будто бы на плаху.

Между нами стояла низенькая тренога-жаровня, полная синих и белых огоньков, и курился оттуда дымок, требный. Было слышно, как снаружи кто-то в рог протрубил отмеренное время…

В зал торжественно явился давешний павлин, переливающийся шарлатным светом среди полумрака.

— Час судити, — сказал павлин и подозрительно зыркнул на Гермия. — Семеро присутнi, вci шiсть. Брами замкнетi, священне мicтo убезпечене й не спить.

— Судити будемо старшою, кажу для протоколу зборiв,[158] — весомо заметила статная немолодая дама в сером шерстяном костюме, неуловимо похожем на форму. Высокая причёска её напоминала шлем.

— Госпожа! — не сдержался Авлет. — Полиада! Такая честь!

— Моя гибель станет и твоей, — мстительно заметил я. — Не забывай об этом всякий раз, как станешь расшаркиваться перед… перед… О… Полиада? В самом деле?

— Она, — скромно ответил Авлет. — Неназываемая Госпожа… Атена…

— Хорошо хоть злая птица наша не с нами — был бы моментальный донос и кляуза прямо на спинку стула, — сказал Авлету я. — Теперь молчи и жди последнего веления.

— Непевний, — сказала госпожа Атена. — Замовкни, врештi-рештi.

— Непевний, — сказал Бранд. — А я попереджав…[159]

— Paдiй, — сказал Гермий.

— Май добрий вечip, — сказал Михайлик.

— Biтаю, — сказала Эфта.

— Непевний, — сказала Потвора. — Добiгався!

— Час судити, — повторил павлин.

— Отже, — начала Атена. — До тебе багато питань, непевний. Bci потребують роз'яснення негайно.

— Я не заступав руху води, я не завдав шкоди удовi, я не вiдбирав молока в немовляти, я не ставав причиною слiз, я чистий перед будь-яким судом, — начал бормотать я.

— Тебе звинувачено у дисгармонiї. Чи ти знаєш, що воно є — дисгармонiя?

— Брак єдностi, — ответил я, — час без краси.

— Влучно, — улыбнулся Гермий.

— Марнослiв’я, — хихикнул Бранд.

— Що його слухати! — завелась Потвора. — Облупимо та з’їмо. Я можу й сире.

— Отака твоя дяка! — слезливо сказал я.

— Мамо, одступiться, — сказал Михайлик и опять высмотрелся на Эфту. Та тихонько сияла. — В чiм його провина, що аж сирим їсти?[160]

— А субординація, — быстро заметила госпожа Aтена. — Ліз через голову. Для того, аби вилікувати оте непорозуміння…

— Це непорозуміння треба повбивати…[161] — заметила Потвора и зловеще плюнула. Госпожа Атена покосилась на неё хмуро.

— Я не заступав руху води, я не зашкодив удові, я не видбирав молока у немовляти, я не ставав причиною сліз, я не вбив, я чистий перед будь-яким судом, — бормотал я.

— Брав чуже без дозволу, — буркнула Потвора. — От хто пам'ятає Мурчика? Всі? Таке ж було ласкаве! Йшло до людей! Шипів! Відгризало руки… Потім, бува, вмиється чистенько и спить таки солодке… тільки вусика дрижать. А ти, непевний, що накоїв? Загнав скотину за хмари… Де таке бачели аби кіт ширяв у небі, то ж не шулiка навіть… Встимо!

— То й що? — спросил Михайлик. — Яка з того шкода? Той кiт змалку ненавидiв усе крiм себе, такий був вилупився. A нинi щасливий! 3 крилами. I справдi лагiдний став, не сичить.

— Зарано розпочав, — покашлял Бранд. — Треба до книжок… Ти взагалi читаєш?

— Навiть забагато, — ответил вместо меня Гермий.

— А так i не скажеш, — процедила госпожа Атена.

— Я не заступав руху води, я не зашкодив удовi, я не вiдбирав молока в немовляти, я не ставав причиною слiз, я не спричинив збитку, я не вбив, я чистий перед будь-яким судом, — бормотал я.

— Це ми еже чули,[162] — надменно сказала госпожа Атена.

— Загадали засмутити — питаете про те, чого не робив, не роблю й не робитиму. Але буде не як вам заманеться, а насправдi. Тому неправда ваша — вигода моя, — ответил я. — Тут i амiнь.[163]

Среди семерых послышались шёпоты, затем смешки.

— Якої ж вигоди тобi треба? — поинтересовался Бранд.

— Аби лишили власнiй долi, — быстро ответил я. — И не напускайте далi нявок, бо нечесно…

— Звiдки таке затяте взялося, — быстро буркнула Потвора… — Гидко їcти, жалько кинуть.

— Про що це вiн? — поинтересовалась Госпожа Атена.

— А чого одразу на мене? — вызверилась Потвора. — Що одразу я? Я свое мiсце знаю, наперед не лiзу, на вiдмiнy вiд…

— Час вiд час перекидаю дiвчат на сорок… — невинно заметил я.

Гермий улыбнулся.

— Мамо, — тихо сказал Михайлик. — Знову ти за своє?

— Так серце болить…[164] — с чувством заметила Потвора.

Я забормотал вновь: «Диви-диви ясно, аби не загасло. Cтiй долi, дивися на поле. 3 того поля треба лебедям на небо, менi на путь, що банив — забудь…»[165]

И бросил в жаровню угодную жертву. Как предписано и велено: амбра, сера и гематоген — вместо крови, конечно же… Дальше янтарика кусочек и розовое масло — прямо в деревянном флакончике «Болгарская роза»…

На несколько минут дым, жертвенный и призрачный, сумел скрыть меня от глаз Семерых почти полностью…

— Заспівай їм веселої, — попросил Авлета я. — А дали сумної, дали про вогник незгасимий. То розчулить, — сказал я, — навіть богинь. Аби попрямували… принаймi, обряду. Почнуть слухати, а далi забудутся. Й не уважні ватимуть… Така моя треба, a далi тобi по всьому…[166]

Авлет кивнул. И поднёс инструмент к губам. Флейта запела о радости. О смехе, что удел юных, как и цветение. Она говорила, что на священных холмах всё так же светла роща, а в ней сияет Град покоя: где жизнь, где сад — а там весна и воскресение. Люди, ликуйте!

Я покинул суд на цыпочках и почти не дыша. Семеро веселились, дым угодных жертв изображал меня или подобие моё, правда, в венке, похоже, что в крапивном… Флейта всё пела.

В вестибюле игротеки светлым пятном среди отражений явился мне улыбчивый Амадей.

— Это сон! — не сдержался я.

В ответ он улыбнулся и помотал головой, отрицая. С парика его слетела пудра, почти незримая, и заискрилась красиво.

— О! Так много чего хочется спросить! — продолжил я. — К вам приходил гость?

Он улыбнулся вновь и достал из кармана известный клавесин…

— Я помогу своему скворцу, — сыграл клавесин серебряными горошинами. — И тебе.

К клавесину присоединилась флейта.

— Но ты не скроешься от семерых, — спел дуэт.

Из Моцартова обшлага выпорхнули виола и гобой.

— Я постараюсь, — ответил я. — Однако спасибо за помощь и за Авлета. Он искусен в игре и угоден богам.

— Всё для гармонии, — светло пропели инструменты. — Она стремление и жизнь. Радуйся!

И Амадей скрылся в пелене жертвенного дыма… Его уже было целое облако.

Я отправился к выходу и не нашёл его на прежнем месте…

Ключами можно бренчать, в них можно свистеть, их можно терять и находить, но это не значит, что ими можно что-то отпереть. Что может отпереть пряничный ключ? Дверь, что сторожат грифоны? Сахарные врата замка Леденец?

Нужное нашлось в вестибюле игротеки…

Зеркало… Старое, довоенное, уцелевшее — с прозеленью и царапинами по углам.

— Ну, помоги мне, — сказал я прянику-ключу и приложил его к амальгаме. — Акта порта… радиант, — прошептал я.

Ключ затрепетал у меня в руке, отчего-то почернел — как обуглился. И… Настал ветер. Несколько тошнотворных минут в ледяной, синей тьме, и я оказался дома. Почти. Позади нашего зеркала, в коридоре, у вешалки. А ключ очутился снаружи… Потемневший в уголёк. Он медленно таял прямо на глазах, исходя словно бы пыльцой. Чёрной. Здесь же расхаживала беспокойная птица Стикса. Чуть поодаль сидели Солнце и Луна — напряжённо таращась на цокающую по паркету когтями сову.

— Майстер… — тихонько сказала сова и подошла к стеклу совсем близко. — Ты вернулся… Хвала богам…

— Потерял кепку, — ответил ей я.

— Мы заперли хищника в зале, — довольным тоном сообщила Сова.

— Значит, холл никто не охраняет? — поинтересовался я.

Ветер с моей стороны усилился.

Я сделал несколько неуверенных попыток ещё раз призвать пряничный ключ и воспользоваться им. Не помогло. Я стукнул по стеклу — оно было твёрже твёрдого и не поддалось.

Я закрыл глаза, сосредоточился и поскользнулся. Пришлось приложиться лбом о преграду. Даже зубы клацнули. Я выдавил из себя пару слов: шипение, и что-то произошло, сразу, как я глаза открыл…

Рядом со мною стояли дети. Двое. Старообразно одетые. Девочка в платьице из грубой материи, но расшитом золотом, и в переднике — хоть холщовом, но красном. И мальчик — в зелёной куртке и кюлотах, тоже зелёных. Оба были в грубых шерстяных чулках и деревянных башмаках-сабо.

— Ты звал, и мы пришли, — сказал мальчик. — Преодолели стекло, — уважительно выделил он зеркало. — И с этой стороны приобрели своё…

— Обличие. Вернули. — поддакнула девочка.

Место ушиба болело, и я прислонился к ледяному стеклу.

— Вы пряники? — устало уточнил я. — Солнце и Месяц? Брат и сестра, близнецы?..

— Десятая карта, — гордо заметил Meсяц. — Загадай нам службу.

— К чему мне ваша служба здесь, — сказал я.

Стекло зеркальное медленно покрывалось чем-то вроде льдистых узоров. Снизу вверх.

«Он дорастёт… — подумал я. — Дорастёт до меня. Чтобы я остался… Поиграть».

— Мы можем сходить к себе, — сказала Солнце. — К маме. У нее был какой-то ключ.

— От вод, — заметил мальчик Месяц.

— Да нет, — сказала Солнце-девочка. — Цветочный! Раз есть ключ, — важно продолжила она, — где-нибудь надо быть и замку.

— Или замку, — сказал я.

— Верно, — заметил мальчик Месяц. — У мамы целый замок. И фонтан там есть. И даже голубятня.

— Идите уже, — приказал я. — С посторонним не разговаривайте, встретите волка — сразу съеште. На случай всякой встречи.

И отвернулся к медленно леденеющему стеклу… За спиной моей протопали вдаль и ещё дальше бывшие пряники, потом вроде бы хлопнула входная дверь…

— Сейчас прочту «Верный выход», — сказал я Стиксе, взволнованно топчущейся с настоящей стороны. — Только отдышусь. Надо бы, конечно же, что-то своё добавить… Чтобы попасть наверняка. Но просто уже боюсь.

— Стоит взять стилос и записать желание несколько раз… Попробовать, — ответила Стикса — Всегда носи с собой стилос. Или каламарчик.

— Лучше пять копеек на метро, — ответил сове я.

— Подумай о перемене внешности, — сказала печальная птица. — Ты читал это… Произносил. Даже и сегодня.

— Говоришь о крови? — спросил я. — Ведь я менял только вас, существ.

— Попробуй ещё раз, — устало сказала сова.

— Я… — начал я, прислушиваясь к далёкому флажолету и перестуку костяных лошадок. — Мне… Вы гибнете после этого. Я так не играю.

И я прочёл «Верный выход». Что сказать, безусловно, заклинание старой работы, сейчас таких не пишут… Меня здорово поколотило о зеркало, пришлось сползти вниз и немного прилечь. Спина ныла все сильнее…

— Майстер! — взволнованно прошелестел надо мною Месяц, стоило открыть глаза. — Майстер! Она, мне… Сестра послала спросить…

— Примерно половина девятого, — сказал я. — Но не уверен… Такое время тут, неверное.

— Нет! — торжественно и взволнованно сказал Месяц. — Да! То есть не совсем! А что взять, если ключа не будет?

— Соберите бутылки… — мрачно ответил я. — Чтобы и дальше воду варить. Из меня…

Месяц похлопал синими глазищами беспомощно — и мне стало жаль его.

— Ты говорил о фонтане? Так возьми живую воду в бутылку, а сестра пусть берёт мёртвую, или наоборот, но без воды не возвращайтесь! А то я всё расскажу маме.

Месяц заметно обрадовался, развернулся и убежал в пустоту, громко стукая сабошками по плитам…

— Может, и спасутся. Хоть с этой стороны, — сказал я через стекло сове Стиксе. — Ведь совсем дети, ну правда…

Та покивала, потом моргнула — раз, другой. Покашляла, поводила лапкой…

Ветер дул всё сильнее, и у меня заныла спина.

— Мы все случайно здесь, — размеренно произнесла сова. — В твоей игре, действительно. В конце вернёмся… Не волнуйся.

— Легко тебе говорить: «Не волнуйся»… — буркнул я. — Ты-то с нужной стороны.

— Как сказать, — ответила сова. — Действуй, не тяни… Вечно ты…

Пришлось колоть палец. Искать подарок, указывать путь…

Я начертил дверь — прямо на зеркале со своей стороны.

Зеркало пыхнуло синим, запахло яблоками и дымом, сова с той, обычной, стороны вскрикнула и упорхнула. И стекло исторгло меня… Прямо на пол, почему-то из стены, почему-то в мамину комнату — туда, где утром я оцарапался о гвоздь… Выбросило, словно волной. До сбитого дыхания и кашля. Волшба даром не прошла, дверь проступила и с нашей стороны. Давешняя — пряничная. Как во время вечеринки, дня рождения то есть. Что и резонно. Подобное всегда вызывает к жизни пару себе. Чтобы наиграться.

Ветер, оказавшийся вместе со мной в комнате, вдруг ожил и ухватил меня крепко. К дверке потянул. Задумал выдуть вон. Однако, кроме меня, не двигался ни один предмет. Пряничная дверь, распахнутая, словно зев, ждала только одного, казалось…

Из коридора прибежали сначала кошка, потом сова — кошка тут же взвыла и укрылась надёжно — под диваном.

— Ты похожа на гарпию, — радостно сказал я. — Только корявую!

Совы Стиксы коснулась магия зеркала, по всей видимости. Или кровь — моя, ей отданная, как сотворенной, но нерожденной, откликнулась на слово… Или стояла слишком близко, к хищницу, например… Она заметно подросла, стала больше походить на сову, однако на очень странную — будто к птичьему телу приставили кошачью голову — с синими глазами.

— Я… я… — продолжила Сова, отчаянно борясь со сквозняком — иду с тобой… Майстер. Ведь так боюсь за тебя… Очень ты ведомый мальчик.

Я хотел ответить полупряничному созданию всё и даже сверх того, но вихрь увлёк. Мы заскользили по внезапно наклонному полу, прямо в маленькую пряничную дверь. Она росла на глазах и спустя минуту поглотила нас и окружила тёплой тьмой. Темнота пахла приятно — цедрой и ванилью… Бессмысленно противиться подобному, ведь вкусно.

XXVIII

Я только память их, могильный камень, сад.

… Ребёнок, рождённый в «колокольные» часы: три, шесть, девять, двенадцать, — когда бьёт церковный колокол, будет обладать тайновидением. Против него бессильны ковы[167] ведьм. Всяческие же козни, как, например, приворот, на него не подействуют, — так считает Альманах, и нету повода с ним спорить.

… Ветер не успокаивался и утянул нас из квартиры прочь — не оставляя прав и времени на пререкания и увёртки. Мы пролетели, кувыркаясь словно в потоке воды, не очень далеко и…

Мы, я и сова Стикса — полупряничная птица, проделав неизвестный путь сквозь явный морок, оказались тремя этажами ниже, чуть наискосок — прямо на гамелинской кухне. На полу. Очень чистом, тёмно-вишнёвого цвета.

Напротив меня и выше — у плиты, спиной к нам стояла Эмма. В чём-то сером, словно сплетенном из макраме, Гамелина самая старшая. Стояла и совершенно даже не дрогнула, словно привыкла, что из ниоткуда, ветру вслед, валятся к ним подростки и совы.

«Главное — не натворить тут чары, они учуют, огорчатся…» — вдруг спохватился я. Словно вспомнил давнее. Запоздало опасливо…

— Здрасьте, тётя Эмма, — сказал я и встал на ноги. Произошла несколько неловкая пауза. Я поправил половичок. — А как у вас в квартиру проходит газ? — спросил я. — Шёл… к вам и трубу не заметил — даже странно.

— Вечер добрый, Саша, — сказала Эмма и что-то закрыла — ёмкое. Будто сундук. Захлопнула это со скрипом и стуком. Ветер перестал. Эмма повернулась к нам. Удивлённой она не выглядела, скорее безразличной, и оказалась вовсе не в макраме, а в юбке и свитере.

— У нас труба с улицы, — сказала она. — Сквозь внешнюю стену. Жёлтая.

— Ага… — сказал я. А сова Стикса кашлянула.

— Заканчиваю на стол накрывать, — вела дальше невозмутимая Эмма, — будешь с нами кофе? Или ты без настроения?

— Да как-то с пустыми руками, — заоправдывался я. — Хотя вот! — И я посадил Стиксу на спинку стула. — У меня есть говорящая сова! Пряник к кофе!

— А у меня пепельница-ёжик, — подержала идею Эмма. — С кого начнём?

— О чём говорить с пепельницами, — ответил я. — Там один дым в голове. Вот сова — совсем другое дело, — сказал я. — Сплошной слух! А иногда как скажет!..

— Наверное, — ровным тоном заметила Эмма, — сними плащ. Будет гораздо удобнее. Можешь руки вымыть…

Я всё так и сделал. Вымыл руки земляничным мылом. Не все чары оттёрлись, правда, но многие…

— Угощайся, Саша, — радушно сказала Эмма. — И не выдумывай.

— Как пойдёт, но постараюсь, — ответил я и взял кусок пирога. — Кислинка! — обрадовался я, откусив изрядно и упиваясь кофеем. — Люблю, когда сладость с кислинкой.

— Ну, — заметила Эмма и улыбнулась как-то прохладно. — Видишь, я тоже постаралась. Есть время послушать твою сову.

— Кхм… — ответила полупряничная птица. — Скажу, что знаю…

— И ни слова больше, — вставил я и чуть не подавился.

— Некая девица жила недалеко от моря, — начала своё Стикса. — И забыла страх… — Сова стрельнула глазом куда-то в сторону задумчивой Эммы и повторила. — Забыла страх, так хотела золота. Прежде всего. Были у неё и остальные желанья… Но немного.

— Хм… — бесцветно заметила Эмма. — Кто бы осудил.

— Не очень хотела детей, — милым голосом продолжала своё рассказчица. — Но не отказывалась от мужчин, а особенно — от монет. Конечно же, обратилась к колдовству, и было ей сказано, что детей у неё должно быть трое. Тогда девица пошла, взяла три камня, не совсем обычных к тому же. Камням она нарекла имена. Двум. И выбросила прочь. Один камень остался у неё в знак того, что уж один-тo ребёнок ей по силам. Но не трое — ведь другие камни она выбросила безоглядно. Tак-то. Вскоре пришел богатый вдовец из усадьбы Довхольм. Состоялась свадьба, весьма пышная. Но следует сказать. что хозяин недолго радовался молодой жене — через год с половиной он умер, оставив вдову в интересном положении. Очень интересном. В положенный срок она разродилась мальчиком. Было решено назвать его Петером. Это значит «камень», помимо всего иного. Ну, решила она, что бояться ей теперь нечего, и жизнь пошла своим чередом. Но однажды вечером во время прогулки она заметила, что не отбрасывает тени… Не только она это заметила, но и ребёнок, невинное дитя. Хозяйский сын — Петер.

Случилось вдруг, что на город напали люди с моря — из тех, что торгуют живым товаром. Разбойники напали, и были похищены дети — на продажу в далёкие земли. В числе похищенных было и дитя хозяйки Довхольма… Ребёнок и челядинцы были схвачены во время утрени, в часовне — куда ходили господа и слуги с ближних мыз. Вдова заперлась в своём имении, где и предалась печали, но, может быть, и нет… Говорили разное…

Спустя годы в город пришла хворь. Многие жители умерли, многие — бежали. Все боялись, и никто не знал, как остановить мор. И тогда в город явилась дама, в которой многие узнали хозяйку Довхольма, и она знала, как победить напасть.

Она указала, что спасти может только жертва: нужно было закопать в землю живое существо. Горожане были в отчаянии, потому совету вняли. Закопан был живой петух, но болезнь продолжала свирепствовать. Тогда похоронили живьём свинью, но и это не помогло. Ничего не оставалось, кроме как принести в жертву человека.

Тут кстати случилась буря. Море бесилось, считайте, сутки, и поутру горожане нашли на берегу полумёртвого юношу-моряка, привязанного к обломку мачты. Были люди, отвязавшие бедолагу. Случились и те, кто подхватили парусину с полубесчувственным парнем за четыре угла и опустили в заранее вырытую могилу. А уж бросать лопатами комья земли на несчастного принялись сразу все. Моряк очнулся, умолял их прекратить, но в ответ они всё продолжали и продолжали кидать землю. Вскоре дело было сделано: морское подарение похоронили заживо.

После бури ветер переменился, и болезнь отступила. Но некоторые утверждали, что слышали доносящиеся из-под земли крики: похороненный был беспокоен, обвинял горожан в жестокости и грозил позвать дьявола или матушку.

— Затянутое вступление, — ласково сказала Эмма.

Сова глянула на неё памятливо.

— И до того стало беспокоить всех привидение, что люди вновь пришли к вдове. Та выслушала их, угостила вином — и не велела тревожиться о бродячем морячке… Дескать, она примет меры.

И приняла…

Многое говорили про вдову из Довхольма — и что все злые ветра фьорда у неё в кофейнике, и что есть у неё привидение, указующее на клады, и что поклоняется она неведомому, а голова у неведомого — что гусь, только с острыми зубами. А ещё шептались, дескать, говорит она с мёртвыми, как с живыми, — и те послушны ей, особенно морские пришлецы, неупокоенные души… Ходят и ходят, а на лицах у таких туман… Сын пришёл к ней, как и другие, — ведь было велено. Сквозь незакрытый пролом в стене. В морской одежде, как похоронили. В руках у него было цвёлый хлеб.

— Хочешь? — спросил мёртвый сын. — У меня его много.

Правда, говорил невнятно, да и двигался будто каменный, и смотреть на него нельзя было, но она всё равно посмотрела… Всё же родная кровь.

… Тем временем обнаружился и мой двойник: сел ровно, вообразил на себе синий свитер и перестал показывать язык мне.

«Тянет жизнь, мотает нервы, — мрачно подумал я. — Чтоб ты провалился, недошиток».

И я заметил «сверкалочку» — такую странную игрушку с хвостиком. Мне её подарил дядя Жеша, несколько штук сразу, мне и Данику. Одно из подарений я передарил Гамелиной на Новый год. Я в детстве любил заходить к ним перед Новым годом — у них на елку лепили свечи. Настоящие, хотя и тонкие. Именинные. Смотрелось, конечно, красиво — но не без тревоги.

Я взял сверкалочку, незаметно ни для кого, и дернул за хвостик игрушки легонько — раздалось жужжание. Все насторожились, а Стикса повысила голос.

— Нашли вдову, — вещала сова, — прохожие люди утром через несколько дней, она голосила во дворе — страшная, вся чёрная — лицом и лохмотьями, седая ровно наполовину, как по нитке отмерено, и щербатая словно волк… А более на мызе Довхольм живых не было… Столь ужасно было открывшееся взглядам, что решено было мызу сжечь со всем добром и немёртвым людом, что ползал по усадьбе, словно мухи осенью…

— И какая здесь мораль? — поинтересовалась Эмма.

