Струк Марина

На сердце без тебя метель...

Annotation

Декабрь, 1828 год

Неподалеку от имения Заозерное переворачиваются сани с двумя путешественницами. На их счастье поблизости охотится владелец тех земель — граф Дмитриевский. Он оказывает женщинам необходимую помощь и гостеприимство. Но чем дольше таинственные незнакомки гостят в имении, тем больше сомнений возникает у других его обитателей в случайности дорожного происшествия. Ведь одна из женщин так похожа на ту, что когда-то пленила сердце графа…

Марина Струк

Вместо эпиграфа:

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Эпилог

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

Марина Струк

На сердце без тебя метель…

Редактура: Natinka Kartinka (natin)

Вместо эпиграфа:

Сердце предано метели

Сверкни, последняя игла,

В снегах!

Встань, огнедышащая мгла!

Взмети твой снежный прах!

Убей меня, как я убил

Когда-то близких мне!

Я всех забыл, кого любил,

Я сердце вьюгой закрутил,

Я бросил сердце с белых гор,

Оно лежит на дне!

Я сам иду на твой костер!

Сжигай меня!

Пронзай меня,

Крылатый взор,

Иглою снежного огня!

Александр Блок

Пролог

Самым тягостным для нее было ждать. Ждать, когда, казалось, счастье уже упало в руки — оставалось только покрепче ухватить его пальцами и прижать к себе.

Минуты до его возвращения тянулись слишком медленно. Она сидела у самого окна, не желая пропустить момент, когда в сгущающихся сумерках знакомая мужская фигура тихонько откроет калитку и незаметно проскользнет к дому. О боже, как это напоминало ей прежние дни, когда она садилась с рукоделием поближе к окнам, чтобы разглядеть его силуэт сквозь легкую ткань занавеси. С какой надеждой и странным томлением ждала она его прихода! И каждый раз, занимая уже привычное за эти пару недель место, как боялась однажды не увидеть его!

Не шаги ли слышатся? Она склонилась ближе к окну, оставляя на стекле следы от своего горячего дыхания. Где же он? Отчего так долго? Все эти два дня она была как на иголках, опасаясь, что их временное убежище выследит поверенный во всех делах Лизаветы Юрьевны — высокий и плечистый, истинный великан среди остальной дворни, Тимофей. Ему не составит особого труда силой увести ее прочь из этой комнатки, где она со страхом и предвкушением ожидала дальнейшего поворота на своем жизненном пути. И тогда не будет пощады той, что предала любовь и заботу Лизаветы Юрьевны. Она даже страшилась подумать, как встретит ее в этом случае tantine[1]. Но одно знала определенно — единственным исходом для нее будет монашеский плат на голову. Лизавета Юрьевна непременно заставит ее принять постриг, посвятив Господу свою молодость и желание любить.

— По твоей судьбе только два пути, ma chère, иных нет. Либо подле меня быть опорой, либо в келью — обо мне и Николеньке молитвы к Господу обращать, — голос Лизаветы Юрьевны звучал тихо, но настойчиво, выдавая скрытую властность за аккуратным лицом-сердечком в кружевных оборках чепца. — Ты же не оставишь меня, ma chère? Благодетельницу твою, радетельницу…

Она только кивала в ответ, прикладываясь губами к сухой, морщинистой руке, выражая свою благодарность за заботу и хлопоты, что взяла на себя Лизавета Юрьевна из милости и памяти к отцу, инвалиду войны 1812 года, который когда-то спас ее брата на поле боя.

Ведь еще две недели назад ей и мысль в голову не приходила, что она оставит дом Лизаветы Юрьевны и смело шагнет в неизвестность за тем, кому отдала свое сердце и вверила свою будущность.

«И Николеньку!» — не могла не вспомнить она тут же. Ведь будущее брата тоже отныне было в руках того, кого она ждала еще с полудня, запертая обстоятельствами в этой небольшой комнате арендованных покоев.

Не совершила ли она ошибки? Этот вопрос не давал покоя. Сколько она читала о соблазненных девицах, выманенных из родного дома и брошенных после на произвол судьбы с несмываемым пятном на репутации. Да и Лизавета Юрьевна не упускала возможности напомнить, сколь «коварно мужское племя».

И дрожь шла по телу при мысли, что все может пойти не так, как она мечтала, собирая в потрепанный саквояж свои нехитрые пожитки. Несколько платьев из ситца и муслина, одно бальное, из шелка цвета слоновой кости, нить жемчуга, доставшаяся в память о матери, медаль отца за участие в войне 1812 года и два томика лирики на французском языке неизвестного автора — все ее богатство, исключая то, что она носила на себе. Совсем незавидная невеста…

В неясном отражении оконного стекла она попыталась разглядеть собственное лицо, которое уже не раз видела в крохотном зеркальце, умываясь поутру в своей комнате в мезонине дома Лизаветы Юрьевны. Та считала самолюбование одним из тягостных грехов для девицы, потому и не образовалось у ее воспитанницы привычки с интересом изучать себя, подмечая достоинства и недостатки. Никогда не думала она о прихорашивании, о том, чтобы выделиться среди прочих девиц на тех редких балах и вечерах, куда сопровождала Лизавету Юрьевну. Ведь с самого отрочества ей твердили, что основными ее добродетелями должны стать милосердие сердечное да покорность воле старших, что не должно ей думать о своей наружности.

«Insignifiante![2] И только как!» — требовала от нее Лизавета Юрьевна, и она изо всех сил старалась следовать желанию своей благодетельницы. И всякий раз чувствовала себя неловко, когда на нее обращали внимание, когда пытались завести с ней разговор или приглашали на танец. Знала, что после Лизавета Юрьевна не преминет обвинить ее в кокетстве и желании понравиться кавалерам.

— Mal! Ma chère, c'est bien mal à vous![3] Так необдуманно поощрять чужих кавалеров! Так легкомысленно! — всякий раз недовольно качала головой Лизавета Юрьевна, укоряя свою воспитанницу за каждый танец, улыбку или лишний, по ее мнению, взгляд.

И ей приходилось молча сносить эти упреки. Не оттого ли она так часто мечтала о том дне, когда перемены вихрем ворвутся в ее спокойную и такую тоскливую жизнь подле Лизаветы Юрьевны, тетушкиных любимых кошек и карлицы Жужу Ивановны? Не оттого ли так быстро отдалась водовороту чувств, что закружил ее при встрече с внимательным взглядом этих серо-голубых глаз?

Он словно шагнул из ее грез — невысокий, хорошо сложенный мужчина с резко очерченным профилем и светлыми глазами. Она навсегда запомнит каждое мгновение из встреч, посланных им судьбой до момента венчания, и спустя годы непременно расскажет о них своим дочерям. Те ведь спросят, как же родители повстречались прежде, чем ступить под венцы, как она сама любила спрашивать матушку-покойницу.

В двери передней заскрежетал ключ. Она напряглась, словно натянутая струна, выпрямилась и резко выдохнула, пытаясь унять бешено застучавшее сердце. А после, расслышав тихие шаги и стук поставленной возле двери трости, сорвалась с места и, едва не запутавшись в длинных юбках, бросилась ему навстречу. Он уже стягивал с плеч мокрый от моросящего осеннего дождя редингот. Замерев в дверях, она невольно залюбовалась им: и наклоном головы, и крупными мужскими руками, с которых он спешно стягивал запачканные перчатки, и его лицом, не замечая на том хмурой тени.

— Ты не зажгла огня. Я думал, ты спишь, — проговорил он, наконец, разобравшись с рединготом. Отбросив тот на кресло к шляпе, которую также небрежно поместил на уже изрядно потертую обивку, он сел за круглый стол, стоявший прямо по центру гостиной меблированных комнат, что снял несколько дней назад. Рукой показал ей на тарелки со снедью, накрытые салфетками. — Не будешь ли добра послужить мне?

Она с готовностью кивнула и шагнула к столу. Довольная, что будет сервировать ему нехитрый ужин. И совсем не думая, что это было обязанностью его слуги, которого она не видела вот уже второй день, с тех пор как оказалась в этих четырех стенах. Как не видела никого, кроме сидящего за столом мужчины, нервно барабанящего пальцами по поверхности скатерти.

А потом, когда ставила перед ним тарелку с нарезанной ветчиной, сыром и булкой, когда разливала по парам спешно подогретый чай, заметила складки у рта и на лбу, коих раньше не было. И тут же сердце кольнуло острой иглой страха. Даже присела на стул, чувствуя странную слабость во всем теле.

Николенька! Он не успел забрать мальчика из пансиона, где тот обучался уже второй год. Верно, Лизавета Юрьевна опередила их в этом намерении и теперь, имея на руках отличные карты против них, обрела власть выдвигать требования. А значит, придется вернуться в дом благодетельницы, смиренно опустив голову, и на коленях вымаливать прощение за свой дерзкий проступок.

Она испуганно взглянула на него, и ему отчего-то захотелось перегнуться через широкую поверхность стола, обхватить руками ее лицо и притянуть к себе. Коснуться губами этих губ, о чем он мечтал на протяжении долгих дней и не менее долгих ночей. Или обойти стол, опуститься перед ней на колени и, спрятав лицо от ее пристального взгляда в подоле платья, обнять ее ноги. Как смиренный раб перед ее прелестью, которую она сама толком не сознавала, перед ее властью над ним и над его душой…

Но он молча ел ветчину с булкой, запивая горячим чаем с липовым цветом, намеренно возводя градус ее растерянности и страха до самой вершины. И когда она, разлепив пересохшие губы, прошептала только слово — имя своего малолетнего брата, он решился на разговор, который и без того оттянул на день. Ненавидя себя за то, что будет вынужден ей сказать сейчас. За то, что делает с ней и ее любовью в этот миг. И надеясь лишь на то, что сила этой любви окажется столь велика, что она простит ему все то, чему он планирует ее подвергнуть.

— Николенька не у ta vieille[4], — он опустил взгляд на ломтик сыра, который держал сейчас в руке, чтобы не видеть выражения ее глаз при намеренной грубости, что позволил себе. — Мой человек забрал его еще прошлой середой из пансиона.

— Прошлой середой? — недоуменно повторила она.

Еще на прошлой неделе она и знать не знала, что решится на побег из дома, где провела столько лет, где выросла под пристальным оком Лизаветы Юрьевны и где превратилась из девочки в девицу. Тогда почему же?.. Но спросить его прямо испугалась, снова вспоминая то чувство ожидания худого, что поселилось в ней с первых же минут побега. Словно знала, что-то непременно случится.

— Понимаешь, надобно было то, — проговорил он, стараясь не выдать голосом дрожь, которую ощущал в этот момент в руках.

Вот и настал тот миг, когда из ее больших глаз, в которых он так легко читал все ее чувства и эмоции, исчезнет свет безграничной любви. Когда тень ненависти и страха навсегда скроет от него эти лучи, которые растопили лед его души.

— Так было надобно. Только ты можешь помочь мне. Понимаешь… есть одно очень важное для меня дело. И мне необходима твоя помощь… никто мне не окажет ее, кроме тебя…

Сказав эти горькие слова, вмиг разбившие ее сердце и ее мечты о счастливом будущем, он все-таки бросился к ней. Схватил ее холодные ладони, прижал их к губам и все целовал и целовал, пытаясь убедить ее, что все совсем не так, как она думает. Что, несмотря на сказанное, ничего меж ними не переменилось. Что он все так же любит ее… обожает… боготворит… И что спустя время они непременно будут вместе, как и мечтали, как и планировали.

Она не отвечала ему, сидела неподвижно, как кукла, позволяя целовать свои руки и обнимать колени через полотно юбок. Молча наблюдала за его попытками оправдаться в том, что он уже сделал и что только собирался делать. А потом выпростала ладони из его пальцев, оттолкнула его и медленно поднялась со стула, чувствуя себя абсолютно опустошенной.

— Arrangez-vous comme vous voudrez[5], — прошептала она тихо, соглашаясь тем самым принять его сторону и пятная свою душу первым грехом, которых, как она подозревала, вскоре будет не счесть.

Он хотел задержать ее, удостовериться, что она действительно поддержит его во всем. Но, заглянув в ее глаза, передумал, и его протянутая к ней рука безвольно упала вдоль тела…

— Я люблю тебя, — прошептал он прежде, чем она затворила за собой дверь комнаты, где еще недавно с таким восторгом ждала его прихода. Она ничего не ответила, лишь плотно закрыла створки и зачем-то несколько раз повернула ключ в замке, хотя знала достоверно, что он не придет к ней. Теперь стало ясно, почему он поселил ее здесь, в этих комнатах, названой сестрой, почему скрывал ее даже от квартирной хозяйки. И почему вообще появился в ее жизни…

С ним она хотела стать свободной, выпорхнуть из клетки, в которой столько лет держала ее душу и тело Лизавета Юрьевна. Хотела начать жить той самой жизнью, о которой мечтала, лежа в постели бессонными ночами. Ей казалось, что он — ее спаситель, что он поможет ей наконец-то стать самой собой. Что он отомкнет двери ее темницы, выведет за руку в иную жизнь…

Не замечая слез, струящихся по лицу, она медленно опустилась на пол возле двери. Какая жестокая насмешка судьбы! Она сменила одну темницу на другую. И именно человек, которого она любила, станет ее тюремщиком, ее демоном, ее проклятием…

Глава 1

Декабрь 1828 года,

имение Заозерное, на границе Московской и Тверской губерний

Лиза даже не поняла, как все случилось.

Бородатый ямщик в овчинном кожухе гнал запряженную в их сани тройку так, что ветер свистел в ушах. Мимо стремительно проносились темные стволы деревьев, сливаясь в одну размытую полосу. А когда выехали из леса на простор укрытых белоснежным покрывалом полей, Лизу буквально ослепило ярким разноцветьем искр. Это солнце рассыпало их поверх белизны снега, ненадолго показавшись из-за серых облаков.

Погруженная в раздумья, девушка не сразу обратила внимание на крик, перекрывший легкий звон бубенцов и хрипение, вырывавшееся из лошадиных глоток.

— Ну, барыньки! — оглушительный бас ямщика эхом ворвался в ее мысли, но прежде чем она попыталась понять, что происходит, перед глазами бешено замелькали картинки. Вот сани накреняются на бок, опасно нависая над снежной обочиной, и Лиза изо всех сил пытается ухватиться за боковину саней, стараясь удержаться на месте. А после — голубизна неба, ослепительный белый снег и короткая тень перед глазами, когда сани все-таки хлопнулись на бок, выкидывая вон и пассажирок, и дорожные сундуки, на которых от удара с треском лопнули веревки.

«Главное, чтобы не накрыло. Знать, надо подальше от саней быть!» — падая, Лиза помнила об этом, но в какой-то момент паника полностью захватила ее. Потому что совсем не готова она была к тому, что подобное может все же случиться.

После, когда Лиза, оглушенная и растерянная, сидела на дороге, в ушах ее еще долго стоял крик соседки по саням. Девушка ошалело переводила взгляд с перевернутых саней на завалившихся и хрипевших от боли лошадей, по-прежнему перебирающих ногами по снегу. Ямщик быстро распряг одну из уцелевших пристяжных и ускакал прочь, в сторону станции. А они остались совсем одни среди бескрайних просторов полей. Лиза заметила под одной из лошадей бурый от крови снег и нечто белое среди израненной плоти задней ноги. С ужасом вдруг подумала, что недалеко от них, в версте — не больше, лес с неизвестными хищниками, явно голодными в эту зимнюю пору.

Но вместо страха девушка ощутила сильнейшую ярость. Захотелось закричать, ударить ладонями этот взрытый копытами и полозьями саней снег, выпуская из себя всю накопившуюся злость.

Еще ранее на постоялом дворе станции, когда острыми когтями в душу цеплялось странное предчувствие чего-то неотвратимого, Лиза пыталась отстрочить эту поездку, как могла. Особенно, когда увидела ямщика, которому предстояло провезти их до условленного места. Он выглядел так, словно сошел со страниц книг о разбойниках.

— Blödsinn![6] — отмахнулись от нее и от ее слов, пытаясь закрыть крышку одного из дорожных сундуков. За ночь изрядно похолодало, и теперь, чтобы не замерзнуть, они были вынуждены извлечь из сундука теплые шали из мягкой шерсти, которые повязали поверх капоров.

— Чушь! — повторили и добавили уже на французском языке, словно ставя точку в разговоре: — Absurdités![7]

— Но… — попыталась возразить Лиза, презрев основы своего воспитания: никогда не перечить старшим по летам и положению! Но ее тут же оборвали коротким и резким: «Цыц!», и она подчинилась, отчаянно пытаясь задавить в душе дурные предчувствия.

Откуда-то из-за перевернутых саней раздался тихий стон. Лиза резко подняла голову.

— O mein Gott! — а следом послышалось сдавленное проклятие на так и не покорившемся ей языке, несмотря на все усилия приглашенного учителя. Да и могла ли она знать выражения, которыми так щедро сыпала женщина, лежащая на снегу за санями?

В ответ на этот стон со стороны полей донесся слабый звук охотничьего рожка, заставивший Лизу вскочить на ноги. Что же она сидит на снегу? Отчего не зовет никого на помощь? Отчего не бросается к раненой спутнице своей?

В спешке девушка запуталась в юбках и снова упала в снег, наступив на подол платья. А из-за саней к ней уже требовательно взывали:

— Что же ты, дитя? Кричи же! Кричи! Ах, минуют же! И тогда… Кричите же, Лизхен! Кричите!

И она закричала изо всех сил. Выпуская с этим криком и страхи, и злость, и даже боль, снова кольнувшую ее острой иглой.

Громко заржали лошади, словно помогая Лизе привлечь внимание миновавших поле где-то в отдалении охотников. Забили ногами, взрывая снег почти до самой земли.

— Мадам! — прошептала испуганно Лиза, прервав свой отчаянный вопль. Ведь где-то там лежала ее спутница, рискуя стать жертвой агонии покалеченных лошадей. Та, что теперь была единственным человеком, за кого Лиза могла ухватиться в этом мире. Не дай бог, случится страшное! И тогда она останется и без этой, пусть слабой, но защиты.

— Мадам, — снова позвала Лиза, уже не скрывая истерических ноток в голосе. Попыталась подняться на ноги, но снова наступила на подол и рухнула на колени, больно ударившись об утоптанный снег.

В этот миг на дорогу неожиданно вылетел всадник на кауром жеребце. Он недолго покружился на свободном участке дороги, осматриваясь, а потом быстро спешился и в несколько широких шагов приблизился к Лизе, по-прежнему сидевшей на снегу.

— O, mademoiselle! — он склонился над ней, тревожно вглядываясь в ее бледное, под стать шали вокруг капора, лицо. — Какое несчастье! Вы можете встать?

— Je vous prie, — Лиза показала рукой в сторону саней. — Ma mere est là…[8]

Кивнув, мужчина поднялся на ноги, обогнул сани и снова присел на корточки, скрываясь от взгляда Лизы. Сама же она в который раз уперлась уже изрядно озябшими ладонями в снег, чтобы подняться, но отвлеклась на кавалькаду, медленно подъезжавшую к дороге со стороны поля.

Доезжачие и ловчие, с трудом удерживающие в стороне собак на длинных поводах, несколько саней с пассажирами, кутающимися в меховые полости от морозца. И всадники. Несколько десятков всадников и лишь пара всадниц на маленьких лошадях, что остановились чуть поодаль от дороги, с любопытством оглядывая место происшествия.

— Si c'est pas un malheur! Qui est-ce? Кто-то из уезда? Vivant ou?..[9] Боже мой! И надо ж было ныне! — доносились до уха Лизы шепотки участников охоты. Она даже покраснела от досады, что стала объектом столь пристального внимания. Какой позор сидеть вот так на снегу в полном беспорядке на глазах у всех!

Лиза не сомневалась, что ее персона теперь надолго станет темой для разговоров в местных гостиных и салонах. Недаром же так цепко в нее впивались несколько десятков глаз, подмечая каждую деталь. Глаза вдруг защипало, и только чудом она сдержала слезы. И снова почувствовала то, что ранее редким гостем было в ее душе, — ослепляющую, жгучую ярость ненависти…

— Vasil, qu'arrive-t-il?[10] — через волны тихих шепотков до Лизы донесся властный голос, и она резко повернула голову в сторону его обладателя, которого не заметила прежде.

Недаром крепостные стянули быстрым движением шапки с голов, а шепот сторонних наблюдателей стал еще тише. К месту происшествия на вороном коне подъехал мужчина в черном казакине и шапке из черной лисы. Натянув поводья, он ласково потрепал своего жеребца по шее, успокаивая после скачки. В этот миг у Лизы мелькнула мысль, что вряд ли его интересует то, что происходит на дороге, более его разгоряченного коня. Мужчина даже не осмотрел толком картину, развернувшуюся у него перед глазами, даже не повернул головы в ее сторону.

— Случилась неприятность, как видишь, но, слава богу, все живы, — откликнулся из-за саней тот, к кому обращался этот темный всадник. — Быть может, все же распорядишься, чтобы помощь оказали?

А Лиза неотрывно наблюдала за молчавшим мужчиной, прибывшим из ниоткуда и державшимся особняком ото всех, и поражалась его хладнокровию и равнодушию. Как может он быть таким отстраненным? Только кивнул паре выжлятников, что тут же бросились на помощь мужчине в синем казакине, который пытался поднять раненую женщину со снега. Сам же спрыгнул с седла, но направился не к Лизе, как та ожидала, а к лошадям.

И словно по команде, тут же спешились остальные участники охоты и подбежали к молоденькой барышне. Она приняла руку одного из них и наконец-то встала на ноги, но только вскользь поблагодарила своих помощников, не в силах отвести взгляда от фигуры в темном казакине, присевшей возле раненых животных.

— Ш-ш-ш! — мужчина ласково погладил по морде одну из лошадей, пытаясь успокоить. И странное дело — та действительно затихла под его широкой ладонью.

Лизу о чем-то расспрашивали ее спасители, но она, извинившись, поспешила обойти сани, чтобы поглядеть на свою спутницу, которая с трудом стояла на ногах, опираясь на плечи выжлятников. При этом девушка невольно возвращалась взглядом к охотнику в черном казакине, который, что-то тихо приговаривая, продолжал гладить лошадь.

«Un homme étrange[11], — подумала Лиза, — равнодушный к людскому несчастью, но не скрывающий своего сожаления по поводу увечий лошадей». Однако долго размышлять о том не стала — бросилась к женщине, которая кривилась от боли, пытаясь стоять ровно.

— Мадам, как вы? — будь такая возможность, Лиза непременно схватила бы ее руку в уже изрядно запачканной перчатке и прижала к сердцу, выражая безмолвную поддержку. Но женщина не могла лишиться опоры в виде выжлятников, потому только ободряюще улыбнулась Лизе.

— Не тревожьтесь, ma fillette[12], — она, как могла, пыталась успокоить девушку, видя страх и тревогу в ее голубых глазах. — Я жива, вы живы — возблагодарим же Господа за то!

Женщина с тоской осмотрела перевернутые сани и сундуки. Один из сундуков от удара раскрылся, и нехитрый скарб под чужими взглядами валялся на снегу. «Хорошо, что только платья и книги, — подумала она со странным удовлетворением, — Лизхен не смогла бы вынести такого позора…»

— Проводите меня к вашему барину, любезные! — Тон, которым она обратилась к выжлятникам, стал более строгим, требуя беспрекословного подчинения. А потом повернулась к мужчине в синем казакине, без особого стеснения разглядывающему Лизу: — Vous, monsieur…

— Василий Андреевич Дмитриевский, мадам, — тут же учтиво поклонился тот. — A votre service[13]…

Он был очарователен, этот шалопай, принадлежность к коим женщина без особого труда прочитала по его самоуверенной улыбке. Он был привлекателен, к тому же, без всякого сомнения, знал о своей привлекательности и отменно пользовался этим. Но ей сейчас был нужен иной мужчина, тот, что по-прежнему не почтил их своим вниманием, пренебрегая всеми мыслимыми правилами приличия. И приходилось оставить kleine Lischen[14] с…

— Enchanté[15], — кивнула она новому знакомому, не имея возможности протянуть руку. — Софья Петровна Вдовина. Благодарю вас, monsieur, за то, что первым пришли на помощь в нашем несчастье. Прошу вас, monsieur, позаботьтесь покамест о дочери моей. De ma pauvrette![16]

И заручившись согласием Василия Дмитриевского, а также взглядом приказав Лизе остаться подле него, мадам Вдовина потянула своих помощников к их барину, который уже поднялся на ноги и отдавал короткие приказы подоспевшему к нему человеку.

О, как хотела бы Лиза знать, о чем толковали этот безразличный ко всему мужчина и ее мать. Но даже обрывки разговора не долетали до ее ушей, а если бы и долетели, вряд ли бы она что-то услышала. Ведь ее нечаянный спутник, на подставленный локоть которого она положила свои замерзшие пальцы, так и забрасывал ее вопросами, желая поближе познакомиться с хорошенькой барышней.

Лиза же отвечала односложно и только на часть вопросов, от души желая, чтобы ее неразговорчивость сочли последствием пережитого шока. При иных обстоятельствах ей бы весьма польстило внимание такого привлекательного молодого человека, но сейчас ее мысли были совсем о другом. Да и любопытные взоры остальных охотников нервировали донельзя.

Наконец хозяин охоты, внимательно выслушав мадам Вдовину, пожал ее протянутую руку и склонил голову в вежливом поклоне. Та бросила быстрый взгляд на стоявшую в отдалении Лизу и едва заметно кивнула.

Свершилось! Иначе, конечно же, и быть не могло, учитывая благородное происхождение Дмитриевского. Но они были столько наслышаны о странностях графа, что нервная дрожь в руках Лизы уменьшилась лишь после этого кивка.

Тем временем, спутник Лизы по знаку мужчины в черном казакине потянул ее за руку к остальным участникам охоты. Мадам Вдовину устраивали в санях возле пожилого господина в бобровой шубе, который с готовностью подвинулся, чтобы та расположилась с комфортом, особенно принимая во внимание ее возможные травмы ног. А вот соседка Лизы, которую Василий Дмитриевский представил ей, как Варвару Алексеевну Зубову, подобной готовности не выразила. Она взглянула на девушку с каким-то странным недовольством, словно та не в сани ее садилась, а посягала на что-то дорогое для нее и важное.

Вскоре небольшой поезд из саней двинулся в путь, обогнув следы дорожного происшествия. Всадники скакали рядом с дорогой прямо по нетронутому снегу. Лиза невольно отметила, что рядом с мужчиной в черном казакине постаралась занять место всадница в белом меховом жилете поверх вишневой амазонки. Из-под такой же белоснежной шапки на плечи всадницы спускались туго закрученные светлые локоны.

— С'est la belle![17] — проговорила едва ли не в самое ухо Лизы Зубова, заметив ее интерес.

Но девушка не ответила, прикрыла глаза, не желая поддерживать разговор. А после сама не заметила, как провалилась в легкую дрему, убаюканная мерным ходом саней.

Тихонько звенели бубенцы на упряжи. Возница изредка причмокивал губами или покрикивал на лошадей. Легкий ветерок играючи бросал прямо в лицо белые хлопья снега, что с каждой минутой все быстрее падал с потемневшего неба. Лизу же, спрятавшую лицо в край шали, эти снежинки вовсе не страшили, а окружающие звуки вдруг вернули ее в прошлое. Вспомнилось, как точно так же выезжали кататься на санях в погожие зимние дни, а по возвращении, переменив платье, усаживались в салоне у натопленного камина и пили горячий чай или шоколад с заедками…

Потому Лиза сначала даже не поняла, где находится и кто подле нее, когда сани в медленно наползающих на имение сумерках резко остановились возле большого усадебного дома. Ярко горели, изредка потрескивая на морозном воздухе, факелы, с которыми дворовые в ливреях встречали охотников и помогали тем сойти наземь. Один из лакеев обходил уже спешившихся господ с подносом, на котором стояли маленькие серебряные чарочки, приговаривая: «С удачной охотой — господам! С удачной охотой!»

— Прошу вас! — В сторону Лизы вдруг протянулась мужская ладонь, и она даже вздрогнула от неожиданности.

Василий Дмитриевский или Василь, как все его называли, — мужчина, что самым первым пришел им на помощь, и нынче предлагал ей свою руку. Она окинула быстрым взглядом переполненный двор, пытаясь отыскать свою спутницу.