— Мораль проста, — сказала Сова, — мызу сожгли, да вот вдовы или тела её не досчитались. А на второй день Рождества, когда так сладко спится — всякая постель свежа, пахнет лавандой и ясным утром, — море пришло в город… Говорят, мёртвые мстили, говорят, море призвал найдёныш из своей неглубокой могилы, говорят — он очень смеялся, когда волны добрались до церкви… Говорят, потом сказали: «Ангел прогневался». И говорят, и говорили многое, да что теперь узнаешь.

… Я вновь дёрнул «сверкалочку». Она зажужжала и явила несколько искорок…

— Как будто сверчок, — сказала Эмма и прислушалась. Прислушался и я. «Не я» насторожился — один-в-один. И даже пасмы[168] волосьев грязных преобразил, ну всё, чтобы уподобиться… Чтобы одно лицо. Чтобы пролезть в живые…

— Ты спрашивал про кислинку… и остальное… — начала Эмма. — Расскажу. Тут всё просто. Главное — работать с каждым слоем правильно. В этом рецепте всё требует особого отношения. Для начала надо взять кило антоновки. Зелёных, кислых яблок. Восемь яиц. Двести грамм масла сливочного, полкило муки и чуть больше чем полкило творога. Соду: половинку чайной ложечки, ваниль, соль для вкуса. И один стакан сахара…

Мы со Стиксой слушали внимательно, «не я» качался на стуле и забыл моргать.

— Замесить не круто тесто, раскатать, — вела своё Эмма.

— Это тот рецепт, где белки в холодильнике?

— Да! — оживилась она. — Правильно! Забыла сказать! Ну так вот… Это ведь только первый слой. Берём четыре яйца. И сметану ещё двести грамм, только не из ванночек, а нормальную, жёлтую. Соду надо погасить…

— А как же…

— Замесить надо некрутое тесто… Раскатать, разложить на противень… Ты знаешь, что надо делать с противнем?

— Мыть его противно, — ответил я. — Но перед выпечкой надо смазывать, а то пристанет.

— Во второй слой, — сказала Эмма, — идёт тоже больше чем полкило творога, желтки, четыре штуки. А сахар по вкусу. И ваниль.

— Она невкусная, — заметил я.

— Ты бы снял ботинки, — отбилась Эмма. — Они пыльные. И тебе в них жарко.

— Да… — ответил я. — Правда ваша.

Но не послушался.

— Всё это хорошо растереть вилкой и нанести на тесто… ровным слоем, — продолжала Гамелина-старшая всё тем же приятным голосом. — И третий слой. Чистишь кило яблок, кислых и зелёных… Антоновки. Вырезаешь сердцевинки, тоненько режешь, пластинками. И красиво кладёшь на творог.

— Ну и всё будет кислое, — заметил я. — Хотя красивое.

— Присыпь сахаром… Если совсем зубы сводит. И в нагретую духовку на полчаса. И можно приступать к четвёртому слою… Он на виду — значит самый важный. Остались восемь белков, ты помнишь?

— А как же. Пока печем — они в холодильнике, — ответил я — Мерзнут.

— Их надо достать, — кивнула Эмма. — И взбить. Стакан сахарной пудры всыпать.

Будет густая пена, чтобы не стекала с ложки, — сказал я.

— Вытащить пирог из духовки, выложить слоем взбитые белки, а потом назад его — выпекать, чтобы белки стали чуть кремового цвета, но не пересушить. Пирог готов, если на нем, остывшем, на белках проступают такие капельки…

— Похожие на янтарь, — ответил я.

— Значит, удался, — подытожила Эмма.

— Давайте я вам погадаю, тётя Эмма. — предложил я. — Вы мне рецепт открыли наконец-то. Весь. Столько нюансов… Янтарные капельки и всё такое…

— Что же, — ответила Эмма. — Попробуй, почему нет. Я, правда, в гадания не верю. Мне как-то гадали… И все чепуха. Давно дело было.

— Давайте левую руку, — сказал я. И вытащил из кармана пряслице.

Она протянула мне руку, улыбнулась.

— Нужно провести по ладони золотым крест-накрест. — зачирикал я. — У меня, конечно, золотого нет, — и я сделал крошечную паузу. — Проведу чем найду уже…

И начертил пряслицем крест, прямо у неё на ладони… Ведь так было положено ещё до меня.

… Я успел увидеть тьму беспросветную и чёрный холод. Затем дождик, дым и дюны, потом кривые сосенки на скудной почве. И босоногую белобрысую девочку в чёрных лохмотьях, на песчаной дороге. Странного вида… Надо всем граяла туча воронья…

— Не ходи мимо, возьми камушек, — почти пропела девочка и протянула кулачок в мою сторону. — Смотри-смотри ясно… — сказала она и разжала кулак.

На высохшей, тёмной, разлапистой, словно коряга, ладони лежал янтарик, крупный…

— Нет, — сказал я, — не возьму, смотреть не стану, как пользоваться им — не знаю.

— Я научу, — легко пропела девочка. — Смотри-смотри ясно…

— Не проси, не жди, не стану, — бойко ответил я.

— Зря ты так… — с заметным сожалением сказала девочка и протянула ко мне вторую руку — длинную, сухую, морщинистую, почти чёрную — коряга-корягой.

Я ощутил, что ветер близко, сильный ветер — он явился из-за дюн и подталкивал меня. Сверху посыпались на меня вороньи перья — чёрные и маркие, что сажа. А снизу завился тоненькими пыльными бурунами песок на дороге.

— Я научу… — с нажимом повторила девочка. — Тебя… Ценить неоценимое.

— Ты про рыбий мех? — переспросил я, и показалось мне, что корявые сосенки придвигаются всё ближе.

— Я о времени… — гулко сказала она.

— Смотрю, — прокашлял я, — ты почти потеряла лицо!

И действительно — лицо её под молодыми, светлыми, лёгкими прядями, темнело, вытягивалось, затем пошло морщинами словно рябью…

— Предсказываю тебе гибель, — прошамкала совсем согбенная светлокосая девочка.

— То же самое обещаю тебе, — от всего сердца пожелал я, — хочу, прошу и требую!

Она улыбнулась, щуря бельмастые глаза, дунула… изо рта босоножки выпал зуб, затем второй…

Я набрал полные пригоршни песка и швырнул в этот сгусток старости и злости. И опять, и вновь… Она плевала пылью, кашляла гулко, кряхтела… Но двигалась, а ветер… Ветер не давал уйти мне. Тут в белом и чистом песке на дороге нащупал я что-то маленькое, незатейливое и знакомое.

Игрушку моего детства. Потерянную и найденную — сверкалочку! Нечаянная радость! Я поднял полузанесённую бурей забавку, отряхнул песок с неё и дёрнул сверкалочку за хвост — прямо перед носом у озверевшего создания.

Случились искры, огни и вспышка… Ветер иссяк, словно свечку задули. Старая девочка взвизгнула, закрыла глаза лапищами и выронила янтарик. Я отфутболил его далеко в дюны.

Странное создание топнуло ногой… И взмахнула руками…

— Кристус винцит! — крикнул я.

Обычные вещи я вижу хорошо. А к необычным привык и замечаю их по мере явления. Где-то за дюнами под тихим небом, светло и чисто звенел колокол…

Я выкарабкался из песка и побежал с дюны вниз не вересковую пустошь, к морю… И споткнулся — на правую ногу, к встрече.

Пришлось упасть. На каменные плиты. Где-то в ином небе вели вечную перекличку неумолчные гуси.

— Почти нет слов, — сказал мне Ангел гневно, — чтоб оправдать твои поступки! Слава о тебе со всех сторон, и большей частью — скверная. Что скажешь в оправдание?

— Кристус винцит, — пробормотал я. — Кристус регнат! Кристус! Кристус императ!

— Ну разве что… — смилостивился Ангел и пырнул тяжёлой бронзою копья почти неразличимые мороки у ног моих. — Теперь ступай судьбе навстречу…

— Можно я останусь здесь? — спросил я и встал. — Та судьба не для меня.

— Раньше надо было думать, — ответил Ангел, и неумолчный поток под нами сотряс устои моста… Плиты его, серые и влажные, дрогнули, будто хребет допотопного чудища, я почти поскользнулся и…

— Странное гадание, — бонтонно заметила Эмма, спрятав руки в карманы свитера. — Чем же тебе заплатить за магию? Может, как положено — едой?

— Можно, — ответил я. — Возьму ещё кусочек. И кофе буду, да…

— Мне было приятно, что ты попробовал, — лучисто улыбаясь, сказала Эмма…

— Спасибо, конечно, — благоразумно ответил я, вспоминая чёрные лапищи, — но что-то меня мутит как-то. Слабость.

— Просто попал под дождь? — предположила Эмма ещё ласковее.

— Уже высох. — ответил я.

— Может, ещё? Почему ты ничего не ешь? — спросила Эмма совсем тихо.

— Да неправда, я съел кусочек пирога, — сказал я, — даже два.

— Тогда выпей кофе, — предложила она. — А то будет сладкий привкус, пить захочется всё равно.

— Слышал, что чашки стоит ополаскивать кипятком… Перед кофе.

— Это если толстые стенки, наверное, — рассудила Эмма, — или керамика. Кто тебе такое сказал?

— Бабушка научила, — ответил я. — Прогретая ёмкость воспринимает по-другому… ну, что-то такое, физическое… Но я просто сахар добавляю и сливки.

— А это химия, — отозвалась Эмма. — Так ты варишь в турочке?

— Да нечего делать, варить в турке! Чуть глянул в сторону — кофе уже у ног, а потом всю кухню мыть. А кофейник на огонь, знай себе смотри, но если хочешь плиту вымыть, например… то можно дунуть в носик. Бабушка варит в кофейнике, кстати, и ещё есть варианты, немного дикие.

— А как там готовят кофе, расскажи, — попросила Эмма.

— Вы знаете, это странный рецепт, — ответил я. — Там надо кофе чуть ли не в кастрюлю с кипятком кидать, потом помешивать… черпаком. У бабушки вот, например, медный такой — там как раз вместимость — чашечка. Мешаешь его, вымешиваешь в этой кастрюле, пока не осядет, потом он, правда, всё равно на зубах скрипит. Так бы и плюнул…

— Есть много рецептов, — ответила Эмма, — ни один не точен.

— Вроде того… Надо брать, сколько возьмёт, — ответил я. — Но пропорцию не знаю…

Двойник, «не я», начал потихоньку воплощаться, привнося с собою сквозняк и неуют.

«Ты — это я, топчу тень твою… Ты — это я, топчу тень твою», — бормотало существо.

Я дёрнул хвост «сверкалочки» изо всех сил. И шепнул ей несколько слов. Старых. Они ведь самые надёжные. Правда.

Сверкалочка отозвалась на всё это известным манером. Сказала сердито: «Жжжжххрр», брызганула искрами и явила вспышку — яркую, словно давешние Крошкины трюки с магнием.

«Замри!» — прочёл мысль мою и выкрикнул ее. «Умри!», — ответил я ему.

«Воскресни!» — прошептал призрак, замахал руками и… рухнул на пол вместe со стулом — ослеплённый и озадаченный.

Эмма улыбнулась, очень нехорошо так. Светски.

— Что-то упало, — очень спокойно сказала она.

— Да, — бесцветно ответил я. — Стул. Сейчас подниму.

— Анна к тебе выйдет позже, — продолжила она, — как только допьёшь.

— Не жду её ни разу, — добросовестно соврал я. — Сейчас отдышусь и пойду, а то засиделся.

Я обошёл стол и взялся за стул. Чуть дальше, другим не видное, валялось тело призрака, «не меня». Внешне восковое и с заострившимся носом.

— Кстати, у вас кофе больничкой пахнет, — невежливо сказал я Эмме. — А ещё земличкой, зёрна плеснявые взяли, что ли? И… И… — И тут слепо шарящий «не я» схватил меня за руку… Пальцы у него были холодные, твёрдые и чуть влажные — что подтаявший лёд. «Ты — это я…» — крикнули мы одновременно, но я успел глаза закрыть вовремя и сказать: «Моя удача!» «Игра началась!» — просвистела нежить, и я поперхнулся. Изображение стало нечётким. А руки мои — прозрачными: я стал им, а он взял себе мою плоть. Всё съехало влево, вниз, медленно удаляясь, нехотя, словно исподлобья. Стало нечем дышать — до красной тьмы перед глазами. Пропала кухня гамелинекой квартиры, их неяркая люстра в оплётке, стол… Заполошно всклекотнула гортанной речью сова, засмеялась и сказала, словно в ответ ей, нечто дымное Эмма… Всё поплыло, понеслось, отдалилось, смешиваясь в крошечную точку… Я попытался удержать уплывающий свет, но не смог, попытался сказать в свою защиту слово — но дыхание иссякло… Затем услышал я, как горюют неумолчные гуси в вышине, ударил колокол единожды — и сияющая звезда с того же неба не отсюда больно уколола меня прямо в глаза… А дальше всплеск — и всё объяла тьма.

… Теперь я умер. Теперь я стекло, бывшее песком, вода, застывшая в оковах, колос ко снопу… Тела — моего двойника и моё, не видимое Эмме, плоско вытянулись на полу, словно окаменелость докембрия. Шкатулка. Панцирь. Кость.

— Жаль. — услыхал я и открыл глаза, вернее, увидел обмершее свое подобие у стола. Глаза у «не меня» были открыты, видимо, развоплотился «не я» с неприкрытым взглядом. — Жаль… — повторили вновь. С немалым трудом я повернул голову и увидел Эмму, она рассматривала Стиксу. Ныне павшую. Кровь от моей крови, слово от моих слов… Теперь. в посмертии, Стикса была невысокой, пепельноволосой, нестарой. В вязаных одеяниях, выкрашенных в чёрное, судя по виду — давно. Много тысяч лет тому… На подоле её накидки были вышиты сова, олива и…

Мгновение спустя Стикса стала ссохшимися останками, потом всё обратилось в пепел.

— Жаль… — в третий раз повторила Эмма, неторопливо взяла веник, совок, тщательно смела следы волшбы — и выбросила в мусор. Ещё и пол в этом месте протёрла.

— Прах, как говорится, к пыли, — сказала Эмма.

И подошла к моему двойнику. «Не я» лежал на полу и выглядел сломанной игрушкой, человекоподобной, бледной, лохматой и длинноносой.

— Славная отрава, — сказала Эмма над распростёртым двойником. — Надёжная! Рецепт, наверное, ромейский. Хороший старый. Как раз для хвастунов — называется basium… поцелуй… Хорошо, когда есть что-то неизменное, верное — перстень с ядом. Кубок с отравой… Пирог с нужной начинкой, в конце концов… Сейчас такое не купишь, сплошь пенопласт!

И она ткнула «не меня» носком туфли, кожаной туфельки в медной оковке.

— Ты не знал этого, потому что это — женская тайна. Не предвидел… Женская — значит ночная, — проворковала Эмма. А я чихнул.

Если вы не хотите испытать судьбу, никогда не надевайте левый ботинок раньше правого, не ломайте ножницы, не сидите за столом, не касаясь одной ногой земли — так вы можете не вернуться вовсе. Никогда-никогда. Ещё рекомендуется при доведении кофе до кипения говорить: «Aqua bora vini сага», — при помешивании: «Fexi patri exinabi», — при перевороте чашки с оставшейся гущей на блюдце — «Нах-рах-mах, veida Fantas».

А то отравят.

В гамелинской кухне двойник мой лежал теперь на столе, в крошках головой. Пятно от кофе не вытерли, вместо этого Эмма привела в кухню Аню — в черном платье старинном и сшитом тщательно, швом наружу. Босую, простоволосую и заплаканную.

— Знаю обычай, — сказала Эмма по-немецки.

Теперь-то мне было ясно всё без перевода и видно многое, как на ладони.

— Знаю обычай, знала его мать моей матери, в ты узнай, — и ткнула в руку Ане безвольную и плоскую ладонь «не меня». — Бледный жених, — продолжила Эмма. — Кто твоя избранница? Назови мне имя.

— Мою невесту зовут Аника, — сказал «не я» мертвым голосом, в не моя рука дрогнула. Не мои посиневшие губы улыбнулись.

— Вот твоя невеста, обряженная по закону, — сказала Эмма. — Ждала весь день, и ночь моя настала! Зажигаю огонь кресальный. Обряженная невеста — шёлк на тебе, первая нитка на шее. Кто твой избранник?

— Мой избранник Даник… — сказала очень бледная Аня и шмыгнула носом.

— Зову полночь. Святая Дева и Святой Михаил отвернулись. Обряженная невеста, вот трёхрядное ожерелье, в нём жемчуг — горькие слёзы, — сказала Эмма.

— Согласна на грех, — пробормотала Аня.

— Обряженная невеста, вот наручи обручальные. Медь и кость, злато и злость, смарагды и яхонты, три замка, два птаха…

— Согласна на грех, — повторила Аня.

— Я зову север. Святая Дева и Святой Михаил отвернулись! Обряженная невеста, даю тебе венец: зной нещадный и огонь без тепла, слюда да рыжь — поганский крыж.

— Согласна на грех, — откликнулась Аня.

— Я зову змей и жаб. Святая Дева и Святой Михаил отвернулись. Обряженная невеста, даю тебе велон[169] — не ткан, но творён.

— Согласна на грех… — подтвердила Аня.

— Величаю тебя королевой. Знай и веселись, — сказала Эмма. — И пусть его утро не настанет.

— Согласна на грех, была и есть, — ответила Гамелина.

Потом наклонилась не ко мне и поцеловала мёртвые губы.

— Tы оставил меня, и я тебя забуду, — сказала «не мне» Аня, когда колдовская накидка укрыла их.

— Не шепчись, — сказала Эмма. — Не оплакивай. Недостоин.

— Можно я решу сама? — сильно в нос сказала Аня.

— Не сегодня, — ответила Эмма. — И даже не завтра…

— Не командуй, — буркнула Гамелина.

Эмма оставила копошение вокруг пустой оболочки «не меня» и высмотрелась на внучку стеклянным, длинным взглядом.

— Есть восемь классов ведьм, — сказала она. — Наверное, ты забыла. Не достанет тебе стараний, аккуратности, внимания — проходишь всё бытие в заурядном знахарстве… Если над тобой не будет воли.

— Чьей? — шмыгнула Гамелина.

— Старшей воли, — ответила Эмма. — Опыта. Длинных зим…

— И ворона живёт долго, — отважилась сказать Аня. — А секвойя, например, есть такая сосна…

— Я скоро совсем потеряю терпение, — ответила Эмма. — Ты знала и готовилась давно. К чему сейчас визг и рычание? Или ты хочешь лежать тут рядом? Так я это устрою, мигом.

— А я никак не пойму, почему нельзя было иначе, — упрямо спросила Аня. — Должен быть рецепт… Способ.

— Никаких иных рецептов нет, — ответила Эмма и принялась сматывать надетый на «не меня» синий свитер в клубок, видимо, нашла первую нитку. — И способ только один — жить. Мы живём, они нет. Такой обычай и старый закон. Сколько их ещё будет, Анна, не переплачешь. Брось…

Она постучала пальцами по плите их старой и тёмной, и та, покряхтев, обратилась печкой-братуркой, сквозь решётчатую дверцу которой видно было жадное багровое пламя.

— Это всё не повод решать за меня, — продолжила Гамелина-младшая.

— Конечно, не повод, — любезно согласилась Эмма. — Это право. Моё. А твоя обязанность… Ты не забыла? Приводить таких ко мне. Любыми способами — даже неправильными и недостойными. Глаз за глаз, и сердце вон… — продолжила Эмма — Ведь нам нужно второе сердце всегда… Ты помнишь?

— Почему не взять и не купить — свиное, например? — поинтересовалась Аня.

— Тебя ещё не было, а я уже была, — ответила Эмма со вздохом. — И не спорила понапрасну. Kупить! Просто смех. Как ты заставишь свиное сердце, например, полюбить? Или ожить? Или ты собралась изъять сердце у живой свиньи?

— Я просто спросила, — пробубнила Гамелина. — Читала, по-моему, что-то такое… Там было про похожее… какой-то выход или способ нашли, всё-таки.

— Есть выход, естественный вполне, — ответила Эмма. — Занять его место. Ну-ка, скажи попробуй: «Мне за тебя». Молчишь? Вот я правильно — делай своё, не огрызайся. Это твоя работа? Совсем не видно старания? Что это на нём как не по росту всё? И рваное… Дыры и зацепки…

— Но, ома, — ответила Гамелина. — Откуда я знаю? Ты его тянула сюда, может, цеплялся за что.

— Жаль вязания, — сказала Эмма. — Ну, ничего — перепечётся всё…

Аня всхлипнула.

— Не хнычь, — сухо сказала Эмма. — Что-то совсем раскисла… А храбрилась как. Все вы ненадёжные, неудачный помёт. Второе поколение подряд.

— Помёт у собак, — грубым голосом сказала Аня.

— Мне виднее, — сказала Эмма, — что тут и у кого. Я, конечно, живу давно. Многие думают… Позволили себе думать, что зрение у меня уже не то… Но просчитались… Я тебе, Анна, скажу так — не надо искать со мной ссоры, а то и пожалеть не успеешь…

— И что? — нагло спросила Гамелина. — Что ты со мной сделаешь?

— Превращу в коврик у дверей, — бесцветно ответила Эмма. — В мышь. В пух одуванчика, в стаю светлячков, в дерево с шашелью… Выбирай.

— И, конечно, вынешь сердце перед этим всем, — сердито поинтересовалась Аня.

— А как же, — задушевно сказала Эмма. — Ведь нам всё равно, чье сердце, лишь бы билось.

— Будто у меня выбор есть, — сварливо заметила Гамелина-младшая.

— Выбор есть всегда, — настойчивым ласковым голосом заметила Эмма. — Не все могут сделать верный…

— А вот мама… — упрямо и со всхлипом не сдавалась Аня.

— Поплатилась… — сказала Эмма. — Потому что не слушалась. Шла наперекор, была в несогласии. Чем такое чинить — лучше выкинуть, что я и сделала.

Аня отложила неизвестные мне занятия, сняла очки, протёрла их, сложила. Поискала косу.

— Я, — сказала Аня тихо и свирепо, — наверное, не совсем точно сейчас поняла… Ты объясни!

— Нечего объяснять, — назидательно заметила Эмма. — Никакой истории тут нет. Обычное непослушание, как я смотрю, долгоиграющее… Ступай, Анна, к себе — скорее всего, ты хочешь спать.

— Ещё нет, — тихо и упрямо сказала Аня. — Объясни мне всё-таки, что ты там поломала, а? Выкинула, то есть… Всё-таки родители… Просто так не выкидывают.

— Так, — отбросив наконец-то всю словесную сласть, строго сказала Эмма. — Сядь!

Гамелина села на услужливо подскочивший стул.

— Сиди молча, — сказала Эмма. — И руки на колени. Заговоришь, как прикажу. Не раньше.

По Ане было видно, как силится она сказать хотя бы словечко — даже шея у неё покраснела, а глаза сделались навыкат. Какое-то время Гамелина-младшая гневно ёрзала на стуле. Затем поморгала, шмыгнула. Пошевелила плечом и затихла в своём углу. По лицу её текли крупные слёзы.

Эмма всё мотала синий клубочек… И поглядывала на «не меня», поникшего на столе.

— Подумать только, — заговорила она, словно бы сама с собою, но адресуясь явно Ане. — Сколько потрачено сил… времени — и что? И всё впустую. Пришлось самой. Ну, ничего, зато будет совсем особенное сердце! Такого сердца должно хватить на… Ну, вот прожить он, Анна, твой этот, должен был лет восемьдесят, и ещё четыре года. Но умрёт раньше. Умер, точнее, а сердце его будет моё вечно, стоит только съесть.

Эмма подошла «не ко мне» вновь.

— Молчишь, — довольным тоном заметила она. — Вот и помалкивай. Когда надо будет — спросим…

— Дельный глупый совет, — не сдержался я.