— Мадам Вдовину проводили в дом. Ей крайне необходима помощь нашего эскулапа, за коим уже послали, — пояснил Василь, заметив в Лизиных глазах вопрос. — Она вверила вас моим заботам. Не пугайтесь, ma chère mademoiselle[18], в доме вас ждет моя очаровательная тетушка. Только на скорейших условиях передачи вас в ее ручки madam votre mere[19] позволила мне проводить вас.

Лиза даже не улыбнулась молодому человеку, пустившему в ход все свое обаяние, чтобы завоевать ее расположение. Пусть не смотрит на ее возраст и шаткое положение, она не так наивна, как полагают многие! Он что-то говорил, пытаясь склониться ниже, чтобы ненароком вдохнуть аромат ее выбившихся из-под капора волос. Кажется, что-то про имение его grand cousin[20], в котором они ныне находились, о доме, который светлой громадой в начинающейся метели возвышался над ними, сверкая яркими пятнами окон первого этажа.

Василь вдруг поднял голову и, взглянув на кого-то поверх невысокой Лизы, крикнул:

— Allez ici! Ici![21] — а потом уже чуть ли не в самое ухо громко прошептал ей, пытаясь переговорить спешивших в дом гостей: — Позвольте я вам его представлю. Вам же не довелось там, на дороге…

«Нет! — захотелось воскликнуть Лизе, ухватившись наперекор всем правилам за рукав Василя. — Нет, я вовсе не хочу иметь знакомство с вашим кузеном. Только не сейчас, когда я не смогу сдержать своих эмоций при воспоминании об его равнодушии…» Un terrible homme![22] Она его боялась. Верно, боялась, раз так стучало сердце в груди, пока мужчина в черном казакине приближался к ним.

— Тебе так и не довелось свести знакомство с mademoiselle Вдовиной, mon cher ami, — проговорил с легким смешком в голосе Василь, представляя кузену Лизу, имени которой, как она припоминала, он и сам не знал.

Темные глаза, казавшиеся сейчас в сгущающихся сумерках совсем черными, взглянули на Лизу из-под пышного меха черной лисы. Ей они показались дьявольскими, верно, от отблесков огня факелов, которые отражались в их глубине.

— Mon cousin, его сиятельство граф Александр Николаевич Дмитриевский.

Лиза видела, как дернулся уголок рта ее vis-a-vis, словно он хотел усмехнуться при таком представлении, но сдержался. Единственная эмоция, которую она заметила за прошедшее время на этом лице.

— Mademoiselle Вдовина… — она ясно услышала паузу, после которой следовало назвать имя. Но упрямо промолчала, не желая помогать Василю выбираться из щекотливого положения, в котором тот невольно оказался.

Граф Дмитриевский не стал говорить положенных по случаю знакомства любезностей. Он молча протянул Лизе руку ладонью вверх, словно подставлял ее небесам. На его раскрытую ладонь то и дело опускались снежинки и тут же таяли, едва касаясь кожи.

Лиза не хотела подавать руки в ответ. Пусть это выглядело крайне неучтиво с ее стороны, но желание поддаться внутреннему голосу, вспыхнуло в ее душе с небывалой силой. Словно еще оставалась возможность избежать того, что уготовила ей судьба. Не подать ему руку… отрезать возможные пути для того, неотвратимость чего Лиза чувствовала всей сущностью. Так же, как в эту минуту можно было легко предугадать приближение метели, что готовилась бушевать всю ночь, щедро разбрасывая снег по полям.

Но рука вдруг сама собой покинула теплый уют беличьей муфты и доверчиво легла в большую мужскую ладонь. После Лиза долго недоумевала безволию рассудка перед этим порывом, таким несвойственным ее нраву и ее желаниям.

Она была такой горячей, его рука. Ее прикосновение словно обожгло огнем маленькую замерзшую ладонь Лизы, которую слабо грел тонкий беличий мех. И девушка вдруг проговорила, глядя в темные глаза, пристально взирающие на нее сверху:

— Елизавета, — а потом, опомнившись, добавила уже не так мягко: — Елизавета Петровна…

— Елизавета, — повторил ее vis-a-vis, по-прежнему не отводя взгляда от этих по-детски широко распахнутых глаз. И Лиза почувствовала, как заалели щеки от той мягкости, с которой он произнес ее имя, вторя ее недавней интонации. — Soyez le bienvenu a[23] Заозерное, Елизавета… Петровна!

Щеки девушки загорелись пуще прежнего от этой маленькой паузы, которую намеренно сделал граф. А еще оттого, что их затянувшееся пожатие он прервал первым, отпуская ее руку на волю из своих пальцев.

Он смеется над ней! Над ее наивностью, над ее растерянностью! И снова обозвала его мысленно «Un terrible homme!», убеждаясь, что все слухи, слышанные ранее об этом человеке, — истинная правда. «Пора бы уже оставить привычку видеть в людях исключительно хорошие качества», — мрачно напомнила себе Лиза.

— Je vous remercie[24], — она постаралась, чтобы голос прозвучал как можно тверже и холоднее, подражая интонации молодой княгини, виденной ею как-то в пути на одной из станций. Той долго подавали лошадей, заставляя ждать на морозе, и она с надменным видом была вынуждена принимать поклоны от случайных и нежелательных знакомцев из числа путешествующих дворян.

Лиза еще бы с удовольствием прибавила про надежду на скоротечность визита, но в голове тут же возник строгий голос, когда-то внушавший ей правила и нормы поведения в обществе. И она промолчала. Впрочем, тут же поняла, что ее очередной порыв не ускользнул от темных глаз напротив. Медленно пополз вверх уголок рта в ироничной улыбке. Последовал легкий наклон головы, и охотник в черном казакине зашагал прочь.

— Славное начало, — едва слышно усмехнулся Василь, но Лиза все же распознала эти слова и взглянула на него с недоумением, заставляя смутиться от подобной оплошности.

Он молча потянул к дому, куда направлялись остальные гости, спеша укрыться от снега за крепкими стенами, в теплом уюте комнат.

Лиза старалась не глядеть лишний раз по сторонам, чтобы не выказать свое любопытство к усадьбе графа. Но помимо воли подметила и массивность колонн на крыльце парадного подъезда, и золото галунов на ливреях лакеев, освещающих путь господам к дверям, за которыми их встречал низко кланяющийся швейцар.

— Прошу простить меня, — едва перешагнув порог дома, Лиза поспешила освободиться от попечения Василя. — Я бы желала увидеть маменьку…

Молодой человек с явным сожалением был вынужден расстаться с ней прямо в вестибюле, понимая, что не может провожать ее в жилые половины, куда в одну из свободных гостевых комнат поместили мадам Вдовину. Лиза постаралась не показать своего смущения, когда он мимолетно провел пальцами по ее ладони. Намеренно ли или нет, она даже думать о том не желала, сосредоточившись совсем на иных мыслях. Хотя не могла не отметить, что и с этим представителем славной фамилии Дмитриевских ей следует держаться настороже.

По пути к комнате, где поместили мадам Вдовину, и где, как предполагала Лиза, и ей придется провести эту ночь, она украдкой осматривалась. Взгляд подмечал портреты и пейзажи на стенах, высокие жирандоли и вазоны со свежими цветами, что было совсем не по сезону. Значит, в Заозерном имелась собственная оранжерея, а усадьба действительно богата.

Что подтвердилось и позднее, когда мадам Вдовина, лежащая на канапе подле камина в небольшой, но уютно обставленной спальне, сообщила Лизе, что спать они будут впервые за долгое время в разных кроватях и даже в разных комнатах.

— За той портьерой дверь в ваши покои, ma fillette, — показала она рукой в нужную сторону, прямо напротив массивной кровати под темно-вишневым покрывалом в тон портьере. — Его сиятельство поистине устроил нам царский ночлег…

Лиза не поняла, что именно прозвучало в тоне голоса матери — едкая ирония или благоговение перед богатством, воочию открывшимся для них ныне, а не по словам чужим. Отвечать не стала, зная, что мадам и не ждет ответа, собираясь с силами для предстоящей встречи с доктором.

Бросив на кресло муфту, шаль и капор, Лиза расстегнула застежки пальто, подбитого тонким мехом. Но отчего-то переменила решение снять верхнюю одежду, в которой от ярко пылающего камина становилось жарче с каждой минутой. Может, стремясь отойти от огня подальше, Лиза прошла к окну, не задерживаясь подле матери, откинувшей голову на спинку канапе и расслаблено закрывшей глаза? Или все же нечто манило ее взглянуть через холодное стекло в сгущающуюся черноту, наполненную белым мороком метели? Она не видела ничего за окном, кроме темноты зимнего вечера и снега. И собственного темного отражения, казавшегося таким неподходящим этой комнате и яркому огню в камине у нее за спиной.

— Il est un terrible homme![25] — прошептала Лиза, а после повторила громче для мадам Вдовиной, которая ничем не показала, что слышала ее: — Те толки, что мы слышали — лишь толика…

— Cessez![26] — короткий и резкий приказ с канапе у камина вынуждал замолчать.

Но Лиза не могла остановиться, чувствуя, как сжимается сердце в каком-то странном приступе панического страха:

— Он страшный человек! Разве вы не видите того, мадам? Разве не слышали, что говорят о нем? Его душа черна, должно быть, под стать его казакину и мехам. Равнодушный к людскому несчастью… Бездушный, злой, жестокий… Он меня пугает! Пугает!

— Cessez! — снова оборвала мадам лихорадочный шепот, на который вдруг сорвался Лизин голос: — Вы понимаете, ma chère, что нет иного выхода нынче у нас обеих, как принять его гостеприимство. И я вас прошу — помните о том…

Она что-то еще говорила, но Лиза уже не слушала. Наблюдала в черноте зимнего вечера безумную пляску метели, что с каждой минутой становилась все резче и яростнее, швыряя в стены и окна усадебного дома пригоршни снега.

— Mauvais présage[27], — прошептала она упрямо, зная, что бессмысленно пытаться убедить в верности своего предчувствия мадам. Ведь та не послушала Лизу еще на станции, не разделит ее опасений и теперь.

Девушка заметила в отражении стекла огоньки свечей и пламени камина, у которого грелась мать. Отчего-то вспомнила похожие отблески в темных глазах, глядевших прямо на нее из-под пышного околыша лисьей шапки, и мужское лицо, на которое ей приходилось смотреть, чуть запрокинув голову.

Лизу пугал не столько этот человек и дурные слухи о нем, сколько то, что ладонь ее до сих пор ощущала прикосновение его руки. Обжигающее тепло его пожатия. Прикосновение кожи к коже… И испугавшись интимности своих мыслей, девушка даже вздрогнула, когда в дверь громко постучали.

— Qui est là? — спросила мать, обеспокоенно оглянувшись на Лизу, стоявшую у окна. А потом повторила на русском языке: — Кто там?

— Доктор, мадам, — ответил голос из-за двери. — Александр Николаевич просил осмотреть вас на предмет ушибов и ранений после несчастья с санями…

Кивком мать приказала Лизе отворить дверь и впустить эскулапа, за которым было послано в уезд. Девушка не осмелилась противиться, как бы ни хотелось ей сейчас скрыться от всех в темноте соседней комнаты, а с наступлением утра исчезнуть из этого дома вместе с последней тенью ночи.

До двери было ровно девять неспешных шагов. Но ей показалось, что она мгновенно преодолела это расстояние, впуская полноватого мужчину с седыми баками на щеках. Эти баки в совокупности с лысиной, которую доктор безуспешно пытался скрыть, зачесывая длинные волосы от левого уха к правому, почему-то позабавили Лизу, и она с трудом подавила короткий смешок, за который непременно получила бы выговор, заметь его мадам. Или это все-таки сдали нервы? Впервые за этот день. Или за последние месяцы?..

Лиза снова отошла к окну, чтобы никого не смущать своим взглядом, когда будут осматривать мать. Блеснули в свете свечей защелки на ремнях саквояжа доктора. После этот отблеск перебежал на стекла его очков.

— Ну-с, уважаемая сударыня, — раздался в тишине его голос, как и положено, тихий и располагающий тотчас открыть все свои печали и напасти. — Что у нас тут с вами?

«Il n'y a que le premier pas qui coûte»[28]. Любимая поговорка ее отца, которую тот так часто повторял, что она каждым словом отпечаталась в ее памяти. Лиза закрыла глаза, чтобы не видеть буйство метели за окном. Первый шаг… И она его уже сделала, когда села утром к тому пугающему вознице на станции. Или она сделала его прежде, этот самый шаг?

Лиза испуганно распахнула глаза, когда доктор произнес в тишине комнаты те самые слова, что она подсознательно ждала уже которую минуту. И резко отшатнулась от стекла, когда почудился в игре метели взгляд темных глаз и иронично приподнятый уголок рта…

Глава 2

Каждый шаг давался Лизе с большим трудом. Словно не в столовую, а на Голгофу провожала ее тетушка Дмитриевских. Пульхерия Александровна, пухленькая и говорливая пожилая женщина, носила неподобающую столь почтенным летам прическу с волнами коротких кудряшек у щек. Потому так удивленно подняла брови мадам Вдовина при ее появлении. Эти кудряшки все время забавно подпрыгивали, когда женщина качала головой в такт своим словам, которые произносила нараспев, чуть картавя на французский манер.

По приезде в усадьбу Василь в разговоре с Лизой назвал свою тетушку очаровательной, и девушка теперь полностью разделяла его мнение об этой маленькой женщине с широкой шалью на плечах, в которую та зябко кутала свои плечи от гулявшего в коридоре сквозняка. И если бы Лизе не было бы так страшно нынче ступить в столовую, где их появления уже ждали, она бы с удовольствием поддержала беседу, которую единолично, словно сама с собой, вела тетушка Дмитриевских.

Для выхода к ужину мадам Вдовина долго выбирала Лизе платье, заставив девушку, приставленную им в помощь, перевернуть все сундуки вверх дном. В итоге Софья Петровна остановила свой взгляд на небесно-голубом с подолом, расшитым белым шелковыми розами в два ряда. Такие же розочки, только поменьше, украшали вырез платья от одного широкого рукава до другого, подчеркивая линию груди, которую так явно выделил туго затянутый корсет.

— Туже! Туже! Поднажми же! — командовала со своего места на канапе у камина мадам Вдовина девке, которая изо всех сил тянула шнурки на корсете Лизы. Той даже на миг показалось, что ее переломят пополам, так больно сдавливал корсет ребра. Но после взглянув на свое отражение в зеркале, которое поднесла девушка, Лиза с удовлетворением отметила, что мадам старалась не зря. Никогда ранее Лиза не выглядела такой прелестной, как нынче. «И такой… женственной», — невольно подумала она, глядя на тонкую талию и грудь, казавшуюся такой пышной в вырезе платья.

— Мне искренне жаль, что такое несчастье приключилось с вашей матушкой, — в который раз повторила Пульхерия Александровна, поправляя шаль на плечах. — С завтрева, коли уляжется метель, можно в церковь нашу съездить да заказать за здравие молебствование. Чтобы, не приведи господь, никаких последствий не стало от увечья.

— Вы так добры, Пульхерия Александровна, — рассеянно отозвалась Лиза, вполуха слушавшая свою спутницу.

— Тогда за ужином и скажу Александру, — кивнула довольно тетушка, а потом чуть скосила глаза на девушку, пытаясь уловить хотя бы тень эмоции на лице при упоминании имени племянника. Угадать, какое впечатление произвел тот при знакомстве, ведь она дословно знала уже, что оно состоялось.

Ах, как это романтично, думала Пульхерия Александровна. Ее племянники, будто герои романов, спасли девицу от беды и укрыли от невзгод под крышей этого дома. А там глядишь…

Лиза едва заметно улыбнулась этой мысли, так явно читавшейся сейчас на забавно сосредоточенном лице женщины. В это мгновение лакеи распахнули перед ними двери в столовую, откуда донесся шум голосов и тихий смех собравшихся. Лиза замедлила шаг, переводя дух, словно ей предстояло окунуться в иордань на Крещение. Слабая тень улыбки сошла с губ.

Несколько десятков глаз буквально впились в переступившую порог девушку. Она явственно ощутила на себе ощупывающие взгляды гостей и увидела, как головы некоторых женщин стали склоняться друг к другу, в то время как мужчины встали из-за стола поприветствовать вошедших дам.

— Лизавета Петровна! — под шум отодвигаемых стульев к женщинам направился Василь. Его темно-синий фрак выгодно оттенял удивительную синеву глаз и пшеничный цвет волос, а яркий жилет, расшитый бордовым с золотом узором, подчеркивал стройность стана.

Лиза даже покраснела от подобной бестактности — приветствовать ее наперед старшей летами Пульхерии Александровны. Но Василя на какой-то миг обогнал Дмитриевский, которого она, стыдливо опустив взгляд в пол, не сразу заметила в шаге от себя. Граф почтительно улыбнулся нахмурившейся тетушке, с укоризной взиравшей на младшего племянника. И Лиза на миг потерялась при виде этой улыбки, настолько преобразившей того, о ком она неустанно думала все последние часы.

Темные глаза Дмитриевского наполнились светом, который поманил к себе, словно мотылька пламя свечи. Смягчились черты, подчеркивая привлекательность лица. И Лиза, зачарованная этим полным нежности взглядом, едва не вложила в его протянутую ладонь свою руку.

— Tantine Pulchérie[29], — голос был таким мягким, совсем непохожим на тот, что отдавал приказы на дороге. А жест, которым Дмитриевский накрыл морщинистую ладонь тетушки своей большой рукой, напомнил о том, как ласково он гладил на дороге покалеченных лошадей. Но потом граф перевел взгляд с Пульхерии Александровны на Лизу, и черты лица его словно заледенели, погас свет в темных глазах, уступая место лишь вежливой отстраненности.

— Елизавета… Петровна, — и снова с маленькой паузой перед отчеством, забавляясь явным недовольством, мелькнувшим в ее глазах, как бы Лиза ни пыталась его скрыть.

— Polisson[30]! — тихонько стукнула ладонью по руке младшего племянника Пульхерия Александровна за то, что смутил стоявшую подле нее девицу. — Но о том позже с тобой, негодник. Alexandre, вы послужите дамам, мой мальчик? — уже громче остальным, наблюдающим за ними от стола. — Ах, прошу простить нас, mesdames, messieurs, за опоздание… Грешны!

«Мальчик» не замедлил послушаться тетушку — предложил вторую руку Лизе, остро желающей сейчас идти к столу с франтоватым Василем, лишь бы не опираться на подставленный локоть. Тем более, когда рука была предложена даже не из учтивости, а по просьбе.

По правую руку от себя Дмитриевский усадил тетушку. Напротив сидел пожилой господин, в санях с которым ехала в усадьбу мадам Вдовина. Лиза тотчас узнала его лицо, а потому, засмотревшись, чуть замешкалась сесть на отодвинутый лакеем стул возле Пульхерии Александровны. Да она и вовсе не ждала, что будет сидеть за ужином так близко к хозяйскому месту в нарушение всех мыслимых правил рассадки. Оттого и не поняла сразу, что и лакей, и Дмитриевский ждут, пока она займет свое место. И снова ей пришлось краснеть под этим пристальным взглядом темных глаз, снова пополз вверх уголок рта графа, явно забавлявшегося ее замешательством. Un terrible homme!

Как и ожидала Лиза, за ужином предметом всеобщего внимания стала именно ее персона. Со всех сторон летели вопросы, и обращались к ней любопытствующие взгляды. Будь рядом мадам Вдовина, ей, не привыкшей быть у всех на виду, было бы намного легче. Но, увы, мадам присутствовать за ужином не могла, а посему этот бой Лизе довелось принять в одиночку.

Уже за первой переменой блюд ее стали расспрашивать о здоровье мадам Вдовиной. Лиза была уверена, что этот предмет уже неоднократно обсудили еще до ужина за закрытыми дверями покоев, получая сведения от прислуживающей дворни. Но покорно отвечала на все вопросы, стараясь не показать своего страха под взглядом темных глаз, который устремлялся на нее при всяком ее ответе. Мельком скользил, словно его обладателя вовсе не интересовал предмет разговора, но Лиза чувствовала, что это не так. Каждая деталь, каждое слово запоминалось.

— Каковы прогнозы нашего уважаемого господина Журовского? Как здравие мадам Вдовиной? Надеюсь, все обошлось? — спросил женский голос с другого края стола, положив начало беседе.

— Благодарю вас, — отвечала Лиза. — Нынче maman гораздо лучше. Доктор нашел, что ей несказанно повезло. Все могло быть хуже…

— Не приведи господь! — перекрестилась возле нее Пульхерия Александровна.

— O mon Dieu! Какой ужас! Сломать кость ноги… Возможны же такие последствия! Бог даст — обойдется! — пронеслось тут же волной вдоль стола от головы к голове. От мужской половины стола к женской. А на женской половине еще и прибавили тихими шепотками: — Ведь возможна хромота… а то и обездвиженье! Удача, что не молодая увечье получила. Остаться калекой в этих летах — что может быть хуже… Крест на судьбе дальнейшей, определенно… Кто пожелает взять за себя увечную?

— Я слышал, вы держали путь из Нижнего Новгорода в столицу, — перекрыл эти неприятные для Лизы замечания властный голос графа. По всем правилам следовало бы взглянуть в лицо говорившему. Но она так и не осмелилась, уставившись на его белоснежный галстук. — Странно, что несчастье случилось на дороге от Мешково, столь далеко от Петербургского тракта.

— На станции на Солнечной Горе madam maman присоветовали одного из возниц и иной путь. Сказали, что так до Твери выйдет короче, чем по тракту, — ответила Лиза, стараясь, чтобы не дрогнул голос — настолько нервировал ее этот мужчина. Она прямо кожей ощущала его пристальный взгляд. А потом поняла, как глупо выглядит, продолжая разглядывать галстук графа, подняла глаза и смело встретилась с ним взором.

— Неразумно доверять незнакомцу. Особенно в дороге, — заметил Дмитриевский. — Особенно двум слабым дамам. Следовало бы поостеречься худых людей и волков, коих немало по тракту.

— Помилуйте, Александр Николаевич, — возмутился пожилой господин с длинными баками до линии подбородка, сидевший недалеко от графа, как представили Лизе — Варварин Ефим Степанович, местный исправник. — В нашем-то Клинском уезде и худые люди! При нашем-то блюдении! Не ведаю, как у соседей, а у меня все тихохонько на сей счет. А волков-то, соглашусь, многовато нынче развелось…

— Вы правы, ваше сиятельство, — поспешила произнести Лиза, видя, как краснеет представитель уездной власти, явно собираясь с доводами, чтобы защитить земли, отданные ему в управление. И уже гораздо смелее встретила прямой взгляд хозяина Заозерного: — С нашей стороны было довольно безрассудно довериться первому встречному. Но madam maman столь торопилась в Петербург… И случилось то, что случилось.

— Сломана кость, — резкий женский голос по соседству слева заставил Лизу повернуть голову в сторону говорившей.

Эта была та самая женщина в летах, что разделила с ней в санях путь в имение. «Варвара Алексеевна Зубова», — вспомнилось Лизе. Подле Зубовой сидела девушка, которая возвращалась с охоты вместе с графом. Только теперь на ней была не амазонка из вишневого бархата, а открывающее плечи и грудь воздушное платье из прозрачного газа на бледно-розовом шелковом чехле. И Лиза снова залюбовалась этой девушкой: горделивой посадкой ее головы, красивым бледным лицом с тонким чертами в обрамлении идеальных локонов льняного цвета. «Belle comme une fleur»[31] — первое, что невольно приходило на ум.

Подумав об этом, Лиза не могла не взглянуть поверх головы Пульхерии Александровны, склонившейся над тарелкой, на графа. Так же ли он восхищен этой красавицей, как и соседи по иную сторону стола? Так же ли очарован ее прелестью? И помимо воли ощутила легкий укол зависти. Если равнять девиц с цветами, то эта барышня была розой. А самой Лизе досталась бы роль…

Но придумать цветок для себя не позволил скрипучий голос расспрашивающей ее женщины. Пришлось оставить эти мысли и вернуться обратно за стол, где уже подавали третью перемену блюд, а ее ответной реплики ждала не только соседка по саням.

— Кость сломать — серьезное увечье, — продолжала Зубова, тщательно выговаривая каждое слово. — На выздоровление не одна неделя уйдет. К тому же кость ноги, а это значит — полная недвижимость. Полагаю, вы прервете свое путешествие до назначенного места, n’est ce pas?[32]

— Это решение принимать не мне, мадам, — ответила Лиза, ощущая явную неприязнь к своей персоне со стороны пожилой женщины. Даже несколько стушевалась от холода и резкости ее голоса. — Коли madam maman выразит желание ехать далее…

— Помилуйте, — вдруг вмешался Александр, и Лиза снова невольно удивилась, насколько тот свободен в своем поведении. Вновь расцвели в душе пышным цветом прежние опасения. «Царь и бог на своих землях по праву, а в губернии — по положению и по богатству…» — истина была в каждом слове, как она понимала сейчас, видя этого человека воочию.

— Господин Журовский предельно ясно высказался по поводу увечья, полученного мадам Вдовиной. Увы, помыслить о продолжении пути в таком состоянии ныне не представляется возможным. Посему я полагаю самым благоразумным для вас — стать моими гостьями, покамест Софья Петровна не будет достаточно крепка для путешествия.

— Вы так добры, Александр Николаевич, — раздался следом мелодичный голос девицы-розы, как мысленно окрестила ее Лиза.

Граф криво улыбнулся.

— Это вовсе не порыв душевной доброты, ma chère mademoiselle Lydie, а дань долгу. Случись такое происшествие в Вешнем, к примеру, вы не преминули бы прийти на помощь…

— Но вы же не приказали отвезти несчастных путешественниц к усадьбе господина Соболева, — возразила Лидия, улыбаясь, отчего на ее щеках возникли две очаровательные ямочки. — Хотя до имения Петра Афанасьевича был равен путь, что и сюда…

Лиза с интересом прислушалась к этим словам, пытаясь понять, что в таком случае толкнуло Дмитриевского доставить женщин в свое имение. И даже испытала легкое разочарование, когда в разговор вмешался Василь:

— Ах, милая Лидия Ивановна, — с легким смешком произнес он. — Вечно вы видите в mon cousin образчик добродетели и милосердия, смущая его тем самым донельзя! Чтобы доставить милых дам в усадьбу Петра Афанасьевича, пришлось бы изыскивать дополнительные сани, а Alexandrе ненавидит пустые хлопоты. Разве не прав я, mon cher?

Дмитриевский отсалютовал кузену бокалом вина, как обычно, иронично улыбаясь, а Лиза почувствовала легкий укол недовольства собственной мимолетной наивностью. Пусть прекрасная Лиди видит в графе благородного рыцаря и романтического героя. Сама же Лиза окончательно удостоверилась, что тот равнодушен ко всем и ко всему, к чему не выразил интереса.

А потом, скрывая удивление под ресницами, взглянула на холодный прищур Василя, которым тот ответил на ироничную улыбку кузена. Никто не удивился произнесенным словам, будто подобные уколы были обыденностью — легкие, но все же неприятные. По крайней мере, Лиза отчего-то почувствовала обиду на Василя за слова, принижающие хозяина. Совсем негоже то, когда ешь и пьешь со стола и живешь под крышей того, кого уколоть пытаешься…

— Знать, вы здесь, mademoiselle Вдовина, надолго? — снова спросила мадам Зубова явно недовольным тоном.

Лиза ее прекрасно понимала: внучка на выданье, красавица из красавиц, а тут под боком у предполагаемого жениха будет иная особа женского пола крутиться. Да еще такое тесное общение — все-таки под одной крышей, пусть и под пристальным наблюдением собственной матери и тетушки графа.

— Как господь рассудит, — уклончиво ответила Лиза. — Пока же признаю, что мы вынуждены задержаться на несколько недель в усадьбе. И весьма благодарны за гостеприимство его сиятельству…

Одна из бровей Дмитриевского взлетела вверх. Лиза не могла этого не заметить, как ни старалась не смотреть в его сторону. Что послужило причиной тому? Слово «вынуждены» или чересчур вежливое обозначение его титула? Понял ли он, что она никогда по своей воле не поддержала бы знакомство с ним? Что даже часа не провела бы подле него, не принуди к тому обстоятельства. Настолько он отчего-то был неприятен ей… и так будоражил сейчас все струны ее души своим присутствием, взглядом своих темных глаз, звуком голоса.

— Знать, так тому и быть, — резко бросил Александр, будто точку поставил в разговоре. Более темы оказанного несчастным путницам гостеприимства за столом не поднимали, заведя беседу об иных предметах. О предстоящем новогоднем бале в имении губернского предводителя, на который, по обыкновению, съедется дворянство со всей округи. О минувшей охоте, неудачно прерванной приближающейся непогодой. О толках и вестях, что дошли из столицы до этих земель вместе с недавно прибывшим из Петербурга Василем. Тот так и сыпал за столом анекдотами из светской жизни, а также рассказами о последних театральных новинках и свежих литературных альманахах.

Лиза украдкой наблюдала за ним и его кузеном, удивляясь тому, насколько разными были родственники. Один — темный волосами и глазами, другой — светлый. Один предпочитал, судя по всему, мрачные тона в платье, другой, безусловно, мог стать подле любого модника столичного, не посрамившись при том ни в единой детали. И оба постоянно привлекали к себе взгляды, были центром всеобщего внимания. Только одному Дмитриевскому для того приходилось постоянно шутить, улыбаться, сыпать комплиментами и поддерживать разговор без устали. А другой Дмитриевский мог откинуться на спинку стула и лениво наблюдать за гостями, изредка вставляя реплики в общий разговор.

И когда один после ужина пел в музыкальном салоне новый романс, упиваясь обращенными к нему взглядами, а другой стоял позади стульев, прислонившись плечом к одной из мраморных колонн, Лиза осознала это еще острее. Даже намеренно держась в тени, граф приковывал к себе взгляды, а его присутствие в комнате было столь ощутимо, что Лиза не могла тому не удивляться. И как остальные гости помимо воли изредка бросала взгляд на него, глядя поверх плеча одного из скрипачей в темноту окна, с досадой понимая, что ловит каждое движение отражения мужчины в черном сюртуке, опиравшегося на белоснежную колонну.

И злилась на себя за это, пытаясь думать только о безупречном голосе Василя, выводящем строки романса. У того был дивный баритон, и в любую иную минуту Лиза от души насладилась бы этим пением. Но не нынче… «Les nerfs[33], — убеждала себя Лиза мысленно, — и только они…» И не смогла сдержать улыбки, когда подумала, что скоро станет схожа с известной ей персоной, не расстающейся ни на минуту с флакончиком успокоительных капель.

А потом застыла в тот же миг, заметив в темном отражении окна направленный на нее взгляд. Прямо глаза в глаза, если ей не почудилось с расстояния, разделявшего ее и Дмитриевского. Он наблюдал за отражением незваной гостьи в стекле окна, без стеснения разглядывая ее, сидящую в первых рядах перед музыкантами. О, как бы хотелось Лизе узнать мысли, которые в ту минуту были в голове хозяина усадьбы! Чтобы наконец-то успокоить нервно колотившееся в груди сердце и не вздрагивать тревожно от неожиданных громких звуков. Как сделала это под очередную усмешку Дмитриевского, когда плавные такты музыки сменили громкие аплодисменты благодарных слушателей.

— Вам понравился новый romance Алябьева, ma chère tantine? — осведомился Василь, приближаясь к креслу Пульхерии Александровны, по пути принимая комплименты и благодарности за доставленное пением удовольствие от других гостей. Но при этом смотрел на Лизу, как та заметила краем глаза, словно надеясь получить и от нее похвалу. И когда она не присоединилась к восторженным словам его тетки, уже напрямую обратился к ней: — А как вам, Лизавета Петровна, сей romance? Вы, верно, уже слыхали его…

— Но не в таком безупречном исполнении, — без излишнего лукавства заметила Лиза, и Василь с таким восторгом в глазах улыбнулся от ее похвалы, что она не могла не улыбнуться в ответ.

— Кто бы мог подумать, что творение Алябьева столь быстро пропутешествует по империи? — от этой реплики неслышно приблизившегося к ним графа у Лизы даже сердце замерло, а краска так и схлынула с лица. — Только-только по Москве да столице разошелся альманах, а уже и Нижегородской губернии по вкусу пришелся…

Промолчать, проигнорировав вопрос в пику непозволительного пренебрежения Дмитриевским правилами bon ton? Или ответить на его явную провокацию, пытаясь унять странную дрожь в голосе под этим насмешливым взглядом? Но пока Лиза размышляла, лакей с легким стуком отворил створки дверей, заставляя графа обернуться.

В салон аккуратно скользнул мужчина в темно-вишневом сюртуке. Он прошел вдоль задних рядов кресел, расставленных для импровизированного концерта, как-то странно склонив голову, словно прячась от лишних взглядов. Но его невозможно было не заметить. Особенно, когда сам Дмитриевский вдруг привлек к нему внимание, перекрывая тихие звуки музыки, которые старательно выводили музыканты:

— Борис! Борис Григорьевич!

И тут же, как по команде, к вошедшему стали поворачиваться головы гостей. Обернулась и Лиза, не в силах сдержать любопытство. Интересно, одна ли она успела подметить мимолетную злость в глазах новоприбывшего гостя оттого, что хозяин обратил на него всеобщее внимание? Впрочем, быть может, ей просто показалось. Ведь тот так широко улыбнулся спешившему к нему навстречу Александру.

— Борис!

Лиза готова была биться на все собственные скудные украшения, что не будь здесь многочисленных глаз, наблюдающих за ними, Дмитриевский бы от души обнял прибывшего мужчину, настолько явной была его радость от встречи. Удивительно для такого закрытого человека, каким она нынче увидела графа.

— За окном будто дьявол метет хвостом… не видать… добрался? … не ждал тебя ранее среды, — донеслось до Лизы, когда та напрягла слух, чтобы расслышать разговор. То, что происходило за ее спиной, было для нее сейчас гораздо интереснее, чем старания домашних музыкантов графа. Ее поразило такое явное благоволение Дмитриевского к этому человеку. Который, как точно знала Лиза, родственником графу отнюдь не являлся.

— Это наш Боренька, — склонилась вдруг к уху Лизы тетка Дмитриевских. При этом ее кудряшки скользнули по щеке Лизы, неприятно кольнув жесткостью туго закрученных на сахарный сироп волос. — Борис Григорьевич знакомец Alexandre еще с тех дней, когда наш мальчик в гвардии служил. Теперь Боренька у нас проживает… он нам скорее сродственник, чем…

Лиза даже покраснела от неловкости — неужто ее интерес к вошедшему мужчине был столь очевиден? Такая промашка с ее стороны! И словно в подтверждение этих опасений, после того, как присутствующие поблагодарили музыкантов вежливыми аплодисментами и стали подниматься с кресел по завершении концерта, Пульхерия Александровна вдруг подвела ее к небольшому мужскому кружку возле камина, который возглавлял граф Дмитриевский.

— Борис Григорьевич, — обратилась женщина к тут же поклонившемуся ей управителю. — Я бы желала представить вам mademoiselle Вдовину, что будет гостить с матерью в Заозерном до Пасхи, je présume[34], волею Божьей. Mademoiselle Lisette, позвольте представить вам Бориса Григорьевича Головнина.

Короткий и вежливый кивок. Прикосновение к руке, которую протянула Лиза, и легкий взмах ресниц в попытке укрыть свои эмоции под взглядами — внимательным графа Дмитриевского и отчего-то недовольным Василя.

— Enchanté.

— Мне приятно вдвойне, mademoiselle Вдовина, — вежливо ответил ей Головнин, кланяясь повторно. Но в голосе, который произнес положенные случаю слова, не только его собеседница заметила мягкие нотки симпатии. И помимо воли, Лиза уносила с собой воспоминание об этом голосе, покидая салон и направляясь к покоям, в которых заждалась ее прихода мадам Вдовина. Она пыталась не думать о том, но мыслями то и дело возвращалась к этому мигу.

Короткое пожатие руки и мягкость голоса, отразившаяся на мимолетное мгновение в устремленных на нее глазах. И ей очень хотелось нынче убедить себя, что это было не лукавое плутовство, которое она чувствовала подсознательно в поведении Василя, и не столь нервирующая ее холодная отстраненность графа.

— Eh bien![35] — нетерпеливо протянула в сторону Лизы руку мадам Вдовина, едва та перешагнула порог отведенных им покоев, вынуждая подойти ближе к постели, в которой она пыталась читать при свете свечей. — Вы задержались, однако, ma chère, я чуть не умерла от любопытства, ожидая вашего возвращения.

— После ужина давали небольшой концерт, — объяснила Лиза свое позднее возвращение. — Василий Андреевич пел, а затем исполнили Моцарта на струнных и клавикордах… Изумительное исполнение! Вы бы непременно одобрили, мадам.

— Вы испытываете мое терпение, Лизхен, — строго проговорила Софья Петровна, поджимая губы, и Лиза поняла, что более лукавить нельзя. — Я слыхала, подъехал кто-то к парадному. Стряслось ли что? Кто прибыл?

— Господин Головнин, мадам, Борис Григорьевич. Пульхерия Александровна представила меня ему нынче. Он главный управитель у его сиятельства. Как я поняла, из дворян.

— Из бывших гвардейских? — мать спрашивала скорее из женского любопытства, чем из интереса. — Или армии инвалид?

— По летам не выходит ему инвалидом быть, — пояснила Лиза. — Едва ли старше его сиятельства. Пульхерия Александровна сказала только, что с Дмитриевскими связан он со времени, когда его сиятельство в столице служил.

Мадам Вдовина знаком показала, что ей достаточно сведений о Борисе. Лиза даже не удивилась — она с самого начала разговора знала, что мать пропустит мимо ушей известия о Головнине. Не того уровня персона. Софью Петровну интересовали гости графа, а более всего — его собственная персона. Впрочем, разве была в том хотя бы толика удивительного?

— Ручаюсь, мадам, толка не выйдет, — смело заметила Лиза в финале своего рассказа о вечере, вспоминая внимательные взгляды хозяина усадьбы и его холодные глаза. И тут же заслужила недовольный взгляд матери. Но прежде чем та успела ей возразить, добавила: — Готова биться об заклад, что его сиятельство и думать забыл обо мне, едва я, попрощавшись, переступила порог салона.

И удивилась бы без меры, ничуть не кривя душой, своей ошибке. Потому что, удалившись в курительную, трое мужчин говорили именно о ней, и не только происшествие, случившееся на землях Дмитриевского, было тому причиной.

— Что ты скажешь, Борис? — Василь расслабленно завалился на диван с высокой спинкой, ничуть не думая о том, что может испачкать обивку подошвами башмаков. Он с явным удовольствием отхлебнул из бокала, расплескав изрядное количество вина на ковер.

— Что скажу? Не понимаю, о чем ты, — Борис отошел к камину, протягивая ладони к огню, яростно пожиравшему поленья. У него всегда мерзли руки, а в эту холодную пору — тем паче.

— О барышне, что волею небес оказалась в логове страшного зверя, как в той французской сказке.

— Пристало ли говорить о ней в подобном тоне и при подобных… — Борис обвел рукой курительную, которая постепенно наполнялась запахом табака. Медленно вился тонкой струйкой дымок, выпущенный из ноздрей человека, который молча наблюдал за ними, развернув кресло в тени угла комнаты.

— Ранее ты не смущался обстоятельствами, Борис. Не иначе что изменилось, — с сарказмом заметил Василь. Поднявшись с места, он в несколько неровных шагов подошел к Головнину почти вплотную и легонько ткнул того пальцем в жилет. — Но только en dedans, n’est ce pas?[36]

— Я попросил бы вас… — Борис едва ли не сквозь зубы процедил эту фразу, отводя от себя резким движением руку нахала. При этом вино в бокале резко выплеснулось под ноги мужчинам, оставляя на белоснежной рубашке Василя кроваво-красное пятно.

— А иначе? — осведомился тот, разозлившись не на шутку при виде испорченного тонкого полотна.

Борис не выдержал первым. Отвел взгляд, а после и вовсе отошел в сторону от изрядно захмелевшего кузена Дмитриевского. Подобная сцена была не в новинку никому из присутствовавших в курительной. И со временем только Василь, ничуть не стеснявшийся в выражении своей неприязни к Головнину, серьезно воспринимал происходящее. И видит бог, его изрядно злило, что так происходит. Что и grand cousin, и этот выскочка Головнин ведут себя с ним, будто он последний несмышленыш…

— C’est étonnant![37] — воскликнул Василь, старательно глядя на оставшееся вино в своем бокале. — Приметил ли ты, Борис, сходство? Я отчетливо разглядел за ужином, когда она заняла место напротив…

— Не понимаю, о чем ты, — откликнулся Борис, хотя превосходно знал ответ. Он даже взглядом боялся коснуться Александра в этот миг, когда Василь спьяну ступил на столь шаткий мостик.

— А ты, Alexandre? — не унимался Василь, как и любой человек под хмелем, лишенный чувства опасности. — Ты его приметил? Определенно приметил. Недаром столь часто обращался взглядом к нашей гостье. Она ведь чем-то схожа с…

— Je te conseille de te reposer, mon cher cousin[38], — не вынимая мундштука изо рта, проговорил Александр, казавшийся таким безмятежно-расслабленным в эту минуту. Но и Борис, и Василь без особого труда расслышали твердость стали, которую до поры Дмитриевский скрывал в голосе.

Холод стали был и в глазах, прямой взгляд которых Василь не выдержал и минуты — отвернулся к огню. В такие моменты даже у него дрожь пробегала по спине. Прославленный взгляд Дмитриевского…

— Вынужден тебя разочаровать, mon cher cousin, — проговорил спустя минуту Александр, медленно выпустив вверх струйку табачного дыма. — Ни единой схожей черты. Ни в чем. Лишь на первый, да притом неверный, взгляд можно подумать о сходстве. И я попросил бы тебя, mon cher, более не говорить о том. Никогда боле.

Мужчины действительно не говорили о гостье в остаток вечера и половину ночи, что провели вместе в курительной. Беседовали о положении дел в отдаленных имениях в Черниговской губернии, откуда прибыл Борис, о минувшей охоте, о прочитанных книгах, о карабинах, что недавно доставили Александру.

Только не о тех, чьи имена и лица так и витали в воздухе над ними незримыми тенями в полумраке курительной. Одна из них, положив ладонь под щеку, с разметавшимися из-под чепца волосами спала в одной из комнат усадебного дома. А другая ушла почти семь лет и зим назад, оставшись только неясной памятью и потускневшими от времени красками на холсте портрета.

Глава 3

Утро встретило Лизу золотистой россыпью солнечных лучей, пробивающихся сквозь затянутые морозным узором окна. Проснувшись, она недолго лежала в мягкой и теплой постели, хотя уютное местечко под одеялом из лебяжьего пуха так и манило спрятаться поглубже, укрыться от окружающего мира с его тревогами и напастями. И не думать о трудностях, которые только множились день ото дня, о той ноше, что лежала на ее хрупких плечах с недавних пор.

Приоткрыв дверь, в покои бесшумно шагнула прислуживавшая прошлым вечером горничная. Она направилась к печке, в которой уже догорали поленья, но испуганно схватилась за грудь, когда между занавесями полога появилось лицо Лизы.

— Ох ты, Богородица! — спешно перекрестилась девка, повернувшись по привычке к правому углу, пустому в господской спальне.

— Испугала я тебя? Прости, милая, — Лиза зябко поежилась от непривычной после теплой постели прохлады в комнате.

Та робко кивнула в ответ, еще не решив, как стоит себя вести с этими нежданными гостьями, в услужение к которым ее приставили. «Вестимо, за господами ходить все легче, чем по всему дому усадебному хлопотать. А с другой стороны, — думала она, старательно раздувая огонь в печи, — велика ли честь? Судя по побитым углам сундуков дорожных да по отсутствию прислуги, едва ли они из тех, что оставят при отъезде подарочек или денежку»

— Как имя-то твое? — обратилась к ней барышня, все еще не решаясь ступить босой ногой на холодный пол. Само очарование — растрепанные локоны из-под кружевных оборок чепца, ясные голубые глаза, она сидела в постели, притянув колени к груди, натянув полотно сорочки так сильно — того и гляди лопнет.

— Ириной кличут, — пробормотала горничная, снова отворачиваясь от барышни к огню, жадно поглощавшему подброшенные тонкие поленья.

Она уже приготовилась к тому, что девица начнет выспрашивать про барина или, что бывало реже, про его кузена, но та ее удивила. Вдруг спрыгнула с постели и, пробежавшись на цыпочках, стараясь не касаться лишний раз ступнями холодного пола, с шумом раздвинула тяжелые занавеси на окне, впуская в комнату яркий солнечный свет.

— Утро-то какое дивное, Ирина! — Лиза развела руки в стороны, словно хотела обнять солнце, что пробивалось лучами через голые ветви парковых деревьев в нескольких десятках шагов от дома и щедро заливало светом всю округу. — Что maman, не ведаешь? Пробудилась ли?

И оглянувшись через плечо на Ирину, радостно улыбнулась, когда та сказала, что все господа изволят почивать, по крайней мере, прислуге еще никто не звонил.

— Вчерась, небось, позднехонько разошлись по покоям-то, — вдруг разговорилась Ирина, подливая из кувшина воду в подставленные над фарфоровым тазиком руки Лизы. Наверное, ее расположила к барышне эта детская непосредственность, с которой та взвизгивала, когда холодная вода попадала при умывании на обнаженную кожу груди и плеч. Или личико гостьи, которое было такое… «чисто ангельское», как сказал один из выжлятников за ужином в черной кухне.

— Не думаю, что кто-то из господ до полудня пробудится, барышня, — говорила Ирина, помогая Лизе натянуть поверх свежей сорочки и туго затянутого корсета утреннее платье из кремового муслина, украшенное белыми вышитыми цветочками и широкими буфами рукавов у локтей. — Уж на то и господа, чтобы почивать…

«Уж я-то точнехонько нежилась бы в постели до полудня, а то и до трех часов, как частенько позволяет себе Василь Андреич, — думала горничная, аккуратно расчесывая спутанные со сна волосы барышни. — А эта-то подскочила, будто ей хлопотать весь день до вечерней зари…»

— Только Александр Никола… — она хотела сказать, что хозяин привык за годы, прожитые в деревне, вставать с постели с первыми лучами рассветными, но барышня вдруг помрачнела и резко оборвала ее, заметив, что «негоже-де сплетничать».

Ирина и замолкла обиженно, ругая себя, что поддалась очарованию девушки и слишком уж разоткровенничалась с ней. Хорошо хоть не успела за утренними хлопотами много наговорить, отвлекаясь на многочисленные крючки и шнурки, на заколки и шпильки.

Лиза же, заметив поджатые губы и тихое сопение горничной, сразу почувствовала себя виноватой. И эта вина, как обыкновенно бывало, стала давить на сердце, нашла тучей на ее настроение в это солнечное утро. Потому, уходя из покоев, торопясь в малую столовую, где сервировали нехитрый завтрак для ранних птах из господ, она достала из своего небольшого ларчика атласную ленту, что купила прошлым летом на ярмарке.

— Возьми, милая, — протянула Ирине, принявшейся застилать постель. — И не сердись на меня… коли обиду нанесла, так не со зла…

И вышла с прежней легкостью на душе, получив в ответ смущенную улыбку девушки, явно не ожидавшей подарка. Оттого и едва ли не пела что-то себе под нос, стараясь не улыбаться строгим на вид, высоким лакеям, что попадались навстречу в узком коридоре, ведущем из жилых покоев. Они так забавно жались к стенам, словно боялись даже ненароком коснуться хотя бы подола или буфов на рукавах ее платья…

А выйдя в анфиладу комнат, ведущую к малой столовой, Лиза не могла не залюбоваться светом, льющимся из окон через полупрозрачные занавеси. На легкой ткани, как и на снежном полотне, раскинувшемся возле дома, мелькали разноцветные искорки от солнечных лучей. Точно такие же украсили пышные белоснежные наряды деревьев и кустарников. Бушевавшая прошлой ночью метель отступила, оставляя сущее великолепие… истинную благодать….

Лиза была настолько поглощена красотой за окном и своими эмоциями, что, ступив в распахнутые двери столовой, не сразу заметила, что в комнате не одна. Только когда звякнула вилка, неловко стукнувшись о тарелку, она вдруг увидела Александра, сидевшего во главе пустого стола и наблюдающего за ее сияющим лицом со странным интересом в глазах.

— О, c’est vous[39]… — произнесла Лиза полувопросительно, не сумев скрыть удивления, отразившегося в голосе. Черные брови тут же взлетели вверх, а уголок рта изогнулся, вызывая в ней волну странного смятения.

— Bonjour, mademoiselle Вдовина, — голос был мягок, но легкие нотки иронии, не укрывшиеся от уха Лизы, свели на нет всю кажущуюся изначально приветливость. — Разве вы ожидали увидеть кого-то иного в этом доме?

— Bonjour, monsieur. К стыду своему, вынуждена признать, что не ожидала увидеть ни единой персоны в столь ранний час. Мне сказали… — и смолкла, боясь показаться невоспитанной и чересчур любопытной. Но замолчала все же слишком поздно — Дмитриевский опустил взгляд на булку, на которую в тот момент намазывал масло, однако уголок рта по-прежнему выдавал насмешку над ее интересом к его персоне.

«Столь привычно, должно быть, для него, — рассердилась Лиза и на себя за смятение и неловкость, которые ощущала в его присутствии, и на него — за нарочитое пренебрежение правилами bon ton и за насмешку над ней. — Ужасный, ужаснейший человек!»

Александр вдруг резко поднялся из-за стола, едва она только позволила себе эту мысль, и в несколько шагов подошел к ней, по-прежнему стоявшей у порога. Лиза с трудом заставила себя не отступить даже на шаг, хотя сердце от испуга стучало в груди, словно от быстрого бега.

— Прошу меня простить, я пренебрег манерами, — он протянул в ее сторону согнутую в локте руку. — Я привык завтракать в одиночестве, а потому несколько забылся нынче…

Лиза взглянула на лакея, замершего за стулом графа, готового служить тому в любой момент, а еще подумала о лакее, что стоял у нее за спиной. И тут же вспомнила, как при ней говорили почти то же самое, как она сама когда-то была такой же незаметной. Да и стала ли нынче иной?..

— Ежели вы опасаетесь за свое честное имя, то двери столовой будут открыты настежь, — ее взгляд на лакея Дмитриевский истолковал совсем иначе. — Кроме того, мы можем кликнуть из соседней буфетной еще людей. И тогда никто не посмеет упрекнуть вас ни в чем. Или же прикажем подать завтрак в ваши покои.

Если бы Лиза пошла на поводу одной своей половины, что твердила о правилах приличия и о том, какова репутация человека, предлагающего ей сейчас руку, то, несомненно, развернулась бы, предварительно извинившись, и вернулась в свои покои. Там бы ей сервировали легкий завтрак, который она бы разделила с матерью. И это было бы самым благоразумным в ее положении.

Но вторая половина настойчиво напоминала о том, что говорила ей прошлой ночью мадам Вдовина. И о том, что они все-таки не останутся наедине в этой комнате, а значит, ничего угрожающего ее репутации случиться никак не должно.

И она положила пальцы на рукав его сюртука, стараясь при этом не коснуться руки. Сама себе боясь признаться, что хочет этого. И поспешно отвела взгляд к окну, чтобы граф не догадался о том; настолько проницательными показались Лизе его темные глаза, когда он был так близко. Но пейзаж за окном уже не приносил былого восторга в душу. Он уступил место странным чувствам, которые так пугали сейчас Лизу, переполнив с пят до головы под белой кружевной лентой, удерживающей ее локоны.

За трапезой говорили мало. Дмитриевский почти не обращал на Лизу внимания, сосредоточившись на еде, а у нее не было ни малейшего желания привлекать его, несмотря на все наставления матери. И ей отчего-то казалось, что он не расположен к ней, что смеется на ней и ее утренним восторгом, который успел заметить в глазах.

— Удивительно, — вдруг проговорил Александр. «Ах, лучше бы он постоянно молчал!» — не могла не подумать Лиза при этом. Ведь когда он обращался к ней, то устремлял взгляд прямо на нее, и она ощущала странную неловкость. — Вы восхищались видом за окном… Я уже успел позабыть, что простой вид из окна способен привести кого-либо в восторг.

— А как давно вы смотрели на этот вид и видели его? — Лиза понимала, что вопрос прозвучал чересчур недружелюбно, но даже не постаралась его смягчить. Чем далее они будут друг от друга, чем холоднее друг с другом, тем только лучше.

— Vous avez raison[40], — и снова усмешка искривила губы ее собеседника. — Истинный дар смотреть и видеть. Увы, боюсь, я этим даром обделен. По крайней мере, касательно вида за окном.

— А касательно человеческого существа? — не удержалась Лиза, памятуя об игнорировании графом прислуги, как это свойственно было его положению и состоянию.

— Вижу ли людей? — выгнулась удивленно одна из бровей. А потом взгляд вдруг стал колючим, когда он в упор посмотрел на нее сквозь прищур глаз. У Лизы даже холодок пробежал по спине от этого взгляда, и в тот момент она как никогда за эти два дня обрадовалась появлению в столовой новых лиц.

Первым, недовольно хмурясь, вошел Василь, за ним появились Зубовы — бабушка Варвара Алексеевна с Лидией, той самой барышней, что привлекла внимание Лизы еще на охоте, и дополнил компанию за завтраком Головнин, открытой улыбкой и легким пожатием ее маленькой ручки поприветствовавший Лизу. Она думала, что Борис займет место подле нее, но он предпочел сесть за противоположный край, поближе к торцу стола, где уже завершал трапезу Дмитриевский, отпивая маленькими глотками обжигающе горячий кофе.

Разговор за столом и после не потек неспешной рекой, а еле вился, как пересыхающий по летней поре ручеек. Василь был хмур, но старался, по обыкновению, завладеть всеобщим вниманием. Его помятое лицо выдавало, что давешняя ночь завершилась для него лишь несколько часов назад. И, судя по тому, как он морщился от яркого солнечного света, когда поворачивался к Лизе, молодого человека мучила нещадная головная боль.

Барышня Лидия Зубова тоже хмурила свой лобик, явно недовольная ранним подъемом, за что и получила тихий выговор от бабушки. Та же то и дело косилась на Лизу, поджимая губы, и девушка без особого труда читала мысли, что владели нынче ее соседкой по столу. «Наедине с мужчиной, пусть и при открытых дверях… Что же будет далее, когда разъедутся гости из Заозерного? Эдак, точнехонько уведут намеченное лицо для марьяжных планов. Да прямо из-под носа… Нелепица! И принесла же нелегкая!»

Ах, как же хотелось ответить Лизе на эти мысли своей соседки! Заверить ту, что она бы с радостью никогда не переступала порога этого дома, но воля Господня — все исключительно по ней творится… А потом одернула себя. Нет, не Господа то воля, не Его…

В какой-то момент Лиза заметила на своем лице пристальный взгляд Бориса, который, казалось, даже о завтраке забыл, наблюдая за ней. И выпрямилась резко, боясь, что ее собственные мысли могли быть открыты так же, как и мысли Зубовой-старшей. Но взгляд не сразу отвела от этих внимательных глаз, задержала на несколько коротких мгновений, которые не могли остаться незамеченными для остальных. И Василь, и Александр не оставили без внимания этот обмен взорами через стол. Но если Александр даже бровью не повел, то первый раздраженным жестом бросил нож, который тихо звякнул, ударившись о тарелку.

Лиза вздрогнула от резкого звука и только тогда быстро отвела взгляд, смущаясь допущенной оплошности. А еще больше — от взгляда темных глаз, которые подметили румянец, выступивший на ее щеках, и мелкую дрожь ладоней. Интересно, догадывается ли этот несносный человек, что намеренно не отводит взора от ее склоненной головы, почему ее сердце так бьется сейчас в груди? И почему ей так хочется провалиться сквозь пол столовой, лишь бы скрыться от этих глаз…

— Ah voilà![41] — с легким присвистом проговорил Василь, бросая раздраженный взгляд на Бориса, который ответил ему злостью, полыхнувшей в глазах. А потом повернулся к кузену, словно говоря всем своим видом: «Видал, что творится-то? А давеча меня и слушать не стали…» Но тут же погасил свою ироничную улыбку, когда Александр, мельком взглянув на него, бросил на стол скомканную салфетку и поднялся из-за стола.