Эмма оглянулась. «А?» — будто не доверяя себе, переспросила она в пространство.

Не дождавшись ответа, хмыкнула, вздрогнула. Отворила заслонку печи, швырнула в красное жерло клубок. Он полыхнул яркими искрами, крикнул пронзительно тонко и сгорел. Анна в углу попыталась было издать некое восклицание, да только разъяренно просипела что-то.

— Я тоже так думаю, — любезно ответила Эмма. — Все вы были частью меня, и всякая из вас, точнее, частей ваших, станет тенью, если не найдёте жертву, потребную мне. Взамен. Усвой это. Алиса, скоренько, если твоё сердце тебе дорого… Или сердце сестры.

Эмма извлекла, показалось мне, прямо из стола, книжку (я, хоть и невидимый, даже название успел разглядеть: «Искусство, как вернуть потерянное время и впустую потраченные годы») и постучала книге пальчиком. Хмыкнула вновь — встала, взяла с подоконника банку с чайным грибом, выловила оттуда безответную массу и звучно шмякнула её на обложку.

«И сама она сердцеедка, и Альманах у неё, — подумал я, — жрун сплошной!»

Книга впитала несчастный гриб мгновение спустя. Сочно отрыгнула. И перед Эммой явилось небольшое зеркало. Чёрное и тёмное. Скорее овальное, нежели круглое. Бронзовое, с едва заметной прозеленью, и тусклое. Неаккуратно сделанное, даже грубо.

— Представь, — сказала Эмма в эту тьму. — Только представь… Опять эти фокусы. — И она вздохнула.

— Ты не должна гневаться, — сказало ей зеркало. — Гнев отталкивает…

— Легко сказать, — отозвалась Эмма. — Мне иногда кажется… — она помолчала и улыбнулась криво, — создаётся впечатление… Я перестаю их понимать, этих, следующих. Разбавленная кровь. Сплошь.

— Перед лицом времени… — сказало зеркало. — Ты должна быть осторожна. Как и все мы.

— Всё должна и должна, — немного печально заметила Эмма. — Нечестно.

Из дальнего угла кухни раздался всхлип.

— Послушай, Анна, — ответила Эмма поначалу, разглядывая в зеркале видимую лишь ей, убийце, тень несчастного гриба, а затем и себя: вполоборота, в три четверти, анфас. — Вот, что важно знать: они приходят и уходят, мужчины эти. Мы всегда остаёмся, мы будем и были. Потом, правда, должны… Всяким детям… Но и это проходит. Решаемая проблема.

Аня снова вздохнула…

— Юлия своевольничала, — ответила Эмма. — Да. И не спорь. Я была вынуждена их разлучить. Но она восстала… И поплатилась. — Эмма вздохнула. — Однако слова её были сказаны, а дело сделано. Вернуть всё вспять я так и не смогла, и отца твоего больше не вижу — ни среди живых, ни среди мёртвых. И сколько Юлию не спрашивала, своего не добилась… А ведь предлагала же — не хочешь мужчину отдать, так дай потомство от него… Собственно, какая разница — чьё сердце…

Гамелина-младшая промычала нечто нечленораздельное.

— Вот и я говорю, — подхватила Эмма. — Дело само себя не сделает, — и она вынула из ниоткуда скосок. Нож из осколка косы. Тёмный, кривой, словно серп или коготь.

— Хай тoбi грець…[170] — буркнул я.

— А? — снова спросила Эмма в пространство. — Да кто это бормочет всю дорогу? Ну, вот сейчас глаза найду и… — И она нацепила очки. Мне пришлось отступить в тень. Вернее, в их коридор. Там было темно и не страшно. Где-то за вешалкой скрежетал древоточец: маленький бессонный жук, прямое подобие времени.

Я был невидим, не жив и не у себя дома. И нечего ждать помощи от ведьмовских стен. Смотри, смотри ясно.

Я высмотрел ясно на их вешалке свой плащ и надел его. Чтобы уютнее… Ведь с той стороны вечно холодно и не знаешь точно, кого встретишь в долине теней.

В кармане плаща обнаружился молоточек — подарение из магазина «Поэзия». А во втором… Во втором кармане пальцы мои что-то кольнуло. Я пошипел, ойкнул и вытянул из кармана половинку гвоздя… Верное средство.

Тут за спиной моей скрипнули половицы — одна, вторая.

Я посмотрел налево, потом направо, потом прямо за собою — не поворачивая головы; и увидел девочку в пижаме. Синяя пижама в розовый горошек. Подкатанные штанины и рукава… Эмма привезла такие из Пярну когда-то… Одну Гамелиной-старшей, одну навырост — младшей. Майке.

— Даник! — прошептала Майка. — Чего ты ныкаешься?

— Не ныкаюсь, а наблюдаю, — строго сказал я. — А вот ты чего шаришься?

— Хотела попить водички, — тоненько просипела Майка. — А тут такое! Съесть хотят.

— Вот и я о том же, — краем рта заметил я.

— Твоё какое дело? — злобно шепнула Майка. — От тебя уже и тени нет.

— Хочешь, чтоб и с тобой такое случилось? — резонно спросил я.

— Ты дурной? — сипло поинтересовалась Майка. — Кому такое надо?

— Ну, тогда захватим власть, — предложил я. — Будет бунт, бесчинства, беготня. Хочешь?

— Да. А как? — спросила шёпотом Майка.

— Стань на одну ногу, другой рукой закрой глаз — и всё пройдёт, — не сдержался я.

— Это чтобы видеть невидимое, — легко отбилась Майка. — Ещё жгут лаврушку при том. Жуткая вонь.

— Ну, хорошо, ладно. Бздуры, бой и бестии, — сказал я ей. — Слово сказано. Открой шкаф. Зеркальную створку. Раз ты меня видишь, наверное же, не напрасно. Только тихо.

— Это я могу и знаю… — невнятно сказала Майка и… добавила к действиям несколько слов. Вышло действительно беззвучно.

Эмма сидела, нацепив на кончик носа бифокальные очки, и листала свой Альманах — водила по ободу зеркала пальцами и шептала слова. Очень старые и очень скверные — сплошь пагуба и боль.

Настоящая ведьма никогда не станет между двумя зеркалами… Это к несчастью нечисти, хотя про фортуну тут говорить и не приходится.

Майка приоткрыла створку шкафа. Эмма было повернулась на звук, почуяла неладное и глянула обратно — в своё зеркало. Задержалась на минуту, ища ответа или же спрашивая совет.

И я стукнул молотком по гвоздю. Маленьким амулетом по огрызку. Молот грянул — железо отозвалось радостью и вонзилось прямо в тень, Эммину тень на полу, в голову тени. Пронзило насквозь.

Эмма выронила сначала Альманах свой люстерный, затем глаза потеряла, то есть очки, потом подняла руки… Запоздало.

Из зеркала раздался вопль, оно спешно перекинулось книжкой, попрыгало по столу… И… и… изошло фиолетовым дымом, словно вымывались записи оттуда. Выветривались советы, уносилась ворожба. Скосок дрогнул и распался в ржавый прах.

Я стукнул по половинке гвоздя ещё раз, и ещё, и снова.

Эмма издала вой, затем кулём сползла на пол, изогнулась в безобразной спазме несколько раз, помолотила ногами по половицам, дёрнулась, обмочилась и затихла.

«Не я» исчез со стола, как и не было его — ни тени, ни венка, ни праха. — Подлец! — звучно сказал мрак у ног моих. — Мерзавец! Вы… вы…

— Да. Можешь называть меня на вы, — одобряюще сказал я.

— Выродок! — яростно вскрикнула тень.

— Думал, ты после смерти пройдёшь, — заметил я. — Даже вывел тебя из себя. Но нет. Теперь только вскрытие. Будем действовать по старинке. Выброшу тебя из твоего собственного дома…

Я нарисовал на стене дверь совиным пером, макая его в густую и чёрную кровь, бьющую из тени.

— Сейчас, — говорил я торопливо, — сейчас… Почти.

— Зачем это? — поинтересовалась Майка, задумчиво тыкающая в гневно молчащую сестру карандашиком.

— Я нарисую, — бормотал я. — Во-от так, да. Затем нарисованное открою — и выкину Эмму вон. За вредительство и общее людоедство. А рисунок смоем!

— Смоем? — тревожно переспросила Майка.

— Я сам смою, — быстро сказал я. — Не парься.

— А я что делать буду?

— Сторожить, — ответил я. — Если окончится… удачно, подарю тебе колотушку. Или колокольчик.

— А можно и то, и другое? — поинтересовалась Майка.

— Исключительно с крылышками и в чешуе, — быстро ответил я.

Эмма лежала на полу, тихая и розовая, словно спала.

— Слава Богу, что всё почти… уже, — сказал я. — Только я не очень жив… ещё. Почему-то… Сейчас мы её вынесем, и вот тогда… Наверное. Ты знаешь считалку эту, про зам…

И тут дверь изменилась. Выросла. Увеличилась, заставляя расти всё вокруг себя… створки её распахнулись — и с немалым грохотом в них, только-только бывших пряничной дверкой, ввалилась чёрная карета. Искры так и летели из-под красных колёс. Подобно вечной Охоте, колёса эти и рыдван на них волокли через пространство и вечность четыре конских костяка, укрытых черными же попонами, и сыпались из-под них вперемешку с искрами прах и дохлые мухи.

Аня странно дёрнула лицом. Возница щелкнул кнутом к что-то прошипел сварливо. Скелеты встали смирно. Вывел свои бронхиальные трели рожок и грохот стих.

— Просто интересно, — сказал я. — Это после каждой смерти? А флажолет какой гундосый! Наверняка битый или гнутый. Или даже краденый…

— Я тоже это вижу, — задумчиво сказала Майка. — И слышу. А меня не травили. Разве флажолет не у всадников?

— Он над переулком, — ответил я. — Уходи к себе и запрись.

— Ну, наверное, — ответила Майка. — Сам запирайся.

— Узнал? — светло улыбаясь щербатым ртом, спросила Шоколадница из окошка над дверцей кареты. — По глазам вижу, узнал… И ничего не понял.

— Да нет, понял как раз. Больше, чем ты когда-либо знала. дура, — обиделся я.

— Теперь твои слова только дым, только тень, только горстка пыли… — завела старую песню деревяшка.

— В голове у тебя пыли горстка, — мгновенно ответил я. — Поэтому несчастье на все твои желания…

— Да-да, конечно, — ответила Шоколадница. — А теперь поднимайся и входи, — закончила она. И посторонилась так, что стало видно нутро кареты. В ней всё было черным-черно и чуть лилово, также стояла печечка дорожная, очень старая, но, по всему судя, — исправная. На отдельном сидении, под полостью и при печечке, чванливо восседала значительно оплывшая длинноносая дама в траурной мантии старинного вида, включая чепец. Руки у дамы были словно в красных перчатках, длинных.

— Ни за что, — ответил я. — Я чист перед всяким судом. Сгинь, дурное полено.

— Решать не тебе, — ответила она. И выкинула наружу нечто вроде ковровой дорожки — чёрного цвета и словно бы из чешуек. Та развернулась и, подобно слепой от сотворения змее, поползла к нам. Я заступил собою Майку и сказал:

— Будем резать, будем бить… Не бойся. Знаешь «Enige benige»?

— Удвоение? — переспросила Майка. — Знаю, а как же.

— Тогда говорим хором: сначала мелкую мебель, потом вилки, потом еду, они запутаются, и… и ты убежишь.

— А ты? — спросила Майка.

— А я уже прибежал и чист перед всяким судом, — почти храбро ответил я. — Ну, давай!

— Enige benige стул! — проорали мы. Сделалось четыре табуретки. Дорожка растерялась — ибо все они прилипли к ней намертво, уж это я знаю.

— Enige benige нож! — прокричали мы вновь и два, и три, и четыре раза — и Эммины ножи пронзили тропу смертельно, больше дюжины раз.

— Enige benige… — начали мы, а дорожка вдруг стала растекаться, подобно смоле. Стремясь ко мне всё ближе.

— Ну! — сказал я Майке резче, чем хотелось. — Беги! А то…

И тут карета и кукла замерли, застыли, будто вмёрзли во мгновение — было видно, как вращаются, не моргая, кукольные глазки.

Из проёма распахнутой двери полился свет — поначалу слабый, затем уверенный.

— Остатний раз… — раздалось из него. — Остатний раз терплю. То провокация и мало не шантаж на кревных… Так и скажи вшистким тамтым: абсолютно сфиксовалисъ. Ставят з себя дуче. Пнутся! Загнали на суд файталапу и рады з того непомерно. С кем те перегоны, видели? Боги и комашка… Смотрел в его мыслях? Там скрозь банбелки и бальонки… А вы… Вышейшие! Такое! Суд! Встыд! Аус![171]

Из пряничной двери, и вовсе в ясном свете, сперва выпорхнул долговязый бурсак-мортус Брондза Бургон. Сияющий и вихрастый. К страшным, бурым голенищам сапог его были привязаны крылышки. Слюдяные и жёсткие.

— Радуйся, Майстер, — сказал бывший жук. — Несу тебе светлую весть!

И Брондза споткнулся.

В пряничную дверь, всю расплывшуюся и надтреснутую, неторопливо вошёл сероглазый Гермий, одетый очень даже модно — в дутую финскую куртку, джинсы и легкомысленные кроссовки. Следом за ним шла бабушка. Моя. Бабушка Лена. В абсолютно прозрачном сером пальто, чёрной беретке и допотопных ботиках. С букетом маков в руках. Очень красивым букетом.

Я бросился к ней словно в детстве — раскинув руки — сообразив не вовремя, что этот я плакать не может, почти забыл как…

Бабушка отстранила меня, не глядя, и склонилась перед Майкой.

Та в растерянности чихнула.

— Ходи здоровое, одважное дзецко[172], — печально сказала бабушка Лена. — Сколько терпенья. Сколько страданий. Но тераз шпи…[173] — она легонько подула Майке на макушку. Девочка глубоко и счастливо вздохнула и обмякла — доверчиво. Бабушка подхватила спящую.

— Посижу над дзецком хвыльку часу, — сказала бабушка нам, — чекайте тутай. Попантруйте.[174]

— Так и быть, — сказал Гермий. — Этим временем мой посланец научится стеречь души. Занятие нужное.

Божик кивнул, сделал шаг и споткнулся. Крылышки на чоботах его зазвенели, и что-то хрустнуло под сапогом — Божик отскочил в сторону, и под ногой его хрустнуло вновь. Затем прошелестел вздох, протяжный — так могла бы горевать тень.

— Растоптал ведьмины очи, — торжественно заметил я. — Оно теперь слипко.

Бабушка вышла из комнаты. Маковые лепестки летели вслед ей.

Тут в проёме нарисованной двери послышался топот, что-то сверкнуло, затрещало, выкатилось яблочко, а затем… Солнце и Месяц, бывшие пряники — нынче девочка и мальчик, в расшитых одежонках и кожаных башмаках, выскочили к нам. Месяц прижимал к себе две синие фляжечки. Стеклянные. С высоким узким горлом и чёрной пробкой в нём.

Я сразу догадался, что бутылки заткнули они бузиной. Веточками её…

— Думали, вас съели, — делано равнодушно сказал я. — Радуйтесь, теперь…

— Радуйся, Майстер! — хлопая небесного цвета глазами, воскликнула Солнце. — Мы не виноваты!

— Учили, но забыли, — поддакнул я.

— У источника засада. И дорога к нему изменилась… Мы несколько часов шли не той тропой! — продолжила восклицание Солнце.

— Так торопились, — поддержал сестру Месяц.

— Чуть не схватили нас, — закончила она. — Сплошные страхи!

— Вас хорошо посылать только за смертью, — прошипел я. — Давайте фляжки сюда, быстро! Уже никаких сил нет ждать! Раз в жизни попросил… И то… сплошные страхи.

— Вот! — торжественно заявили братец и сестрица.

Я принял из рук их старинное стекло. Вода во фляжечках плескалась бесшумно, пуская ртутные на вид пузырьки. Пробка сидела плотно.

— Это вода из источника левой руки… Виадельлуна. Путь Луны. Он хранит память, ту… тем, кто вернулся… но позволяет позабыть ужас. Его пьют первым, — сказал братец Месяц.

Из-под стола проворно, но несколько неестественно — спиною вниз, выполз на четвереньках «не я», подпрыгнул, подобно гигантской саранче, схватил грязными пальцами бутылочку, выдернул пробку и осушил одним глотком, поводя туда-сюда неестественно длинной шеей…

Вокруг ощутимо запахло спиртом.

— Источник абсолютно ясен, — прокомментировал произошедшее я. — Алембик… Дистилляция. Душа вина.

— Не может быть! — всхлипнул Месяц. — Алембик — источник Мамы Бузины, а мы не дружим с Мамой Бузиной. Она всегда хочет съесть нас!

— Не всякому вы по зубам, — заметил я. — Может быть, и несварение.

«Не я» всё это время прыгал по гамелинской кухне, тряс головой, испускал сиплые звуки, затем обнаружил пряничную дверь и выкатился туда колесом, в буквальном смысле слова, стуча зубами и завывая.

— Тут и аминь, — сказал я.

Вернулась бабушка. Прошла мимо меня, оставив шлейф табака, вишни и «Быть может», подошла к столу — осмотрела обеих: Эмму и тень её, простёртых на полу рядом, но не слитно. Оглянулась, нашла Гермия взглядом и вроде кивнула.

— Вы мне снились, — наконец-то сказал я.

Бабушка откликнулась длинным, колючим взглядом и поддёрнула рукава. Молча.

Я значительно надулся в ответ.

— Сколько непожонтку тутой[175], — тонко и сердито заметила она и в мгновение ока очистила стол. Дунула на него, если совсем точно. Обстановка заметно улучшилась. Со скатерти исчезло многое, включая чёрные свечи, ведьмин пепел и пятна от кофе.

— Maгия кухонная, — завистливо сказал я.

— Знаный пируг[176], — одобрительно отозвалась бабушка Лена про Эммину выпечку. Пирог медленно, словно угрожая, крутился перед нею в полуметре от стола. Бабушка усмехнулась, мельком. Дунула на него, и тот растаял в воздухе до крошки, оставив по себе еле видимую черную пыльцу.

— Забагато трутызны[177], — прокомментировала бабушка. — Но рецептура верна.

Она осмотрела стол.

— Тераз тылко можна…[178] — задумчиво продолжила она. — Чаровать.

Аня на своём стуле у стены выразила лицом одобрение…

Прах ведьмы переложили на стол.

Эмма в посмертии напоминала плохую копию самой себя. Можно сказать, что Гамелина-старшая не окончилась совсем — но тлела. Лицо её время от времени опадало куда-то внутрь, потом вновь раздувалось и полнилось всеми оттенками чернил…

— В этой бутылке, — сказала Солнце важно. — Вода дня… То есть правой руки. То есть из источника Феникса, на страже раньше там был сфинкс, а теперь какой-то кот, к тому же злющий, и вопросы у него оскорбительные все. Чуть что не так — фыркает и бьётся.

— Так, а вода? — уточнил я. — Набрали, пока вас били? Или как?

— Безусловно! — горделиво ответил Месяц. — Хотя и не без трудностей.

Заслышав разговоры о воде, покойница села и не открывая глаз, зашарила руками вокруг, пальцы её удлинились — очень быстро и значительно.

— Мне, — сказала Эмма невероятно раскатисто, гулко кашлянула пылью и выхватила у меня из рук синюю фляжечку. — Мне!

Пальцы у нес были склизлые, а ногти с них почти слезли…

— Теперь, — сказала она, — вы попляшете у меня все! Все!

Слышно было, как цокнули зубы о горлышко фляжки. Несколько раз булькнула вода.

— А! — басом крикнула Эмма. — А!

Бутылочка выскользнула из рук её и полетела в сторону. Эмма ухватилась за горло, потом за грудь, согнулась, потом, словно в невероятной судороге, подняла голову, глянула на нас слепо, мутно и памятливо. Раздулась, словно мыльный мутный пузырь, затем опала и неряшливой грудой осела обратно на стол. Сильный гнилостный запах пронёсся по комнате.

— Аксиос, — сказал Гермий.

На полу зашевелилось нечто чёрное и тёмное.

— Вытащите наконец-то этот гвоздь проклятый, — недовольно сказала тень эхом голоса Эммы. И села. Чёрное, словно смоляное, дымное людское очертание с половинкой гвоздя в голове.

Бабушка подошла ближе, придирчиво осмотрела морок, затем глянула на Гермия, тот посмотрел на Брондзу, а бывший жук — на меня.

— Давай, — свирепо сказал я. — Сделай из двух одно. Хочу, прошу и требую. Тут нужна поэзия… Определённый ритм.

— Как? — переспросил Брондза, торопливо шагнул вперёд и споткнулся вновь — об стул.

— Скажи удвоение наоборот, — посоветовал я. — Немецкий знаешь?

— А какой из говоров? — растерянно переспросил Брондза.

— Всему вас учить надо. А иногда и переучивать, — сварливо заметил я. — Egineb egine!

Тень Эммина всхлипнула и, успев стукнуть Брондзу по спине, впорхнула в стремительно восковеющее тело.

— Где вы? — проскрипел нутряной голос. — Где вы… Подойдите… Дети. Я слышу ваши сердца…

Бабушка моя тем временем подошла к чужой Гамелиной — к заточённой в молчание, на стул у стены Ане… Повздыхала там. Отодвинула стул от стены — погладила Анины руки, плечи, расплела ей косу.

Я ощутил некий укол. Верно, что зависти, но, может, и ревности, как знать. Уж очень полупризрачно всё было.

— Ты, — сказала бабушка, — дзевчына в тенскноте. Таланта. И отобрали речь, до того ж. Но что за дзикий способ покорения. Жебы то помогало хоть где — печать на уста… Если ты не скажешь про печаль — кто услышит тебя, кто збавит от зла,[179] кто утешит?

Бабушка взяла гребень… похоже, прямо из воздуха, и принялась расчесывать расплетённую гамелинскую косу.

— Тутай связан тебе вузол Миневрин, — отметила бабушка. — Лишу тебя од него. Спадёт и мовчание.[180]

И она чиркнула неизвестно откуда взятыми ножницами медными. На пол упала частичка Ани. Прядь.

— Я бы хотела… — сказала Аня, и голос ее будто ломался. — Хотела бы… Я почему-то не могу вспомнить последнее желание. Но я…

— Хотела одпочить. Шпи, — ласково сказала бабушка. — Так устала горевать за…

Бабушка вздохнула, и вслед её вздоху на Гамелину высыпался целый рой маковых лепестков. Выглядело торжественно, даже радостно.

Я позавидовал.

Аня встала самостоятельно и пошла прочь из кухни, зевая во весь рот. Спина у неё была прямая и напряжена неестественно. От этого походка гамелинская выглядела несколько балетно — было впечатление, что Аня нащупывала дорогу пальцами ног, словно слепая.

Месяц и Солнце, на полу сидючи, играли деревянными забавками. Я увидел домик, кораблик, несколько деревянных фигурок — королеву, короля, оленя, птиц.

— Из каких источников вы брали воду? — поинтересовался я.

— Из верных, — тоненько сказала Солнце.

— Из правильных, — поправил её брат. Девочка нахмурилась.

— Из правых, — сказала она. — Так мама учила.

— А где у вас правая рука? — уточнил я. — Какой рукой вы пишете?

— Этой! — хором сказали сиблинги и вытянули вперёд левую руку. Каждый.

— Не чума ли там у вас? — поинтересовался Гермий.

— Нет, — ответила Солнце, — но в городе жгут ведьму.

— Должны жечь, — уточнил Месяц. — Ещё не приступили. Только крики. Если сожгут — будет вовсе шумно, мама проснётся.

— И что будет? — спросил я.

— Чума, конечно, как заметил господин Трисмегист. Мама как проснётся недовольная — всегда чума, — сказали близнецы, почти в один голос.

— А когда довольная?