— Pardonnez-moi,s'il vous plait, madam, mesdemoiselles[42], — он коротко кивнул сидящим за столом дамам. — Я бы хотел выехать после завтрака, покамест солнце. Может статься, увижу нынче, в это восхитительное утро, чего не видал ранее…

Лиза снова ощутила приступ невыносимого желания провалиться сквозь пол. И одновременно то, чего никогда ранее не ощущала прежде, — жгучее желание ударить графа. С такой силой, чтобы заболела ладонь, а на месте удара остался ярко-красный след. А потом взглянула на него и поняла, что он отлично знает, какие бурные эмоции вызвала в ней его реплика. Жаль, что его лицо не так открыто, как ее собственное, чтобы можно было прочитать мысли, скрывающиеся за хитрым прищуром глаз. «Un terrible homme! Marionnettiste[43], привыкший дергать за нити марионеточных кукол, которые полностью в его власти. Даже свободные от крепости люди… даже дворяне…»

— Мы ведь непременно увидим вас, Александр Николаевич, на бале новогоднем у Якова Степановича? — обратилась тем временем к Дмитриевскому Лидия. В ее глазах, устремленных на графа, читалась невысказанная просьба подтвердить его присутствие в доме губернского предводителя в последний день уходящего года.

И Лиза вдруг задумалась о том, что же на самом деле испытывает Лидия к этому ужасному человеку. Здесь было не просто желание стать хозяйкой большого дома и иной собственности Дмитриевского, носить фамильные драгоценности и присоединить к имени графский титул. Этот свет, которым могут сиять глаза исключительно влюбленной особы, был когда-то знаком Лизе. В ней тоже когда-то горел огонь, который, нет-нет, да напоминал о себе ярким и нежданным всполохом.

Лидия любила. Но, увы, судя по выражению лица Дмитриевского, ее чувствам не суждено было получить ответа. Очередная забавляющая графа марионетка, иногда вызывающая сочувствие, но чаще, Лиза готова биться об заклад, — усмешку над своей любовью.

— Helas-helas[44], Лидия Ивановна, — Дмитриевский все же пожал протянутую в его сторону барышней Зубовой руку. Хотя в его глазах ясно читалось некоторое замешательство от неожиданного для всех сидящих за столом поступка Лидии. — У меня в имении гости… я не волен оставить их ныне ради собственного развлечения…

— Вы могли бы разделить с ними честь приглашения на празднество! — запальчиво сказала Лиди (это имя, по мнению Лизы, более подходило к утонченной наружности и пленительной грации, которой дышало каждое движение Зубовой-младшей). А потом повернулась к бабушке, словно говоря своим видом: «Отменно я придумала, верно?»

— Уверена, что mademoiselle Вдовина будет только рада посетить бал, — поддержала ее Варвара Алексеевна, впрочем, без явного восторга. Тот же «восторг» от предложения Лиди отразился и на лице графа, который явно не горел желанием ехать на бал к губернскому предводителю и с удовольствием сослался на вескую причину не делать этого.

— У Якова Степановича прекрасная зала, отменные музыканты… а уж мороженое, сбитое на сливках, и подавно нигде не отведать более! А подают его с фруктами, которые любезно присылает наш уважаемый Александр Николаевич. В дом Якова Степановича съезжается вся округа, а бывает — и из Москвы могут пожаловать! — между тем со значительным видом поведала Зубова-старшая, аккуратно разрезая на тарелке кусок холодного мяса на мелкие кусочки.

Судя по всему, теперь ее целью было непременно убедить Лизу поехать на губернский новогодний бал. Но девушка ясно слышала в ее голосе, что та с превеликим удовольствием приказала бы запрячь сани да отправить ее с матерью вон из дома при первой же возможности. И заметив усмешку в темных глазах Александра, Лиза поняла, что для него желание Варвары Алексеевны тоже не было тайной.

А потом Дмитриевский взглянул прямо в глаза Лизы поверх аккуратно причесанной светлой головы Лиди. «Откажитесь!» — читался приказ в глубине темных глаз. И на миг ей даже захотелось поддаться этой магической власти, когда их взгляды встретились. Особенно, когда линия рта мужчины вдруг смягчилась едва уловимой улыбкой, когда ей показалось, что его глаза могут быть такими…

«Он играет с тобой, — вдруг тревожно закричал разум. — Играет, как обычно это делает с окружающими, подчиняя своей власти» У Лизы было вчера довольно времени за ужином, чтобы наблюдать эту игру. С ним соглашались даже самые яростные спорщики. Ему уступали, перед ним склонялись…

Но только не она! Из неожиданного желания воспротивиться, чего Лиза ранее за собой не отмечала, будучи воспитанной в покорности воле старших. Или чтобы показать, что она не такая, как остальные, что не станет склоняться перед ним. Причина была неясна даже самой Лизе. Тем не менее ее губы раздвинулись в очаровательную улыбку, а в глазах вспыхнул горячий интерес к словам Зубовой-старшей. Словно желая ничего не упустить, она даже чуть склонилась к своей соседке.

— Увеселения отменные, скажу я вам, — продолжала Варвара Алексеевна, в подтверждение своим словам энергично кивнув, отчего перья на ее тюрбане угрожающе качнулись в сторону Лизы. — Бывает, что зовет Яков Степанович актеров из Москвы — русских аль иноземных. И феерию в парке устраивает. Убеждена — вы не пожалеете, что поприсутствовали!

Решив, что уже довольно подразнила Дмитриевского, явно раздосадованного вспыхнувшей во взоре Лидии надеждой увидеть его на бале, Лиза покачала головой, стараясь выглядеть огорченной.

— Боюсь, что madam ma mere не сможет разделить с его сиятельством удовольствие от визита на празднество. А мне без маменьки выезжать никак не должно…

— О, этот вопрос может быть с легкостью решен, коли у вас есть желание на то! — так категорично заявила Варвара Алексеевна, что Лизе оставалось только удивленно воззриться… но не на нее, а почему-то на Александра, который внимательно наблюдал за ними с высоты своего роста. — Я могла бы стать вашим patronage, ma chère mademoiselle. Ежели ваша матушка позволит…

Наверное, ужас перед предстоящим для нее испытанием отразился в глазах Лизы прежде, чем она успела опустить ресницы. А иначе почему дернулся в усмешке уголок рта Дмитриевского, снова вдруг оказавшегося с ней на равных в их невидимой борьбе?

— Мы должны всенепременно после завтрака обсудить с мадам Вдовиной эту прелестную задумку! — мадам Зубовой следовало командовать полками, судя по той решимости, что звучала в ее голосе. — Bien sûr[45], удобнее было бы и для вас, и для нас с Лиди, коли б вы поехали на бал прямехонько от нас, из Вешнего. Это было бы просто замечательно! Я полагаю, madam votre mere не была бы против того, чтобы вы погостили у нас в Вешнем до кануна года нового. До полудня и выедем, коли бог даст!

Как все могло так перевернуться? Еще мгновение назад Лиза даже не думала, что над ней нависнет угроза переезда из одного имения в другое, пусть и на несколько дней. Воистину, в мудрости мадам Зубовой не откажешь. Лиза ясно видела цель этого наилюбезнейшего предложения.

А еще она даже представить не могла, что возьмет в мадам Вдовиной верх: желание, чтобы Лиза поехала на бал к губернскому предводителю, или столь неугодный для нее отъезд из Заозерного, а значит, и от графа Дмитриевского. Отменная дилемма для maman. И повод снова выказать свое недовольство Лизе, коря за несдержанность и длинный язык, который мадам Вдовина неоднократно советовала ей придержать при себе.

— Ваш язык, Лизхен, еще принесет вам немало горьких мгновений, помяните слово мое, — любила повторять Софья Петровна.

А Лиза только беспечно улыбалась на эту реплику, ставшую такой привычной за последнее время. И вот настал день, когда она поневоле признавала ее правоту…

— Не думаю, что будет разумно разлучать мать с дочерью на столь долгий срок, да еще учитывая обстоятельства минувшего дня. Дочерний долг быть при матери, — неожиданно вмешался в разговор Василь, от которого никто не ожидал подобного умозаключения. — И все же можем ли мы лишать mademoiselle Вдовину удовольствия побывать на бале у достопочтенного Якова Степановича? Значит, суть дела только в том, чтобы найти щит для честного имени mademoiselle от теней наших с Alexandre имен? Быть может, tantine могла бы помочь нам в решении столь непростого вопроса, как делает это ныне в Заозерном? Что ты скажешь, mon cher cousin?

— Très bien![46] — проговорила мадам Зубова, хотя опущенные уголки губ едва ли подтверждали истинность этого восклицания.

— Ежели будет на то воля Пульхерии Александровны, — проговорил Александр, снова кланяясь, чтобы наконец-то выйти вон из столовой и выехать из дома.

И Лиза ощутила даже некий холодок при его словах. Каким-то шестым чувством она поняла, что Дмитриевский недоволен, и оставалось только гадать чем именно — ее возможной поездкой на бал к губернскому предводителю или его собственной.

После того, как граф вышел из столовой, остальные поспешили, как казалось со стороны, быстрее разделаться с трапезой и тоже покинуть комнату. Лиза сперва намеревалась вернуться в свои покои, где в ожидании утренних новостей, верно, уже томилась мадам Вдовина. Любопытная по натуре, Софья Петровна невыносимо страдала оттого, что ближайшие несколько недель придется провести в стенах отведенной ей комнаты. Но в постоянном присутствии Лизы, как она заявила поспешно, вовсе не нужды.

— Вы вольны, ma fillette, в своих желаниях. Вам нет нужды сидеть подле меня ежечасно в душных покоях, — заверила Софья Петровна дочь прошлой ночью. — Говорят, у Дмитриевского удивительной красоты цветы в оранжерее… Его отец, а затем младший брат-покойник весьма увлекались садоводством, и растения в Заозерное привозили со всех концов света. Вам, определенно, стоит на это взглянуть. Быть может, граф мог бы… разумеется, в присутствии его тетушки.

О, как же будет разочарована мать явным нежеланием Дмитриевского быть любезным хозяином! Нет, разумеется, за каждым Лизиным движением следили глаза, а каждую просьбу бросились бы тут же выполнять… Но все это было совсем не то, что так тщательно планировала прошлым вечером мадам Вдовина.

Хотя одного из Дмитриевских Лиза явно заинтересовала. Как она подозревала, не своей наружностью или иными свойствами, а исключительно тем, что была новым лицом среди известных ему особ женского пола. Лизе доводилось видеть на балах подобных молодых людей — всегда одетых с иголочки, готовых приволокнуться не столько из чувств, сколько репутации ради. Именно против таких неизменно и велись беседы перед теми редкими выездами, что случились до этого момента в жизни Лизы.

— Позволите ли вы проводить вас? — одновременно с ней вышел из столовой Василь, прекрасно зная, что она ответит отказом на его предложение. И получив ожидаемое, он вдруг неожиданно для Лизы протянул руку в ее сторону, заставляя ее сердце скакнуть в груди высоко, едва ли не к самому горлу.

— Vous permettez![47] — она так резко отшатнулась от него, что едва не упала. Испуганно распахнула глаза, желая слиться сейчас со стеной, к которой отступила и прижалась лопатками.

В комнате стало так тихо, что было слышно редкое звяканье приборов о фарфор из столовой, где лакеи под присмотром буфетчика прибирали стол. Интересно, что будет, если Лиза кликнет их сейчас? И отчего она замешкалась всего на миг, пытаясь удержать соскользнувшую с ноги туфельку, у которой развязалась лента? Отчего не окликнула Зубовых, что спешно удалились от нее, будто от заразной?

— Вы позволяете себе вольности, сударь! — Лиза выровняла дыхание и смело подняла голову, чтобы встретить взгляд стоявшего напротив мужчины. — Мы не равны ни по чину, ни по положению, но я запрещаю вам поступать в отношении меня подобным образом. В столице вы вольны брать за руку без позволения на то, как свыклись, вестимо, но я прошу вас впредь не позволять себе… Ни словом, ни поступком!

Глаза Василя подернулись какой-то странной дымкой, за которой Лиза тщетно пыталась угадать его мысли. После чего он подчеркнуто вежливо поклонился.

— Я приношу свои глубочайшие извинения, коли доставил вам огорчение или тем паче — нанес обиду. Не было такого умысла. Лишь ослепление вашим прелестным ликом. Ежели позволите, я бы все сделал, чтобы загладить мою вину перед вами, mademoiselle Lisette.

— Mademoiselle Вдовина, — поправила его Лиза, всем своим видом говоря: «Не забывайте о границах!» — Или Лизавета Петровна, s'il vous plaît[48].

При этих словах Василь усмехнулся, одновременно и похожей, и такой отличной улыбкой, уже так хорошо знакомой Лизе. «Нет, — подумала она, — не такая улыбка у кузена его сиятельства. Нет в ней чего-то, что заставляет постоянно возвращаться взглядом к губам. Или чего-то, что заставляет вспыхивать, как огонь…»

— Прошу вас, — Василь с легким поклоном отступил в сторону, всем видом показывая почтение к ней, по-прежнему прижимавшейся спиной к шелку, которым были обиты стены комнаты. Почтение, казавшееся совсем иным при той иронии, что звучала в голосе мужчины. А потом оба повернулись на звук открывшихся дверей из соседнего салона и взглянули на лакея, от неожиданности застывшего на пороге.

— Чего тебе? — грубо бросил Василь, не скрывая своего раздражения.

— Его сиятельство приказали за барышней ходить, — проговорил лакей, склоняя голову в подобострастном поклоне. — Опасаются, что заплутает в доме, коли интерес проснется к тому. Аль в парке… За ней ходить приставлен, коли воля ее на то будет. Покамест не отошлет прочь.

— А вот и ваш провожатый, Лизавета Петровна, — проговорил Василь, отступая еще на несколько шагов. — За сим прошу простить меня — разрешите откланяться…

Он резкими шагами вернулся в столовую, где нетерпеливо бросил буфетчику: «Бордоского подай! Да побыстрее!» А Лиза, сжимая похолодевшие, несмотря на тепло комнат, ладони, направилась к лакею, ожидавшему ее в дверях.

Впервые она была так смела в своих словах и действиях, поступив, как велели ей разум и сердце. Впервые позволила себе говорить то, что действительно думала, а не скрывать свои мысли и чувства за тенью ресниц, опуская взор. Удивительное чувство!

Возвращаться в покои к матери Лизе совсем не хотелось. Потому что в этом случае чувство легкости и маленького триумфа, которое сейчас распирало грудь, могло быть довольно быстро разрушено под гнетом нравоучений и упреков.

— Любезный, я видела здесь бельведер. Возможно ль глянуть на Заозерное с той высоты? — решение пришло в голову совсем неожиданно.

Лакей поклонился девушке и пропустил ее вперед, а сам пошел неслышно позади, при необходимости подсказывая путь до лестницы к бельведеру.

Вначале подъем был широк, а ступени достаточно низки, и Лиза легко поднималась, не чувствуя никакого затруднения. Последний же пролет оказался крутым, со ступенями повыше, и у нее даже дыхание сбилось, когда она наконец-то ступила в круглое помещение с высокими окнами, через которые солнце, стоявшее над усадьбой, щедро разливало свои лучи. Но тут же выровнять дыхание не сумела, стояла, совсем позабыв дышать, зачарованная видом, открывавшимся ей с высоты.

Белая гладь, которой покрыла метель за ночь и парк, и поля, что виднелись слева от длинной аллеи, ведущей к воротам усадебным, и полоса леса вдали. И одинокий всадник как темное чужеродное пятно на этой ослепительной белизне зимы…

Лиза шагнула к окну и приложила ладонь к холодному стеклу, закрывая всадника, скачущего по широкой аллее прочь от дома, словно стирая его из великолепной картины зимнего утра. Но он вскоре вновь появился на ней из-под кончиков ее пальцев. «Его так просто не убрать, как бы ни желалось того», — с усмешкой подумала Лиза.

Позади тихонько кашлянул лакей, что стоял у балюстрады в ожидании ее дальнейших распоряжений. Забывшая в тот миг о чужом присутствии за спиной, девушка с легким недоумением оглянулась на своего провожатого, который тут же поклонился ей, опустив глаза в пол. Провожатого или все-таки надзирателя?..

Лиза вспомнила внимательные взгляды Дмитриевского, когда она отвечала прошлым вечером на расспросы гостей имения. Его редкие фразы, обращенные к ней. В чем он мог заподозрить двух одиноких спутниц, минующих его земли по пути из Нижнего Новгорода в столицу? Несчастных и обделенных судьбой женщин, у которых не осталось иного пути, как ловить удачу за хвост среди блеска и великолепия Петербурга. Тех, кто был никем в сравнении с его властью, его богатством и его положением…

Лиза наблюдала за всадником, пока тот не скрылся из вида. А потом, не оборачиваясь к лакею, бросила:

— Ступай вон! Одна побыть желаю…

Она ожидала возражений или настойчивого молчаливого присутствия. Была уверена, что слова, которыми сопроводил свое распоряжение Дмитриевский, были сказаны лишь для вида и только. Потому сильно удивилась, когда спустя время обернулась к лестничной балюстраде и обнаружила, что осталась одна. И почувствовала себя в тот же миг несколько разочарованной тем, что снова не смогла понять намерений графа. А если не можешь понять сущность человека и разгадать его мысли, то, как скажите на милость, переиграть его?..

— Mauvais présage[49], — прошептала Лиза, вспоминая ненастье, кружившее за окном прошлой ночью. И похолодело сердце на миг в странном предчувствии.

Глава 4

На третью ночь пребывания в Заозерном Лизе вновь приснился этот сон. Ей снилось серое небо над головой, каким оно обычно бывает в сумерки или в зимний ненастный день. И бескрайние просторы снега вокруг, не такого искрящегося, каким она видела его в прошлые дни, а какого-то странного цвета. Он не был ослепительно белым, скорее стремился слиться с небом не только по линии горизонта, но и по оттенку.

Снег был рыхлым и глубоким. Идти было тяжело. Юбки путались в ногах, ноги замерзли настолько, что она их уже совсем не чувствовала, как и ладони, которыми при каждом падении упиралась в снежный покров, проваливаясь едва ли не по локти.

В хмуром небе кружились темные точки. Это были вороны, которые только и ждали, когда девушка, бредущая через снежное поле, наконец выбьется из сил, упадет в снег и не поднимется более. И тогда они опустятся ниже, сядут на еще теплое тело и будут клевать ее лицо. Лиза почему-то наверняка знала это, и это знание гнало ее вперед с утроенной силой.

А еще Лизе было холодно. И страшно, что она не дойдет. Так страшно, что сердце громко стучало в груди, словно молот кузнеца по наковальне. И отчего-то она была уверена, что ей надо бежать изо всех сил по этому бескрайнему полю к растворяющейся впереди линии горизонта. Поэтому она все шла и шла, выбиваясь из сил, когда снег стал удерживать ее все крепче в своих объятиях, не выпускал колени из плена. Манил лечь на его перину, которую зима заботливо постелила для таких одиноких бродяг, как она, и уснуть тем самым сном, от которого не бывает пробуждения. Никаких трудностей… никаких тревог и забот. Только это мрачное небо над головой и мягкий снег…

Она никогда не дойдет туда, куда вело ее испуганное сердце, куда рвалась ее душа, злясь на медлительное тело. Страх заполонял каждую ее частичку, сбивал с толку, лишал духа. Усталость сковывала руки и ноги. Она в очередной раз упала, и снег попал на растрепанные волосы, лицо и шею в расстегнутом вороте платья. А сил подняться совсем не осталось. И в тот момент страх захлестнул ее с головой. Она не дошла! Не дошла…

— Я не дошла! Не дошла! — плакала Лиза после в руках мадам Вдовиной, прижимаясь к той всем телом, как бывало обычно в ночи, когда ей снился этот ужасный сон. — Я снова не дошла! Я умерла там… в поле… замерзла…

— Тише, ma pauvrette[50], — Софья Петровна ласково гладила спутанные волосы девушки, дула в лицо, стараясь унять истерику. Увы, долгий плач никогда не красил Лизхен, и наутро у нее непременно чуть припухнет лицо. А ведь вскорости новогодний бал, на который ее девочка поедет вместе с графом и его родственниками. Кто ведает, что подарит этот бал ее Лизхен?

— Тише, не плачь, ничего с тобой не случится, — увещевала она. — Кто позволит тебе замерзнуть, как собаке, в поле? Я не позволю, чтобы с тобой случилось худое, ты же знаешь… allons![51] Утри слезы с лица. Негоже рыдать полночи из-за сна, который даже не на пятницу привиделся! Не станет он явью, Лизхен, не станет! Ты веришь мне?

Нет, Лиза не верила. Она давно перестала кому-либо верить. Потому что даже самые близкие люди способны на обман, на предательство ради собственных интересов. Сыновья не заботились о престарелых отцах, матери продавали дочерей ради безбедного существования в будущности. Мужчины предавали женщин, обманывали их чувства и надежды… так было, есть и будет. Вот в это она верила нынче, хотя только недавно убедилась в справедливости этих старых истин. Ведь по отроческим летам едва ли кто поверит, что мир жесток и небо над головой не всегда будет безоблачным. Только вступление во взрослую жизнь приносит это горькое осознание…

Сдавливающий горло страх не отпускал Лизу еще долго, мучил еще несколько часов после рассвета, напоминая о себе деталями привычного, казалось бы, утра. Собирались ехать в церковь на молебен о здравии мадам Вдовиной. Выезжали рано, когда только-только занимался рассвет, а небо из глубокого темно-синего становилось дымчато-серым. И этот цвет, бросившийся в глаза Лизе, едва она ступила на крыльцо дома, первым напомнил ей о минувшем сне.

И снова сжало грудь от неясного предчувствия худого, и ощущение это не прошло даже под расписным куполом небольшой деревянной церкви, при которой состоял местный причт: иеромонах из черного духовенства, диакон и двое мирян, исполнявших обязанности церковнослужителей.

Грешно, но мысли Лизы во время службы были заняты вовсе не молитвой за здравие Софьи Петровны. Нет, сперва она повторяла шепотом слова за молодым священником, летами едва ли старше хозяина Заозерного, но после стала молить совсем об ином. И долго после службы стояла перед иконой, наблюдая, как медленно капает воск, стекая, словно слезы, по тонкому стану свечки. Только на святого покровителя и оставалось надеяться ныне, когда в жизнь вихрем ворвались такие перемены, навсегда, как понимала Лиза, изменившие ее течение.

— Сохрани и убереги раба Божьего…

А потом повернула голову, почувствовав на себе тяжесть взгляда. Темные глаза наблюдали за каждым движением ее губ, когда она обращалась к святому лику.

Заметив, что Лиза смотрит в его сторону, Александр медленно двинулся к ней и, встав за ее спиной, аккуратно поставил зажженную свечу перед иконой, резко перекрестившись.

Слишком близко к ней. Слишком. И пусть меж ними было расстояние в несколько ладоней, Лиза спиной ощущала его близость, его силу.

— О чуде молите? — проговорил вдруг тихо граф, как показалось Лизе, в самое ухо. Она даже глаза на миг прикрыла, пытаясь обуздать застучавшее в бешеном ритме сердце. От испуга… или оттого, что его лицо склонилось так близко к ее голове — повернись Лиза, и могла бы коснуться губами его щеки?

— Только о нем и остается молить нынче, — ответила она без лукавства и повернулась к Дмитриевскому, чтобы заглянуть в его глаза, в которых плясали огоньки свечей. И отчего-то даже голова пошла кругом — от духоты ли, образовавшейся после службы, или от запаха ладана, такого явственного в морозные дни. Зато страх, который не покидал Лизу с самой ночи, отступил, словно испугавшись стоявшего возле нее высокого мужчины и оставив вместо себя волнение и неожиданное желание быть рядом с этим человеком… так и стоять… всегда…

Дмитриевский вдруг протянул ей руку ладонью вверх, и Лиза буквально вспыхнула при виде этого знакомого жеста. И уже не было желания воспротивиться или сбежать, напротив, ее хрупкая ладошка практически сразу утонула в его широкой ладони.

— Отцу Феодору так и не довелось свести с вами знакомство, как с новой прихожанкой его вотчины, — произнес Александр, и она не смогла скрыть разочарования от его реплики, сама не понимая природу своих смешанных чувств. И покраснела, понимая, что вложила руку в его ладонь еще до того, как он сказал, что будет ее провожатым.

Отец Феодор, которого Лиза могла скорее представить в форме офицера, судя по его осанке, чем в облачении священнослужителя, беседовал на крыльце храма с Пульхерией Александровной, забавно качающей головой в такт его словам. Улыбка священника, обращенная к Лизе, была подобна тем, что дарит с икон молящимся образ Христа, а когда он взял ее ладони в свои руки, словно почувствовав смятение в ее душе и желая поддержать, Лиза едва сдержала слезы. Захотелось тут же упасть перед ним на колени, прижаться губами к подолу рясы, потому как недостойна она касаться поцелуем его руки и открыть ему свою душу.

— Удивительный человек, — это были первые слова, произнесенные Лизой, когда их маленькая компания покинула церковный двор.

От деревянной церквушки до усадебного дома было около трехсот шагов через парк по широкой дороге. К тому моменту серость утра сменилась ясным голубым небом над головой, так похожим на летнее с его белоснежными лентами облаков. Мороз ласково покусывал щеки и нос. Воздух был наполнен удивительным ароматом зимнего леса, и хотелось задержаться на прогулке подольше, насладиться красотой и благостью этого тихого утра.

Лиза знала, что Дмитриевский пришел в церковь пешком, потому и попросила у Пульхерии Александровны разрешения прогуляться подле саней подобно ему, а не ехать до усадебного дома. Та поколебалась для вида, но все же согласилась, заявив, что «если б не Alexandre, то ни в жизнь бы не позволила такого безрассудства».

Медленно переступала ногами лошадь, таща за собой сани с закутанной полостью едва ли не до подбородка Пульхерией Александровной. За санями шла Лиза в сопровождении Ирины, улыбающейся до самых ушей оттого, что ей скоро предстоит ехать с барышней на бал, чтобы служить той в доме губернского предводителя. А замыкал шествие Дмитриевский, отставший от девушек на несколько шагов.

Лиза не могла не оглянуться на церковную паперть, с которой им вслед смотрел отец Феодор. Своим взглядом он словно просил ее одуматься — вернуться к свету, доброте и правде. И каждый шаг к усадебному дому был словно шаг к темноте, в которую она погружалась, как в трясину.

— Да, удивительный человек, — граф, поравнявшись с Лизой к тому моменту, тоже оглянулся на священника, застывшего на крыльце. А потом проговорил с легкой насмешкой в голосе:

— Многие прихожанки отца Феодора согласятся с вами. Их число выросло в разы с тех пор, как он стал главой причта.

Лиза бросила на него раздраженный взгляд и зашагала прочь, злясь на себя, что заговорила с ним первой.

Этим утром она впервые встретила Дмитриевского после того памятного завтрака. Более увидеться им не довелось даже за трапезами, которые накрывали для обитателей усадебного дома в малой столовой. Кузен же его — Василь — напротив, видимо, решил сделаться тенью Лизы и при любой возможности везде и всюду следовал за ней. Садилась ли она за рукоделие вместе с Пульхерией Александровной в салоне или читала той выпуски «Дамского журнала» князя Шаликова, Василь неизменно занимал место в отдалении и мог просидеть так несколько часов кряду. Выходили ли женщины на короткую прогулку в парк или сидели в оранжерее, вдыхая удивительный аромат цветов и наслаждаясь возможностью шагнуть из зимы в лето, он был подле них, стараясь развлечь разговором.

— Доколе вы будете следовать за мною? — накануне вечером вдруг не выдержала Лиза, на миг даже выбив Василя из привычного образа своей прямотой. Впрочем, он тут же овладел собой и, улыбаясь, ответил:

— Покамест не получу ваше прощение за то злополучное утро. Я был… м-м-м… несколько нездоров, оттого и грубость моя… Простите меня великодушно, Лизавета Петровна! Такая прелесть ангельская не может долго зла таить. Простите грешного!