— По-разному: одни говорят на неё Белая Госпожа, другие — Зелёная дева… Но вокруг — процветание.

— Что это вы припёрли? — мрачно поинтересовался я, наблюдая, как фигурки забегают в хатку и выбегают прочь оттуда.

— Птичий домик! — радостно сказала Солнце. — В подобные дни выставляют у нас на окно и открывают настежь.

— Внутри зерно? — поинтересовался я.

— Верно, — ответил Месяц. — Вдруг влетит птаха, пусть и малая. Добрый знак.

Бабушка вернулась к нам. Походила вокруг легко умещающейся в не очень большой кухне кареты, щёлкнула пальцами. Поддёрнула рукава. Конские костяки шумно выпустили пар, синий. Бабушка подошла поближе и вдруг села на пол, легко — даже не хрустнув суставами. Села на пол рядом с куклой. Та, напротив, выйдя из оцепенения, развернулась к ней со скрипом, и даже звякнув чем-то…

— Альравун[181], — сказала бабушка. — Хорошо переменил личину. И не узнать…

— Как… — начала Шоколадница, мелко подрагивая тёмным фарфоровым личком. — Откуда? Что?

Бабушка поставила между собою и куклой домик. Птичий. Небольшой, вроде бы и картонный, но, может быть, клеенный из дерева, тёмного.

— Но разговор дальнейший всё покажет, — сказала бабушка кукле. — Теперь посмотри. Что за прелесть те покои! Ты же глобетротта… странник, но тут дом важен. Власна каменица.[182] Такая крепкая дверь, до того же — червона, то одпугивает! Твардыня.[183] Тосковал о такой, знаю. Но всё готово для спочынку… Целый рай панский. Уют и спокуй. Выгоды и вода горячая, в любое из времён. Прислуга с пониманием. Вышкол старый — будут, как ранейше: купать в вине, обряжать в шовковые шаты, дарить золото. Фатели найпрекрасниши[184], уютные, глубокие. Ecть и плед, также свечи. Можно растопить камин.

Домик значительно вырос и приукрасился — плющом и черепицей.

— Постель… — вкрадчиво и веско продолжала бабушка. — Перины, наволочки свежайшие, всегда целые простыни, стеганое одеяло. Бальдахина!

Домик подрос ещё.

— А какие шторы! Абсолютна тьма! Есть римские, есть гардины! Легко з того иметь рассеянный свет — а то одвечна юность. А книги! Сколько книг. Также и замечательные свитки. А что наиглавнейшее — тишина! Тылко сад жимней, панский[185]. И навкруги молчание…

Домик достиг значительных величин, из трубы на его крыше вился аппетитный дымок, в оконцах затеплился свет.

— Вижу, — сказал альраун тоненьким голоском, — всё сказанное тобой — правда… Действительно, всё так — я давно в пути, устала. Устала прорицать вам будущее. Конечное к тому же. Вы утомительны в своей смерти. Устала смотреть, как неразумно пользуетесь временем, распыляете силы, гоняясь за Фортуной. Как жаждете славы… Пустой.

— Ступай, — сказала бабушка. — И мечта твоя сбудется. Потаённая… О свободе. Одпочинешь.[186] Ещё станет возможно причинять боль. Там подземна зала… Много боли. Ты же так любишь чинить живым боль…

Шоколадница слушала бабушку, приоткрыв деревянный рот.

— Но поторопись, — завела свои давние уговоры бабушка.

— Я зайду… — ответила кукла. — И проверю.

Она ловко затопала по наметившейся дорожке, забежала в дом… и…

— Тераз, тепер, — сказала бабушка, обращаясь к сиблингам и волнуясь едва заметно, — берёте тен домик и швыдко до того обряду. Шух-шух-шух! На берегу, из спалением… Предложите тамтым забавку на кострыще… Тамтые будут в счастье — вочевисте чыста жертва…[187] И огонь одчищающий. Будет радость без чумы дальнейшей.

Солнце и Луна, покорные верховной воле, подхватились мигом. Не сказав ни слова спора, собрали с пола короля с королевой, птиц, карету и оленя. Взяли внезапно ставший крошечным и наглухо закрытым домик, раскланялись и были таковы. Маковые лепестки лишь отметили путь их до пряничной двери — и совсем немного дальше.

Бабушка обошла вокруг кареты и даже погладила костяные конские рожи.

Дама в карете сидела прямо, неподвижная и чёрная, она зыркала недобро. Хищная, вязкая на вид дорожка, выпростанная злой куклой, трепетала клочьями и шипела.

— Мое здорование, — сказала бабушка в нутро рыдвана и как-то особо прищёлкнула пальцами.

— Слава навеки… — напряжённо вымолвила дама и осеклась.

— Христу Иисусу, Сыну Господню, — бодро отозвалась бабушка.

— Не могу выговорить имя… — печально ответила дама.

— Ну, — ответила ей бабушка. — Резонно. На устах печать. Был несмываемый грех, ведь так?

— Я давно… — разгоняя голос до визга, начала дама, — в дороге вечной. С тех пор, как глаза закрыла. И слышу весь путь про несмываемый грех. Скажи, вижу в тебе женщину из хорошего рода, скажи мне — в чём же грех? Карета моя раздавила с десяток схизматиков и баб их, и горшки, и сдобы — ну и что? Я слышала их крики и проклятья! Ну и что? Кто они, и кто я? Всякий знай свою дорожку! Так я сказала тогда.

— И слово услышано было, — поддакнула бабушка.

— Не ожидала, — плаксиво ответила дама. — Не ожидала такого вердикта. Не дали оправдаться, низвергли… Не ответили, сколько ни спрашивала… Теперь мне нечем занять себя, уж триста кряду лет. Вот, нашла себе забаву — охочусь на схизматиков… Как умею.

— Здесь у меня забавка также, — невинно сказала бабушка. И показала даме край книги. Эмминой. — Должна знать, то не просто албум. Тут ответы…

— Ответы? — хищно переспросила дама.

— Именно, — подтвердила бабушка. — Ещё толкователь к ответам… Можно меняться.

— Хм… — сказала женщина.

— Тебе всё равно, — сказала бабушка. — Всё равно, кого забрать. Вижу в тебе напрасную нераскаянность.

— Напрасную? — неожиданно взвилась она. — Мне не в чем каяться! Так и запомни!

— Не надо шуметь, — примиряюще сказала бабушка. — Разве не выкричала всё ещё?

— Выкричала! — сердито сказала дама в ответ. — Еще тогда, перед этой их молельней… Схизматики мешали жить. Расставили коржи свои, кувшины, мешки… Прямо на дороге. «Чтоб остыть», — передразнивала кого-то невидимого дама. — Я сказала «Трогай» и пригрозила. И кони пошли рысью… Прямо по ним, по их калачам!

— Несмываемый грех, — подытожила бабушка.

— Я беру албум и толкователя, — посопев, сказала дама. — Это развлечёт по пути. Надоело стоять. Тут слишком много времени вокруг…

Эмму обряжала бабушка Лена. Всем остальным сказала не смотреть, а я не послушался. Бабушка обмыла покойницу мертвой водою из синей бутылки. Одела лжеусопшую в чёрное домотканое платье, обула в деревянные башмаки с медной оковкой и приплела волосы к короне — из коры и сухоцвета.

И поставила на край дорожки к карете. Покойница открыл очи — пустые, холодные и чёрные, словно погреб.

— А-а-а, — проскрипел неживой рот, хотя впечатление было, что тень голоса Эммина идёт откуда-то из живота. — А вот и ты.

Бабушка кивнула, неспешно накидывая на Эмму вуаль, сотканную не иначе, как из паутины.

— А сморчок твой того, — сказала из-под покрывала Эмма. — Теперь со мною. Я съем его сердце… Живое сердце зимнего мальчика, оно подарит мне сто… нет, триста лет. Это если использовать разумно всё — до последней крошки.

— Не факт, — любезно заметила бабушка. — Но старишься ты некрасиво. Это верно.

— Как? — переспросила из-под покрывала покойница. И глянула в нутро кареты, там старинно выглядящая дама забавлялась с зеркалом…

— Отдай! — кринула Эмма. — Моё!

И ступила на чёрные космы на полу… Словно в силки.

— Зачем вы это сделали со мной? — спросила Эмма в самом конце, когда изодранная чёрная дорожка притянула её к открытой двери «берлины».

— Ты шла к тому весь час, — ответила ей бабушка. — За шагом шаг. Нижейше и нижейше… И будет длугий час ешче, подумать про вчинки та кроки.[188] Все. Абсолютно.

Она поддержала Эмму под локоть, подсадила в карету, и та отбыла в тёмное дверное устье — понеслась не иначе как в ад. С положенным грохотом и искрами.

Пряничную дверь замкнул Гермий.

Бабушка вздохнула и хлопнула в ладоши — негромко, раза три. Мы послушали эхо, а ещё запахло хризантемами. Характерный горьковатый дух…

— Вы мне снились, — повторил я.

— Маю мус, же то на сченстье[189], — строго сказала мне бабушка и поддёрнула рукав. — А тераз… теперь, когда я выправила тамтые бздуры… — продолжила она, и голос её был напряжённым и глухим. — Иди домой. Исправь там сам… как сможешь… Но дверь захлопни за собой! Закроется сама.

— Поторопись, — сказал мне Гермий.

— Grata, rata et akcepta, — ответил я.

Тут они оставили меня. Ведь смерть — одинокое дело.

XXIX

Тот, кто научился страшиться надлежащим образом, научился высшему

Дни Яблок — между псом и волком, — проходят, чтобы вернуться. Бо вертача-вдача, всякий знает.

Я отправился домой. По лестнице — и вверх: три пролёта, большие квадратные площадки по четыре квартиры… Всё же живу я в башне… Было очень темно, идти было высоко и ещё выше и дольше — лестница оказалась скользкой. И никак не получалось подняться к себе, и всё казалось: вот-вот… «Радуйся, Мария», — начал я и вспомнил, что ружанец[190] порвался, совсем недавно — в октябре, перед Ангелами-Хранителями, два десятка дней назад. И тут лестница кончилась, я вошёл в собственную квартиру — пустую и странную, не сразу и вспомнил, где она, да двери нараспашку…

— Всё время забываю, — печально сказал я, глядя на совиное пёрышко. — Забываю и забываю. Всё прожитое. Грустно. Добрый сон сни, сова…

Безостановочно следующий за мной «не я» шмыгнул носом. В волосах у него запутались стебельки и траченые злаки, значительно привядшие.

Он пытался творить ему известное — речку, брод, камыш, траву-крапиву… но забывал деяния, и выходило плохо. Крапива рассыпалась камышовым пухом, река мелела, а брод становился водою.

… Теперь мы оба по ту сторону, теперь мы слушаем, мы шепчем, мы шорох, холод, осень мгла. Тут всё предначертано и окончательно, и нету чувств. Замри.

Из стены маминой комнаты вышла невысокая, темноволосая, большеглазая женщина, лет тридцати с небольшим. В чёрном платье с белым отложным воротником. Вслед ей из стены вылетел стриж и выскочила нарисованная кошка.

— Вот и увиделись, — сказала она мне вместо приветствий. — Времени у нас немного, и попусту тратить не будем его, согласен?

Она прошла мимо меня, присела на корточки около грустного призрака, разглядывающего жухлые травки и соринки. Погладила по голове, поправила свитер на нём. Взяла призрака за руку, не очень-то и крепко. Встала. Встал с нею вместе и он. И пошёл безропотно, а после сидел так же, пусть не на стуле — на полу, но тихо.

— У меня есть гребешок, — начал я, чтобы что-то сказать. — Вот, его — и я показал на призрака, — можно расчесать, а лучше постричь и голову ему вымыть.

— Успеется, — ответила она. — У нас есть время побеседовать, не стой…

Я с размаху сел на фантом собственной тахты и был обманут, подо мной оказались кирпичи битые — хорошо хоть этой плоти не больно.

— А почему, — начал я, — вы… ты… вы… ой, ну. Такая молодая?

— А можно выбирать, — ответила она. — Почти все молодыми ходят. Кроме истинно желчных, тем удобнее их возраст.

— Столько мыслей… — ответил я. — И все из головы вон. Никогда об этом не думал до того, а теперь… Не то, чтобы не думал, но вот так… Посмертие у нас дома? Хорошо хоть не в школе. Вот где преисподняя… и химия эта там же.

— Знаешь, — сказала она. — Я тоже не совсем верила. До тех пор, пока… Ну, не об этом речь.

И она переменила тему.

— Не успела поговорить с твоей мамой, — сказала она. — Плохо попрощались… Тогда. Придётся — сам узнаешь. А теперь, не всякий случай… — она вздохнула. — Но присматриваю, помогаю. Сны вам шлю. Так девочкам моим и передай. Пусть помянут.

— Хорошо, да, — сказал я, соотнося девочек со своими тётками. — А дедушка, он… про папу они вспоминают иногда… Часто…

— Всё уже старше, чем он был, — вздохнула призрак вновь. — На другом небе, передай им, где павшие воины. Служит в хорошем чине… Видимся, но редко. Борис жив, Феликс здоров и успешен, а Ида тоже успешна, но плоха. Однако перемогается.

— Что ж их там, не лечат, что ли? — уточнил я.

— Это она всех лечит, — возразила та бабушка. — А себя — как попало. Думаю присниться ей. Может, надоумлю…

— Действительно, — согласился я. — А когда… — начал я, — я ум…

— В марте, — хладнокровно ответила бабушка. — Это всё, прости и пойми.

— Да я что…

— Сама не горный хрусталь, — отмахнулась она. — Уже пятнадцать лет у врат…

— Хоть не в чистилище, — угодливо заметил я. — А молодым или старым?..

— А про это я и говорить не стану больше.

— Найду у кого спросить, — буркнул я.

— Надеюсь, ты передумаешь, — заметила она. — Так вот. Когда зашли немцы… Нет, перед этим. Ты, наверное, знаешь… Было назначение в эвакуацию. Я, когда уже все собрались и вышли, проверила форточку… чтобы кошка смогла выходить — на крышу или насовсем… Да, впрочем, всё и так разбито было. Затем по квартире прошла, к инструменту села, наиграла что-то…

— «Золотился закат», — поддакнул я.

— Именно! — обрадовалась она. — Да тут стали звать, во дворе… Я вышла, двери за собой закрыла и… и, вот знаешь, — силы оставили. Разревелась. Жаль себя стало, что недопустимо, конечно. А ведь так плакала сильно… До звона в голове… Всё промелькнуло в памяти… Потом только перед смертью такое было. Столько мыкались: то болезни эти все, то похороны бесконечные. То один голод, то второй потом — чуть не переставились и холод всё время, а крови сколько… Война почти всю жизнь! Разве так можно? И всё на юру, по углам. В инфекционном отделении, в больнице, жили под лестницей. Потом в каких-то сараях. Потом чужие комнаты, да… Клопы нами и обедали, и полдничали… Потом выселки эти. Косокорки, Басань, Волчья гора… Домики убогие. Всюду песок: в огороде, в комнате, в школе… Пыль тучей. И наконец-то квартира… В городе! Свой угол… Ты и не представляешь. Целый год нормальной жизни… Даже пианино купили! Я дверь закрыла, а отпустить не могу: плачу в три ручья. Нервы… До чего дошло — поцеловала косяк дверной и ручку. Всё слезами окропила… А во дворе уже надрываются интернатские, девочки мои их подучили петь слепецкую песню…

— «У кошки четыре ноги»? — переспросил я.

— Да, её… Ну так вот. Я спустилась, и уже отправились на лестницы, вниз — ну, на Гончарку, а там на Приплав… Но всё оглядывалась на дом… Всюду гарь, дым… Сирены эти воют. Матери Божией молилась: «Хоть бы живой вернуться, хоть бы дом увидеть…» — Она вздохнула. — И услышана была, как оказалось… Но… Я тогда не всё понимала… — сказала призрак. — Теперь ясно больше, конечно же. Всё имеет обратную стоимость, такое правило…

— Это герметизм какой-то, — возразил я. — Бабушка… ой, ну, живая… другая бабушка, говорила, что…

— В любом случае, правильно говорила, — убеждённо заметила призрак. — Прислушивайся к ней почаще, пока… Пока живёшь, то зависит многое от точки зрения. Вернее — от взгляда на сделку. Это не шутя говорю. Есть некоторые… Кхм!

— Так, это получается — я насовсем здесь? — уточнил я.

— Ну, снился же тебе кое-кто, — туманно сказала молодая призрачная бабушка, — более чем известный. Сочинитель. Музыкант…

— Да, — подумал я. — Давно, зимой.

— У него крайне плотный график, — ответила она. — Едва упросила. Он тебе подсказку и дал. Почти целиком — ему разрешено.

— Почти? — решил уточнить я. — А непобитая есть? Целая подсказка…

— Есть, — усмехнулась она. — Но ты же знаешь правила…

— А! — ответил я. — Полправды.

— Насколько ты тут — зависит лишь от тебя, — заметила призрак. — Я сейчас скажу тебе спасительные слова — ну а тебе выбирать… как… когда, ну — воспользоваться ими.

И она шепнула мне эти слова, не выпуская из поля зрения двойника. Тот собирал пылинки в горсть — и выпускал их в виде снега.

— Так просто? — спросил я.

— Просто и действенно, — ответила она. — В самом деле.

Вздохнула. Перекрестила меня. Ухватила двойника за руку и повела по лестнице, вверх.

Я пошёл следом…

— Аглая Александровна, — позвал я. — Бабушка!

Она оглянулась.

— Ведь он безымянный, — сказал я. — Они оба, вернее…

— Что ты предлагаешь? — спросила она.

— Давайте окрестим их, — предложил я. — Заодно и назовём. Именованное не страшно.

— Хм, — ответила призрак.

Спустилась вместе с двойником обратно ко мне и вошла в дом. Вроде как вернулась.

— Есть вода? — спросила призрак.

— Да, — ответил я и достал пузырёк со свячёной водой. Из шкафа.

Всё же мы были в моей комнате, хотя и на площадке черного хода одновременно — просто и невозможно, как и всё у нас, здесь. Ведь такое место в любое время…

— Это смертельная опасность, а значит, разрешено. Какие возьмём имена? — спросила она.

— Роман и Давид, — ответил я. — Пусть будут, как погибшие братья.

— Пусть, — улыбнулась она. — Второго Нина Климентьевна на место водрузила, его окрестим мысленно и словом.

И она брызнула святой водой на «не меня». Личина тут же спала, и худой нестриженый оборвыш явился нам во всей красе болотной.

— Крещу тебя, — сказала призрачная Аглая, — Давид, крещу тебя, Роман. Во имя Отца, Сына и Духа Святого.

И окропила «не меня» ещё раз и пустое место рядом. Я повторил таинство.

— Крещу тебя, Давид, — сказал я, — крещу тебя, Роман, во имя Отца, Сына и Духа Святого.

— Аминь, — сказали мы все.

— Теперь мы кумовья, — сказала она мне. — Любопытный случай…

И они ушли… Призрачная молодая женщина. И мальчик-подросток, призрак. «Не я».

А дверь пропала.

Я ощутил досаду, будто укол или напоминание. Хотя бы что-то… Дом в этом времени и состоянии поражал неестественной тишиной. И переходами… Из одной двери в другую, с этажа на этаж… Словно лисья нора — сто выходов и вход дискретный.

Я побродил по лесенкам ещё раз. Перелез по досточке и вышел к себе в комнату, в бывший чёрный ход.

Две девочки-оборванки, в опорках на деревянном ходу и каких-то странных куртках, по виду перешитых из шинельки, прятали что-то в стену.

— Если заховать как следует, то не найдут. Никто не найдёт, — сказала девочка повыше, в очках и вязаной шапочке. Светлокосая.

— Даже Ада? — бойко переспросила пигалица в платке. — Она эту свою бирюзу сквозь стены видит.

— Это не ее, — сказала девочка постарше. — Но увидит, только если постарается, а это невозможно.

— А я, — возражала меньшая, — говорю, не увидит. Не найдёт никак… Не она найдёт, вот.

Они сунули какую-то жестянку в проём, приладили кирпич…

— Я сделала всё, как сказали, — таинственно заметила очкастая. — Раствор и гипс! Сейчас заквецаем, а потом сверху сажей и как не было ничего.

— Как секретик, — сказала пигалица.

Девочки похихикали и ушли… К ногам моим упало откуда-то яблоко, второе, ещё три покатились по хлипким доскам над разбитыми пролётами…

Вспыхнуло… Вспомнил, как обжёгся: школа не началась, но август. Двор пустой и пыльный — все разъехались, сижу один. Надоедает повешенный мальчик. Предлагаю игру — плачет. Маленький он… Нахожу стёклышко, дальше — проще простого: вырыть ямку, выстлать дно листом, а дальше — что соберёшь. Колёсико, цветок, фант, бусина, дохлый жук, спички, фольга — уложить красиво и стёклышком накрыть, а там землёй засыпать, разровнять и сверху — мох. Это секретик… Его можно показывать — и не за просто так. Следует платить пустяк. И за чужой секретик тоже. Можно дать пол-яблока, пуговицу или копейку. А ежели секретик разорить — то всё равно пустяк дать надо, а не дашь — секретик вглубь земли уйдёт и там потонет. Скоро сам я, пятнадцати лет от роду, стану секретиком… Останутся от меня мелочи, сны, воспоминания — немногое, как раз для ямки. Оплавленный осколок сна…

Яблоки упали вниз, в пустоту — одно за другим… и третьим.

Где-то там, в шахте чёрного хода, а может, и ниже, донные напольные часы пробили семь раз, потом похрипели и пробили ещё пять. И потом — два. И снова — семь.

Время посмертия текло и длилось вокруг меня и дома, подобное сияющей ленте. Почти зримое…

Я закрыл дверь и открыл её снова. Почему-то оказался на чердаке — сквозь выбитые окна в нос шибануло гарью. И холодным ветром, просто ледяным.

Внизу, на площади, было шумно. Стреляли и кричали. Где-то на Ленской звенел трамвай. Пахло гарью. Возле бывшей Биржи ревел грузовик, пытаясь преодолеть крутой подъём. А со двора доносилась ругань, какие-то крики, я прислушался: во дворе, кто-то кричал по-немецки, лаяли собаки…

Я увидел, как на чердак выбрались девочки, тоже две, но другие. Крупная, уже оформившаяся, короткостриженая девица и мелкая, худенькая черноглазая девочка в белом берете, очень, кстати, чистом…

— Не отстанут! — сказала старшая. — Не успеем до лаза добраться. Тут нам, Лялька, и капут с расстрелом…

Вслед девочкам на чердак явился немец. Настоящий. В форме. Злой и запыхавшийся. С ожогами на руке.

Я решил вмешаться, ведь явно что угодно — и правильно, раз я тут… Я снова открыл дверь, прямо перед девочками…

— Чего не спрятались, дуры? — сердито спросил я. — Облава же… Хотите в Яр, да?

— Почему не в армии? — сурово ответила старшая. — Ты сам кто?

— И что это за штаны такие, синие? — поинтересовалась младшая.

— И подстричься надо, — резюмировала старшая. — Парни с чёлкой — как конь!

— Ты сама как пень с глазами, — сообщил ей я и втолкнул в дверь. — Быстро наверх и не оглядывайтесь…

За моей спиной раздался топот деревянных подошв по железной лесенке.

Дверь я захлопнул, даже с грохотом. И стал просить кирпичи: спрятать железо, спрятать дерево, скрыть для смерти путь… Смилуйся, скудель — если вкратце.

Разъярённый, потный, весь в пыли и паутине, немец тем временем оказался у самой двери и двинул ногой в неё, затем плечом упёрся, пытаясь открыть… Но дверь перекосило или заклинило, или кирпичи прислушались всё же. Ведь глина помнит, глина знает, глина пребудет в воде и огне… Дверь не открывалась… И он собирался стрелять, зашарил по кобуре… достал оружие… Я услышал щелчок — и даже не стал ни о чём думать, я заступил собою дорогу, протянул руки к нему, к офицеру, привлекая внимание к себе.

— Мне за тебя! — крикнул я. — Авдала!