— D’accord[52], — кивнула тогда Лиза, с трудом сдерживая улыбку.

Василь обладал удивительной способностью очаровать любого. Вот и она забыла об обидах еще в первый же день, когда тот всячески пытался расположить ее к себе. Только помнила, что надо бы от него на расстоянии держаться — попасть на языки чужие с ним на пару ей вовсе не хотелось.

— Я вас прощу, — проговорила она, и Василь даже поднялся со своего места и поклонился ей благодарно. — И более вы не будете столь часто бывать при мне?

— C'est tout le contraire![53] — заявил мужчина, широко улыбаясь. — Отныне я намерен даже чаще бывать у ваших ног. Быть может, тогда и появится у меня возможность получить ваше сердце…

— Негодник! — погрозила ему пальцем Пульхерия Александровна, своей улыбкой сводя на нет всю строгость жеста. А Лиза испуганно опустила взор в лежащую на коленях книгу, потому что прочла в глазах Василя совсем не то, что хотела бы в них увидеть.

— Дмитриевский-младший все дело испортит, — негодовала той же ночью мадам Вдовина. — И выезд на бал впустую будет только. У самого за душой ни рубля, из милостей кузена в столице живет, а хвост распушил, как петух в курятнике. Он с серьезными намерениями к тебе, Лизхен, или так, приволокнуться покамест в деревне? А все мое заточение здесь! Fluch über ihn![54] Тетка, natürlich[55], спит и видит его женатым, да только мои-то планы с ее вразрез! Что там Александр Николаевич? Что говорят о нем? Отчего так часто в доме не бывает?

— Пульхерия Александровна сказывала, что по делам в Тверь ездил с господином Головниным, — ответила Лиза, заплетая косы. На мать она смотреть опасалась, боясь, что та прочитает в ее глазах радость от подобного поведения графа. — А потом — выезжать он любит… и нынче дни покойные, не кружит — не ворожит вьюгой. А коли не на прогулке, так в курительной или у себя…

— Коли б слушала меня, давно выманили бы зверя из логова, — раздражительно заметила Софья Петровна. — У тебя нынче все возможности получить то, что нам нужно.

И снова говорила о том, как следовало бы вести себя с мужчиной, коего привлечь желательно.

— Есть случаи, когда можно и позабыть о том, что в голову вкладывалось с младенчества, — шептала убедительно мадам Вдовина, когда отбирала у Лизы гребень и сама принималась разбирать ее пряди, прежде чем заплести в косу. — Знаю, что твердили тебе иное, что грозили с ранних лет всеми мыслимыми карами. Но, Лизхен… ты же сама все понимаешь, meine Mädchen[56]… Только в твоих руках ныне наше будущее, только в твоих!

Но как можно было быть любезной с тем, кто даже не желает идти подле тебя? Кто с иронией встречает каждую твое слово или вовсе делает вид, что тебя нет? Как можно было даже думать о легком кокетстве, на котором настаивала мадам Вдовина, когда эти темные глаза так холодны?

— Кррра! Кррра! — раздалось, как показалось Лизе, прямо над ее головой. И перед глазами возникло снежное поле и вороны, преследующие ее и жаждущие ее крови. Девушке даже почудилось, будто они уже настигли ее, вцепились в ткань ее шляпки и тянут ту вверх, душа ее лентами, цепляясь когтями в пряди волос. Страх захлестнул с головой, приказал спасаться бегством, но ускорить шаг так и не вышло. Лиза рванулась вперед и, споткнувшись о взрытый полозьями саней твердый снег, упала на колени, больно ударившись ладонями о разъезженное полотно дороги.

— Барышня! — ахнула позади Ирина, ускоряя шаг, чтобы помочь ей подняться, но гораздо быстрее рядом оказался Дмитриевский.

Краснея от собственной неловкости, Лиза краем глаза заметила, как тот опустился подле нее на колено, но повернуться к нему не достало сил, настолько ей было не по себе от стыда.

— Лизавета Петровна, — Александр коснулся рукава ее пальто, желая, чтобы она взглянула на него, и Лиза послушно подняла глаза. Он взял ее ладони в руки и внимательно осмотрел на предмет возможных ссадин, которые она могла получить при падении. Лиза впоследствии будет недоумевать, что послужило тем самым последним толчком, разрушившим все барьеры, так тщательно возводимые ею в последние месяцы. Или это попросту сдали нервы от неожиданной нежности и заботы, с которой Александр принялся счищать с ее ладоней снег и опавшие хвойные иглы.

— Вы сильно ушиблись? — спросил Дмитриевский, еще не видя покатившихся по щекам Лизы слез, пытаясь понять, отчего она молчит. И невольно замер, когда перевел взгляд с ее ладоней на заплаканное лицо. Обеспокоенно блеснули глаза, и он повторил уже мягче: — Вы сильно ушиблись, Лизавета Петровна? Вы можете встать на ноги?

Не в силах говорить, Лиза энергично закивала, показывая, что она в полном здравии. Захотелось вдруг уткнуться в это широкое плечо, спрятаться от ворон, чей громкий крик и хлопанье крыльев доносились откуда-то сверху. И она снова испуганно сжалась от этих звуков, посмотрела на графа взглядом насмерть перепуганного ребенка, заставляя его на какой-то короткий миг вернуться на несколько лет назад.

— Вас напугали вороны? — догадался Александр.

Лиза подумала, что он сейчас улыбнется своей привычной насмешливой улыбкой. Мол, по летам ли ей бояться этих черных птиц, вечных соперниц воробьев в усадебных парках в борьбе за скудные крохи зимой? Но Дмитриевский только взглянул на небо, а потом помог ей подняться со снега, убеждая мягко, словно ребенка, что бояться не стоит, что птицы уже давно улетели на другой конец парка. А она от необычных для нее ноток в его голосе почему-то разрыдалась еще сильнее.

Тогда Александр оглушительно свистнул, вынуждая кучера, правившего санями, остановиться. Лиза даже на миг перестала плакать, удивленная этим простонародным свистом. А потом он легко подхватил ее на руки и в несколько шагов донес до саней, отдавая в заботливые руки Пульхерии Александровны, принявшейся тут же хлопотать над рыдающей Лизой.

— Она упала на дороге. Испугалась вороньего крика, судя по всему, — коротко объяснял Александр, идя подле саней, пока те не набрали по его приказу ход, торопясь к усадебному дому. — Что и послужило причиной подобной crise de nerfs[57].

— Вороний крик! — неподобающе своему возрасту фыркнула Пульхерия Александровна. — У бедняжки столько всего стряслось в последние дни, что даже мужчине тягостно перенести. Ты знаешь, Alexandre, мы оба слышали рассказ мадам Вдовиной…

«Нет! — хотелось возразить Лизе. — Вы не правы. У меня не бывает истерик. Никогда. Потому что благородной девице не пристало выказывать свой нрав или душевное состояние. Никогда и никому. Так меня воспитывали — никогда и никому!» Но она не сказала ни слова, не сумев побороть все еще душившие ее слезы. Так и плакала беззвучно, не в силах остановиться. И когда лакей принес ее в покои, и когда Ирина суетилась вокруг, а мадам Вдовина из соседней комнаты отдавала резкие приказы, горячась от своей обездвиженности. Странно, но от слез легче отчего-то не становилось, лишь веки тяжелели, пока не закрылись совсем под воздействием лаудановых капель.

— Я так не могу, — произнесла Лиза позднее, когда одетая к ужину готовилась выйти из покоев.

Софья Петровна жестом приказала Ирине выйти вон, а после, когда горничная подчинилась этому немому приказу, так же властно поманила к себе дочь. Только Лиза так и осталась стоять посреди комнаты, на том самом месте, где ее одевала Ирина.

— Чего именно вы не можете, ma chère? — вспылила вдруг мадам Вдовина. — А ночевать в грязных меблированных комнатах с клопами и тараканами, да хмельными и буйными соседями за стеной можете? А есть жесткий хлеб из ржи и трав? Может вы, ma chère, пойдете в шляпницы или помощницы модистки? Потому что знакомцев, что в дом приживалкой бы взяли, у вас не имеется! Что вы не можете, Лизхен? Отставьте Sentimentalität[58]! Она не с руки тем несчастным, к коим мы с вами относимся.

— Неужто блага для вас превыше души? — Лиза задала свой вопрос как-то вяло, словно и не ждала ответа. — Неужто надобно ради них предать самое себя? Поддаться грехам? Запятнать душу?

— Мы уже обсуждали сей предмет, meine Mädchen, — отрезала мадам Вдовина жестко и зло.

Всего несколько дней в стенах этой комнаты прикованная к постели, с неудобными до ужаса дощечками, прибинтованными к ноге, а она уже была готова выть в голос и лезть на стену. И как сказал доктор, этот лысеющий Tölpel[59], из рук которого от волнения в тот день то и дело все валилось, ей придется провести в таком состоянии по меньшей мере еще месяц! А вся ее судьба сейчас зависит от Лизы, что уже сдалась, даже не сделав ни единого шага…

— У вас отменная возможность, ma chère, сделать шаг навстречу нашему гостеприимному хозяину, — даже со своего места Лиза видела, как загорелись глаза Софьи Петровны. — Он несколько раз осведомлялся о вашем здравии. Даже планировал отменить выезд завтрева на бал, но я успокоила его запиской, что ничего худого с вами не стряслось, чтобы лишать вас такой редкой с недавних пор возможности выехать. Я позволяю вам, ma chère Lisette, поблагодарить графа за ту заботу, что он выказал по отношению к вам. И даже настоятельно рекомендую это сделать!

Разве был у Лизы иной выход, кроме как подчиниться, успокоив тем самым свою совесть, проснувшуюся при взгляде в лучистые глаза отца Феодора? И к дверям библиотеки, где, как ей сообщила Ирина, сидел за бумагами Александр, она подходила уже совсем иной Лизой, не той, что была еще недавно, загнав отголосок прошлого куда-то вглубь души.

По знаку девушки лакей постучал в створку дверей, лишая ее последней возможности отступить. «Il n'y a que le premier pas qui coûte[60]», — напомнила себе Лиза, когда в ответ на властное: «Entrez![61]», лакей распахнул двери, открывая ее взору сидящего за широким столом Дмитриевского. Он был один и, судя по расстегнутому вороту рубашки, вовсе не планировал, что его одиночество будет нарушено. А поднос с ужином на низком столике у камина, подсказал Лизе, что и эту вечернюю трапезу хозяин Заозерного не намеревался разделить с другими обитателями дома.

Глаза графа странно вспыхнули, когда он заметил ее, стоявшую на пороге библиотеки. Или это только всполох огня на одной из свечей отразился в канделябре на письменном столе? Александр аккуратно положил перо, а после встал со стула, но навстречу ей не пошел. И ничего не произнес, кроме ее имени. Только смотрел на нее через комнату.

Лиза не поддалась желанию отвести взгляд, или вовсе развернуться и убежать, и заговорила первой, видя, что Александр не намерен поддержать ее в этой непростой для нее ситуации.

— Нынче утром мне сталось дурно. Приступ crise de nerfs, — она сделала паузу, надеясь, что он перехватит нить разговора, но этот ужасный человек по-прежнему молча смотрел на нее. За створкой двери раздался тихий шелест ливреи лакея, стоявшего там по обязанности немым свидетелем их разговора, и Лиза на миг пожалела, что все-таки пришла сюда. Но и перешагнуть порог библиотеки, оставаясь наедине с Дмитриевским, она была не готова.

— Благодарю вас, Александр Николаевич, за ваше участие и вашу заботу касательно меня, — проговорила Лиза.

— Il n'y a pas de quoi[62], — донесся до нее равнодушный ответ графа.

— Вы были правы, — Лизе вдруг стало очень важно, чтобы он не думал о ней, как о нервной особе, которой свойственны такие припадки. — Меня напугал вороний крик. Давеча ночью мне привиделся худой сон с этими птицами… Немудрено, что я испугалась. Так близко те были в парке… Говорят, они могут даже убить человека, коли стаей нападут…

Дмитриевский молчал, будто и не слышал ни слова из речи Лизы. И она совсем растерялась, не зная, как ей поступить дальше. Продолжать ли попытки завести разговор или развернуться и уйти прочь от этого невыносимого человека?

Невидимый им из-за створки двери лакей снова пошевелился, выдавая движение шуршанием тесьмы о ткань ливреи. И тут Лиза вдруг улыбнулась, представив, как тот переминается с ноги на ногу за дверью, скорее всего, чувствуя себя не менее неловко, чем она сама.

— Вам нет нужды чего-либо опасаться, покамест вы в моих землях, — твердо произнес Александр, и она действительно знала, что это так. Он сумеет предоставить ей защиту и от нужды, и от непогоды, и от зверя хищного, и от человека лихого, пока она в его землях. Но вот сумеет ли он сам защититься от того, что уготовано ему судьбой в лице его незваной гостьи, так очаровательно улыбающейся ему с порога?

— Благодарю вас от души, Александр Николаевич, — голос был мягок, словно воск, тающий в руках.

Невысокое хрупкое существо с тонкими веточками запястий, совсем невесомое, как он почувствовал сегодня, пока нес ее к саням своей тетки. Прелестное личико с фарфоровой кожей и удивительными голубыми глазами, в которых отражалась почти детская невинность. Такими обычно живописцы изображают на полотнах ангелов.

Но в голосе, который прозвучал сейчас, не было и следа от детской наивности, а глаза так и манили подойти ближе и коснуться ладонью нежного изгиба шеи, открытой сейчас его взгляду. А после дотронуться губами прямо в том месте, где, как он успел запомнить, билась тонкая нить голубой жилки, когда она злилась. Быть может, потому ему так и нравилось дразнить ее, чтобы вновь и вновь смотреть на эту шею и эту жилку.

«Интересно, — мысленно усмехаясь, подумал Александр, — знает ли она сама, какой призыв читается сейчас во всем ее облике?»

— Il n'y a pas de quoi, — повторил он, желая только одного — чтобы, наконец, закрылись двери, и он остался один, в своем логове, как называл его любимые комнаты — библиотеку, курительную и личные покои — Борис.

А она все смотрела и смотрела через комнату. Прямо в глаза. И на ее шее все билась эта чертова жилка, которую он отчего-то видел даже на изрядном расстоянии, разделяющем их сейчас!

Наконец Лиза все же опомнилась и, склонив голову в прощальном поклоне, отступила за порог. Никогда и никому, даже самому себе, Александр ни за что не признается, что почувствовал разочарование, когда почти бесшумно закрылись двери библиотеки, снова оставляя его наедине со своими мыслями. Но разве теперь можно было, как и ранее до ее прихода, думать о плане постройки нового храма из камня, который подал на рассмотрение ему Борис по просьбе отца Феодора? Тем более, когда в голову то и дело лез ее голос.

— …отчего в такой большой усадьбе, как Заозерное, столь малый храм? Каких годов он? — спрашивала его тетку любопытная гостья, когда они только подъезжали к церкви. Та, разумеется, была рада рассказать одно из семейных преданий.

Во времена царя Алексея Михайловича случился мор в стране. Предок Дмитриевского по матери пытался убежать от заразы, делавшей деревни и даже некоторые города безлюдными, скрыться за высокими заборами родовой вотчины, стоявшей на месте Заозерного. Да только и сюда она сумела проникнуть. Заболели холопы в деревне, а после хворь взялась и за хозяйский дом.

— Захворала и жена молодая. А надобно сказать, что хоть и по сговору родителей, как тогда в большинстве случаев, под венцы стали, сильно любили супруги друг друга, — рассказывала Пульхерия Александровна Лизе историю, которую сам Александр слышал уже не раз. — И тогда молодой муж дал зарок, что поставит в своих землях церковь, ежели его молитвы услышаны будут, и супруга его жива останется. Он денно и нощно поклоны клал перед иконой, уходя сюда, на это самое место в лесу. А когда мор отступил от жены его, а после и вовсе ушел из здешних земель, слово свое сдержал — на том самом месте храм отстроил!

Дмитриевский тогда едва не рассмеялся, заметив выражение лица зачарованной рассказом девушки. Все особы женского пола, все до единой, верили в эту историю, которая за годы с момента постройки храма обросла такими романтическими подробностями, столь желанными для сентиментальных душ. Просто место было хорошее — на возвышенности, вот и поставил его предок там храм. А что до остального…

Он вспомнил легкую поволоку, которой затянулись большие голубые глаза барышни Вдовиной при том рассказе. И когда она смотрела на лик святого, явно обращаясь к тому с мольбой. Каким светом сияло ее лицо на службе и после, когда она обернулась на него от иконы… Это внутреннее сияние отдалось странным теплом в его груди. Давно забытые эмоции, которые, как думал Александр, он сумел схоронить за несколькими замками.

Часы на камине мелодичным звоном подсказали, что настало время ужина, который, по обыкновению, сервировали в малой столовой на несколько персон. Его тетушка, ее юная подопечная, кузен, этот неутомимый homme galant[63], Борис. Снова будут пустые разговоры под мерное звяканье приборов. И ее глаза, в которые ему хотелось смотреть, не отрываясь. Верно, потому что он пытался отыскать в них хотя бы тень утраченного счастья. Но это был самообман и только. Иной такой нет и не будет более никогда. И если Борис и Василь заметили сходство некое, то Александр ясно видит, что mademoiselle Вдовина вовсе не похожа на Нинель ни единой чертой лица, ни единой чертой характера.

С хрустом переломилось перо, которое Александр, сам того не замечая, крутил в руках. Он поднялся с кресла и бросил остатки в камин, наблюдая, как пламя жадно пожирает предложенный дар. И тут же пожалел о содеянном, когда в ноздри ударил запах жженого пера. В несколько шагов Александр пересек комнату и резким движением распахнул плотно закрытое окно, с наслаждением вдохнув морозный зимний воздух, тут же ударивший в лицо.

Еле видные за темными дырявыми облаками звезды подмигивали Александру с высоты небес. Тишина давила на напряженные нервы, хотелось высунуться в окно, уцепившись в подоконник, и крикнуть изо всех сил в эту черноту за окном. И кричать до тех пор, пока не отступит то неясное ощущение тревоги, которое поселилось в душе с тех самых пор, как он выехал на дорогу к перевернутым саням.

Поскорее бы весна! Тогда сумеет продолжить путь уже окрепшая от увечья мадам Вдовина, увозя с собой свою дочь. А не будет барышни юной, покинет усадьбу и Василь, приезжавший прежде в Заозерное лишь на Рождество, Пасху да к именинам Александра. Тетушка же снова затворится в своих покоях, предоставляя Александру жить в его мнимом уединении.

Он привык к одиночеству, прежде вынужденному, а ныне, спустя несколько лет — такому желанному. Свыкся и с тем, что ему суждено пройти и потерять немало, прежде чем кто-то свыше смилостивится над ним и прекратит этот бесконечный путь в никуда. Будь в том хоть какой-то смысл, Александр, верно бы, еще прежде пустил себе пулю в лоб. По сути, вся его прежняя жизнь сводилась к бесконечному заигрыванию с тем, кто с явной усмешкой наблюдал за его попытками.

И в 1812 году, когда совсем юный Александр убежал из дома, чтобы вступить в ряды Тверского ополчения, и позднее, когда не раз играл с судьбой в кабаках Васильевского острова и окрестностей Павловска. Когда стоял под дулом пистолета на тех дуэлях, что принесли ему славу бретера, и когда сидел в мрачном каземате, ожидая суда, а после — участи тех, с кем одно время хотел строить новую жизнь. Ровно до тех пор, пока не понял, что его планы и суждения о новой жизни категорически расходятся с планами и мыслями других. Но и пуля, и эшафот, и сибирские остроги миновали его стороной, словно над его головой была простерта длань невидимая.

Александр редко курил в библиотеке, предпочитая делать это лежа на софе перед камином курительной. Но в тот вечер приказал подать себе трубку сюда и долго сидел на подоконнике у распахнутого в морозную ночь окна, наблюдая, как поднимается куда-то к звездам табачный дым, а тусклые точки в вышине постепенно сливаются в одно размытое пятно.

— Вы захвораете, как пить дать, — причитал за его спиной верный камердинер Платон, заламывая руки, как старая цыганка, рыдающая над разбитым колесом телеги. — Ну что вам, барин, все неймется-то? Вон Василь Андреич не сотворяют такого. Оттого и в столице, и у барышень на сердце. Вы же, Лександр Николаич, аки бирюк, да к тому ж разума лишившийся. Ну уважьте старого комердина своего, ну запахните окошко-то! Христом Богом прошу ведь! Аль набросьте вот одеяльце-то на плечи…

А ведь если закрыть глаза, то можно представить, что ничего не случилось в эти прошедшие восемь лет. Не убит на дуэли Павел, его сводный брат. Не умер Михаил, его верный товарищ по службе и холостяцким гулянкам, чья смерть будет до самого последнего вздоха лежать камнем на душе Александра. Еще жива Нинель, дивный ангел, озаряющий светом своей доброты все вокруг. И он сам — молодой корнет, приехавший в трехдневный отпуск в родовое имение, у которого еще столько было впереди. Ведь он тогда точно так же сидел в окне, правда, свесив ноги с подоконника и отпивая вино не из бокала, а из узкого горлышка бутылки. И точно так же причитал за его спиной Платон, еще не такой седой, как сейчас, набрасывая лебяжье одеяло на плечи.

«Единственное, что не изменилось за это время — тусклые точки в темном небе над головой», — подумалось Александру, когда он открыл глаза, вглядываясь в черноту ночи. Они снова кружились над ним в хороводе, то сходясь, то расходясь. А потом и вовсе остались только две яркие звезды. Как огоньки в чьих-то глазах, подмигивающие задорно ему с высоты, будто соблазняя его на что-то. В чьих-то голубых глазах…

— Au diable![64] — выругался Александр в темноту отчетливо и громко. А звезды, эти насмешницы, только снова мигнули ему из ночной черноты. «Такие же упрямицы», — с усмешкой не мог не подумать он.

Глава 5

— Je suis prêt au départ, madam[65], — отвернувшись от зеркала, Лиза присела в книксене.

Софья Петровна, до этого лениво листавшая журнал, тут же отложила его в сторону и окинула дочь строгим придирчивым взглядом, словно выискивая какие-то недостатки в ее наружности или наряде. Но все было безупречно: и туго завитые темно-русые локоны, и бледное от волнения личико, и тонкий стан, обтянутый тканью платья из темно-серой шерсти.

— Помните, ma chère, вы — прекрасны! — улыбнулась мадам Вдовина, но Лиза успела заметить, как нервно дрогнули при этом уголки ее губ.

Нынче они обе были особенно тревожны. Ведь именно сегодняшним вечером Лизе предстояло перешагнуть порог бальной залы в доме губернского предводителя. Впервые одной, без поддержки близких людей, шагнуть в толпу незнакомцев. Да к тому же теперь, когда цель визита на это празднество настолько очевидна для них обеих…

— За вами тетушка его сиятельства придет? Иль пришлют кого? — суетливо запахивая шаль на груди, сыпала вопросами мадам Вдовина. — Все ли упаковали? А платье?! Платье эта девка переложила с бумагой-то? Не ровен час повредить!

И получив заверения Лизы, что все уже упаковано в небольшой дорожный кофр, что бальное платье аккуратно сложено и завернуто в тонкую бумагу, чтобы не поцарапать шелк пайетками, наконец вздохнула и перекрестила дочь на дорогу:

— Allons! Ступайте с Богом!

Около крыльца уже стояли две кареты на полозьях: одна — с уже изрядно потемневшим от времени графским гербом на дверце, другая, как поняла Лиза, предназначенная для Пульхерии Александровны и ее спутниц. Суетились лакеи, стараясь как можно крепче привязать к задним стенкам карет дорожные кофры, успокаивали взбудораженных суматохой отъезда лошадей верховые, которым предстояло сопровождать их небольшой поезд до самого имения губернского предводителя. А в отдалении по аллее медленно прохаживался Дмитриевский, время от времени тонкой тростью сбивая снег с сапог.

Лиза не видела его со вчерашнего вечера. Граф не пришел к ужину, как она втайне надеялась, и остаток вечера тоже прошел без него. И девушке очень не хотелось признаваться себе, что причиной ее рассеянности после ужина было именно отсутствие Александра. Даже Василь, подсевший к Лизе за клавикорды, чтобы сыграть в четыре руки, не мог не заметить ее состояния.

— Вы переживаете из-за выезда? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные. Причем, тон его голоса утратил привычные уже Лизе шутливые нотки. — Не стоит, Лизавета Петровна. Я не могу знать, каковы балы у вас в Нижегородчине, но готов поспорить, что и сами танцы, и танцоры вряд ли чем отличны от здешних. Есть несколько grand dames[66], — в этот момент он нажал на одну из клавиш, прервав тишину резким требовательным звуком: — что через стекла лорнетов пристально глядят на молодежь, неукоснительно следя за благопристойностью действа. Есть множество юных прелестниц… — палец Василя сместился на другую клавишу, которая тут же издала тихий и мелодичный звук.

— Есть уланы, что стоят полком в городе, и иные кавалеры, менее привлекательные за отсутствием мундира, но все же достойные для того, чтобы милостиво принять от них запись в carte de bal[67]. Есть еще особы мужеского пола более высокие и рангом, и возрастом, но их мы в расчет не берем. Их, считайте, и нет на бале. Ведь они в курительных, в игровой, за ужином, но только не в зале. Так что вон их из нашего рассказа. Как видите, ничего необычного для вас, ma chère Лизавета Петровна. А потому прочь из головы все душевные муки! Не стоит таить тоску в таких очаровательных глазах! И, à propos[68], о бале — вы ведь запишите меня на польский и мазурку?

Лиза внимательно посмотрела на него, раздумывая, стоит ли отдавать ему эти танцы, особенно мазурку, за которой, по обыкновению, следовал ужин. Ведь тогда именно Василь поведет ее к столу. И сейчас она засомневалась, не будет ли это предосудительным образом выглядеть в глазах окружающих. А задумавшись, едва не пропустила момент, когда пальцы Василя поползли по клавишам к ее руке. — Ах! — Лиза все же успела убрать руку с клавикордов прежде, чем та была поймана в плен, и заметила шутливым тоном: — Вы заставляете меня сердиться на вас, Василий Андреевич. С вами надобно ухо держать востро…

Но улыбка тут же погасла, когда она увидела блеснувший в глазах мужчины огонь, когда услышала тихий резкий шепот в ответ:

— А вы полагали меня иным? Vraiment?[69]

— Я как-то забылась! — так же резко прошептала она, и Василь усмехнулся, когда Лиза немедленно поднялась и отошла к Пульхерии Александровне, клюющей носом в кресле у натопленной печи. Он с силой ударил по клавишам, и салон наполнили громкие звуки торжественного марша, которым Василь сопроводил путь Лизы через комнату.

Удивленно оглянулся на них Борис, читавший в то время газетный листок, встрепенулась пробужденная от дремы Пульхерия Александровна.

— Василь! — Лиза едва не замерла в испуге при резком оклике, которым Головнин оборвал громкую музыку. Дмитриевский же ответил ему злым взглядом от клавикордов. — Василь, вы перепугали вашу тетушку. Не могли бы вы?..

— Разумеется, мог бы, уважаемый Борис Григорьевич! — казалось, воздух наполнился холодным духом ненависти, когда мужчины скрестили взгляды. И тогда Пульхерия Александровна вдруг восторженно захлопала в ладоши, забавно качнув туго завитыми кудряшками:

— Василь, прошу тебя, спой мне еще. Душа замирает, когда ты поешь тот новый романс. Как там, mon cher? Про думы который…

— Романс Козлова? D’accord, ma chère tantine…

И Василь послушно тронул клавиши, наполняя салон музыкой и приятным баритоном. Пульхерия Александровна снова откинулась на спинку кресла, закрывая глаза. Лиза же прошла к печке и приложила ладони к цветным изразцам, словно у нее замерзли руки. На самом же деле, она приблизилась из-за Бориса, снова вернувшегося взглядом к листку и, как казалось, совсем ее не замечавшего.

— Вы, верно, до сих пор дивитесь тому, что видите здесь? — неожиданно спустя некоторое время проговорил Головнин. При этом взгляд его по-прежнему был прикован к ровным печатным строкам, он даже головы в ее сторону не повернул.