И он увидел меня, выстрелил… раз и другой. Но своего не добился… Лишь причинил ущерб. Мне. И судя по всему — смертельный.

… Бог дал мне, меланхолику, природу, подобную земле, — холодную, сухую. Присущи таким тёмный цвет волос, скупость, жадность, злоба, фальшь, малодушие, хитрость, робость, презрение к вопросам чести и женщинам. Повинны в этом всем Сатурн и осень. Знак мой — Скорпион, и месяц — ноябрь.

В ноябре я умер. В обычный день, холодный и ясный, с низким серым небом. Скрытое пеленой солнце следовало пути своему неохотно, но отчетливо. Всё шло привычным чередом, навстречу длинной ночи. Но было обидно почему-то, и тянуло печалью отовсюду, словно холодком из-под двери, дымом от сожжённых листьев, или плотным духом пережаренного кофе из воскресных окон. Грусть не отпускала… до конца. Или память. А может, просто: не простившись — не пора…

Я, не коснувшись ногой земли, оказался дома. В комнате. В маминой. И опять при свечах. Мама сидела за накрытым столом, не одна…

— Видел тебя раньше, — сказал я с порога маминой визави. — В саду, у стены, под бузиной… А где стрекозы? Спят?

Сейчас она, та из тени сада, предстала иной. Не веницейской сиреной, но девушкой: темноволосой, юной и хрупкой, почти девочкой. В зелёном. Тихоней-несмеяной с виду.

— Я понимаю, — забормотал я. — Не приближаюсь, тебя не касаюсь. Я внутри, ты извне. Не твоё время, и здесь тебе не место…

— Пообмирали, — сказала Смерть, — стрекозы мои до какой-нибудь весны. Они умеют. Ну, здравствуй, Тритан, — продолжила она. — Теперь прощайся и пойдём…

Голос у этой девочки-девушки был приятный, звучный и ласковый. Глаза тёмные. А кожа очень светлая.

— Кхм, — вдруг решительно высказалась мама. — Привет, гуляка!

— Ты видишь меня? — обрадовался я.

— Ещё бы нет, — ответила мама, — мы же живые, у себя дома, а это гостья. Непрошеная, как я поняла. И я… я… — продолжила атаку на девчонку мама, — не настроена прощаться. Ещё не всё сказала ему… Что давно должна была. Но…

— Но однако, — заметила Смерть, — что это ещё за «не настроена»?

— Об этом после… — сказала мама.

— А как ты вообще сюда попала? — встревожился я. — Ведь Чимарута же…

— Да, — довольно заметила Смерть. — Пришлось подождать, но эти твои миньоны. Те, что близнецы… Сновали сюда-туда. Искали. По дороге раскрошили ключ. Ну, я и вошла. Как когда-то… Вернее, как всегда.

— За это они ответят, — свирепо пообещал я.

— Неизвестно ещё, чья вина на самом деле, — вклинилась мама. — Но тебе надо знать… Не хочу верить, но ведь возможности не бесконе… Слушай, Саша, внимательно. Пока сказка — смерти нет… Понял, да? Ну, вот. Про тебя… Тогда тоже долго была тёплая осень. Необычно. Допоздна… То есть поздняя… Невероятный урожай яблок… Десять копеек кило. С походом. И я носила тройню тогда. И рожать выходило в декабре, в конце… Бабушка Лена должна была приехать, мы всё обсудили.

— Зимний мальчик… — несколько отстранённо заметил я… — Страшный магик… Значит, правда всё.

— И… и… и вот встал вопрос о расширении… — продолжила мама, заметно бледнея, — ну как же. Семь человек в двух комнатах. Нонсенс. Был вариант… И даже в центре. Но мама, моя мама — твоя бабушка Галя… она странную позицию заняла, непреклонную… Так и сказала: «Нет! Ни за что! Все поместимся! Я эту квартиру получала до войны, по всем законам! Тут и умру! Без разговоров». И мы поспорили… до ссоры. Жестокие слова были… А потом я вышла пройтись. Вся в обидах была на неё… — мама вздохнула, словно всхлипнула, но быстро овладела собой. — Но походила, погуляла, подумала… Ведь взрослая женщина. Справилась. А потом… потом вернулась, конечно же. Хризантемы купила. Она очень хризантемы любила, особенно такие терракотовые, коралки… Вернулась, да… Так долго по лестнице поднималась, прямо мучение, ну живот же, сроки — а все не хотели диагностировать тройню, только бабушка Лена с первого дня, как в воду смотрела… Вернулась… а мама мёртвая. В комнате, на тахте, лицом вниз.

— Да, всё так и было, — подтвердила Смерть. — Связное изложение.

— А папа в командировке, там — около бабушки Лены, что-то инспектировал. Тут Алиска прискакала, как по наитию… Как только вошла, до сих пор не пойму, видимо, я дверь не захлопнула. Бабушка Галя мёртвая в одной комнате, а у меня на кухне… схватки, — выдохнула мама. — Столько паники было, но Алиса справилась. Сделала всё, как сказано было. И скорую вызвала, и кагал собрала вокруг меня, даже Ингу из садика забрала и к Флоре отвела… Шум, визги, медбратья, хорошо хоть я сумку загодя собрала… Ада опоздала и уже сразу в роддом, зато с кювезой, вы же все… У меня преждевременные роды, всё в ходу, а боксов этих нет в роддоме. Ада привезла один — и тебя туда положили — ты молчал, те двое кричали, а ты нет. И мне все сказали: «Никакой, мамаша, надежды. Хоть они и жилистые у вас все, и горлатые, и грудь берут хорошо, но не жильцы, да и вы вся синяя», — мама вздохнула до судороги. И закончила.

— Рожала я вас в коридоре, — сказала она. — Мест потому что не было. Всё же внезапно. А тут осень, а тут холод. Ветер шквальный. Батарея в роддоме лопнула. Вдобавок — сверху снег… Целая метель была. Потом говорили — буря, неожиданный циклон…

— Ну, да, непевный родился, — подтвердил я.

— А Виктор торопился так… А дорога… — продолжила мама и отвернулась. — И… и… пока привезла Ада ещё кювезу, пока роддом обеспечил третью… Да… Умерли твои братики на столе пеленальном в коридоре от ураганной пневмонии, — закончила она.

— Теперь пора, — ласково, но неумолимо сказала Смерть. — Я и так ждала более чем достаточно… Уступила.

— Нет, — сказала мама каким-то молодым, звонким голосом. — Нет, постой, я точно знаю…

— Ну, — ответила Смерть, — положим, я-то знаю лучше.

— Да рано ему ещё, — упрямилась мама. — Разве непонятно?

— Боюсь, не тебе решать, — уважительно ответила Смерть.

— Ошиблась! — ответила мама, глядя на девчонку в зелёном. — Мне за тебя, — громко сказала она и взяла меня за руку. — Мне за тебя…

— А это ведь старые слова, — ответил я растерянно. — Самые надёжные…

А Смерть улыбнулась. Широко.

А дальше… потом… после — на стене возник почерневший розан, словно тень или негатив: отпечаток времени на накате. Затем он ожил, набрался сил и колеров, расцвёл — и пышные ветви его спустились до полу, сложились в дорожку, и…

По розанной лесенке неспешно спускалась какая-то дама: невысокая, в синем пальто, лёгком, длинном. На голове у женщины был повязан платок. Очень светлый. По-гречески повязан — узел сбоку.

— Нет, — сказала снисходящая по цветам. — Нет, не время, — повторила женщина, как-то не то, чтобы категорически, однако ощущалась недюжинная сила в слове. — Не пора, — продолжила она. — Не сейчас.

— Это, интересно, почему? — спросила Смерть.

— Это потому, что срок не пришёл, — сказала дама. — А к тому же — и она показала на маму, — тут жертва добровольная. Так что могу и считаю нужным вмешаться.

— Ну, я-то приду всё равно, — заметила Смерть.

— Что естественно, — ответила ей дама. — Но…

— Только не надо этих разговоров про жало, — сказала Смерть и встала. — Ведь неправильно поймут… Не хуже меня знаешь про переводы — там совсем отдельный ад. Сейчас я, конечно, послушаюсь, преимущества на твоей стороне, да и внизу, как шепнули мне твои цветы, есть интересный случай… Так что не прощаюсь, Тритан.

И она ушла. Туманной дымкой в другую стену. Нарисованный стриж упал бездыханным…

— А я вас знаю, — сказал я даме в синем. — Мы виделись в саду. У вас.

— И я вас видела, — сказала мама немножко обморочным голосом… — Там… Там… Ну…

— Там, где печали, я больше всего и нужна, — ответила нам она. И погладила нарисованную кошку.

— Что же дальше? — спросил я.

— Запиши всё это, — сказала дама в синем. — Постарайся как следует. Слова подбери поточнее, ведь пригодится. И побольше читай до того. Пока читаешь — ты во времени чуда, можешь быть всюду, где пожелаешь — и дальше, и дольше. Понял?

— С книжками так всегда, — ответил ей я. — Пока читаешь — ты в их времени. Давно уже замечаю, там всё устроено так странно…

— Читай, — повторила она и встала. — И пиши. Хорошо бы правила подучил, но вижу тут упрямство.

— Спасибо, — сдержанно ответил я, вспоминая «гаргор» и «лаглог». — А можно вопрос?

— Конечно, да, — улыбнулась она.

И очень аккуратно остановилась — так благородно, с прямой спиной, около растущего всё пышнее розана. Наклонилась к бездыханной птице, тронула пальцем…

— Буду ли я любим? — быстро спросил я.

— Да.

— Буду ли я богат?

— Нет.

Я глянул на маму. На подозрительно принюхивающихся друг к дружке, нарисованную кошку и хищную Басю, и спросил в третий раз:

— Я умру молодым или старым?

Стриж вспорхнул раз, другой, третий — прозвенел словом «жжиззнь» и скрылся в синей кайме над Розановой стеною. Женщина улыбнулась. Совсем нелукаво и…

И вот тут-то всё вокруг: квартира, кресло, розан в цвету — стало рассеиваться, словно дымка, цвет весенний или сон золотой. Таять, исчезать… Пропали звуки, затем запахи. Последним исчез образ женщины в синих одеждах на фоне цветов и золотая пыльца вокруг… Счастье или воспоминания — так сразу и не скажешь.

Квартира наша вернула прежний вид окончательно. Два окна и Сенка вся в электрическом сиянии за ними… Мама, кошка, ещё одна кошка… все они остались. Неизменно. На мгновение, как вспышка. На несколько секунд. Потом всё погасло. Ну, вот! Я так и не расслышал ответ…

… Вот тьма тает, свет проникает сквозь веки, и в сон мой вторгается меднозвенящая двойка…

Пахнет цветами, чуть горько — это хризантемы: кореянки или коралки, но, может, и изморозь. Это Сенка, жизнь и наши дни. И осень…

Я просыпаюсь… Дома. На кухне. В кресле. В который раз.

«Наигрался, — подумал я. — Ещё чуть-чуть — и квач. Мало не догнали…».

И я оглянулся.

— Ну, — сказала мама. — Опять заснул в кресле! Чего ты головой крутишь, шея болит? Там никого нет… За спиной.

— Никак не могу мысль твою ухватить, — сказал я сонно и тепло. — Нить теряю… Повтори снова.

— Это всё потому, что ты постоянно не по погоде, — недовольно сказала мама. — Схватишь плащ папин и бегаешь в нём до снега. А какой вывод? Голова не думает, а мёрзнет!

Я благодушно промолчал.

— Может, ты хочешь покушать? Сначала? — начала разворот мама.

— Сначала расскажи мне. — направил её я. — Про ноябрь. Тот. Как, что… С подробностями. Потом поедим. Быть может.

— Совсем не быть может, а картошку с грибами, — вильнула в сторону она. — Зря, что ли, тушила. Так вот… — И она разгладила скатерть на столе, сильно прижимая ладони к столу. Снизу, под руками её, прошуршала придавленная клеёнкой купюра, но мама не обратила внимания.

— Мне страшно это вспоминать, конечно же… Но раз ты уже так попросил. Ладно… Кхм-кхм! Ты, наверное, помнишь, я говорила… Ну вот. Сначала бомбили, очень сильно. И горело. Осень такая стылая, дождик даже пытался… А горит. Всё опять пропахло дымом. Машин было — ужас сколько! Почти все — с барахлом. Мимо нас, по Кудрицкой вниз — ну, из города вон, понятно же. Немцы воровали самовары, их велели нести на пункты, потому что медные, а немцы их крали из пунктов и бегали с ними, но может, это были венгры, конечно же, те вообще… безобразие… Ну вот. Бомбёжка. Наши. Низко. Потому что тучи. По нам не попали, не зажгли, но дальше по Лемской — заполыхало, и внизу, у Ботсада старого — там тоже полквартала в кашу. Хотя целились в вокзал, наверное. Мама, бабушка Галя то есть, должна была эвакуироваться вместе с детдомом… — мама вздохнула. — Опять эвакуироваться. В Каменец на этот раз. Там тупик, и туда не дойдут — им так сказали. Но они все на сборный пункт не пошли… Их садовник спас, старичок там был такой через забор, кстати, академик. Отвёл всех в дренаж и запер. Потом торфом вход закидал. Даром что очки на верёвочке, а придумал. Спас. Почти тридцать человек: дети, Килина — она там была помощница, а так — бывшая вожатая, две нянечки и мама. Самая последняя зашла, говорили. Такая ответственность. Сидели на камнях и кирпичах, а под ними ручей тёк. Название его какое-то слово забавное, я забыла, но он до сих пор под сквериком течёт… А наверху — побоище и танк. Ехал-ехал, стрелял по людям из пулемёта, а тут самолёты — ну он и загорелся. Немецкий танк, с крестом. Профессор всё это сражение из какой-то ямы наблюдал.

А в этот момент немцы кордон тут сделали. Объявили всё запретной зоной, и давай жечь, а всех, кто не ушёл — гнали вниз, до Желанской, там граница была — на мёртвых и живых. Так и сказали: сверху, тут — у нас, будет развалина, а не город. Всё. И капут. В Ботсаду зенитки… Красный корпус синим пламенем, с неба наши бомбят. Светопреставление началось, конечно же, и воровство. Квартиры пустые, тут у нас на Пробитом и дальше… Ну вот. Ада, непонятно зачем, в первый и последний раз понесла на Сенку менять. С перепугу, видимо, потому что базара не было… Галоши, совершенно довоенные и новые, кстати, потащила. Так что ты думаешь — сразу украли их! С мешком вместе. Вернулась Ада злая и ещё больше голодная. А всякие тут, которые при немцах… так они стали по дворам ходить и орать: «Последний трамвай на вокзал! Последний трамвай!»

Мама вздохнула.

— Ну вот, — продолжила она. — Стало понятно — надо уходить. А то сожгут. Но мы захотели остаться. У себя. С бабушкой, с нашей бабушкой. Так ей и сказали: «Ждём партизан. Дадут гранату и будем немцев гнать…»

Бабушка рассердилась. Решила сама нас отвести дворами на Ладомирскую, в девяностый номер, вниз, за разграничение. У неё там подруга жила, тоже фребеличка — в таком маленьком домике. Дет-очаг там был до войны, а она при нём просто персонал, потому что из бывших. Бабушка взяла Алиску себе за спину, тюком таким, как первобытные, и Иду прихватила — за руку, крепко. Ида была самая послушная — и пошла поэтому, не спорила. Подушку забрали они, сухари, соль, корзинку вот эту с крышкой, и лук она спереди повесила — так красиво, ожерельем связанный. Нацепила прямо поверх пальто и ушла, даже не простилась. Тогда не прощались многие. Не оглядывалась. Сказала — за нами вернётся в полдень, отведёт. Если сами не пойдём — свяжет верёвкой и потащит. Но не успела — бомбили сильно… Так они забежали в лечебницу и сидели там, в подвале. Хотя рядом бомбы летали, но в них ничего не попало, только чайник со стула свалился. Алиса даже молитву выучила, за фребеличками этими повторяла — учила куклу, а сама запомнила. Хоть какая-то польза от войны проклятой.

А мы остались, Ада и я. Всюду дым, пепел летает, как снег, только чёрный, внизу немцы, а в Артшколе полицаи.

Ада так и сказала: «Всё, конец света. На Сенке рынок разбежался. Пошли воевать. Я буду швырять камни».

Я сердилась на неё: «Какие камни? — сказала. — Сейчас везде пули».

«Тогда я на немцев керосин вылью, — говорит Ада мне. — И подожгу спичками. А ты будешь санитарка, если что».

Ну, мы пошли, перелезли на Артшколу, сидели-сидели — дождались, пока поджигатели пришли, вот это страх был настоящий.

Я спросила у Ады: «Откуда у тебя спички?» А она мне: «Главное — керосин! Только я его забыла».

Пошли назад, вот представь себе. Были на чердаке, то есть смотрели на улицу в такое маленькое окошечко. И тут Ада кирпич заметила, на подоконнике. Даже два.

— И что? — поинтересовался я.

— Ну, что, — повозила ладонью по столу мама. — Бросила она их. Вниз. На поджигателей этих. И представь себе — попала. Одному в этот его — ранец… или бак. И так бахнуло! Заполыхал, как стоял, со шлангом своим. Я не помню, говорила я тебе про поджигателей? Нет? Ну, перед отступлением немецким, значит, ходили страшенные — на спине рюкзак с огнём, спереди труба, как шланг железный. На морде маска очкастая, вокруг сажа, зубы белые — точно бесы. И все ненормальные — чем-то щёлкнут, и из шланга огонь! До второго этажа! Стёкла плавились и прямо по стенам стекали. А если кто-то выбегал из подъезда — люди же затаились в домах, — то прямо по нему из этого шланга — огнём, без разбору, а сами смеются, представь себе. И вдруг, на такое страхолюдство — и кирпич, ну невозможно же выдержать!

Ну вот. Давай они стрелять. Остальные немцы! По окнам, по стенам… везде и всюду. Ругаются! Этого, полыхающего — повалили всей стаей, видно, пламя сбивали. Бак его об кирпичи так и загудел… Потом ринулись, оцепление сделали, свистеть в свистки стали — подмогу зазвали — трёх на велосипедах. А ещё собаку.

Мы бежать. По чердаку, к себе. А люди снизу кричат, выстрелы… Кто-то на Сенке надрывается: «Друкарню жгут!» «Артшколу подзорвут! Тикайте!» А нам с Адой тикать некуда получилось — внизу же немцы… Во всех подъездах, и с разбитой стороны тоже. Оцепление это, собака неистовая вся. Мы к себе… Домой. Там уже дым — ведь подожгли уже. Ада хотела в шкаф…

А тут вдруг скрежет, стена открылась, я сейчас думаю — может, там трещина была? Смотрим — какой-то мальчик нестриженый… в штанах синих, дурацких. С чёрного хода прокрался, наверное, лез по этим развалинам. Очень злой.

«Вы точно хотите в Яр, — говорит. — Две ненормальные дуры. Почему с бабушкой не пошли?»

«Откуда про нас с бабушкой знаешь? — я говорю. — Может, мы захотели остаться».

А он в ответ:

— Наверное, навсегда?

А Ада ему:

«Мы армию должны дождаться. Красную! Ты, парень, кто? Наш?» А он нам так высокомерно: «Более чем». Ты себе представляешь?

— Бо… Очень даже, — ответил я, негодуя внутренне на «штаны дурацкие».

— А потом… — Она замолчала. Кошки мурлыкали у меня на руках — настоящая и нарисованная. — Потом мы пошли за ним, — сказала мама. — Куда-то. Там холодно было. Очень. И лестница вверх. Гудела как железная, но на самом деле каменная была — я потрогала. Он нас вёл-вёл… По-моему, потом мы вроде как спустились, вышли из подъезда — и оказались у брамы, ну… в самом начале улицы нашей. Ада галошу нашла.

— Волшебную, да? — осведомился я.

— Ты не представляешь даже… — сказала мама.

— Да где мне, — ответил я. — Фантазии ноль.

Она вздохнула.

— Я не люблю про войну. Давай я тебе что-нибудь другое? Из мирного…

— Хорошо, из мирного… — зловеще начал я.

— Ох, — сказала моя проницательная мама. — Ну, хорошо! А всё Ада! Значит, так, слушай внимательно и не перебивай.

После войны… Когда мы тут пережили эту реконструкцию… реставрацию… Чёрт-те что. Ну вот, комнату у нас отняли — в счёт соседней квартиры. Остались мы тут в большом количестве. Тётя Инна, мамы… бабушки Гали сестра, ну, она на самом деле Алина — ты же помнишь. Всё время с нами, получила в войну туберкулёз… Ездила лечиться в южный город Аккерман и там за военврача вышла замуж…

— Даже не областной центр, — буркнул я.

— Зато какой замок! Они там домик купили, сад завели… Ну и… Вот. Ты же знаешь и был там. А у нас же теперь дядя Боря и Ида, и Феликс. Мама сама себя опять перевела на казарменное положение. В интернате и спала, и ела. Потом было чуть квартиру не получили на Шовкобуде, ну, там, где до войны мама с папой учительствовали, были. Но мама… она сама, вот говорила тебе, высказалась против. Категорически. А обстановка была нервная. Шли слухи — выселение евреев. К Иде придирки в школе пошли, со староства сняли. Да и у меня в классе… Хотя она и не похожа, и фамилию они мамину взяли — Гедеоновы, чтобы как все мы. Сейчас подумала только — ведь у мамы оба мужа её фамилию взяли, только папе сразу с ошибкой записали, так и погиб Гедиминовым… Ну, вот… Маме стали делать страшные глаза, повторять шёпотом: «Вы хоть сама спаситесь…» — или вот: «Нажилилась! Ничего, теперь посмотрим!» А потом…

Потом выехать стало можно, уже после… Были разговоры… долгие.

Дядя Боря уламывал её сильно. И нас. Но мама ни в какую.

«Устала быть беженкой, — сказала. — Это вы переселенцы божии», — сказала. И дала ему развод. Так мы ещё долго вместе жили, вроде как по соседству, хотя всё то же самое. А потом… потом… дядя Боря и Ида выехали, с Феликсом вместе… как раз Ада замуж вышла. Потом Алиска. А потом и я.

— Как это с Феликсом? — удивился я. — Сколько ж ему лет было?

— Двенадцать, — ответила мама. — Все сильно плакали. Кроме мамы. Она ему так и сказала: «Едешь в приключения, не горюй», — и даже провожать не пошла…

Её осудили, соседи и всякие остальные. «Бессердечная, — сказали, — холодная». Ну и овчаркой обозвали — как всех нас. Не пойму, зачем ты всё это вспоминать заставил, как удалось только…

— Ты пообещала, — скромно заметил я.

— Ну, да… вышло, что слово дала… Я уже потом… после, маму спросила… Ей уже шестьдесят исполнилось — и всё в прошлом. И бабушки на свете не было… Спросила только: «Как ты выдержала?»

— А она?

— А она сказала: «Я повторяла это Идино, от Шули, заклинание: „Мне за тебя“. За всех, за вас и за него. Вот и получилось, что вы в целости, а он спасён. Не беженец, не странник, может, и с отцом своим увидится… Как знать».

Вот и всё. Теперь ты знаешь. Что ещё угодно?

— Споёшь? — подначил я.

— Кстати, попросил бы раньше, могла бы, — улыбнулась мама и поправила плед. — Не крутись, — попросила она. — Лежи тихонечко.

— Ты же пела мне, — ответил я, — когда-то. Колыбельную мне. Даже нога не болела потом.

— Для этого они и нужны, колыбельные, — заметила мама. — Чтобы не болело, и сон ровный… Давай всё-таки не про войну.

— Тогда лирическое, — скрипучим голосом сказал я. — Чтобы с эффектом. И не болело.

— Один раз во дворце был бал, — начала мама и погладила нарисованную кошку. Зверь заурчал. — Золушку смотрел, с Жеймо? Не без совпадений, но по-другому.

— Так ты по-хорошему не хочешь? — окрысился я. — Лежу тут с вывернутой ногой, и без того болезной к тому же. Между жизнью и смертью. Ещё и восемь когтей в меня вогнали, как минимум, не считая фресок… А ты мне про Жеймо — ну ни стыда, ни совести.

— У тебя, — миролюбиво ответила мама, — именно что нет.

— Наверное, — буркнул я.

— А всё оттого, что перебиваешь.

— Так бы и сказала — вступление, — не сдался я. — Кстати, какое-то бледное. Надо так: давным-давно…

— Не так уже и давно, — заметила мама, — но метро ещё не прокопали. Во дворце был бал…

Пришлось опять уснуть…

… Не так давно, возможно, в ночь на субботу, когда любой сон есть ложь — очень ненадолго, на мгновение, во сне я увидел её — в золотом сиянии погод нездешних, на высоком деревянном крыльце она стояла, улыбалась и выглядела молодой и счастливой. И сердце мое не болело от потери — потому что был я по ту сторону любых потерь. Хотя бы на миг… Теперь даже такой миг — редкость. Мама, мама — ну как же так…

Достучаться, встретить бы себя — того: окликнуть, схватить за руки, сказать: «Вернись!», «Успей!», «Спаси!» — но не получается. На зеркало находит мгла, вода идёт рябью, дым рассеивается — изображение двоится-троится, делится; видишь самого себя нечётко, где-то на самой границе зрения, зыбко — как сквозь мутное стекло. И сказать ничего невозможно. Вечно не хватает слов.

«Будем же сильны пред лицом небесных светил», — как говорил Ёж Крыштоф, пока не рассыпался.

Ночами тут, в центре города, бывает, что ухают совы. Прямо над нашим балконом. Хочу увидеть их хотя бы краем глаза… Но на улице темно, а в такие ночи как-то даже обморочно, будто во сне. Я выхожу на балкон босиком и прислушиваюсь. Ухают то над нами, то на дереве через дорогу, — и не рассмотришь. Я стою очень тихо, вглядываясь в темноту… На площадь медленно въезжает двойка, на развороте высекая искры из бытия. Я не шевелюсь и представляю, как странно выгляжу со стороны, снизу: среди ночи на балконе неподвижно стоит тощий подросток в чёрных трусах и смотрит вверх, а потом всё ниже… ниже… взгляд его ищет… ищет… словно сновида.

В одну такую ночь снилось мне, что лечу над городом, вижу башни и крыши, сады и яры, реку нашу и мосты. Зима уже, и небо пустое. Мне весело и страшно чуть. Внизу день неясный, снег, люди и машины, трамваи спешат, но всё уютно, словно в сказке. И снег нисколько не холодный. И вдруг внизу, у собора — огромная ёлка! Лечу высоко, но вровень со мною верхушка-звезда. Семь лучей. Для странников и магов. А дальше — ниже, ярус за ярусом, диво — муранские шары! Я облетаю это чудо-дерево вокруг. И думаю, нет — уверен, что шары с секретом.

Известно ведь: муранские майстры купили у бродяги-сорочина тайну заточения частицы вихря в хрупкое стекло. И нынче в этих склянках-пузырях корпускулы ветров. Словно реликварий. Льдистые звёзды — это Борей, его синева и сталь, словно перья архангеловых крыл.

Зелень, золото, лазурь — Зефир, южный и нежный. Он цветы и крылья бабочек, он бриз, полнящий паруса. Безжалостно жёлтый львиный зрак, охра, хна, пустыня, зной и зарево — Сирокко, жаркий ветер пирамид. Есть Эол, и Нот, и Эвр, и все воздушные течения…

Что за вихри замурованы в муранах! Я плаваю вдоль и поперёк щедро украшенной ёлки и раскачиваю шары… Синие, пурпурные, зелёные, золотые. Лиловый, алый, белый… В нём, в тумане сером, вижу я отчаявшийся ветер — ему не вырваться.

И вижу заодно в том же в шаре, словно за рваной завесой — дом, кирпичный, красный, под нежарким небом, на берегу прохладного моря. Прямо не дом, а замок, весь в плаще плюща — от башенок до конхи. Над входом на посеревшей в прозелень мраморной плите надпись: «Rosenholm».

Дом здоровенный, с зелёной медной крышей и флюгерами, с внутренним двором, высоким воротами и гулкими тёмными коридорами — и свет в них сбоку бледен, и на стенах оружие, и мраморные профили. Тринадцать поколений мраморных профилей — многие смотрят косо. Я боюсь этого дома — в таких всегда немного сыро, чуть затхло, едва-едва пахнет землёй и кислой ягодой; к тому же в нём столько невнятных лесенок, ниш, мелких комнат и каморок, что всегда есть риск заблудиться, разреветься и опозориться. Но двор позади дома — хороший, смирный, большой, с видом на море, песок и закат. Мощёный двор: большие плиты в трещинках и прожилках. Ограда, каменные птицы, вазы… И мраморная скамья имеется. На искусственной насыпи. И вот мы сидим на ней — я да Инга, совсем взрослые, оба седые, и смотрим на то, как море поглощает закат и грезит поглотить песок, и скамью, и птиц, и вазы — а дальше замок в целом…

— Почему я вдова? — спрашивает Инга. — Скажи, почему? Почему? За что?

И выдыхает судорожно, без слёз… Как когда-то мама.

И уходит. Я слышу, как плачут попеременно то чайки над дюнами, то Инга в тёмном доме.

И тогда я внезапно, как от удара, подскакиваю — и спешу в это царство плюща, гробницу веселья, в страшные чёрные коридоры…

Но сестры там нет — и вообще никого нет. Только слышно, как шепчет море снаружи и чайки плачут высоко-высоко… И всё без конца…

— Инга! — изо всех сил кричу я в гулкую, пахнущую кислой ягодой тьму. — Инга!!

И просыпаюсь.

В дверь отчаянно звонили: длинно, по нескольку раз — потом принялись колотить.

Мама зашаркала по коридору… Покашляла у двери — и открыла первую, а потом и вторую…

Утро у людей в нашей стороне ни цветом, ни красками не отличается от ночи, оно ужасно. Я так считаю.

— Сила плюща велика, — вывел Альманах с явной неохотой, — он не теряет своей листвы ни в холода, ни в жару. Сила жизни в нем огромна, однако он может свести с ума или отобрать память. Места, где в изобилии растет плющ, полны мрачной тайны…

«Хорошо бы», — подумал я про память. И про тайну… И повздыхал.

— Мама! — рявкнула с порога сестра моя, Инезилья. — Ну сколько можно! Мало что никто не встретил, так ещё и… Познакомься, это Вальдемар…

«Хомяка купила в этой Риге, — мрачно подумал я. — И носится. Тоже мне…»

— Здравствуйте, Володя, — церемонно сказала мама. — Извините, у нас тут всё внештатно с утра.

— Он не Володя, — сурово просипела Инга уже на кухне. — Он Вальдемар, из Дании.

«Значит, в руку», — подумал я и заснул опять.

Снилось мне странное: зал со знаками зодиака на потолке, зеркальные стены, окна в рост напротив них, и отражения… Все знакомого вида и улыбчивые. И чудовищны, и страшны, и, разглядывая, понимаешь, что чудовище в отражениях ты и есть — и вновь странно, и страшно, и восторг… И глухо рокочет барабан, словно перед казнью.

А колокол едва и слышен.

Обе двери хлопнули поочерёдно, кто-то проскочил — громоздко и громко. Был встречен Ингой и вскрикнул…

— Собачие мясо! — сказала тётя Ада. — А ты чего тут? Ух, напугала. Аж левая рука онемела…

— Заблудилась, — фыркнула Инга и заперлась у себя. Со стуком.

Следующим на пути у тётки встал я. На кухне и с красным яблочком.

— А! — протрубила тётя Ада обрадованно. — Вот ты где! Ирод! Мне за тебя Алиска всю голову прокусила. Звонки в ночь-полночь, в трубке от неё кашель и нехороший звук. Ну, я прислушалась — крикнула им там: «Идиоты!» — так она сразу в чувства пришла. Говорит: «Мне мама снилась!» — и сморкается, представь. «А кому она только не снилася, — я ей отвечаю. — Вот, например, мне». И, что характерно, с указаниями этими учительскими снится кажен раз. «Ада, — говорит, — поправь мне покрывало» — и отключается, я её даже про папу не спросила… Ну, я же не Алиска, я мясо ем и соображаю ещё как-то чем-то, бывает. Я полетела на кладбище — а там вся могила в яблоках! И в колючках! И воробьёв собрание: жрут, не стесняются! По цветнику скачут. Я сразу же всё выкинула непотребство это. Хризантемы полила на осень, вино вылила на головы им всем, ну, спросила, как папа там… да в ответ лишь птицы пели песни воробьиные.

— На высшем уровне там он, — сказал я. — В заступниках. Поскольку пал, защищая… Доблестно.

— Где-то так и думала, — внезапно миролюбиво заметила тётка. — Но мама хоть бы хны! Так Алиска кашляет-перхает и всё своё: «Надо Саничке помочь». А я так спросонья и не поняла, что за Саничке… Только потом достукалася — про тебя, босоту, речь! Спрашую: «Чем помочь? К терапевту или уже сразу — в гипс?» — А она мне: «Происходит ужасное!» И трубку кинула! Я в ауте!

— Будете яблочко? — спросил я. — А чай?

— Буду говорить с тобой, — ласково сказала тётя Ада, не скрывая угрозы. — Ты тогда, когда, не записала… Ворвался, мебелями хлопал, кефир не допил, всю душу разбередил мне, а я уставшая была. Все дни не спала из-за тебя, вспоминала…

— Надо ночью спать, — вставил слово я.

— Ночами у меня дежурствы, — отбилась тётя Ада. — А потом Алиска с ужасом. Не перебивай, сама собьюся. Теперь так. Кольцы любила всю жизнь, сколько помню себя, одно даже чуть не проглотила, как маленькой была. Мама… наша мама, говорила: «Привели, называется, в театр ребёнка, в культуры! И что? Увидала дочка колечко — как сорока кинулась, и в рот его — хвать!»

А я у неё сразу спрашивала: «А куда смотрела ты? На оперу балета?» Со мной тогда чуть удушение не случилося, слава Богу, женщина какая-то нашлась в толпе, видимо, медик. Так выдавила из глотки кольцо это, а то уже вся синяя была я. Но не об этом… Я колечко с бирюзой, папино подарение, перед тем, как наша армия пришла, потеряла в доме где-то. Ходила даже к гадалке — за него узнать, ну и про папу нашего разведать — что с ним. Как сделать, чтоб вернулся.

Ну, значит, пришла к ней, такое место… в частных домах, в яме. Крапива древовидная вокруг и ягода волчья — рясно-рясно. Сад плеснявый, осы там всюду. Я несколько прибила, так они и наутёк от меня, те осы. Потом вот, кот… чудище брылатое, раскормили тигру, нападать удумал — хотел, подлый, укусить. Ну, так я его ведром. «Посмотрим, — говорю, — у кого рот больше!» Посмотрели. Я уходила — так он ещё на грушке шипел весь. А от злости — трясся. Она, гадалка эта, долго на меня зыркала, сито зачем-то брала, водой брызгала в него, а потом говорит: «Перстень твiй у cтiнi, побiля тебе, але сама не вiзьмеш. Шоб з вiйни прийшов хтось, то тре взяти зошита й написати це бажання, скiльки туди влiзе. Маеш знати. Йди-броди».[191]

Я поняла так, что это халтура, конечно, не сразу, но догадалася, что там одних старых баб дурят. А я была командир и, считай, подпольщица! Вот. А ещё, представь, она с меня спросила мелочь! Сколько дать. Говорила тебе уже за мёд, сало… Так ей стало мало, представь! И взяла успеваемость, так сама сказала. Вот дурня, скажи? Зачем оценки мне эти, до сраки дверцы. Я посмеялася с этого, дала ей продуктами, а за йод забурилася. И потом у неё какое-то колечко каменное увидела, так пока та отвлеклася — я колечко и взяла. Хорошенькое было, розовое, да только на палец не лезло. А пока шла — потеряла его на горе, у нашей церкви княжой, что стена её в яр падала… Видно, кто-то нашёл.

— А с тетрадкой что? — невинно поинтересовался я.

— Целая история, — отмахнулась тётя Ада. — Ну, нашла какую-то с довоенных, что в печку не ушла, села писать. А надо было молча… Страшные пытки. Шкряб и шкряб. Писала-писала, писала-писала… Целая история была! Бабушка мне из бузины какие-то чернилы нахимичила и каламарчик раздобыла, перо стальное, всё как в школах. От я писала-писала, всю тетрадь списала, чуть не чокнулася. А потом по науке сожгла и распылила с крыши Идкиной… Постаралася. И только когда к ней папа Боря с боёв вернулся, вот только тогда и допетрила — чью тетрадь взяла. Тож «Зошит для poбiт з письма. Iди Райн»[192]… Ну ты скажи! Злилася, как собачка чёрная. Да только что уже лаять в свинячий голос: вон тетрадь была, вон стал пепел, а вот и Боря, папа ее — и мы с ним, приёмные дочеря… А колечко моё где-то делось…

— В стене, — задумчиво сказал я. — Рядом…

В кухню вошла сонная мама.

— Ада, — сказала она и уставилась на сестру, — вот так случай! Ты с работы?

— Я с больной спиной притащилася, — отозвалась тётя Ада, — к тебе, на вашу башню. Разговор был важный, с паразитом…

— Ада! — буркнула мама. — Воздержись! Давай разогрею тебе картошечки…

— Принесла три головы сома, — холодно ответила ей тётя Ада, — с них будет навар, но можно и стушить, там мяса много.

Я вернулся к себе в комнату, поводил руками по стенам… раз-другой.

— Стена, — сказал я — рядом… Секретик… Эффата! Смотри-смотри ясно.

За трепетно и нежно любимым мною плакатом «Кабаре», за большую сумму перехваченным у знакомого знакомых «тёти Светы с „Брамы“», что-то хрустнуло. Из-за плаката посыпалась пыль, белая крошка, затем он лопнул — почему-то крестообразно и почти посередине, и из этого «жерла» изверглись новая порция крошева и маленькая жестянка. Овальная коробочка, по краю тронутая ржой, она свалилась на пол громко…

Сначала явились кошки, затем мама и тётя Ада.

— Я в ауте! — громко умилилась тётка. — Уже без бомбы стены падают. Смотри, что у тебя, Лялька, нашлося — оно что, всегда тут было?

— С войны, — кисло ответил я, рассматривая испорченный плакат и пыль повсюду.

Затем я убирал последствия знаний: расчищал выемку в стене, мыл пол и вешал на место плаката чеканку с грифоном…

Мама нашла в коробочке игольник и кулон-дукачик[193], тётя Ада — колечко, а кошки — мулине…

— Ну, любуйтесь, — разрешил всем им я. — А мне нужен отдых, чтоб вы знали. Сон.

— Не забудь укрыть ноги, — сказала мама в ответ. Вслед мне на тахту юркнули обе кошки — нарисованная и чёрная. С топотом и шипением, переходящим в фырканье.

В столе что-то грохотало… Я, не желая вылезать из пледов, посбрасывал кошек на пол, открыл стол — и чуть не в лицо мне вывалилось маленькое зеркальце, старинное, да что там — просто древнее: не купленное, не краденное, найденное честною Фортуной на склоне яра в давнем доме. Нынче нежилом — легко попасть в такие места, например, из сада, главное, путь назад не позабыть.

— Смотри! Смотри, несчастный, — сказала пустоглазая Эмма из зеленоватой мути старой бронзы. — Просто смотри. Не вздумай бояться. Это уже не я.

— Зачем? — нахально переспросил я и сунул зеркало под подушку. Оно пошуршало там, привлекло внимание кошек, а потом всё стихло — я задремал.

Снились мне, некстати, коридоры. Сводчатые, белёные грубо — известью по камню. Много дверей — все странные, шестиугольные. Тёмного дерева. Под ногами камень — неровные плиты. Серые — истёртые посередине, как бы от долгого хождения многих ног и, ближе к краю, матовые — с еле заметной влагой во швах. Я был не один и говорил достойно, но о весёлом. Руки мои во сне были в краске, а сам я в каком-то рубище. И в сапогах.

Когда удалось проснуться — зачем-то пошарил рядом с собою: обнаружилась кошка и несколько бусин, в тон зверю — чёрных.

Бусины были от ружанца, а он распался в сентябре, с утра — просто брызнул в стороны. А ведь всего-то — висел на стеночке…

В разочаровании от подобных находок в постели, я поднял руки и пересчитал пальцы. Их было десять. В этом жесте, я думаю, были продолжение сна и ожидание вестей, — но сны на среду лживы.

«Берегитесь опасности и злонамеренных людей», — написал Альманах, истощённый ворожбой, пошелестел и закрылся.

— Ты вроде радио теперь, — заметил я. — Поставь плечи на ширину ног и отойди от процедуры.

Говорить он не хотел. Открываться тоже. Лежал плоский, с растрёпанным корешком, замусоленный по краям. Трепетал. Затем шипел, шуршал и показывал «Казочку про зорi» на страничке «Грудень», стоило спросить даже пустяшное. А когда после уговоров и угроз явил всю суть с помехами — предпочёл изъясниться туманно.

«Чтобы жена ничего не могла утаить от мужа, муж прикладывает к правому боку спящей жены сердце совы, тогда она скажет всю правду», — заявил гримуар.

Затем попытался было издать что-то вроде коротких гудков, передумал, плюнул в меня пылью и смолк. Явно враждебно.

— Шипеть на хозяина! — строго сказал я ему. — Это надо выдумать такое. Вдобавок — плевать! Наверное, тебя кто-то научил…

«В ноябре запасают дрова на зиму и ведут на откорм желудями свинью», — ответил Альманах.

За окнами было пусто — такой себе белый свет, где-то утро и беспощадно яркое к тому же, а у нас туман — благосклонный ко всему незримому.

Зримое же в нём шло своим чередом — осень по грануле. Вороны кружились над Змеиной колонной медленно, как хлопья пепла, — скоро начнут они сбиваться в стаи и, погракивая тревожно, устремятся за реку, уступая тьме.

Дни будут гаснуть час за часом, чтоб завтра снова быть — серым светом, чёрными птицами в зыбком небе, поздними яблоками, дымом, пылью, звоном, шорохом, невнятными голосами. Становиться от строки к строке — зимой, весною, летом… И все, кто выжил, пережил, остался, пусть воспоминаньем — пребудут в строчках этих долго-долго и даже вечно. Как многое здесь. Памятью спасённые будут счастливы непременно. А плохое пойдёт — пусть мимо.

Ведь Всех Скорбящих Радость совсем рядом — а от неё всем Утешение и Покой. Так показалось…

…Я сидел на лавочке во дворе у подъезда нашего и грел руки дыханием.

Из парадного беззвучно вышла Гамелина, вклиниваясь в пыль и серость ярким красным пальтецом.

— Это ты? — спросила она. — Несчастный…

— Нет, это он, — сказал я. — А у тебя вся спина белая…

— Началось, — буднично произнесла Аня. — Те же темы. Шуточки эти тупые, тоже мне, остряк-самоучка…

— Самоучка тут только одна, — ответил я. — Это как раз ты — швея-кукудесница. Тупь и зыбь.

— Всё, — ровным и скрипучим голосом сказала Аня. — Меня задолбало…

И она с ровного места зарядила в меня чем-то мощным, с искорками и иголками, прямо вот хлопнула в ладоши, дунула и… Думаю, именно от такого некогда превращались в свиней. Во всяком случае — вращались, возможно, в пыли, ведь форма непредсказуема порою, лишь содержание непреложно.

Я остался прежним.

— Вот когда ты носилась тут с ведром мусорным, — заметил я, уничтожая последствия гамелинской волшбы, — толку от тебя как от ведьмы было больше: заговоры там, шерсть эта, очистки, интриги, намёки — это интересно, хотя бы. Иногда даже неприлично. Но без ведра ты просто ноль.

— Всегда будешь бедным, — сказала Аня в нос мерзким, тонким голосом. И захихикала. — Всю жизнь… — уточнила она, посмотрела мне за спину и нахмурилась. — Ну, допустим, ладно, — словно согласилась. — Не всегда. Не всю. Что-то будет… — Она зашарила по плечам в поисках косы, не нашла и рассердилась ещё сильнее, — капать. Доход, в смысле. Но тебе никогда не хватит, ни на что. Почти… Бедность — вот что я тебе обещаю и даю.

— Это всё? — поинтересовался я.

— Разве мало? Можно что-то добавить… — откликнулась прежним, немного сердитым, голосом уже ускользающая из этой нынешней та — бывшая Аня.

— Легко, — заметил ей на это я. — Всегда можно что-то добавить по вкусу, ты же знаешь.

— Я теперь знаю так много, — сказала Гамелина после недолгого молчания. — И о тебе… И о себе. И о нас. И будущем тоже…

— Ну, ты до старости будешь молодой, тут правда. Жить будешь не здесь, далеко… Где-то, где море… Эм… Хэм… Хом… В Гамбурге, что-ли?

— Допустим, — мрачно изрекла Гамелина. — Заканчивай лезть ко мне в голову, а то рассержусь…

— Давай, — обрадовался я. — Может, лопнешь. Кстати, ты располнеешь. Отчётливо вижу, даже отсюда, а ещё рано поседеешь. И со зрением просто ой… И зубы!

— Я сейчас действительно сделаю тебе ой, — тихо и неистово сказала Гамелина. — Заткнись, просто заткнись, пока не поздно… и пропусти меня. Мне пора… Ты же понимаешь, сколько я теперь могу.

— Поздно, — так же тихо, почти шёпотом, сказал я. — Очень поздно уже. Да. И пора, да… И ты ничего не сможешь сделать. По-настоящему. Именно мне и не только. Никогда. Ведь у тебя никто не родится. Совсем. Только опухоль.

Изображение померкло, и всё перевернулось. Раздался звон, будто где-то в ином, недобром и бессонном месте, то самое зеркало треснуло в злые осколки и пыль. Являя сон, пустую дрёму, небыль.

Телефон звонил отчаянно. Я похмыкал в трубку…

— Алё! — прокричала оттуда тётя Алиса. — Алё! Саша! Я принесла ревень! Спустись на угол, чтобы я зря не лезла к вам. Сегодня ветер, закладывает нос, учти!

Пришлось собираться, выходить — учитывая нос и ветер. На улице было совсем не лето. Сколько ни дыши в ладони, сколько солнце ни лови — впустую всё, лишь грани холода в ответ. Стыль.

На углу, кроме прилипших к асфальту бурых листьев, не было ничего интересного. Пробегали, фыркая от сырости, пешеходы, все сами не свои, неуклюжие…

Пришлось подкинуть монетку и даже прогуляться с закрытыми глазами — чтобы обнаружить тётушку с ревенём её. Тут у нас всегда волшба. Такое место…

Тётя Алиса нашлась на уровне примерно четвертого этажа, над площадью. В летнем кафе. Летнее кафе обреталось на террасе Дома Книги и на самом деле работало до зимы — ведь стойка его была в помещении.

…Надо ли говорить, что углов вокруг было мало, почти совсем не было.

Тётя Алиса крутила в руках щербатую кофейную чашечку, дула в неё и тревожно косилась во все стороны сразу.

— Ехала в галерею, — беспомощно сказала тётя Алиса. — И… Но… Как-то… Я привезла вам ревень. — И она поставила на стол небольшую баночку. — Саша, вам сейчас нужен ревень, я подумала. Он восполняет всё.

— Да, — злобно сказал я, — помогает, чем может.

— Я так волнуюсь за тебя, — сказала тётя Алиса, — сегодня. Просто места не нахожу. И вид у тебя неважный — весь, как сепия размытая. Ты здоров?

— Отнесите ревень маме, — ласково попросил я, — она дома. С находочкой…

— Думаешь? — тревожно спросила тётя Алиса и зачем-то перевернула кофейную чашку прямо на железную столешницу.

— Ну, бывает, — сознался я. — А что в галерее?