— Нет, отчего же. Мне ли судить? — коротко ответила Лиза, тоже делая вид, что не смотрит на Бориса. Она стала водить пальцем по узору на изразце с таким сосредоточенным видом, будто именно узор, а не этот человек так живо интересовал ее сейчас. Человек, возле которого почему-то захотелось просто постоять рядом. Вопреки голосу разума и упрекам, которыми наградит ее мать, если прознает об этом.

— Вы правы, Лизавета Петровна, судить не стоит никого, — медленно произнес Головнин. — Никто не может подобрать камень с земли, ибо на каждом есть пятно греха. Даже на самом юном…

Он вдруг повернулся и пристально взглянул на нее снизу вверх, чуть запрокинув голову. Его лицо располагало к себе собеседника с первого же взгляда, а глаза своей теплотой отчего-то заставляли думать об уюте семейного вечера или безмятежном чаепитии в летнем парковом павильоне. Оттого она снова не сумела отвести взгляда так быстро, как следовало бы, чтобы не показать своего интереса к собеседнику.

И только после, когда шла в свои покои в сопровождении лакея, Лиза вспомнила слова Бориса про прегрешения. Долго ворочаясь в постели в ту ночь с боку на бок, она все пыталась понять — несли ли эти слова в себе некий скрытый смысл. Ужасно, но по нынешнему времени могла ли она быть спокойной, когда в каждом слове и каждом поступке ей слышалась и виделась угроза разоблачения планов, которые строила мадам Вдовина. И в которых сама Лиза была главной участницей…

И не потому ли граф так холоден с ней, что так явен для прочих, а главное — для него самого, ее интерес к его персоне, как к возможному кандидату в супруги? Лиза не могла не думать о том, издали глядя на Дмитриевского, даже не повернувшего в ее сторону головы. Как он груб! От обиды на глаза навернулись слезы. Мог бы и кивнуть в знак приветствия, согласно правилам bon ton, а не притворяться, что не видит ее, замершую на крыльце на пронизывающем холодном ветру. А может, это от ветра так слезятся глаза?..

Боже мой, как странно! Еще недавно единственным желанием Лизы было держаться от графа Дмитриевского как можно дальше. А ныне же… От досады на себя она даже прикусила губу. Ныне же ей во что бы то ни стало хотелось, чтобы он не думал о ней плохо. Именно эта мысль преследовала Лизу, пока все занимали свои места в экипажах и на протяжении всего пути на бал. Отчего-то вдруг стало важно, чтобы Александр не находил ее фальшивой и лицемерной, особенно вспоминая ту нежность, с которой он смахивал с ее ладоней снег и хвойные иглы…

Так каков же он настоящий, этот человек? Погруженная в свои мысли, Лиза невидящим взглядом уставилась на бескрайние просторы заснеженных полей и лугов, на темные стволы деревьев, мелькающих за стеклом каретного оконца. Даже восторг и волнение перед предстоящим балом отступили в вихре мыслей о хозяине Заозерного. И эти мысли не могли не пугать своей настойчивостью и тем откликом, который находили в ее сердце, неровно бьющемся в груди.

К концу пути Лиза твердо приказала себе судить о Дмитриевском только с чужих слов. И воспринимать его таким, каким встретила тогда на дороге, испытав чувство безотчетного страха. Она размышляла о его непредсказуемом нраве, о горячности, что, судя по его славе былого дуэлянта, толкала графа на поспешные поступки. О его закрытости… И такого человека ей было совсем не жаль. По крайней мере, Лизе очень хотелось убедить себя в том.

В имение предводителя приехали вместе с первыми сумерками. До бала оставалось несколько часов, и, расставшись прямо в вестибюле, путники вслед за лакеями разошлись по предназначенным им покоям. К удивлению Лизы, ей предстояло разлучиться даже с Пульхерией Александровной. Незамужним девицам вместе с прислугой отвели большую спальню в мезонине. И Лиза немного испугалась при этом известии — впервые она будет в незнакомом доме совершенно одна.

— Вы так дрожите, дитя мое, — сжала ее руку Пульхерия Александровна перед тем, как расстаться с ней у лестницы, ведущей в мезонин. — Что вас пугает? Наша разлука перед балом? Коли желаете — попрошу Alexandre, и тот что-нибудь придумает…

Нет уж, просить Дмитриевского, едва удостоившего ее сегодня мимолетным взглядом, Лиза не желала. Да и вовсе не хотелось выставить себя капризной барышней, которую что-то не устроило в предложенном хозяевами дома размещении.

Хотя, ступив в спальню с несколькими широкими кроватями, Лиза едва не переменила своего решения. С трудом сдерживающие свое возбуждение юные барышни, словно канарейки в клетке, были заперты в этой комнате до того заветного часа, когда в сопровождении своих маменек или тетушек должны будут спуститься в бальную залу. Неудивительно, что каждая новоприбывшая особа тут же становилась предметом их чересчур пристального внимания: и как новое лицо, и как возможная соперница. И это внимание, особенно при нынешних обстоятельствах, не могло не нервировать Лизу.

Ей никогда ранее не доводилось делить комнату с ровесницами, а также наблюдать суматоху перед балом. То ли дома всегда были больше размерами, то ли приглашенных гостей менее числом, но она впервые наблюдала такую сутолоку и невероятную нервозность приготовлений. Даже спертый воздух в комнате стал, казалось, совсем тягучим от напряжения, что исходило от девиц и их служанок в последний час перед балом. Наверное, потому волнение, не покидавшее Лизу с самого приезда, незаметно отступило.

Вокруг постоянно толкались, кричали, недовольно визжали, раздавали щипки нерасторопным горничным. То и дело до ее носа доносился ужасный запах горелых волос, когда какая-нибудь из девок, этих самоучек парикмахерского дела, прижигала раскаленными докрасна щипцами локон своей барышни.

Ирина, сумевшая с самого начала запихнуть кофр в угол спальни и тем самым соорудившая себе отдельное местечко для приготовления Лизы к балу, довольно умело заслоняла ту своей спиной от пинков и толчков суетившихся вокруг. Только приговаривала что-то себе под нос, когда ее толкали сильнее обычного.

— Ах ты ж Божечки мои! — вскрикнула она, когда в спину снова пребольно заехала локтем одна из прислуживающих девок. — Это хуже, чем на ярмарке Троицкой у балаганов, помяните мое слово, барышня! Вот, Лизавета Петровна, поглядите-ка, — она протянула ей небольшое зеркало. — Так оставить аль выпустить пару-тройку локонов у щек?

А сама даже дыхание затаила в ожидании ответа — так ей не хотелось нарушать прическу, которой Лиза так выгодно отличалась от остальных барышень с их одинаковыми локонами над ушками и ровными гладкими проборами. Лизе же Ирина зачесала волосы кверху, открывая взгляду стройную шею, а локоны закрепила на затылке, позволяя узким водопадом спускаться на спину. А еще эта прическа так выгодно подчеркивала большие голубые глаза барышни… Потому Ирина и вздохнула облегченно, когда та покачала головой и вернула ей зеркало.

Лизе, разумеется, приходилось ранее бывать на балах. И на больших празднествах, которые давались на несколько сотен человек, и на малых, почти домашних, когда количество приглашенных едва ли переваливало за пару десятков. Но сейчас она шла вслед за Пульхерией Александровной через мрачную анфиладу комнат, чувствуя себя, словно узник, поднимающийся на эшафот. От волнения вспотели ладони, и странный легкий холодок неприятно пробегал вдоль позвоночника. Подобные выходы никогда не приносили ей радости, а уж от этого бала она и подавно ничего приятного не ждала.

Яркий свет ослепил при переходе из полутемных комнат в бальную залу. Звук голосов многочисленных гостей, прохаживающихся вдоль стен, на короткий миг даже оглушил. И тут же возникло желание вновь укрыться в мезонине. От этих глаз, что с любопытством устремились на нее, едва она переступила порог, от смеха, то и дело раздававшегося вокруг. Этот смех давил на напряженные нервы, и девушке стало казаться, что дамы, стоявшие в нескольких шагах, откровенно потешаются над ней, когда те, как по команде, прикрыли веерами свои улыбки и поспешно отвернулись к стене. Верно, над ее простым белым платьем, не по моде длинным и совсем не открывающим узкие щиколотки, перевязанные лентами. Или над ней самой. Такой невысокой и хрупкой, словно неоперившийся птенец, с длинной открытой шеей, единственными украшениями которой были атласная лента в цвет платья и тонкая цепочка с серебряным крестиком.

А когда в отражении зеркала Лиза ненароком поймала на себе взгляд одного из офицеров, ее вдруг окатило ледяной волной осознания, что нынче ей вряд ли доведется выйти на паркет. Ведь никто из мужчин в зале, кроме тех малочисленных гостей охоты в Заозерном, не был ей представлен. И значит, Лизе весь бал придется простоять подле кресла Пульхерии Александровны, как бывало на прежних ее балах. Безумная идея была поддаться искушению и приехать сюда! Только сейчас она поняла это, когда заметила, как быстро пересек залу следующий за ними Александр, кланяясь знакомым, и скрылся за дверями, ведущими в другие комнаты. Знать, это о нем говорил ей Василь за клавикордами, когда упоминал курительную и игорную.

Погруженная в свои мысли, Лиза не заметила, как к ней и Пульхерии Александровне приблизился Василь. Молодой человек церемонно поклонился ей, в то время как под расписным потолком залы грянули звуки первого танца — торжественного и степенного польского.

— Согласно записи, — произнес он важно, предлагая ей руку.

Лиза вопросительно взглянула на улыбающуюся Пульхерию Александровну и после минутного колебания шагнула к Василю, положив кончики пальцев на его ладонь.

— Когда вы успели? — прошептала она, с первой же минуты поверив, что Василь записан на полонез в ее карточке.

Он улыбнулся в ответ очаровательной улыбкой, на которую тут же засмотрелись две девицы, стоявшие у стены рядом со своими маменьками.

— Кто истинно желает, тот всего добьется.

Девушка, вздрогнув, быстро взглянула на Василя, пытаясь разгадать, какой смысл он вложил в эти слова. Только ли о бале и о танцах?

— Полагаю, я не должна дивиться, заприметив и ангажемент на мазурку в carte de bal? — осведомилась она, занимая место после высокого улана, глядевшего на нее в зеркало, и какой-то бледной девицы.

Василь скосил взгляд, не скрывая хитринки, которой засветились его голубые глаза.

— Мог ли я проявить такую настойчивость при вашем нежелании? Мне не хватило смелости для того, признаюсь вам, — его глаза сверкнули весельем, которое ответным отблеском вдруг вспыхнуло в Лизе, заставляя уголки ее губ дрогнуть в улыбке. — Всего лишь кадриль… вторая кадриль бала.

Человек-феерия. Именно так бы Лиза назвала Василя, если бы ее спросили. Если очаровательная Лиди, не пропустившая на бале ни одного танца, была подобна прекрасной розе, то младший Дмитриевский был огненной шутихой или красочным фейерверком в небе. Он искрил, расточая вокруг себя улыбки, шутил, сыпал комплиментами. Лиза даже сама не заметила, когда тоска и страхи отступили прочь, а вместо них наслаждение от происходящего захватило ее с головой.

Постепенно вокруг них с Пульхерией Александровной образовался маленький кружок, в котором царил Василь. А Лиза невольно стала в нем царицей, ведь молодой человек то и дело вовлекал ее в разговор и представлял ей все новых и новых гостей бала. Только нечасто доводилось ей бывать в том кружке. На удивление, ее carte de bal полнилась с каждой минутой и оказалась полностью расписанной уже ко второй кадрили.

— Зачем вы делаете это? — спросила Лиза Василя шепотом во время танца. — К чему вам?

— Позвольте мне не отвечать на ваш вопрос, — Василь улыбнулся при этом одними губами, а глаза впервые за время бала посерьезнели, став из светло-голубых совсем синими. А потом, зная, что заставит ее тут же забыть о своем вопросе, намеренно произнес: — И не хмурьте свой прелестный лобик, ma chère Lisette…

А после кадрили был вальс. Тот самый вальс, с которого, как будет казаться ей позже, все и началось. Потому что именно тогда искра, появившаяся в душе, вспыхнула первым ярким всполохом огня, которому не суждено будет погаснуть ни под обжигающе холодной крупой метели, ни под тонкими струями дождя.

На вальс Лизу ангажировал уланский ротмистр, высокий привлекательный шатен с удивительно длинными ресницами, каким позавидовала бы любая девица. Лиза легко читала в его глазах блеск интереса к своей персоне и буквально наслаждалась и его вниманием, и чудесной музыкой, и плавностью танца, который прежде так часто был для нее под запретом. Улан, чуть склонив голову, что-то говорил ей, стараясь скрыть для остальных свое расположение к той, чью ладонь держал в руке. Кажется, что-то про срок пребывания в Тверской губернии, где был расквартирован его полк. Лиза совсем не помнила о том позднее. Все воспоминания о вальсе с уланом вытеснил взгляд темных глаз, на который она совершенно случайно наткнулась во время танца.

Лиза толком не видела Дмитриевского поверх плеча ротмистра и после сама недоумевала, как могла заметить его среди нетанцующих гостей. Хотя разве можно было его не заметить? Александр стоял позади всех, стараясь оставаться в тени и не привлекать к себе внимания. И быть может, если бы не тот взгляд, Лиза тоже не заметила бы его присутствия. Но он был…

Девушка даже не заметила, а кожей почувствовала его. Словно сотни маленьких иголочек закололи в затылке прямо под локонами, с аккуратно вплетенными маленькими шелковыми цветами. Потом это ощущение пробежало вниз по позвоночнику, и она даже сперва подумала, что во всем виноват легкий морозный сквозняк, ворвавшийся в залу, когда лакеи чуть приоткрыли оконные створки.

Поворот в легком скольжении по паркету, и Лиза вдруг оказалась лицом к лицу с Александром, наблюдающим за ней, прислонясь плечом к узкой мраморной колонне. Будто не было ни людей вокруг, ни расстояния в несколько десятков шагов, ни улана, что увел ее от этого обжигающего взгляда в очередном туре вальса.

Девица не должна была смотреть неотрывно ни на кого из мужчин, присутствовавших в зале. Это противоречило всем мыслимым правилам, что прививались Лизе с отрочества. И разум неустанно твердил отвести взгляд, который снова и снова возвращался к лицу, единственному для Лизы среди прочих в тот момент. Но она, казалось, совсем не слышала внутренний голос, зачарованная притягательной силой мужчины у колонны. Даже лишний раз боялась глаза сомкнуть, чтобы не разорвать эту связь или вовсе не потерять его из вида. Как и опасалась обнаружить в очередном туре вальса пустой проем позади гостей, стоявших у края танцевального круга.

Очередной поворот в танце. И снова встречаются взгляды, на короткий миг соединяясь незримой для остальных нитью. Невероятное по силе притяжение его глаз, которому она покорилась бесповоротно. Странное тепло, зарождающееся маленьким огоньком где-то в ее груди, в том самом месте под корсажем платья, где так быстро билось сердце, опережая плавные звуки музыки. И пусть не его ладонь лежала на ее талии, пусть другое широкое плечо было под ее рукой сейчас. Разве мужчина, что вел ее в вальсе, кружа среди прочих пар, мог в этот миг быть ближе к ней, чем тот, что обволакивал своим взглядом, обжигая огнем, который она чувствовала на расстоянии?

Это был странный танец. Другой мужчина держал ее тонкий стан и уводил в танце от того, на кого Лиза смотрела не в силах отвести глаз. Но в то же время его словно не стало, ее партнера по вальсу. Были только она и Александр, за время танца ни единого раза не переменивший своей позы, даже не повернувший головы к тем, кто пытался отвлечь его разговором.

Он был только ее в этот момент, под звуки вальса, а она была его в этом постоянном кружении, в постоянном удалении от него и неизменном возврате спустя короткий тур. Они были наедине, несмотря на остальных гостей и улана с длинными ресницами. Они были столь близко, несмотря на расстояние, разделяющее их…

Лиза точно угадала момент, когда Александр ушел, возвращаясь к своим привычным занятиям во время бала — картам и прочим увеселениям, что приготовил хозяин для нежелающих танцевать гостей в комнатах позади бальной залы. Перестало колоть иголочками вдоль позвоночника и в затылок, ушло тепло, от которого так и горели щеки и грудь в декольте платья. И верно — когда при очередном повороте в танце она развернулась в сторону той самой колонны, там было пусто.

Он ушел… Лизе пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать вежливую маску на лице, не дать дрогнуть уголкам губ в разочарованной улыбке. Наоборот — она постаралась приветливо улыбнуться улану, когда по окончании танца тот подал ей руку, чтобы отвести к Пульхерии Александровне. Лиза прочитала недовольство на его лице, и только сейчас осознала, что он мог заметить ее увлеченность графом. Разгадал улан или нет, она размышлять не стала, попытавшись скорее загладить свою вину. В итоге ротмистр получил ангажемент на мазурку, а значит, и возможность проводить ее к ужину, чего Лиза даже и не предполагала до этого вальса.

— Вы не устали, mademoiselle Lisette? — обеспокоенно спросила Пульхерия Александровна, едва Лиза встала подле ее кресла. — Вальс был так длинен, право слово… я уж думала, что он никогда не кончится. Этак немудрено и притомиться. А уж голова, вестимо, кругом пошла…

Длинен? Лиза едва скрыла недоумение. Ей-то показалось, что миг промелькнул и только.

— C’est parfaitement exact[70] — тихо проговорил Василь, с улыбкой глядя в зал, словно ни к кому конкретно не обращаясь. А потом перевел взгляд на Лизу, и она готова была поклясться, что за маской напускной веселости скрывается нечто, с чем в тот момент ей решительно не хотелось бы встречаться. — Mademoiselle Lisette, и в правду, грозит головокружение… Вихрь вальса, духота залы… Будьте осторожны, mademoiselle, так и до обморока недалеко. Вы ведь не желаете упасть, верно? Позвольте, я принесу вам мороженого. Вы помните, вам его так хвалила мадам Зубова?

— Я помню, — ответила Лиза, глядя Василю прямо в глаза. «Он все видел, — поняла она в тот же миг, когда их взгляды встретились. — Он видел и теперь злится»

— Нет, — покачала головой Пульхерия Александровна и продолжила, только усугубляя напряженность, что установилась между молодыми людьми: — Не надобно нынче Lisette хладного. Ее дрожь вон как бьет… как бы не приключилось хвори какой! Окна-то где-то настежь распахнули. Так и сквозит! Не надобно ей мороженого. Возможно, лимонаду?

Но Василь уже кланялся им с легкой усмешкой на губах, спеша отойти прочь.

— Покорнейше прошу прощения, сударыни. Дали знак к кадрили, а я записан на нее в одной из carte de bal. Неловкость выйдет, коли припозднюсь. Уверен, ротмистр Скловский с превеликим удовольствием послужит вам, ma chère tantine. Разве ж можно отказать при вашем-то очаровании?

— Что ж, Василь, ступайте, — легко стукнула его сложенным веером по плечу тетушка.

Уходя, молодой человек еще раз взглянул на Лизу, словно ожидал от нее какого-нибудь знака или особого взгляда. Но никаких надежд она ему дать не могла и не хотела. Потому только вежливо улыбнулась, раскрывая веер, расписанный пасторальным пейзажем, и пряча лицо в его тени.

Ей ни о чем не хотелось думать сейчас, лишь говорить о пустяках и смеяться над шутками ротмистра Скловского, принесшего ей бокал с лимонадом. Хотелось скользить по паркету в быстрой мазурке, стараясь не потерять легкой шали, что развевалась парусом за спиной, и приколотых к поясу веера и carte de bal. Хотелось вежливо улыбаться соседям за столом, с которыми ей предстояло разделить сервированный в соседней зале ужин. Хотелось наслаждаться этим удивительным вечером, когда она впервые чувствовала себя такой свободной и такой… особенной.

Но это все казалось невозможным, когда в голове то и дело возникал взгляд темных глаз, устремленный на нее через расстояние и скользящие по паркету в вальсе пары. Никак не удавалось целиком раствориться в круговерти бала, когда почти вся ее сущность была покорена воспоминанием об Александре и о том душевном трепете, в который ввергло Лизу его пристальное внимание к ней. И это пугало. Потому что в таком случае…

Лиза с трудом дождалась минуты, когда по окончании бала останется в мнимом уединении мезонина, прячась под покрывалом и притворяясь спящей. Ей казалось, что слишком медленно Ирина распутывала пряди волос и помогала снять бальное платье, что невыносимо долго в комнате раздавались шепотки взбудораженных балом девушек.

Наконец, когда в узкой щелке между тяжелыми портьерами стал сереть рассвет, в спальне установилась тишина, изредка прерываемая чьим-то сонным бормотанием или тяжелым сопением. Лиза аккуратно отогнула край покрывала и оглядела спящих на кроватях девушек и их горничных, лежащих вповалку на полу. Хорошо, что у соседки Лизы по кровати, сон был настолько крепок, что та даже не пошевелилась, когда дрогнул при движении матрас. Лиза наклонилась с постели, перегнувшись через спящую на полу Ирину к кофру, что стоял у изголовья импровизированного ложа горничной. Приоткрыв крышку, сунула ладонь под ткань обивки. Пальцы долго пытались поймать тонкую цепочку и, когда им это удалось, потянули из потайного местечка искомый предмет.

С легким щелчком раскрылся серебряный медальон овальной формы. Снова спрятавшись в своем укрытии, Лиза долго смотрела на лицо, изображенное красками на миниатюрном портрете, и мысленно возвращалась в прошлое, наслаждаясь ушедшими моментами.

Быстрые весенние ручьи, в волнах которых так опасно качаются кораблики из щепы с бумажным парусом. За ними можно долго бежать, поправляя их палкой и совсем не задумываясь, что можно промочить ноги.

Жаркое лето с великолепием красок цветов в партере, тонкое полотно сачка, в плен которого так легко попадают хрупкие крылатые создания. Качели, увитые извилистыми лозами дикого винограда, она упала с них однажды и рассекла бровь, не на шутку перепугавшись, что останется шрам.

Листва, опавшая с деревьев в осеннем парке, которой так весело бросаться в строгую бонну. Неповторимый аромат сжигаемых на кострах сухой травы и листьев, что дворовые сгребают с садовых аллей.

Зимние просторы и высокий холм, на котором в холодную пору раскатывает ледяные дорожки деревенская детвора. Так страшно лететь с холма на салазках, одновременно и пугаясь, и наслаждаясь скоростью, от которой даже свистит в ушах…

Лиза захлопнула медальон, а после прижала его к губам, даже не замечая, что подушка под ее щекой уже давно стала мокрой от слез. Прикосновение холодного металла к нежной коже отрезвило ее, заставило почти угаснуть огонь, вспыхнувший этим вечером в груди при взгляде в глаза Александра.

— Я помню, — прошептала она, обращаясь в никуда. А потом снова перегнулась через Ирину и потянулась к кофру. С легким стуком упал медальон в надежное укрытие за тканевой подкладкой, снова возвращаясь в привычное для него место.

Утомившись за вечер, да к тому же наплакавшись вдоволь в последнюю четверть часа, Лиза быстро заснула. И снова она кружилась по бальной зале, едва касаясь туфельками паркета, а у колонны одной из стен залы стоял, как и нынче на вечере, Дмитриевский, наблюдая за каждым ее движением. Кроме них в зале не было ни единой души, даже музыкантов. Казалось, что музыка льется откуда-то сверху, с расписанного нимфами и сатирами потолка.

С каждым мгновением танец все менее и менее походил на вальс. Очередное движение тела или рук становилось все более плавными, более грациозными, словно Лиза исполняла pas de châle[71], демонстрирующий исполнительницу в полной красе. Она двигалась и двигалась, наслаждаясь огнем в глазах Александра, кружившим ей голову почище самого быстрого тура вальса. Тело будто не принадлежало ей, стремясь обрести совсем иного хозяина, который без единого движения или слова внимал его беззвучной мольбе.

Кровь Лизы раскаленной лавой текла по венам под тонкой сорочкой (она отчего-то была именно в этом легком одеянии). Дыхание сбилось, стало тяжелым и прерывистым. Удивительное томление крутило и разрывало душу. Она сама не понимала, чего хочет, и отчего такая жажда внутри, что даже губы пересохли.

Лиза все кружилась и кружилась по зале, заставляя подол сорочки вздыматься вверх, обнажая тонкие лодыжки, пока не заметила в одном из зеркал движение фигуры в черном фраке. Остановилась за мгновение до того, как он опустил ладони на ее хрупкие плечи, прекращая эту совсем непохожую на вальс пляску. Сердце пропустило пару тактов, когда его ладони поползли вниз вдоль тонких рук, когда, сжав ее запястья, он взял Лизу в плен своих крепких объятий, прижимаясь к ней всем телом.

Стало обжигающе горячо внутри, когда она почувствовала это требовательное прикосновение мужчины, когда руки, обхватившие ее, случайно коснулись груди, прикрытой только тонким полотном сорочки. Лиза ощущала себя воском под этими руками и губами, медленно скользнувшими по нежной коже шеи, прямо под линией волос. И после, когда губы поползли вверх к виску… Если бы Александр не держал ее в своих объятиях, Лиза бы, верно, упала на пол, настолько мягкими стали вдруг ноги в вихре тех ощущений, что дарили эти чересчур медленные дразнящие прикосновения.

Она чуть повернула голову, пытаясь поймать его взгляд. Или она хотела встретиться с ним губами, которые в этот момент были так близко от ее лица? Александр легко дунул на кожу ее шеи, чуть взметнув волосы, и от этого дуновения по ее телу от затылка до самых пят пробежала мелкая дрожь предвкушения яркого пожара, только разгоравшегося в них обоих. А потом Александр склонился к ее ушку и, чуть прихватив губами мочку, прошептал имя.

Лиза желала услышать его голос, она ждала, что он произнесет одно-единственное имя, но только не то, при звуке которого внутри вмиг все похолодело! И невероятная боль скрутила сердце в сильном спазме. Даже дыхание перехватило от этого приступа, и Лиза стояла в кольце его рук, хватая ртом воздух, словно выброшенная из воды рыба.

Александр провел губами по щеке Лизы, ища ее губы, но в этот раз она не сделала ни малейшей попытки встретить его поцелуй. Потому что он снова повторил имя, разрывающее ее буквально на куски от боли и отчаяния. Напоминая ей о том, кто она такая, и отчего они вместе сейчас…

Лиза попыталась уклониться от его губ, желая только одного — снова забыть о том, что терзало ее рассудок напоминанием. Но Александр не дал ей отстраниться — одним быстрым движением поймал в плен своих пальцев ее подбородок и развернул ее лицо к себе. Да разве могло быть иначе? Кто она против его силы и твердости его желаний?

И был поцелуй, на который Лиза не могла не ответить помимо своей воли. Сладость смешивалась с горечью окружавшей ее реальности. Всполохи страсти тесно переплетались с ледяными нитями отчаяния, чувство безграничного желания принадлежать ему и телом, и душой смешалось с обжигающей ненавистью к нему. За его равнодушие к ее слезам, которые он не мог не чувствовать при поцелуе. За его безразличие к ее чувствам в стремлении взять свое…

Как же безгранично она его ненавидела! И видит бог, как же не желала прерывать этот горько-сладкий поцелуй…

Глава 6

«Странная привычка открывать настежь окна», — проходя через пустынные комнаты, раздраженно подумала Лиза. В очередной раз поежившись, она накинула на озябшие плечи вязаную шаль. Ни в одном доме не было такого обычая — распахивать зимой оконные створки, выпуская на волю натопленный воздух, насквозь пропитанный духом смолки. Лиза привыкла к тому, что еще по осени окна всех домов наглухо заколачивали, иногда оставляя свободной только маленькую форточку. В Заозерном же комнаты проветривались едва ли не каждый день, будто и не зима царила за окном, а жаркое лето. Впрочем, удивительно ли это, принимая в расчет, что хозяин имения совсем не похож на людей, с которыми ей доводилось встречаться ранее?