— Да забыла, — легко сказала тётя Алиса. — Сейчас зайду к вам, с ревенём — так, может, и вспомню, да и вернусь к ним… Всё же через площадь, близенько.

За соседним столиком неодобрительно зыркала на окружающее девица с горы — белочка запойная, если уж называть всех их чужими именами.

— Ладно, Саничек, — вздохнула тётка, — пойду к маме твоей, утешусь. Да! Давай глянем, что тебе там выпало — и она перевернула чашечку.

— Гуща кофейная выпала, — сказал я равнодушно. — Ору сейчас будет… Явится фурия с тряпкой — всё ясно до дна.

— Раньше воробьи успеют, — немного мечтательно заметила тётя Алиса. — Но тебе, по кофе судя, письмо какое-то… Ты ждёшь письма?

— Раньше почтальона, — ответил я, рассматривая гневно чихающее существо за соседним столом.

— Слышишь, парень, — проскрежетала псевдодева, стоило тётушке отбыть, — давай отойдём. Дело есть.

— Ну, есть дело — давай делай, я подожду, чего стесняться, — раздумчиво ответил я.

— Тебе, — мстительно сказала похмельная тварь, — всё равно письмо. Танцуй.

— Допилась? Или с ума сошла просто? — осторожно поинтересовался я.

— Нет, — бесстрастно заметила пигалица и сплюнула. — Вызывают тебя.

— Можно узнать, кто? — решил пойти по пути беличьего безумия и я.

— Высшие силы, — яростно прощёлкала Рататоск. — Семеро брамных. Хранители ворот.

— Спасибо, я в курсе, — бесцветно заметил я. — Снова с утра на стакане?

— Ух! — яростно проскворчала белка, кинула мне под ноги конверт, закрутилась на одной ноге и пропала… В пыль.

«Благовiсний Белебень», было написано на открытке-вкладыше. «Вже тепер!»

«Прямо повестка. Благо идти недалеко, — подумал я с облегчением. — Хотя и лезть наверх. На гору, хоть и поддельную — ведь преображаются».

Второе заседание суда состоялось на воротах, в храме — если быть точным. В пустом храме. Председательствовала Госпожа Атена.

Рядом с Потворой сидела короткостриженая девочка в школьной форме и куртке навырост и грызла яблоки, одно за другим.

— Непевний, — сказала Госпожа Атена. — Є свiдчення про спокуту. Це неабиякi пiдстави змiнити вирок. Подвiйний вирок, за втечу iз засiдання. Є клопотання щодо тебе, вiд сфер пошани. Що маєш сказати присутнiм?[194]

— Дайте, доти я, — подхватилась Потвора. — Чи можно як досi, його? У мiшок, та за водою… Оце дiло. Дуже помiчне!.. Завжди так робили! От було: йду до гаю я, ще молода, а мерлецi кажуть до мене, юнки нiжної…

— Скiльки moбi зараз, вже?[195] — хмуро поинтересовалась госпожа Атена.

— Та кожен рiк по-новому, — заметно стушевалась Потвора. — Але хай не занотують, як окрему думку… Про мiшок.

— Грiх у мiх, спасiння в торбу, — высказался Гермий.

— Власне, — сказал я и подошел к девочке. — Не моя Дракон. Тому хочу звиiльнити з пут. Аби була ишла!

— Що даси? — спросила Потвора.

— Маю твоє, — сказал я, — менi дай моє.[196]

И протянул ей пряслице.

Глаза Дракондры так и сверкнули.

— Маєш знати, що записала дитину у клас, бо воно геть темне. Азбук не зна, — сказала Потвора. — Тепера вона Оленка, щоб ти був у курсi. Аби пропала ота школа.

— Чи тoбi там цiкаво? — спросил у девочки я. — Це ж каторга!

— Авжеж! — сообщила всем Оленка. — Маю знати письма. I лiчбу. Той, босий, обiцяв навчити вправ iз списом, а ще меча, й бити змiя, як прийде… Менi то цiкаво. Й баба казали, що маю знатися на травах, бо то дуже помiчне — трави слухать, бо ж корiння… Для того треба лiчба, бо три — святеє. От ти, Майстре, знаєш про три?

— I навiть про чотири. Добре, — сказал я. — Як садиться, то сиди в баби. Оце moбi твоє, маєш.

И я отдал девочке пряслице.

— Теж помiчне, ще й як. Спитай у баби![197] — радостно заметил я.

Потвора скривилась, а Кацнефони хихикнул.

— Буде мазл, буде й сейхл, — сказал он. — Вже звiдси бачу.

— Непевний, — сурово сказала Госпожа Атена, — що це ти без поваги, паче. Я…[198]

Тем временем солнце явилось на Благовисний Белебень, пусть даже и с Запада. Над алтарём храма, пустым и скорбным, проступили прямо на стене золотой фон, затем лазурь, цветы, розан и лесенка. Небольшого роста молодая женщина в светло-синей накидке вышла из сада к нам, к пустующему креслу.

Пререкания стихли.

— Гpix не оминути, — сказала она. — Та наприкiницi все буде добре. Йди, та не грiши.[199]

Воцарилось молчание. И только улыбающийся всё шире и шире Гермий сказал.

— Хайре, Марiам.

После чего та женщина поднялась обратно, вошла в стену и пропала.

Слышно было, как в нарисованном над алтарём саду поёт соловей…

— Йди-броди, — сказали по очереди Семеро и покинули Благовисный Белебень, Гермий и Кацнефони по лесенке, затем через кассу, наружу. Михайлик слетел вниз плавно и вместе с котом вошёл в ещё не открытую станцию метро. Оттуда моментально выпорхнула стайка мотанок.

— Можеш купити зо дванадцять яблук, — посоветовала Эфта, — кожне друге вiддай жебраковi шiсть неси додому. Другого дня кожне друге яблуко вiддай гoлoднoмy, побiля божницi, а решту три неси додому. Далi хай вночi цi яблука побудутъ в тебе, а пiсля вiднеси їx дo церкви, поклади дe ставлять панахиди, й кажи не вголос: «Пом’янiть бiду мою за упокою, а все моє дoбpo за мною. Жито-ячмiнь, тут i амiнь».[200]

И Эфта стушевалась, то есть исчезла. Почти незаметно.

— Щo забажаеш собi? — спросили меня почти в один голос Потвора с Госпожой Атеной. — До тебе приязнi. Ti сферы нинi, тож скористайся.

— Коли так, то маю казати, — ответил я угрюмо. — Кажу. Недобре розпрощавсь. Вiдомо з ким… Вам вiдомо. Ви ж бо читаете у cepцi… Тепер бажаю: хай вона зустрiне вiрну любов. Аби для неї краще, хочу й бажаю…

— Хм, — сказала Потвора. — Хтива твоя пика. Моє слово: нехай.

— Добре, — несколько сухо заметила госпожа Атена, — Станеться твоє. Бо доцiльне це i правильне.[201]

Кто-то смыкнул меня сзади довольно сильно. Я оглянулся. Надвратная площадка позади нас заметно переменилась. Будто стала старше. Небо над воротами радостно набухло светом, словно готовящиеся брызнуть листьями почки. В воздухе, что струился вокруг, заплескался чуть видимый отсвет: синий, лазоревый, лиловый… будто вдалеке, очень далеко, даже не здесь, не нынче — невидимое и ласковое, волновалось…

— Море, — сказала госпожа Атена. — Як менi його бракує тут. Щодня. Можу лишень сидiти видом на пiвдень, радiти дрiб’язку.

Она встала и вышла на белебень.

— Тепер наблизтеся[202], — произнесла она.

«Какая наглость! — возмущённо подумал я. — С чего бы командовать?»

Снизу, с пола, некто высказался более чем решительно: «Слався, богине! Пошли благо в дiях нам, й всюди невтомну удачу!»[203]

И меня ткнули в спину, будто клювом, опять. Я даже удивился. Правда, как-то мелочно, не без гримас. Зато грациозно поклонился, весьма.

Стоящая напротив дама вздохнула.

— Можна менi теж?[204] — спросил я, переминаясь с ноги на ногу.

— Теперь приблизьтесь.

Госпожа Атена, явно не одобряя все возможные вопросы в целом и каждый из них в отдельности, оторвалась от созерцания нездешнего Юга и спустила очки на самый кончик носа.

— Що саме «теж»? — недобро спросила она.

— Я б теж хотiв пройти крiзь церкву, якщо можно, звiсно, — попросил я.

Госпожа Атена сняла очки, сложила дужки. Положила очки в карман.

— Певен? — довольно ядовито спросила она.

— Сто вiдсоткiв, — ответил я.

— Лишишся невдоволений.

— Це мiй сезонный стан, — заверил её я. — Взимку харить холод, влiтку сильно свiтить чи пече занадто.

— Смертнi, — тонко заметила госпожа Атена. — Весь час одне й те саме. Спочатку бажання, далi скарги. Безпiдставнi. Ваша стихiя — схлипи.

— Toдi я так зiйду, — вздохнул я. — Деiнде. Простоземним чином… А вам щасти.[205]

И пошёл к выходу — поскрипел деревянными дверями, сошёл со всех ступенек мимо разных стен и камней… Спускался долго…

— Ця брама весь час замкнена, дарма…[206] — сказал кто-то в полутьме.

— Може побачу iнше, — ответил я. — Поза нею.

— Ну, то диви…[207] — согласился некто.

Вне ворот моё время вернулось. И мир сразу, будто взаправду по волшебству, стал ясным и устойчивым; контуры его из размытых сделались чётче, ненадолго…

— Земля к земле, а небо к небу, — сказал я на всякий случай. — Тут и аминь.

Почти на голову мне тут же упал каштан в чуть порыжелой кожуре — но сам гладкий и прохладный, просто штучный.

«Вот и нечаянная радость, — подумал я. — Щастячко. Пришло почти с обратной стороны…»

Осень спускается третий месяц кряду — нынче всё сумерки, и свет неуловим, тревожен. Месяц-призрак, месяц-сон — смотри-смотри ясно. Не заметишь, как заступишь черту — и сразу всё: пропал… Границы стёрты, детали смешаны, что стёклышки в узорнике[208] — кто знает, что сложится из них, когда узорник повернётся.

Возможно, будет суета, всё блики, вспышки, промельк, муть и отражение обманное — смотри-смотри ясно. Увидишь улицу в обратной перспективе. Невидимую сторону, всю в сумрачном сиянии листьев и радостных хрусталиках окон — сплошь шорох, звук и смех. Будет она стремиться мимо, назад, туда, где запертыми стоят новые-старые розово-кремовые ворота с церковкой на белебене. И у подножия их шумит потерявшийся в лете фонтан, и пахнет там сластями, а иногда и ладаном. Вывески её переменчивы, топография безнадёжна, каждая подворотня обещает сад. И дальше вниз устремится она — как всё здесь: ниже и ниже, навылет — туда, где играют пустым светом облетевшие каштаны и переливается огнями неумолчная Корса…

И пропадёт, исчезнет, стратит[209].

Я шёл по Пробитому Валу домой, почти как всегда. Мимо чужих подъездов и окон. Мимо парикмахерской — благоухающей кожей, деревом и «Шипром», и хлебного — пропахшего корицей и солодом. Мимо театрального института: выдыхающего мел, дым и пыль довоенной Артшколы. Мимо посольских зданий, едва слышно пахнущих дорогим спиртным.

Время моё, раззадоренное высшими сферами вокруг и рядом, являло по пути видения — безымянные и родные, недавние и прошлые, чужие и свои — из долгих, тёмных и голодных зим. Вся заведомая часть меня и места была в них: сон и явь, мёд и яд, прелесть и пропасть. Сейчас, когда-нибудь и раньше…

…Тогда, раньше. Вал был чуть поуже. За каждым номером свой сад и голубятня в нём. По дворам ходили старьёвщики и певцы-слепцы, им кидали из окна медяки в газетке. А тротуары были из жёлтого кирпича, и по ним мальчишки гоняли серсо, а проще говоря — ободья от бочек. А посередине булыжной мостовой серебрились трамвайные рельсы, и четвёртым номером можно было уехать по ним далеко-далеко — за Скоморох, к самой Фёдоровой церкви. И Сенка была, где всегда: торговалась, переругивалась, смеялась, перебегала трамваям путь. А под деревянными лесенками на Гончарку спали беженцы и босяки спасённые — яры благоухали им сиренью и акациями, и отважно пели там бессмертные соловьи…

Раньше, тогда… Целое детство и дальше я также возвращался во двор наш, где сирень и саранки, липы и каштаны, и маттиолы вечером. Возвращался в дом из грубого, довоенного кирпича, на шестой этаж, и липы царапали окна в пролётах, до четвёртого, а дальше — выше.

Там, давно, зимой, у меня была цигейковая шубка и валенки с галошами, и санки — я катался с холма до свиста в ушах. Там, недавно, летом — над краем яра было небо и стрижи надо всем, а за бывшей Биржей-семинарией, у Василевой божницы — сад, а в нём фонтан, возле которого можно было играть во что угодно. Или вечером ходить с мамой на самый край Княжей горки — смотреть салют.

Уже потом, когда второй взрыв не случился и все вернулись в город в начале осени, стало так классно прятаться во дворах, за флигелями и гаражами, чтобы курить. А иногда залезть на крышу и ждать дождя, или когда погонят. Или темноту.

Тонкие вешки нынешнего над пустотой, клубочки в лабиринте — Дом Книги, Змеиная колонна, потемневшая от дождей и дымов Артшкола, жёлтый корпус техникума, трамвайный круг, рынок, лестница, школа. В них нет ни капли мрака — они дарят память, странное томление и долгую радость. И душу, в средокрестьи ключиц, охватывает чувство чистое, чуть грустное.

Должно быть, снисходит любовь — когда смотришь не насмотришься, и проститься не в силах, а каждый вздох — почти последний.

Всё это обычное волшебство, заметное не каждому. Просто жизнь, и все ежедневные чудеса её, пусть и неявные — единый способ быть. Тогда, теперь и раньше. Постоянство в переменах. Будет случай — будет разговор.

Такое место в любое время.

Я вошёл во двор: тихий, укромный и призрачно-золотой всё ещё. Дверь нашего парадного медленно открылась, словно сама собой… Высокий синеглазый мужчина средних лет, худощавый, совсем седой, с палочкой, вышел на крыльцо подъезда и взялся за перильца лестницы, чтобы спуститься во двор… Лицо у него было напряжённым, шаги не очень уверенные, взгляд сосредоточенный и чуть близорукий — человек узнавал или вспоминал…

— Здрасьте, дядя Слава, — потрясённо сказал я, встретив пропавшего Аниного отца вот так просто — во дворе, на крыльце, на лесенке.

Он улыбнулся мне чуть напряжённо.

— Дд… дд… добрый вечер… Саня… — сказал дядя Слава. — Хх… хо… Хороший ве… ве… вечер, пп… правда? Вв… вот, кк… ковыляю… кк… ккое-как.

Вслед ему из парадного вышла Гамелина. С косой, подобранной на затылке, и в старой серой куртке.

— Даник! — радостно сказала Аня. — Вот ты где! Привет! А для тебя нашлась пропажа… У меня.

И она сунула руку сначала в один карман, затем осторожно свела отца вниз, на твёрдую дорожку, и поискала по всем карманам куртки…

— Вот… — сказала Гамелина. И отдала мне шарик. Стеклянный. Красный. — Вроде ты мне его показывал, в секретике. Очень давно. По-моему, за пятым номером… У них сейчас теплотрассу прорвало, вырубили деревья все, очень жаль… Мы, кстати, с папой там гуляли, вчера или позавчера — заговорились, прошли через сад чей-то, такой красивый: сплошная сирень и ещё не облетела вся, в смысле листья зелёные. Боярышник вот нет, весь жёлтый. И рябинки, знаешь, эти, кручёные, горят… Очень рясно. На холод. А так долго тепло, ноябрь, а температура не падает… Сидели там даже, в саду этом. Так тихо было — чуть не заснули. А ведь под сиренью спать нельзя. Я даже потом обходила два дома или три, искала это место… но нет. Прошла через дворы, какой-то рынок странный, непонятный, споткнулась неизвестно обо что… Рассматривала, не порвала ли туфлю — и увидела его. Лежал, такой яркий — просто ягода. Мне почему-то кажется, что это твой шарик. Знаешь, если потереть за ухом, то…

— Да, — почти прошептал я, — знаю… Помню…

— Ну… нам… мне пора, — сказала Аня. — Папе трудно долго одному. Рада была видеть тебя. Пока!

И она догнала отца, уверенно взяла его под руку, приноровилась к хромоте… Они прошли через двор, завернули за угол и пропали из виду.

Я смотрел им вслед, долго. Минут пять. Потом стало холодно. Даже зазнобило.

Я оглянулся — листья, заботливо собранные дворничихой в кучу, кто-то расшвыривал, кто-то, кто любил и любит шуршать ногами в листьях, разгоняя перед собою забавные, сухие волны с терпким духом, кто-то не взрослый… давно…

Повешенный мальчик…

— Натик! — позвал я.

И невидимка, всё также расшвыривая листья ногами, побежал ко мне.

— Привет, Натик, — сказал я. — Давай, показывайся.

И он явился, пятилетний примерно, белобрысый мальчик, в аккуратной курточке, смешных коротких штанах на помочах и в сапожках. Голову Натик держал как бы склонённой налево, совсем немного.

— Говорить ты не можешь? Верно? — вспомнил игры я.

В детстве мы играли с Натиком в секретики, качались на качельке-доске и рисовали мелками на асфальте, я рассказывал ему про ворону и кошку, про свой сад… Читал сказки. С Натиком было прохладно даже в жару и можно было болтать уютно или молчать. До тех пор, пока я не понял… Тогда он обиделся на меня и стал прятаться. И плакать.

Нынче я стал выше Натика. И старше… Ведь он совсем не изменился за свои почти пять десятков лет.

— Натик, а тебе даруночек, — сказал я. — Ты же был хороший и не плакал?

В ответ Натик слегка покивал.

— А! — сказал я. — Тогда вот, — и отдал ему красный шарик. — Потри этим за ухом и… ну, это для желаний загадывают. А ты… ты сразу можешь бежать к маме, не раздумывая. Точно-точно… Увидишь сам.

Натик посмотрел на меня, на шарик, снова на меня — тогда я подкрепил слова каштаном. Каштан понравился ему больше, он радостно цапнул его у меня с ладони. Казалось — засопел, довольный.

Спустя минутку точно так же цапнул и красный шарик, стеклянный. Посмотрел сквозь него на меня, на дом, на деревья — глянул в угол двора, помахал кому-то. Опять посмотрел на меня, улыбнулся. Потёр шариком за ухом — и опрометью бросился к липе в углу, у ограды… Вихрь из листьев: редко-редко бурых, всё больше жёлтых и красных, сопровождал его путь. Натик пробежал немножко, рассмеялся, подпрыгнул на радостях — и пропал. Холод исчез вместе с ним. Стало тихо — совсем-совсем далеко, за домом, за палисадником Артшколы на площадь въехала двойка.

Только листья долго не могли успокоиться: красные, золотые, жёлтые — и совсем редко бурые, вовсе прах. Кружились и стремились — против ветра и правил… вверх, вверх, вверх…

Я постоял минутку, присмотрелся, и показалось мне, что где-то с той стороны осени счастливо плещет река исцеляющая память — и через мост над нею женщина несёт спящего мальчика. Она поёт ему, как и всегда, Хайчи-Бумбайчи — старую песню ушедших детей. И волны реки вторят…

… Спи, малыш, спи…

Спасенье близко.

Осень спустилась.

Я пошёл к себе. В гулкое, тёплое нутро парадного, наверх, вверх, по лестнице из искусственного мрамора — серого в крапинку. Сквозь все времена и частички событий.

Затопили — в подъезде и квартире было тепло. Двери на замок никто не запер обе, дома пахло лимонами и немножко мятой.

Инга разговаривала по телефону у себя и счастливо хихикала. Мама и обе кошки смотрели на кухне телевизор. Кстати, «Анжелику», но почему-то в польской озвучке…

— Я испекла пирог, — сказала мама, — с яблоками. Там ещё много. А сейчас самые дни их есть, во всех видах. И чай заварила. Иди, садись, посумерничаем. Фильм всё равно заканчивается, непонятно даже, откуда взялась эта программа, прорвалась к нам, что ли. Инга сказала, что ты там прибор какой-то к телевизору прикрутил. В комнате. Это законно?

— И угодно, — ответил я. — Я тебя им завтра поудивляю.

— Люблю невероятное, — сказала мама. — Но чтоб без этих твоих страхов.

— Встретил Аню с папой, — сказал я после чая с пирогом. Почти против воли сказал.

Мама глянула на меня удивлённо.

— Ты его до сих пор не видел? Не встречал? Вот интересно… И Анечка не рассказывала разве? Ну, ты должен понять, после всего…

Я осторожно молчал. Мама вздохнула.

— После всего… Ну, Ане же несладко пришлось в последнее время, согласись.

— Ну-у-у, — протянул я, — тут не поспоришь.

— И действительно, — заметила мне мама, — спорить не о чем. Сначала у Эммы инсульт этот ни с того, ни с сего, а ведь она совсем-совсем ещё не…

— Да ну, наверное, — не сдержался я.

— Потом похороны… — вздохнула мама. — Ты же помнишь, какая в тот день буря была. Холод пришёл и перепад температуры! Или забыл?

— Ну, — начал было я и отпил чаю. — Всё же осень…

— Так вот, через день после этого всего, только представь. Звонок Ане… — мама вздохнула. — Там, конечно, крик и грубости, звонили из больницы… Но, в результате, — мама вздохнула ещё раз. — Сказали ей, что нашёлся Славик… Отец их.

— Вот как, — поддержал беседу я.

— Такая история, — в очередной раз вздохнула мама. — Представь себе теперь, он был в местной командировке, в области. Фотограф же… И пропал. Это ты помнишь? Искали, сопоставляли, свидетели всякие — вроде видели, как ехал в автобусе рейсовом, но одни говорят: до конца ехал, а другие — вышел на Болотах и пропал… Ну, были, конечно, поиски — и дознания, и собака, и опознание трупов.

— Помню, — сказал я. — После этого тётя Юля и…

— Ну да, — согласилась мама, — это необъяснимый ничем поступок. Одним словом: расстройство. Бедная Аня. И вот звонок ей… нечаянная радость, действительно, с ума сойти… Нашёлся он. Слава. Отец. Оказывается — семь лет тому, неизвестно как попал в местную больницу, в психиатрию… Ты подумай — райцентр, а своё отделение! Приняли, как алкоголика — сказали: в ступоре и помрачении, какое-то «два в» или «семь б» прицепили, к тому же. Ориентировки составили, разослали — да без толку всё. Так и сидел там неопознанный, в саду копошился. А потом взрыв наш этот, эвакуация, больницу расформировали и его в областной город, в Жетомель, вывезли… И вот — он там… ну, как в заточении был, а уже пять лет прошло как пропал, так спустили в архив дело. А он, Слава, на днях, в себя пришел, там сидючи… Связно изложил всё. Ну, проверяли, конечно — вдруг вор или шпион. Или убийца. Проверили. Аню вызвонили. Привезли его. Диагноз — черепно-мозговая травма. Отсюда амнезия. Сейчас восстанавливается. Аня просто вьётся вокруг… Все дорожки забегает.

— Я заметил, — бесцветно сказал я.

— Я тоже заметила… — отозвалась мама. — Иди-ка отдохни и тёплым укройся. Особенно ноги. А когда выспишься — наведи порядки в столе, например, чтобы не скиснуть. Это осень — поболит и пройдёт.

Я вернулся в комнату. К себе… За окнами день стремительно набирался кобальта, графита, сажи, свинца — сделать особый настой на сумерках, пепле и стылой воде старинного цвета «вороний глаз». Если выпить эдакого, будешь долго помнить… И знать притом всякое-разное — о наведении страхов и сушении трав, об одиночестве и зёрнах беспокойства, о прошлом и о будущем полправды, потому что такое место в любое время. И поздняя осень в придачу.