Пока длился бал, Дмитриевский появился в зале лишь дважды: во время того самого вальса и когда гости предводителя громкими аплодисментами встретили новый 1829 год. За ужином Александр разговаривал мало, изредка бросая на соседей по столу рассеянные взгляды, в которых Лиза без особого труда читала невысокое мнение об умственных способностях собеседников и какую-то странную тоску. Словно он по принуждению находился здесь. Хотя, возможно, так и было, размышляла Лиза по возвращении домой в тиши кареты. Вполне может статься, что Александра тяготила провинциальная простота, к которой он так и не сумел привыкнуть за годы, проведенные в деревне. И будь его воля, верно, никогда бы не покинул столицу.

Минуя очередную комнату анфилады, Лиза взглянула на окна, затянутые причудливыми серебристыми узорами. Вспомнился лютый мороз, что стоял неделю назад на Крещение. И то странное смятение, что охватило ее, когда после службы граф направился вместе с крестьянами и отцом Феодором к ближайшему пруду, в котором заранее прорубили и освятили иордань. Когда Василь, кутаясь в шубу, задумчиво произнес вполголоса:

— Quel insensé![72] В такой лютый мороз…

Лиза тогда с трудом преодолела любопытство, чтобы не обернуться в сторону пруда. Чтобы не увидеть широкоплечую фигуру в рубахе, так отчетливо белевшую в свете ярко горящих факелов на фоне черноты деревьев. Хватило бы ей духу шагнуть в темное жерло проруби, зная, что тут же в тело вопьются сотни ледяных игл? Вряд ли. Она, как и все остальные обитатели усадебного дома, предпочитала снимать с себя грехи, обливаясь водой из иордани в тепле собственных покоев.

Странный человек… Через час после службы в окно своей комнаты Лиза наблюдала, как Дмитриевский возвращается от пруда в распахнутой шубе, которую то и дело пытался застегнуть суетившийся вокруг него старый камердинер. Белизна рубахи на фоне темного меха, широкие шаги, непокрытая голова. Лиза не могла заставить себя опустить занавесь, ясно понимая при этом, насколько заметен ее темный силуэт на фоне тускло освещенного окна. Ей даже хотелось, чтобы он понял, что она наблюдает за ним и, быть может… замедлил шаг?

Un terrible home! Она со злостью отпустила прозрачную занавесь, когда Дмитриевский, не поднимая головы, быстро прошагал к крыльцу и скрылся из вида. Словно и не было ничего вовсе. Словно и не было того горящего взгляда во время вальса… Нет, Лиза не ждала от Александра каких-то особых знаков расположения. Но и с прежней холодностью и равнодушием тоже не готова была столкнуться.

Иногда она уже начинала думать, что все это ей только привиделось. Не потому ли и умолчала о том взгляде, рассказывая мадам Вдовиной о новогоднем бале? Как и о том странном сне, наутро после которого так страшилась найти на своем теле следы горячих прикосновений, настолько реальными те казались. Прикосновений его рук… его губ… О, как же она краснела помимо воли, когда вспоминала о них! И с каким трудом заставила себя перестать ежечасно вспоминать их спустя неделю… Grand merci участнику ее странного и такого неприличного видения за его холод и намеренное уклонение от всяческих встреч с ней! Иначе, где найти силы, чтобы не думать о его губах и руках, когда бы он был так близко?

«Какие грехи пытался так страстно смыть с себя крещенской водой Дмитриевский?» — думала Лиза, стоя в деревянной лохани, пока Ирина трясущимися от напряжения руками готовилась перевернуть на ее голову ушат ледяной воды из иордани.

Вслед за этим вопросом поневоле пришли на ум слова Головнина и его внимательные глаза, когда тот говорил о грехах. Но страх, всколыхнувшийся было при этом воспоминании в груди, тут же смыло водой из опрокинувшегося над головой ушата. Лиза даже завизжала от обжигающей прохлады. А после, как была в мокрой сорочке, шагнула к столику, на котором стоял небольшой образок. Крестясь, бухнулась на колени, мысленно прося прощения за то, что уже было сотворено ею, и за то, что только предстояло совершить.

— Прости меня, ибо бессильна я… Прости меня, — повторяла горячим шепотом и отчего-то увидела в тот момент не святой лик, а красивое волевое лицо с темными глазами. У него просила прощения за то, что должно свершиться, к нему обращалась сейчас, словно мог он ее услышать. — Прости меня, ибо бессильна я…

По плечам снова скользнуло прохладой, и Лиза плотнее запахнула шаль. Тонкий муслин платья совсем не грел, и девушка порадовалась, что захватила с собой эту широкую полосу вязаного кружева. Связанная дворовыми мастерицами, она защищала от холода намного лучше, чем прославленные турецкие шали.

— …говорят, что мадам Дубровина прямо у гроба крикнула ему: «Meurtrier![73]», — всплыли в голове Лизы слова одной из девиц, сказанные той на вторую ночь в мезонине дома предводителя. Остальные тогда — кто испуганно, а кто в странном трепете — переглянулись. Только Лиза даже бровью не повела, предпочитая делать вид, что ей нет никакого дела до обсуждаемой персоны.

— Non-non! — аж подпрыгнула на кровати другая, торопясь возразить. — Она ему крикнула: «Вы убили ее!»

— Какая нелепица! Разве ж придет кому в голову над гробом кричать? — прервала их третья, самая взрослая среди девиц в спальне, и оттого — самая благоразумная. — Да коли и так — что с того? Не его сиятельство смерть принес дочери мадам Дубровиной. Только Господь волен нить жизни обрывать…

Эта рассудительная барышня, прибывшая вместе с родителями из Твери, уже одной ногой стояла в «кандидатках»[74]. Лизе летом исполнилось девятнадцать, но в сравнении с большинством совсем юных барышень в спальне она казалась себе едва ли не старше матери, а то и Пульхерии Александровны.

Обычно девушка пропускала мимо ушей чужие толки, но в этот раз не могла не прислушаться. Говорили о Дмитриевском. Говорили много, но, в большинстве своем, услышанное не внесло и толики новизны в копилку знаний Лизы об этом человеке. И до последнего не хотелось верить в то, что он мог осознанно принести кому-либо вред. Хотя…

Разве ж не ранил он на дуэлях своих противников? Разве ж не убивал? Один раз сразу же — наповал, метким выстрелом в сердце, за что по распоряжению покойного царя Александра был выслан из столицы в Малороссию для дальнейшей службы в одном из полков. И пару раз — тяжело ранил своих соперников, что впоследствии скончались от горячки.

Убивал… Снова мороз по коже тонкими иголочками. И снова неприятное чувство в груди при мысли о том, сколько горя принес этими смертями граф близким убитых, потерявшим сына или брата из-за юношеской бравады или неаккуратного слова, за которыми так и не последовало извинений.

А после Лиза не могла не вернуться мысленно к той, что так влекла ее сейчас сюда, в портретную. К женщине, любившей Дмитриевского настолько, что не побоялась презреть все правила приличия, оставить свою семью, решившись жить только ради него…

В портретной было еще холоднее, чем в коридоре, и Лиза на миг поколебалась, остановившись на пороге. Плотные портьеры были опущены, наполняя комнату таинственным полумраком. И как-то неуютно стало, особенно при воспоминании о душах тех, что незримыми тенями еще недавно шли за ней по коридору. Но любопытство, этот бич любой женской натуры, заставило девушку выпустить дверную ручку из рук, позволяя двери с легким щелчком закрыться за ее спиной. И сделать несколько первых шагов — самых сложных…

Со стены за Лизой наблюдали десятки глаз, словно вопрошая, что это за новое лицо в их вотчине, и зачем она пожаловала сюда, медленно ступая от картины к картине. Полутьма не позволяла увидеть детали изображений, как ни вглядывалась Лиза, не в силах отвести взора от портретов — от этих знакомых глаз, наблюдающих за каждым ее шагом. Особенно таинственными казались старые портреты — судя по одеяниям их героев, созданные живописцем более полутора веков назад. Пышные околыши шапок, богато расшитые старорусские кафтаны. Только мужские лица — с темными усами и широкими бородами. И везде внимательные, цепкие глаза Дмитриевского…

Продвигаясь от портрета к портрету, Лиза словно шагала из эпохи в эпоху. Изображения допетровских времен сменялись помпезностью париков и одежд екатерининского и елизаветинского царствований. Стали встречаться женские лица и редкие семейные портреты.

У одного из них Лиза даже задержалась на короткий миг. В центре — глава семейства в придворном платье Петровской эпохи, достопочтенный муж и отец, возле него сидит супруга с робкой улыбкой на устах. Двое мальчиков-подростков в париках с узкими косицами за их креслами, три девочки расположились у ног родителей, словно маленькие ангелочки, в тонких белых платьицах. Любопытно было разглядывать все эти лица, размышлять о судьбах и голосах, которые когда-то звучали под крышей старого дома. Ведь именно этот суровый мужчина в парике с пышными буклями заложил первый кирпич в фундамент усадьбы в начале прошлого века. Именно с него все и началось…

Искомый портрет Лиза нашла не на стене, как ожидала, а на подставке. Дивная акварель, с которой смотрела та, что с недавних пор не давала ей покоя. Девушка с пристрастием стала вглядываться в каждый штрих на холсте, навеки сохранившем светлую красоту молодой женщины. Этот свет так и струился из ясных больших глаз цвета луговых васильков, невидимой взгляду аурой окутывал облаком весь ее облик. Сама доброта и очарование. Сама невинность в синем шелковом платье с открытыми плечами. Невинность, которую сгубила, по словам злых языков, любовь и неудержимая страсть Дмитриевского.

И при этой мысли снова вспомнился тот странный сон. Горячее дыхание, обжигающее нежную кожу. Прикосновение тела к телу, такое тесное, что даже ладони не поместить меж ними. Страстный поцелуй, терзающий ее губы…

«О ком думал тогда, на бале, Александр?» — с каким-то странным отчаянием, теснившим грудь, подумала Лиза, глядя на женщину, сходство с которой ей так хотелось отринуть сейчас. О ней ли самой, нежданно появившейся в его имении? Или о той, что уже столько лет лежала в могиле? Не представлял ли Александр иную персону в руках того улана, воскрешал ли мысленно прошлое?

Да, был расчет, что Лиза привлечет внимание хозяина Заозерного своей наружностью, своей удивительной схожестью с той, кого он так любил когда-то, рискнув ради нее всем, чтобы назвать своей. Но осознавать, что Дмитриевский смотрит в ее лицо, а видит иные черты, было на удивление невыносимо.

— Нет, — громко сказала Лиза, запахивая плотнее шаль на груди. Ее глаза упрямо смотрели в глаза женщины с портрета, а в душе неясным огоньком вспыхнула зависть к той, что когда-то настолько вскружила голову Александру. — Ни малейшего сходства!

— Абсолютно согласен с вами, — тут же донеслось из-за ее спины, заставив Лизу даже вскрикнуть от неожиданности. При этом она инстинктивно отшатнулась в сторону и чуть не упала, запутавшись в юбках. Только крепкая рука в тот же миг покинувшего свое место в кресле у портьеры Александра удержала ее от позора падения на пол.

— О mon Dieu! — переводя дух, воскликнула Лиза и, заметив истеричные нотки в своем голосе, совсем огорчилась. В который раз попасть впросак перед Дмитриевским! В который раз выставить себя перед ним в столь неприглядном виде!

Она в раздражении вырвала руку из его пальцев, стараясь не обращать внимания на легкое разочарование, что мелькнуло в душе, едва тот отпустил на волю ее локоть, не сделав ни единой попытки удержать при себе.

— О mon Dieu! — повторила Лиза, даже не скрывая свою злость на Александра, что шагнул в эту полутемную комнату из ее мыслей, на себя — за жар во всем теле от простого прикосновения пальцев в напоминание об иных касаниях, и на ту, что никогда не знала, но о которой отчего-то не могла думать с равнодушием.

— Вы должны были известить о вашем присутствии, едва я шагнула на порог! — Лиза странно робела взглянуть в глаза Александра. Да и полутьма, наполнявшая комнату, действовала на нервы. И его присутствие так близко к ней…

— Я полагал, вы приметили меня, — в его голосе даже сомнения не звучало, что могло быть иначе. Разве ж можно было его не заметить, казалось, говорил тон его голоса. Такой насмешливый… О, как же он нервировал ее!

— Вам дивно слышать это? Но так и есть! — отрезала Лиза. — В портретной слишком темно для дневного часа.

— Свет — первый враг великолепия холста. Иначе полотна не сохранить, — беззаботно отозвался Александр, но она успела заметить его короткий, едва уловимый взгляд на акварель на подставке.

— Bien sur, ни единого мазка кистью… ни единой черты! — слова прозвучали чересчур резко, но Лиза и не старалась быть вежливой и благодушной. И ни минуты более не желала оставаться здесь, в полутьме, наедине с этим мужчиной. Тем паче постоянно ощущая на себе взгляд той, что, судя по всему, до сих пор держала в плену сердце Дмитриевского.

Звук шагов по паркету у нее за спиной ясно дал понять Лизе, что Александр по-прежнему не собирался оставить ее в покое. Успев нагнать девушку у двери, он распахнул перед ней створку.

— Прошу вас…

Лиза проигнорировала этот учтивый жест, молча вышла, стараясь держать спину прямо и гордо. Показывая всем своим видом, насколько ей неприятно его присутствие. Но разве этот человек когда-либо шел на поводу чужих желаний? Разве следовал правилам против своей воли? Вот и сейчас он не задержался ни на миг, чтобы позволить ей скрыться в анфиладе комнат.

«Что вам нужно от меня?» — лихорадочно метались в голове Лизы вопросы к тому, кто шел за ней, не отставая ни на шаг. «Зачем вы преследуете меня?..» Но вдруг ее губ коснулась еле заметная усмешка — как же переменилась охота, ведь преследователем теперь стала добыча!

Эта усмешка придала ей сил, успокоила напряженные нервы. И Лиза замедлила шаг, задержалась у одного из окон комнаты, через которую направлялась в салон, где ее ждала Пульхерия Александровна. Она опасалась, что придумала себе желание Дмитриевского разделить с ней еще несколько минут уединения, что он сейчас пройдет мимо, ничуть не сбавляя шага. Но он тоже задержался у окна, встав за ее спиной. «Как в том сне», — не могла не отметить Лиза, и тут же волна жара снова прокатилась по телу.

— Вы, должно быть, корите меня за мое любопытство, — произнесла Лиза, догадываясь, что вряд ли он заговорит с ней первым. Так и будет стоять, выжидая, как опытный охотник, наблюдающий за малейшим движением зверя. — Но любопытство разве несет худое?

— Только его последствия, — негромко ответил Александр, едва ли не над самым ее ухом, и лишь тогда Лиза поняла, насколько близок он к ней. Недопустимая близость, непозволительная. Надо уйти из этой комнаты тотчас! Но она даже не шевельнулась, только облизнула пересохшие губы, сама не понимая природы тех бурных чувств, что вызывал в ней этот мужчина.

— Признаться, я ждал вас ранее в портретной. Так можно ли любопытство отнести к вашим порокам? Любая другая давно бы не выдержала. Вы же выждали столько дней… Удивительная стойкость для особы женского пола.

Лиза даже растерялась от такой прямоты и грубости. Что ответить? Что она узнала про Нинель гораздо раньше, чем услышала шепотки на бале о своем сходстве с покойницей? Или проигнорировать грубые слова, развернуться и уйти?

— Вы так откровенны… — пролепетала Лиза, с неудовольствием отметив, насколько явными сейчас были ее растерянность и странная робость перед ним.

— А вы предпочитаете фальшь красивых, но бесполезных слов? По мне, прямота — лишь благо. Когда знаешь, что и кто пред тобой.

— А вежливость вы тоже отнесете к бесполезным словам?

«Что со мной происходит? — позднее думала Лиза. — Отчего, как только он оказывается рядом, с меня будто покровы слетают, обнажая самую сущность, заставляя быть смелой и открытой, как ни с кем иным?»

Вот и в эту минуту она моментально забыла о правилах, которые твердили ей с детства, позволила себе не кротко улыбаться, уходя от разговора, а смело и даже дерзко отвечать собеседнику.

— Вы находите меня невежливым? — поддержал Дмитриевский их странную беседу из одних вопросов.

И тут Лиза поняла, что и сама выглядит в дурном свете, по-прежнему стоя к нему спиной. Но повернуться и заглянуть в его глаза стало еще большей ошибкой, чем не уйти тотчас же.

Они были не черного цвета, эти глаза, что смотрели на нее сверху вниз с высоты его роста. Лиза с удивлением обнаружила, что они удивительного оттенка — темно-карие с редкими вкраплениями серого и зеленого ближе зрачкам. Совсем непохожие на те, какими она видела их ранее — злыми и холодными. И это открытие совершенно сбило с толку, заставило еще больше растеряться под его взором.

— Как я могу судить того, кто предоставил нам кров и еду в тяжелый час? — помимо воли при этих словах в голосе Лизы зазвучали мягкие вкрадчивые нотки. И темно-карие глаза тут же прищурились, будто в ответ на эту кошачью интонацию. — Разве ж пристало то? Вы оказали нам с маменькой неоценимую услугу.

— Не стоит сызнова расточать слова благодарности и лести в мой адрес, прошу вас. Я думал, вы уже поняли — не в моих правилах идти наперекор своим желаниям. В тот момент я счел удобным взять вас с собой в Заозерное. Иначе вы бы пользовались отнюдь не моим гостеприимством.

Снова грубость, едва прикрытая обманчивой мягкостью в голосе. Перед Лизой сейчас был не тот человек, что помогал когда-то ей, перепуганной и плачущей, подняться со снега. Вернулся terrible homme, имеющий своей целью, судя по всему, вызвать ненависть к себе у всех и каждого, кто имел несчастье близкого общения с ним.

Был ли он таким с той женщиной с акварели? Интересно, смягчалась ли линия его рта, когда он сбрасывал свою ледяную маску? Светились ли его глаза тем самым сиянием, которое порой отражается в глазах всех влюбленных?

Погруженная в эти мысли, Лиза вдруг с удивлением обнаружила, что более не боится Александра, как прежде. Осталось лишь опасение перед его силой и его властью, перед его нравом, но страх, заставляющий терять ясность рассудка, куда-то ушел из ее души. И она улыбнулась этому открытию, заставив мужчину рядом с собой даже растеряться на миг. Произнесла по-прежнему мягко и чуть нараспев:

— Но тем не менее мы здесь, в безопасности, под крышей вашего дома, и за это нам должно благодарить вас. Какие бы причины ни сподвигли вас взять нас в имение гостьями, результат един.

Александр некоторое время молча смотрел в ее глаза, будто пытаясь что-то отыскать в них, а после вдруг рассмеялся, поднимая ладони в знак поражения:

— Vous m'a désarméz![75]

В эту минуту он выглядел совсем иначе. Он смеялся так открыто и заразительно, что Лиза сама невольно улыбнулась в ответ. Хотя и злилась на своего собеседника за этот смех, подозревая, что сама-то и послужила его причиной.

Ужасный человек! Отсмеявшись вволю, он даже не извинился за свой порыв. Просто улыбнулся ей широко своей удивительной улыбкой, которую дарил до сих пор только Пульхерии Александровне. Взял растерянную и взволнованную Лизу за руку и легко погладил ее ладонь.

— У вас холодные руки, — произнес он, чуть сжимая пальцами ее кисть, полностью накрывая ту своей широкой ладонью. — Ступайте в салон к tantine, полагаю, она уж заждалась вас…

Более Александр не произнес ни слова. Отступил, выпустив из пальцев ее руку, и, коротко кивнув на прощание, направился размашистыми шагами к дверям. Но перед тем, как притворить за собой створки, он вдруг снова удивил ее, внимательно провожающую его взглядом:

— Смею надеяться, что увижу вас нынче вечером за ужином…

И не дожидаясь кивка или иного ответа, резко затворил створки дверей. Словно уже знал, что Лиза не сможет отказать ему или возразить. Или не желал даже слышать возражений. Вежливая реплика, несущая в каждом слове приказ.

— Un terrible homme, — произнесла Лиза, снова отворачиваясь к затянутому морозными узорами окну. Она безмерно досадовала на себя, что наблюдала за ним, не отводя взгляда, а он заметил это. И на иной тон, которым произнесла эти слова. Уже не резко и зло, а мягче и чуть лукаво.

Что с ней происходит? Девушка приложила ладони к щекам и с удивлением обнаружила, что та рука, которую Александр согревал теплом своих пальцев, не такая ледяная, как другая. Прикусила губу, чтобы не расплакаться, вспомнив его взгляд, когда он накрывал своей ладонью ее руку. Не думать… не думать и не жалеть! И резко приложила руку к оконному стеклу, со странной злобой наслаждаясь тем, как быстро уходит из пальцев тепло, подаренное его лаской, как снова сковывает нежную кожу зимний холод.

В салон к Пульхерии Александровне Лиза не пошла. Некоторое время посидела в одиночестве на скамье в бельведере, отрешенно наблюдая за закатом, а после свернула к библиотеке, предварительно уточнив у одного из лакеев, что графа в комнате нет. Встречаться с ним до ужина совершенно не хотелось. Но разве был у Лизы иной выход, когда вовсе не любопытство или желание развлечь себя чтением влекли ее туда?

Как и в других покоях, в этот сумеречный час, здесь были уже опущены портьеры и разожжен камин, наполняющий комнату неясным светом. Лакей, следовавший за Лизой, по ее знаку вышел вон, оставив единственную свечу на рабочем столе барина, аккуратно поместив ту в свободное от бумаг место. Но, как и камин, света она тоже давала недостаточно, чтобы разогнать неясные тени, замершие в углах. Лиза невольно подумала, не притаился ли где-то среди высоких шкафов еще невидимый ее взгляду хозяин дома. Как тогда, в портретной.

Но нет — его здесь не было. Она доподлинно знала это. Ведь нынче был пятнадцатый день месяца, самая середина, когда в Заозерное приезжал с визитом самый ненавистный для Дмитриевского гость. Об этом, аккуратно подбирая слова, поведала ей нынешним утром в оранжерее Пульхерия Александровна, словно пытаясь через свою откровенность выяснить, что известно Лизе об этом неприятном обстоятельстве из жизни ее племянника. Но девушка искусно ушла от ответа, переведя разговор на цветы, из которых в тот момент составляла букеты в столовую для предстоящего ужина.

Говорить об Александре не хотелось ни с кем. Как и думать о том, кто он и кто она. И для чего она нынче находится под этой крышей. Ведь иногда Лизе казалось, что она действительно просто гостья в Заозерном. И в те моменты отступала сосущая изнутри тоска, которая изводила ее с самого новогоднего бала.

Лиза недолго постояла у массивного стола из красного дерева, глядя на многочисленные бумаги, исписанные твердым и аккуратным почерком. Даже здесь, в ровных, слегка размашистых строках угадывался его характер. Как и во всей комнате, в которой он так часто скрывался от всех…

Она вдохнула легкий запах табака, дерева и едва уловимый аромат кельнской воды, которой пользовался Александр. При этом сладко закружилась голова, а по коже пробежали мурашки. Дмитриевского не было в библиотеке, но нигде еще в усадьбе Лиза так отчетливо не ощущала его присутствие. И захотелось заглянуть в его жизнь через небрежно оставленные детали, которыми была полна эта комната.

Бумаги и расходные книги, лежащие на столе. Немые свидетели того, что граф ведет свои дела сам, опираясь на управителя. Резко отточенные перья в тяжелой малахитовой чернильнице. Лиза готова была поспорить, что Дмитриевский, несмотря на хаос бумаг на столе, точно знает, где и какая у него лежит.

Узкая и длинная трубка из черного блестящего дерева с серебряным мундштуком. Лиза коснулась пальцами ее гладкой поверхности, представив, как Александр расслабленно сидит в этом кресле с высокой спинкой и, откинув голову на подголовник, курит. Сама она еще ни разу не видела курящих людей — не доводилось, но почему-то эта картинка удивительно ясно возникла в ее голове.

На столике у камина распахнута книга на французском языке, знакомым почерком испещренная пометками особо приглянувшихся мыслей автора. Взгляд Лизы выхватил строчку, возле которой стояла галочка: «Dans toutes les professions chacun affecte une mine et un extérieur pour paraître ce qu'il veut qu'on le croie. Ainsi on peut dire que le monde n'est composé que de mines…»[76]

И после понимания этих строк странное очарование этой комнатой тут же испарилось, словно утренняя дымка тумана. Девушка похолодела. Что означает эта пометка? И галочка ли это? Она пригляделась внимательнее и вдруг явно увидела в знаке латинскую букву “V”. Первую во французском написании фамилии Вдовиных. Или это все же галочка?..

А потом стало казаться, что, трогая эти предметы, принадлежащие графу, она возвращала их не на прежние места, что тот непременно заметит это. Решит, что она преследует его, выискивает что-то. Немудрено сделать такие выводы после встречи в портретной.

Где же она ошиблась? Ладони Лизы стали влажными от волнения, дыхание сбилось. Но заметив, какой ужас отразился на ее лице в стекле часового циферблата, девушка приказала себе немедленно успокоиться. Скоро пробьет шесть пополудни, а после разнесется по дому сигнал к ужину. Ей надо перевести дух до момента, когда она переступит порог столовой. Тем более ей вновь придется предстать перед его внимательным взглядом. Лиза вспомнила слова Александра, несущие в себе скрытый приказ, и обеспокоенно нахмурилась — что за игру начал он с недавних пор? Что происходит? И достанет ли в ней ума и смелости встать против своего соперника, как от нее ожидают?

С этими мыслями Лиза аккуратно вернула книгу на прежнее место. Погрела озябшие ладони у огня камина и, собравшись с духом, смело шагнула к шкафам, стоявшим вдоль стен библиотеки. У второго шкафа она задержалась, привстала на цыпочки, чтобы достать пятую по счету книгу слева, потянула ее на себя, обхватив пальцами плотный корешок. Усмехнулась, когда книга уже лежала в ее ладонях, открыв титульный лист с печатными литерами. «Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов» автора с туманных островов Британии[77]. Странный юмор!

— Что это у вас, дитя? — обратилась к Лизе мадам Вдовина, когда та через некоторое время переступила порог отведенных им покоев.

— Все лишь книги, maman, — девушка аккуратной стопкой положила романы на покрывало, которым были укрыты ноги ее матери. Софья Петровна сидела в постели, обложившись подушками, и откровенно тяготилась своим вынужденным заточением. — Быть может, они скрасят ваши одинокие часы в этой комнате.

— Ах, как же тягостно быть все время одной! — ворчливо согласилась мадам Вдовина, потянувшись к книгам и взяв самую верхнюю из стопки. — Что вы принесли мне? Вы же знаете, на французском я читаю плохо…

— Я могла бы читать вам, это только в радость мне, — тут же сказала Лиза, зная, что мать откажется. Софье Петровне гораздо важнее было, чтобы Лиза как можно чаще находилась на виду у хозяев усадьбы.

— Неужто наш Аид[78] вспомнил о своих обязанностях хозяина и распахнул для нас двери библиотеки? — и Лиза не могла не вздрогнуть, услышав это мрачное прозвище.

Мадам Вдовина никого не обошла в своей забаве. Борис Григорьевич стал у нее Кербером, верным псом, стерегущим врата в царство мертвых. Василь превратился в вечно молодого и всегда готового к пирушкам Диониса.

С недавних пор Софья Петровна всем подбирала меткие прозвища, и Лиза уже привыкла к этому чудачеству матери. Обычно это были слова на французском или названия масок итальянской комедии. Позже в ход пошли античные мифы, книгу которых до неприятного происшествия Лиза читала ей в пути. Новые знания не преминули пригодиться мадам Вдовиной в Заозерном. Отменно запомнив имена обитателей усадьбы, Софья Петровна все же упрямо называла их по прозвищам, каждый раз довольно улыбаясь своему остроумию. Только Лиза всякий раз чувствовала неприятный холодок, когда мать упоминала прозвище Дмитриевского.

Властитель темного царства и множества душ, населяющих его. Суровый и холодный, даже жестокий в своей власти. «Гостеприимный», но неумолимый бог, охотно принимающий в своей обители новые лица, но никогда не выпускающий их обратно на волю.