Затем пришли кошки, и хандра миновала.

Высоко-высоко, над ржавыми крышами и уцелевшими куполами чёрные стаи серых птиц летели за реку и выкликали друг друга в туманах. Время пришло и пора домой — успеть до темноты.

— Cornixi augur aquae, — размашисто написал Альманах. «Вороны предвещают дождь»…

«А будет снег, — подумал я. — Скоро. Снова».

И вот я словно в начале истории, смотрю-любуюсь сквозь печаль… Вся мирабилия, и сны, и времена проходят, будто отражение. Всё перемешано, одновременно, неразборчиво и будто правда.

Вот я в кухне, за столом, с книжкой и чашкой, смотрю в окно на жёлтые огни. Ниже Сенки, ещё на Кудрицкой, тарахтит двойка. Это «сейчас».

Вот я младшешкольник, лежу в кровати, гляжу, как по потолку снуют тени веток и думаю, что умру когда-нибудь весной. Это «вчера».

Вот я сижу в самолёте, а под ним далеко — океан. Я жду, когда подействует таблетка. Это «завтра».

Вот я совсем старый, думаю об этой поездке многолетней давности, вспоминаю.

Вот наоборот: я ещё молодой, почти совсем не седой, и зима… Обещаю маме зайти завтра, через день или два, и тороплюсь… И мама в ответ обнимает меня крепко-крепко. Руки её теплы и пахнут корицей. И зима… Будет снег.

Исправить невозможно для себя. Другим во благо только. Это дар и есть. Вчера и завтра.

Но я всё же надеюсь принести сегодня какую-нибудь пользу. Ещё весь вечер впереди.

Замри.

«Deus conserved omnia», — торопливо выписал Альманах.

Будто девиз на гербе. «Бог сохранит всё» — все бывшие новости мира, сны, замыслы и беглецов, конечно.

Вижу и слышу их вновь. Будто время не прошло, былое не пропало, а остается и пребудет скрытно.

Долго. Ведь Бог помогает, Бог помогал, Бог поможет и впредь…

Отомри.

Примечания

1

Дух умершего ребёнка, неупокоенное дитя.

2

Католические чётки для «венка молитв».

3

Действительно нелепо.

4

нетипично.

5

поразительная.

6

Поразмыслила, имела время, тайна.

7

или.

8

глупости.

9

ещё и рифмует.

10

Спрашивающие (в гадании).

11

Итак!

12

Наверное.

13

умный.

14

Обычный вздор.

15

новолуния.

16

неправильное.

17

Научу тебя в последний раз.

18

Бесплатно.

19

Из бутылки в шкафу.

20

ненужное.

21

шашни.

22

представление.

23

жадина скупая

24

зациклился.

25

как следует, от скупости…

26

Кучка пепла.

27

деньги.

28

простое действо.

29

Остаток.

30

рисунком.

31

изобразительное искусство.

32

завтра.

33

Приготовлю.

34

Ещё лопнешь.

35

«Имя» руны

36

селёдку и чистую банку.

37

Слава Ему.

38

в общем.

39

уксус.

40

хорек.

41

или первый.

42

Те шахтёры.

43

невежливым.

44

Вынуждена.

45

Не болтай.

46

Злая владелица балетной студии, изгнавшая героиню Вивьен Ли.

47

Думаю, отбросил бы.

48

мужчина.

49

белкой.

50

раздражительный.

51

проводник.

52

орешки.

53

хамство.

54

бурю.

55

Настройся на поиск.

56

прибор знатный.

57

угодно, законно и приемлемо.

58

Сорт груши.

59

нечисть.

60

Знак Мирового Дерева в одной из рун.

61

Название фабрики деревянных изделий в Гомеле.

62

Речь о Гермесе, символ которого — ртуть. Гермес считается покровителем алхимиков, фокусников, предсказателей и заклинающих.

63

— А ты как думаешь?

64

— Наверное, хотел в источник глянуть?

65

— И сжечь лавровый листочек […] — Вот только не цветет уже лавр, и источник иссяк.

— Это истина не окончательная […] — Подворье, крыша и приют ещё бывают на нашей дороге, хотя и не часто. Может, все-таки посмотришь в воду?

— Нечего дать, нечего спросить… […] — В другой раз всё возможно.

66

— Не всякий день бывает другой раз.

67

— Хорошо, пусть будет. […] — Пожертвую немного и узнаю что-то, так?

— Тебе, сыночек, надо счастья, потому что наук тебе маловато.

68

— Вот святая правда. […] Учишь его, учишь… а всё не то. Одни синусы, приставки и котангенс… […] — Как же его?

69

— Ловко обратил, такого не ждала.

70

Приходи ещё поиграть с нею. […] — Потому что весело! И не плачь, птицы — это духи, бывает, что улетят. Но они возвращаются, когда нужны.

71

избежал (устар.).

72

мотоцикл.

73

Молодой месяц, возьми.

74

В украинской мифологии — злой дух умершего младенца, чаще всего, некрещёного.

75

Сквозняк.

76

свидетельствуй.

77

изумрудами.

78

«Грач — птица полезная».

79

священник.

80

Рынок трав.

81

лечебными травами.

82

бабье лето.

83

Того года дождаться — чтоб по сну топтаться.

84

— Ещё и не такое будет […] Берите барвинок. Очень лечебный. Смотрите, хороший, свежий барвинок. Ещё и года не прошло.

— Барвинок брать не буду […]

— Это когда сердце есть.

85

Собрала в мае […] — на Симона Зилота. Будете брать, уступлю.

86

Тип венка-оберега.

87

Ты слушай, что говорю. Или посмотри на женщину-змею […] И другую такую же, совсем без головы! А если не зайдёшь — сами придут за тобой!

88

Рай.

89

блюстители порядка, стражники.

90

Городские спуски-подъёмы.

91

лодку или весло.

92

шкафчик с посудой.

93

невесть кто.

94

нет и все.

95

Заложный скарбник — дух, стерегущий клад.

96

имеется в виду клад.

97

платьица. Как увидишь, […] смотрю, что прожито, а ты сядь тут тихонечко […] там что-то интересненькое… Ну или выставь за дверь.

98

Вот же вредитель.

99

Вот сейчас очки надену.

100

Сейчас буду говорить! Вижу, бала-бала, слушай. Ты слушаешь? Говорю… […] Тут муть с пылью. О вареве сказала тебе […] Вот и важные известия!

101

недомогания.

102

Такое уже было.

— Когда это?

— Когда тебя ещё не звали. Одна тогда очень полюбила.

103

— Бывает.

— С кем хочешь может случиться, пришла весна и он заболел.

— Кто?

— Оно тебе надо? Зачем? Ну. ветер… […]

— Вот тебе и «а»… Он всегда весной вялый. Только сил наберется, как все цветы тогда. Упал себе. И такое было. Прибегали всякие. Говорю на беду. Смотрели на его, как их… ноги.

104

— На кутью. Не тюкай бабе!

— Ну, извини, а дальше?

— Дальше будет и не такое…

— Конечно, хоть из телевизора кто-то глянет.

— Вот бы ещё всякое тут мне не лаяло… Ну вот смотрели, кричали, дули крутили.

А одна забрала. Ну и полюбила… Я. Бывает такое. И он. Были мы. Вот. Хотел с мамой знакомить, а я посмеялась. «Пусть сама приходит», — сказала.

А он напустил хмурый вид и ко мне: «Зачем такое говоришь? — спрашивает. — Она же не из этих мест». Еле подольстилась. А там уже и завелось, кое-что. Бывает, что заводится. Вот и тогда так.

105

— Ну и не проси больше […] — Катись, уже время. […] — И сердце засушу, на верёвочке, играть буду.

106

— Кто смеётся, тому даром не пройдёт…

107

Лети на мягких крыльях.

108

неосторожный.

109

крысы.

110

Что ты натворила, что ты наделала, кто тебе разрешил это, разве имела право, вражина!

111

«изморозь» (сорт хризантем)

112

фитилёк.

113

Вот коклюш на детей напал. Нужно везти к врачам. Очень ослабли. А времени мало.

114

Ладно, женщина. Бог с тобой. Садись.

115

Большое спасибо вам, отче, и вам, матушка, что помогли, не побрезговали. Такое скажу — ещё пригожусь. Будьте здоровы.

116

Пойдемте, матушка, быстрее […] должна сказать.

117

— Некогда сидеть […] — Идите, идите — я проведу к реке. Там лодочка. Сядем и поплывем рекой, следов не найдут. Отвезу вас на Причал, потому что нынешняя жизнь окончена. Совсем. Девочек оденьте, обуйте — на этом всё. Тут абсолютно всё вода возьмёт… Такая будет плата. Только ничего не берите из вещей.

118

барахло и побрякушки.

119

датчан.

120

— Хранитель врат тумана […] — Иду за своим — любимым, похищенным. Имею надобность, жертвую: сладкое, печёное, солёное — не стуженое. Кожа, перья, чешуя, коготь, мех и кость — снаружи разны, нутром верны. Те, кто тут, те, кто там, те, что кружат над — пусть нас не оставят. Введите во врата. Прошу, хочу и требую. Аминь.

121

Три гемина (Дух ворот): почёт, почёт, почёт.

122

«Вода вокруг».

123

«Небо вверху».

124

«Узнал три царства-коварства. И пойду дальше».

125

Я как-то думала себе […] — Недаром же у тыквы такой горячий вид, вот недаром! Бывает, что не удержусь, сгрызу сырое. Такой вкус. Гонит печаль, что и говорить…

126

— Читала, что где-то идёт в теплые салаты […] — Но сама не делала.

127

— Такое […] — Тыква — не салат! Он каша, ещё суп, можно на деруны, но выходит грубо.

— Нужно тонко потереть, таким… соломкой чтобы было. Немного масла, специй и — в печь.

— Какие специи добавляешь? […]

— У меня перец сладкий, ну, это, хмели-сунели те. А ещё хорошо добавить помидоры, такие, мелко-мелко порезанные, можно даже мятые. Ну и брынза…

— Брынза всюду хорошо идет […] должна суп мой попробовать… Такой суп из тыкв, такой суп варю, многим и браться нечего. Это крем-суп! К нему хорошо идут грибы…

128

— Гад, гад, земля (вода, камень) горит, тебя сожжёт, и я горю — тебя сожгу!

129

Не звала тебя.

130

— Я давняя, и ныне не другая, говорю и приказываю… Когда ты уже глаза откроешь, недоумок? (…)

— Всегда так хожу, если не сплю. […]

— Ну, тогда круть-верть, а выходит смерть […]

— Уже вышла (…) Сглаз, беги…

131

Как долго я спал!

132

Божечки, божечки… Михальку, сыночек, наконец-то дождалась!

133

актриска из Константинополя.

134

— Ты дал ему лучшее, и он пробудил меня. Потому что это мой кот. Был со мной с детства […]

— Он хватал за ноги или просто мурлыкал? […]

— Хватал, царапался, в конце концов укусил за пятку […] — Оказалось, что слишком долго спал я. Столько перемен. Мама как не в себе. Что ты ей сделал? Крал яблоки? — И не только […] — Уже возместил.

— Об этом и говорю […] — Получилось, что должен тебе. Значит, проси… Говори желание.

135

— Вижу, у тебя дискос — вон, приторочен.

— Это мама дала, чтобы смотрел и причесывался. Хочешь взять?

— Разве что на время. Тем и отблагодаришь.

— Вот, держи.

136

— Хорошо сражалась, я видел […]

— Благодарю […] немалая помощь.

— Не за что. Всегда […] — Эта письмо тебе оставила […] — Уже смотрел, что там?

137

«Первое сентября».

138

Сегодня, после вечерни, половина седьмого, Девичий дворец. Явка обязательна. В случае непослушания — пострадают близкие.

139

Девичий — это Октябрьский.

140

«Семь привратников».

141

Какое-то письмецо сомнительное.

142

— Слышишь, оборванец […] — На этот раз отпускаю, иди куда хочешь, но моего больше не тронь.

— Вот это да […] — Кто бы говорил.

— Мама! […] — Полечу к крёстному, пусть расскажет, где хорошо ставят или варят и про остальное.

— Нету больше крёстного […] — Свергли совершенно.

— А где второй сапог? […]

— Бился сильно, потерял […] — Как, совсем свергли? […] — Был же такой пышный, аж золотой.

— Ударился о землю […] — и рассыпался в пыль.

— Это же про Михаила? […] — Так открыли метро. Два эскалатора и… он там есть…

143

— О […] — Под землей? Под землёй ходят всюду теперь? Удобно! И под вратами?

— Да-да […] — Идем уже домой. Умоешься, поешь. Одежду дам какую-то. А там и к крёстному, может…

— Так это, что… […] — Это выходит, ты — Михайлик? Вернулся?

— Именно так, голубка […] — Откуда знаешь?

— Говорили… […]

— Просили передать тебе […] — Одна так говорила…

— Михальку, сыночек, нам пора…

144

— Молчишь, девка? […] — Молчала бы раньше. А ведь была такая ловкая! […]

— Чего пристала? […] — Скажи, если должна говорить, говори мне. Её не тронь.

— Значит, сам захотел […] — У неё, непевный, на тебя был умысел, дальше подклад, затем зелье варила — ещё бы чуть, и до порчи дошло. Но это такое… чего-то другого захотела. Изменилась.

145

— То есть? […]

— То есть, непевный, ты связался с такой же, как ты сам. Должен знать был…

146

— Пани-хозяйка просила передать…

— Что ты, Гамелина, подлая […]

— Немного не так […] через полчасика на Доле, в универмаге будут шерсть давать. Датскую. Беги!

147

— Скоро, скоро […] — ворота закроют, день миновал. Спешите ко входу. За стену, за преграду, к прибежищу и в прохладу. Ведь ночь уже близится. Возвращайтесь. Ведь скоро, скоро…

148

выражены.

149

всех скрипочка играет.

150

Настоящий торгаш.

151

— Тоскливый октябрь […] Яблоки в саду отягощают полусонные ветви. И горько плачет осень золотая, что зиму молодой не встретить ей.

152

Помощник «Чумного доктора» — часто студент, ради приработки прислуживающий во время чумы.

153

Я за это отвечать не буду.

154

мертвецов.

155

— Что-то я сегодня ослабла, как на перемену погоды. Голова не та, весь вид желчный […] — Подойдите ближе, съем какую, может, полегчает.

156

— Уже вечереет.

157

— Да вроде ночь настала […] — Говорили, будто должен что-то сказать… Мне.

— Тогда говорю, что знаю […] — Встретил на Зильничах лекарку, просила передать: «Эфта любила, Эфта любит, Эфта будет любить. Всё остальное — сон». Что оно и к чему, не знал, не знаю и знать не хочу.

— А ещё? […] — Ещё кого-то встретил? Из наших, тех… Уважаемых?

— Встретил такую, из варягов, наверно…] — Но она ушла. Велела передать: «Наши врата пали».

— Как такое может быть? […] — Для этого её позвали, поставили. А куда ушла?

— Говорю, что знаю […] — Должно быть, к себе в Сигтуну [древняя столица Швеции]. Потому что, говорила, там тоже есть врата.

— Хорошо. […] — Всё, что надо, я узнал. Теперь тебя оставлю. Дальше сам. Вот там двор.

158

— Время судить […] — Семеро присутствуют, все шесть. Врата закрыты, священный

град вне опасности и не спит.

— Судить будем старшим, говорю для протокола собрания.

159

— Непевный […] — Замолчи, в конце концов.

— Непевный […] — А я предупреждал.

160

— Радуйся. […]

— Доброго вечера. […]

— Приветствую. […]

— Непевный […] — Добегался.

— Время судить. […]

— Итак […] — К тебе много вопросов, непевный. Все требуют разъяснения немедленно.

— Яне преграждал путь воде, я не обижал вдову, я не отнимал молоко у новорождённого, я не был причиной слёз, я чист перед всяким судом. […]

— Ты обвиняешься в дисгармонии. Ты знаешь, что это, дисгармония?

— Недостаток единения […] — время без красоты.

— Точно. […]

— Пустословие. […]

— Чего его слушать! […] — Обдерём и съедим. Я могу и сырое.

— Такова твоя благодарность! […]

— Мама, держите себя в руках […] — Чем он виноват, чтобы есть его сырым?

161

— А субординация […] — Лез через головы. Для того, чтобы излечить это недоразумение…

— Это недоразумение следует убить…

162

— Я не преграждал путь воде, я не обижал вдову, я не отнимал молоко у младенца, я не причинял урон, я не убил, я чист перед всяким судом […]

— Брал чужое без разрешения […] — Вот кто помнит Мурчика? Все? Такой был ласковый! Шёл к людям! Шипел! Отгрызал руки… Потом умывался начисто и спал сладенько… только усики дрожат. Аты, непевный, что наделал? Загнал скотину за тучи… Где такое видано, чтоб кот носился в небе, это же не ястреб даже… Стыдно!

— Так и что? […] — Что здесь страшного? Этот кот с малых лет ненавидел всё, кроме себя, таким вылупился. А теперь счастлив! С крыльями. Действительно ласковый стал, не шипит.

— Слишком рано начал […] — Нужно к книжкам… Ты вообще читаешь?

— Даже много […].

— А так и не скажешь […].

— Я не преграждал путь воде, я не обижал вдову, я не отнимал молоко у младенца, я не причинял урон, я не убил, я чист перед всяким судом.

— Это мы уже слышали.

163

— Загадали опечалить — спрашиваете о том, чего не делал, не делаю и делать не стану. Но будет, не как вам в голову взбредёт, а по-настоящему. Поэтому неправда ваша — выгода моя […] — Тут и аминь.

164

— Какой же выгоды надо тебе? […]

— Чтобы предоставили собственной судьбе […] — И мавок не напускайте больше, так нечестно…

— Откуда такое злоязыкое взялось […] — Нести тяжело и бросить жалко.

— О чём это он? […]

— Чего сразу ко мне? […] — Что сразу я? Я своё место знаю, вперёд не лезу, в отличие от…

— Время от времени превращаю девиц в сорок… […]

— Мама […] — Ты опять за своё?

— Так сердце болит.

165

Смотри-смотри ясно, чтобы не погасло. Стой внизу, смотри на поле. С этого поля надо лебедям на небо, мне на путь, что видел — забудь…

166

Спой им весёлую […] — А потом грустную, а дальше про негасимый огонь. Это растрогает […] — даже богинь. Чтоб устремились… хотя бы к обряду. Начнут слушать, а потом забудут. Будут невнимательны… Такая у меня надобность, а дальше тебе в любом случае…

167

чары.

168

космы.

169

фата.

170

Пусть тебя удар хватит…

171

Последний раз… […] — Последний раз терплю. То провокация и едва ли не шантаж кровными [родственниками]… Так и скажи тем: абсолютно помешались. Строят из себя дуче. Возомнили! Загнали на суд ротозея и рады этому. С кем были эти гонки? Боги и мурашка… Смотрел его мысли? Там сплошь пузырьки и шарики… А вы… Наивысшие! Такое! Суд! Стыд! Аус!

172

отважное дитя.

173

Но сейчас спи…

174

Посижу около ребёнка минутку […] — А вы ждите здесь. Постерегите.

175

непорядок здесь.

176

Известный пирог.

177

Слишком много яду.

178

Теперь только можно…

179

тоскующая дева. Но — талант. […] Но что за дикий способ подчинения. Лишь бы это помогло […] кто избавит от зла.

180

— Завязан тебе узел Минервы […] — Избавлю от него. Пройдёт и молчание.

181

Гомункул, человечек из мандрагоры — как Крошка Цахес.

182

Собственный дом (каменный).

183

красная, что отпугивает! Твердыня.

184

Наипрекраснейшие кресла.

185

зимний, господский.

186

Отдохнёшь.

187

с сожжением… Предложите тамошним пустяк на кострище. Те будут счастливы — очевидно, чистая жертва…

188

Ниже и ниже… И будет долгое время подумать про свои поступки и шаги.

189

Должно быть, это на счастье.

190

розарий, католические чётки.

191

«Колечко твоё в стене, около тебя, но сама не возьмёшь. Чтоб с войны вернулся кто-то, надо взять тетрадь и написать туда это желание, сколько поместится. Должна знать. Иди-броди».

192

«Тетрадь для письменных работ. Иды Райн».

193

кулон-монетку.

194

— Непевный […] — Есть свидетельства об искуплении. Это — весомое основание изменить приговор. Двойной приговор, за побег с заседания. Есть ходатайство касательно тебя от уважаемых сфер. Что скажешь присутствующим?

195

— Дайте, пока что я […] — Можно его, как раньше? В мешок и в воду… Вот это дело! Очень помогает!.. Всегда так делали! Вот, бывало, иду я, девушка юная, лесочком, а мертвецы мне и говорят…

— Сколько тебе сейчас?

196

— Да каждый год по-новому […] — Но пусть это запишут, как особое мнение… Про мешок.

— Грех в мешок, спасение в торбу. […]

— Собственно […] — Это моя Дракон. Поэтому хочу освободить её от пут. Чтоб свободной стала!

— Что дашь? […]

— У меня твоё […] отдай мне моё.

197

— Должен знать, что записала ребёнка в класс, потому, что темнота оно. Азбук не знает […]— Теперь она Оленка, чтоб ты в курсе был. Пусть провалится та школа! — Интересно ли там? […] — Это же каторга!

— Конечно! […] — Должна знать пропись. И счёт. Тот, босой, обещал научить с копьём обращаться, с мечом, и змея бить, когда придёт… Мне это интересно. И бабка говорила, что травы знать должна, потому что помогает это — травы слушать, ведь это наши корни… Для этого нужен счёт, ибо три — свято. Вот ты, Майстер, знаешь про три?

— И даже про четыре. Хорошо […] — Если сидится, то сиди у бабки. Вот тебе твоё, держи […]

— Тоже помогает, ещё как! Спроси у бабушки!

198

— Будет ум — будет и везение — Уже отсюда вижу.

— Непевный […] — что это ты без уважения вроде. Я…

199

— Грех неизбежен […] — Но в конце всё будет хорошо. Иди и не греши.

200

— Можешь купить дюжину яблок […] — каждое второе отдай нищему, шесть неси домой. На другой день каждое второе яблоко отдай голодному у церкви, а остальные три неси домой. Далее пусть ночью эти яблоки побудут у тебя, а после отнеси их в церковь, положи там, где ставят панихиды, и скажи про себя: «Помяните беду мою за упокой, а всё добро моё за мной. Жито-ячмень, тут и аминь».

201

— Что пожелаешь себе? […] — К тебе благоволят те сферы нынче, вот и воспользуйся.

— Если так, то должен сказать […] — Говорю. Нехорошо простился. Известно с кем… Вам известно. Ведь вы читаете в сердцах… Теперь желаю: пусть она встретит настоящую любовь. Лучшего для неё хочу и желаю…

— Хм […] — Похотливая твоя рожа. Моё слово: пусть.

— Хорошо […] — Будь по-твоему. Потому что это уместно и правильно;

202

— Море […] — Как мне недостаёт его здесь. Ежедневно. Могу разве что сидеть, лицом к югу, радоваться мелочам. […]

— Теперь приблизьтесь.

203

Славься, богиня! Пошли нам в деяниях блага и всюду удачу без устали!

204

— Можно мне тоже?

205

— Что именно «тоже»? […]

— Я бы тоже хотел пройти сквозь церковь, если можно, конечно […]

— Уверен? […]

— Сто процентов. […]

— Будешь недоволен.

— Это моё сезонное состояние […] — Зимой раздражает холод, летом свет слишком яркий или припекает чересчур.

— Смертные (…) — Всё время одно и то же. Сначала желания, потом жалобы. Безосновательные. Ваша стихия — хлюпанья.

— Тогда я так спущусь […] — Где-нибудь. Обычным способом… Счастья вам.

206

— Эти врата всё время на замке, а зря…

207

— Может, увижу иное […] — За ними.

— Ну, смотри…

208

калейдоскопе.

209

пропадёт.

Content

Алексей Гедеонов
Дни яблок

A.D. 1987

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

Примечания