— Вы позволите мне удалиться и немного отдохнуть перед ужином? — спросила Лиза, проигнорировав вопрос матери. Впрочем, Софья Петровна уже забыла о том, с явным удовольствием открыв книгу стихотворных сочинений на любимом языке прусских и австрийских земель. — Александр Николаевич нынче обещался быть на ужине…

Это было то самое заветное имя, которое позволяло делать Лизе все, что заблагорассудится. Вот и сейчас мать легко отпустила ее, не став расспрашивать о событиях минувшего дня. Правда, напомнила, что в таком случае платье выберет для дочери сама, и попросила быть готовой к одеванию пораньше.

«Как же хорошо иметь отдельную комнату», — впервые подумала Лиза, когда скрылась от цепких глаз мадам Вдовиной в тиши собственной спальни. Она тут же перевернула над кроватью книгу и, ничуть не заботясь о сохранности переплета, потрясла ее за бархатную обложку. Страницы обиженно зашуршали, но все же выпустили из своего тайника меж листами аккуратно сложенную записку. Лиза быстро схватила ее, развернув в такой спешке, что едва не порвала тонкую бумагу.

«Моя дорогая, моя милая Lisette! Ни дня не проходит, ни единой минуты, чтобы я не думал о вас. Быть так близко к вам, но в то же время так далеко — сущая мука для израненного прежней разлукой сердца…»

Нет, Лиза не стала читать далее знакомые до боли слова. Приказала себя не делать этого, чтобы снова не погрузиться в топь чувства, принесшего ей лишь разочарование и боль. Она быстро нашла те строки, которые интересовали ее сейчас более всего.

«…горячо любимая нами обоими персона шлет вам свои нежнейшие пожелания здравия и сердечной радости. Сама она находится в полном здравии и ждет с нетерпением весточки от вас. Письмо от данной персоны я готов передать вам лично в руки при первой же оказии… Будьте милосердны к моим мольбам, мое сердце, моя нежная Lisette! Не откажите во встрече. Понимаю, насколько опасна она нынче для нас с вами, но желание видеть вас, коснуться вашей руки для меня во сто крат сильнее страха пред иной опасностью…»

Пропустив еще один абзац письма, Лиза перескочила сразу к следующим, особо важным для нее, строкам.

«…Он будет звать вас нынче на охоту, что через два дня. Вы согласитесь. При выезде на Афанасьев луг, где три сосны особливо стоят, вы сделаете следующее…»

Из всей записки Лиза после перечитала только абзацы о письме, что ждет ее в будущем, и инструкции, как добраться до места, где ей предстояла встреча с автором послания. Остальное она читать не стала, с трудом держа слово, некогда данное самой себе. Поднесла бумагу к свече и задумчиво наблюдала за ее медленным умиранием, представляя, что сжигает с этими строками и собственное чувство к человеку, писавшему их. И старалась не думать о светлых глазах и о знакомом голосе, молящем ее о милости.

Нет милости в этом мире. Мир жесток и беспощаден к населяющим его, значит, и тем следует ожесточить свои сердца и души. И она не будет милостива. И не станет питать жалости ни к кому во имя единственной цели, что нынче горела для нее маяком в окружавшем ее мраке.

«…Прошу вас, помните, что он не таков, каким кажется на первый взгляд. Он хитер, как лис, и жесток, как лев, пробудившийся для охоты. Будьте осторожны, сердце мое. А я всегда буду рядом, чтобы при нужде защитить вас. Один лишь ваш знак, и я буду рядом…»

Ложь! Все ложь. От первого до последнего слова. Личина, скрывающая истинные цели за сладкими словами, от которых когда-то таяло ее сердце.

Где-то в доме раздался глухой звук, оповещающий, что спустя некоторое время в малой столовой будет сервирован ужин. Лиза медленно поднялась с кровати и высыпала в печь черный пепел, оставшийся от неровных строк, написанных торопливо и в волнении. С минуту постояла, прислонившись лбом к теплым изразцам, тяжело дыша, словно после быстрого бега. Слезы поднялись откуда-то изнутри и встали комком в горле, а проглотить этот комок никак не удавалось. Особенно при воспоминании о непринужденном мужском смехе и удивительной мягкости в темных глазах…

В соседней комнате позвонила мать, призывая Ирину, чтобы помочь одеться барышне к ужину. При этом звуке Лиза резко выпрямилась. Все! Не время сокрушаться о том, что сделано, и что только предстояло совершить. Настал час снова надеть знакомую маску, чтобы и далее играть роль в пьесе, написанной для нее самой жизнью рукой человека, которому она когда-то так верила…

Глава 7

Александр к ужину опоздал. Он вошел в столовую, когда лакеи по знаку дворецкого уже начали разносить блюда, а Василь провозгласил первую здравицу. Присутствующие за столом степенно беседовали о пустяках, вовсе не ожидая хозяина дома, оттого его приход получился слегка театральным. Или так показалось Лизе, единственной, кто ждал его появления на пороге, и оттого украдкой посматривающей на двери.

Когда дверные створки со стуком распахнулись, лакей, доливавший вина Василю, вздрогнул от неожиданности, и несколько кроваво-красных капель попали на яркий шафрановый жилет.

— Bûche!..[79] — взорвался Василь, стиснув пальцами запястье молодого слуги, но встретив пристальный взгляд Александра, в тот момент направлявшегося к своему месту во главе стола, умолк. Однако злость из-за порчи дорогого жилета унять было не так просто.

— Отправь его на скотный! — Василь раздраженно сжал ручку вилки, видя, что дворецкий, к которому он обращался, только скользнул по нему взглядом и промолчал. В тот момент дворецкого гораздо сильнее интересовало, как два лакея обслужат графа, которому тут же поднесли перемену и налили вина из серебряного кувшина. — Отправь его на скотный, я сказал! Ему ли быть при господах?

— При таких господах велика ли разница? — резко бросил Александр. И заметив, как открыл рот Василь, уязвленный его репликой, добавил: — Prenez garde, mon cher cousin![80] Я только что от старшего конюха… И от души бы советовал вам подумать над ответом, ибо ежели вы успели позабыть о дамах за столом, то о том вполне могу забыть и я!

— А я-то полагал, что ваше нерасположение к моей персоне вызвано лишь неугодным вам визитом, mon grand cousin! Неужто вы уже свыклись с вашим визитером?

Лиза в замешательстве отложила в сторону приборы, раздумывая, не стоит ли ей выйти из-за стола. Ранее ей не доводилось быть свидетелем ссоры малознакомых персон, и оттого она чувствовала себя крайне неловко. Хотя, если взглянуть на Бориса, невозмутимо продолжавшего поглощать свой ужин, ничего удивительного нынче и не происходило.

— Отчего же вы не пригласили его на ужин, mon grand cousin? — не унимался Василь, еще больше распаляясь при виде того, с каким безмятежным видом Александр приступил к трапезе. — А то и ночлег бы предоставили. Бедняге же до самой Твери трястись, да по зимней ночи…

— Вы сами давеча разглагольствовали в этой комнате, что нет во мне чувства гостеприимства. К чему же было развеивать флер моей темной души? Je suis personnage négatif…[81] вы же само очарование. На том и порешили. Только не забывайте о своей роли, mon cher cousin…

— А вы будете держаться своей? А то все действо псу под хвост! — взгляды мужчин скрестились над поверхностью стола, и Лизе показалось, что даже холодом повеяло в столовой от того, что она прочитала в их глазах.

Пульхерия Александровна, до настоящей минуты безучастная ко всему, вдруг подняла веер и, перегнувшись через стол, стукнула легонько Василя по руке.

— Я выставлю вас вон из-за стола, monsieur Vasil! Ей-ей, пойдете из столовой тотчас, коли не угомонитесь! И вы, Alexandre! Ваши конюшни не стоят того, чтобы портить себе аппетит! Вышла неприятность… мальчик повинится пред вами за то… а нынче — угомонитесь! И стыдно, mes garçons! При гостье-то! Вас, верно, никак нельзя на люди… Творите мне на огорчения всякие безумства… Что о вас Лизавета Петровна подумает? Постыдились бы оба!

— Ma chère tantine, pardonnez-moi! — Василь вскочил из-за стола, обогнул его быстрыми шагами и склонился над ручкой тетушки. — Хотя… есть ли мне прощение? Каюсь! На колени пред вами!

— Ах, полноте, Василь! Полноте, мой мальчик! — Пульхерия Александровна коснулась светло-русых кудрей, аккуратно завитых рукой камердинера, даруя свое прощение тому, кто в который раз не смог сдержать злости и раздражения. Ведь она как никто иной понимала причины то угасающего, то снова вспыхивающего огня между кузенами. И это сильно огорчало ее. Родная кровь, все-таки…

— Родная кровь, mon cher, — прошептала она тихо, чуть дернув Василя за кудри. — Всегда помните о том… и о старшинстве!

— Прошу простить меня, — отрывисто произнес в это время Александр, отвлекая внимание Лизы от тетушки и кающегося племянника. — Мы непозволительно забылись с Василием Андреевичем…

По тону его голоса Лиза ясно поняла, что ее присутствие здесь было не замечено под воздействием того гнева, что владел им совсем недавно. И от которого он всеми силами пытался избавиться в эту минуту.

— Pardonnez-moi, mademoiselle Lisette, — Василь остановился возле нее, и ей пришлось подать ему руку по примеру Пульхерии Александровны.

Лиза полагала, что он лишь пожмет ее пальцы на английский манер, но Василь с легкой хитринкой в глазах коснулся губами ее запястья. И девушке пришлось принять этот поцелуй под внимательными взглядами Александра и Бориса, заставившими ее нервы вновь натянуться подобно струне на скрипке.

— За прошедшие дни ваше присутствие в этом доме стало столь привычным, что мы даже позволяем себе подобное при вас. Что, впрочем, ничуть нас не извиняет, — мягко заметил Василь, занимая свое место за столом.

А Лиза, уловившая движение уголка губ Дмитриевского, неожиданно для самой себя произнесла:

— Я бы сказала иначе… Не столь привычным, сколь незаметным.

Что с ней? Зачем она сказала это? Отчего снова поддалась желанию уколоть Александра, словно ей приносили удовольствие эти попытки? Вот и теперь, когда он пристально и долго смотрел на нее, прежде чем ответить, когда уголок рта поднялся в знакомой усмешке, она едва удержала довольную улыбку, так и норовившую скользнуть на губы.

И только натолкнувшись на удивленно-укоризненный взгляд Пульхерии Александровны, Лиза опомнилась и поняла, насколько непозволительно повела себя сейчас. Она тут же уткнулась в тарелку, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.

— Как здравие Софьи Петровны? — прервав неловкую паузу, спросил Александр, и Лиза была вынуждена взглянуть на него.

— Благодарю вас, дело к скорой поправке идет, на удивление господина Журовского.

Александр кивнул в ответ, и по его виду она вдруг поняла, что он прекрасно осведомлен о том, что доктор нашел состояние пациентки в лучшем положении, чем ожидал.

Лиза вспомнила, как Софья Петровна тут же ухватилась за слова доктора и выторговала для себя послабление в режиме: с начала следующего месяца ей было позволено покидать комнату на руках лакеев. А после ухода господина Журовского не преминула напомнить Лизе, насколько скоротечно время их пребывания в Заозерном. И о той цели, которая неясным огоньком маячила впереди. «Вы сами понимаете, как много зависит ныне от вас», — сказала тогда мадам Вдовина, и Лиза не могла не согласиться с ней. Потому и сидела сейчас подле хозяина усадьбы, который так пристально наблюдал за ней поверх края хрустального бокала.

— Насколько хорошая вы наездница, Лизавета Петровна? — только за третьей переменой блюд Дмитриевский, наконец, произнес то, чего она так ждала.

«Он будет звать вас нынче на охоту…» — промелькнули в голове строчки из послания, и Лиза даже порадовалась тому, что в эту минуту сумела удержать на лице непринужденную вежливую улыбку. В то время как внутри нее заполыхал огонь волнения и какого-то странного предвкушения. Игра началась.

Нинель почти никогда не выезжала верхом, Лизе это было достоверно известно. Молодая графиня исключительно редко садилась в седло, а если и подходила к лошадям, то только для того, чтобы по настроению покормить тех с руки или погладить. «Странно, — не могла не подумать при этом воспоминании Лиза, — насколько все-таки разными были Нинель и Александр…»

— К сожалению, мои умения ездить верхом недостаточно хороши, — аккуратно проговорила Лиза. — Я вполне могу ехать шагом, и даже легкий аллюр мне по силе, но вот галопом…

А потом замолкла, испугавшись, что, сказав правду, могла ненароком спутать карты в намеченной игре. Что, если Александр переменит решение приглашать ее на охоту? Или вдруг станет настаивать на том, чтобы она выехала в санях по примеру иных дам?

— Удивительно для девицы, выросшей в деревне, — заметил Василь, и она повернулась к нему. — Не может быть, чтобы вы не ездили верхом. Я смею предположить, что исключительно ваш скромный нрав…

Лиза улыбнулась ему, благодарная, что он помог ей выйти без потерь из этого неловкого положения.

— Право, я давно не имела удовольствия выезжать. В последнее время мы с madam ma mere были в довольно стесненных обстоятельствах… — тут настала ее очередь не закончить фразу. Лиза скромно потупила взгляд в свою тарелку, избегая встретиться взорами с кем-либо из сидящих за столом. Теперь оставалось только ждать реплики с торца стола, которая не замедлила последовать.

— Что ж, коли так, то я готов исправить свою ошибку, — произнес Александр, и когда она подняла на него удивленный взгляд, добавил: — Как хозяин усадьбы, я был обязан предоставить вам все возможности для того, чтобы вы вспомнили некогда полученные навыки. Что вы скажете по поводу утреннего выезда, сразу после завтрака? Разумеется, ежели солнце порадует.

Имелась ли за столом хотя бы одна персона, которую не удивило его предложение? Даже Пульхерия Александровна изумленно подняла брови, отчего ее лицо, обрамленное кудряшками, приняло презабавное выражение.

— Конечно, с полного согласия вашей матери и в сопровождении tantine, — добавил Александр, словно то, что он не упомянул об этом сразу же, и послужило причиной всеобщего удивления за столом.

Лиза прочитала в его глазах, что он ясно видит, какое впечатление произвело на окружающих озвученное им предложение, и что он… весьма доволен им.

— Как же я выеду, mon cher? — хмуря лоб, обратилась к нему Пульхерия Александровна. — Морозно ведь за окном… не приведи господи, хворобу подхвачу.

— Ах, тетушка, вам бы чаще бывать на морозе-то! — улыбнулся Александр, протягивая руку и обхватывая тонкие сухонькие пальчики, которые Пульхерия Александровна с удовольствием вложила в его ладонь. — Что сидеть в душных покоях? Или в оранжерее…

— Мои кости, mon cher. Вы же ведаете — мои кости не выносят холода, — капризно произнесла Пульхерия Александровна, явно наслаждаясь вниманием племянника. — А жар их не ломит…

Лиза, словно завороженная, смотрела, как красивые мужские пальцы нежно гладят пальчики тетушки. Она знала, что Пульхерия Александровна страдала от болей в коленях, но особенно у нее болели руки — порой даже пальцами шевелила с трудом. И от этой нежности, с которой Александр касался больных рук тетушки, даже дыхание свело. Потому и голос прозвучал глухо, когда она отвечала на повторно произнесенное предложение выехать на прогулку верхом.

— Я слышал, что вы интересуетесь усадьбой и ее историей, — добавил Александр, словно пытаясь убедить ее дать согласие. — Мы могли бы проехать к одному интересному месту. Уверен, оно непременно придется вам по вкусу.

— В таком случае, я едва ли могу отказать вам, — мягко ответила Лиза, находясь под впечатлением от картины родственной нежности, что все еще стояла у нее перед глазами. — Разумеется, ежели madam ma mere позволит.

Александр так посмотрел на нее поверх бокала, что ей пришлось поспешно отвести взгляд от его лица, чтобы не улыбнуться. И она, и он прекрасно понимали, что вряд ли мадам Вдовина откажет дочери в возможности проехаться верхом в некоем подобии уединения. Ведь Пульхерия Александровна сумеет следовать за верховыми только в санях, а значит, им будет позволено беседовать без опаски, что разговор будет услышан.

Позднее, размышляя о предложении графа, Лиза все удивлялась. Она-то полагала, что все уже заранее предопределено на дни вперед, а Дмитриевский в один миг сумел спутать ее карты. И эта прогулка верхом… К чему-то она приведет?

Лиза всерьез опасалась за свои способности в верховой езде. Она не солгала за ужином, когда сказала, что едва ли может назваться опытной наездницей. Еще в ранние годы отрочества она выезжала верхом на прогулки по парковым аллеям в сопровождении стремянного. Но вскоре это занятие сочли не слишком подобающим для девицы и не обязательным в умении, и маленькая лошадка более не покидала конюшен. А спустя время и вовсе была продана…

Лиза до сих пор помнила, как горько плакала, уткнувшись лицом в подушку, когда узнала, что ее лошадь навсегда уводят из имения, что отныне одна из дочерей соседа будет ездить на той и гладить ее темно-рыжую длинную челку. Тогда она получила еще одно подтверждение одному из главных уроков жизни. Не стоит привязываться к кому-либо всей душой — неизбежно настанет миг, когда придется безжалостно рвать эти едва окрепшие нити.

— Что стряслось у господ Дмитриевских? Не ведаешь, часом? — не могла не спросить у Ирины Лиза тем же вечером, когда готовилась ко сну. — Меж ними словно кошка пробежала черная…

Ирина задумчиво кивнула Лизе в отражении зеркала, а после ответила:

— Все из-за животины одной. У нашего барина лошади да собаки — страсть безумная. Люди шепчутся, что он их поболее иного человека любит… Может, и есть так к чужим-то, не могу сказать. Но вот в конюшнях да в псарнях он часто бывает, то верно. А уж какая страсть у него к любимцам своим!

Девушка замолчала, и только спустя некоторое время, когда аккуратно надела чепец на расчесанные волосы барышни да заправила выбившиеся из-под него пряди, продолжила:

— Так вот же ж! Василь Андреич без ведома барина взял одну из животин с конюшни. А та возьми да захромай на прогулке… а ведь о том Сенька, конюх старшой, говорил Василю Андреичу наперед. А тот все: «Ты холоп, а я господин… твое дело — мой приказ выполнить и только!» Это ж Василь Андреич! — Ирина при этом пожала плечами с видом, мол, что ж тут удивительного. — Вот и попортил коня барского. А уж коли кто животину нашему барину попортит, тот бойся нрава его лютого, всякий знает о том. Вот и господину достанется, это уж точнехонько! Знать, скоро соберется в столицу. И так что-то загостился в Заозерном…

Поймав взгляд барышни в отражении зеркала, Ирина хитро ей подмигнула. Лиза не улыбнулась в ответ, как та ожидала, нахмурила лоб. Знать, уже в людской да в черной кухне дворовые болтают о ней и младшем Дмитриевском. Недаром так лукаво глядит на нее Ирина, взбивающая подушки. И если тот все-таки уедет в Петербург, как сказала девушка, то будет только к лучшему.

Погода на следующий день не подвела. Небо было ясным и чистым. Снег так и переливался искрами в солнечных лучах, отчего приходилось щурить глаза.

Александр уже ждал Лизу, стоя у крыльца. Дворовый с трудом удерживал повод огромного вороного скакуна. «Черный всадник на черном коне», — не могла не отметить про себя суеверная Лиза, ощутив в душе какое-то смутное беспокойство. К ее смущению, Пульхерии Александровны еще не было. Небольшие сани стояли поодаль в ожидании пассажирки с заманчиво откинутой полостью.

— Ma tantine несколько задерживается, — пояснил взбежавший по ступеням к ней навстречу Александр. — Посему я решил дать вам возможность самолично выбрать лошадь для прогулки. Прошу вас…

Лиза не могла не почувствовать легкой тревоги, когда он предложил ей руку. Идти вместе с ним в конюшни… позволительно ли это? А потом одернула себя — разве в ее нынешнем положении пристало печься о соблюдении приличий?

Какой маленькой и хрупкой казалась ее ладонь на рукаве черного казакина! Какой же миниатюрной ощущала себя Лиза рядом с высоким Александром в те минуты, пока он вел ее к конюшням через широкий двор. И снова в душе вспыхнул огонек страха перед этим мужчиной. Перед его силой и властью.

У хозяйственных построек, в которых размещались конюшни и псарня, Дмитриевский замедлил шаг, словно раздумывая о чем-то, а потом нарушил затянувшееся молчание:

— Я бы хотел показать вам нечто. Позволите? — он остановился на мгновение, и Лиза невольно отметила его пытливый взгляд, обращенный на нее сверху вниз. Глаза в глаза. Пристально и внимательно. Не мигая, словно боясь потерять ту нить, что установилась меж ними в ту минуту.

Могла ли она не шагнуть за ним слепо, когда Александр так смотрел на нее? Когда ей казалось, что она стала для него теперь немного ближе, чем просто случайная гостья?

Лиза даже не слышала и не видела ничего вокруг, оглушенная осознанием того, как тепло ей от его присутствия рядом, как бьется ее сердце сейчас при звуке его голоса. Это пугало… голова шла кругом. Но в то же время было удивительно сладко, словно нега растекалась в душе. Оттого и ступила смело за ним, перешагнув порог одной из служб. И только после, когда прошли из темных сеней в коридор, услышала оглушительный лай, которым наполнился одноэтажный дом при звуке захлопнувшейся за ними сенной двери.

Лиза никогда бы не подумала, что они вошли в псарню, настолько чисто и светло было в доме с несколькими большими помещениями по обе стороны от широкого коридора, по которому повел ее Александр. А потом перевела взгляд на него и заметила, как пристально он наблюдает за ней. Первоначальное удивление этому сменилось тут же легкой паникой: как ей следует вести себя нынче? Лиза знала, что Нинель категорически не принимала собак, считая их орудиями убийства на охоте.

Следовало ли ей вторить неприязни женщины, на которую она должна быть похожа, чтобы получить расположение Дмитриевского? В растерянности девушка на мгновение даже замерла на месте, лихорадочно пытаясь отыскать ответ на этот вопрос в водовороте мыслей.

А потом все решилось само собой. Когда один из псарей, невысокий подросток в овчинном жилете, вынес к ним щенка. Эта был кроха светлого окраса с головой кофейного цвета и с такими же редкими крапинками по телу, с широкими ушами и удивительно голубыми глазами. Гладкая блестящая шерстка так и манила коснуться ее ласкающим жестом. Что Лиза и сделала, без особых раздумий протянув руку и дотронувшись до маленькой темной головы щенка.

— Это первый помет у моих пушкинских курцхааров[82], — пояснял Александр, но Лиза толком не слушала его объяснений. Она протянула руки в сторону щенка, вопросительно взглянув на Дмитриевского, и радостно улыбнулась, когда после кивка барина псарь бережно положил щенка в ее руки.

— Quell mioche![83] — прошептала восторженно Лиза, тронув кончиком пальца носик собаки, тут же лизнувшей его.

— Вы любите собак? — спросил Александр, и она не стала более скрывать своего интереса.

— Мой отец был большим поклонником охоты, — и улыбка скользнула на губы, а глаза вспыхнули светом воспоминаний об ушедших благостных днях. — У нас в имении была собственная псарня. Конечно, не такая роскошная, как ваша. Просто сарай с загоном для собак. И уверена, по количеству она уступала вашей… Но собаки! Курцхаары, брудастые борзые, английские гончие… Папенька был готов на многое ради отменной охотничьей. Он часто брал меня с собой в псарню или на выгул, многое рассказывал о собаках.

— Удивлен безмерно, скажу от сердца, — улыбнулся Дмитриевский. — Прошу простить за откровенность, но Софья Петровна не похожа на мать, что позволит дочери увлечение недостойным вашего пола занятием…

Свет в глазах Лизы тут же померк, и она помимо воли чуть сильнее сжала маленькое тельце. Щенок заерзал в ее ладонях, и она поспешила отдать его псарю, обеспокоенная, что не удержит в руках. Ведь тот, несмотря на свой юный возраст, был довольно упитан.

— Когда мне было десять лет от роду, папенька скончался от лихорадки, — глухо произнесла Лиза, боясь показать свою боль, которая даже спустя годы колола острой иглой сердце. — Всех собак тут же распродали, дабы покрыть многочисленные долги. Как вы понимаете, это не стало спасением для нас. С тех пор я ни разу… так что вы правы…

Она более ни минуты не хотела здесь оставаться. Лай собак так остро напоминал прошлое, в которое уже никогда не будет возврата. Резко развернувшись, Лиза буквально выскочила из домика, боясь желания снова коснуться этого щенка.

Одно из самых теплых воспоминаний детства — крупные ладони отца и маленькое тельце в импровизированной лодочке. Она любила бывать на псарне, когда собаки приносили очередной помет. Наблюдала за щенками, гладила их, играла с ними в выгоне, когда они становились взрослее. И до сих пор к горлу подкатывал комок при воспоминании о вое, который доносился от псарни в те дни, когда Лиза потеряла отца, а собаки — хозяина. С тех самых пор она не переносила собачьего воя — сразу же перехватывало дыхание…

— Простите меня, — локтя Лизы коснулись пальцы Александра, и она обернулась к нему, переводя невидящий взгляд с усадебного дома на его лицо. — Я не желал пробудить в вас худые воспоминания…

— Полноте! Вашей вины нет. Я просто так давно не была на псарне… и давно не видела собак охотничьих. Только болонки… Но разве ж это собаки?

— Вы правы, совершеннейшим образом, не они, — Александр улыбнулся на ее слабую попытку пошутить, и бедное Лизино сердце снова заколотилось в груди.

Только к лучшему, что она выказала свой интерес к собакам, убеждала себя Лиза, когда они с Александром ждали у конюшен, пока для нее выведут лошадь. Ей безумно хотелось, чтобы он обратил на нее внимание. На нее — истинную, настоящую, а не на ту, что должна была стать подобием Нинель. Хотелось, чтобы Александр смотрел на нее, как сейчас, снизу вверх, пособив ей занять место в седле и положив руку на бархатистую ткань широкого подола ее амазонки. Она краем глаза заметила, как Дмитриевский провел ладонью по подолу, словно наслаждаясь мягкостью полотна. Или представляя нечто иное под рукой, промелькнула шальная мысль в голове Лизы, заставляя вспыхнуть от стыда.

Безумно хотелось, чтобы он смотрел и видел именно ее, Лизу, а не ту, что когда-то так страстно любил.

Увы, спустя некоторое время ее надеждам суждено было растаять. Первое сомнение закралось, когда они с Дмитриевским подъехали к саням, в которых уже поджидала Пульхерия Александровна. Старушка не сумела сдержать возгласа, который явно помимо воли сорвался с ее губ, а потом с легкой укоризной окинула взглядом Лизу, сидящую верхом на небольшой каурой лошади. Но Лиза едва ли удостоила это происшествие своим вниманием, очарованная красотой солнечного зимнего дня и столь близким присутствием Александра, который старался держать своего коня ближе к ее лошадке.

Сначала ехали медленным шагом, изредка обмениваясь взглядами, а после с молчаливого согласия убыстрили темп, позволяя животным пойти легкой рысью по расчищенной аллее, которая перешла в залесную. Свернув вскоре с залесной, выехали к широкому простору луга. Видимо, в летнюю пору он служил для выгула лошадей из усадебных конюшен. Сейчас же был девственно чист, сверкая в солнечных лучах разноцветными искрами.

Дмитриевский резко свернул в сторону луга, направляясь к редким деревьям, что росли на некотором отдалении от леса, темнеющего по правой стороне. Лиза же оглянулась на сани, в которых встревоженно выпрямилась Пульхерия Александровна.

— Куда он поскакал? — спросила она у Лизы, едва сани поравнялись с наездницей, удерживающей лошадь на краю луга.

— Je ne sais…[84] — Лиза растерянно посмотрела на Пульхерию Александровну, когда заметила, что граф придержал коня и жестом поманил ее к себе. Они обе понимали, что сани вряд ли проедут по высокому снегу, потому и переглянулись озадаченно. Ведь он тоже знал это…

— Вы позволите, tantine? — крикнул Александр. — Мы будем у деревьев, вы без труда проследите за невинностью всей картинки… Ежели Лизавете Петровне будет угодно, я бы желал показать ей нечто, как обещался прошлым вечером.

Пульхерия Александровна некоторое время размышляла, а после неуверенно кивнула, вызвав в Лизе с трудом сдерживаемую радость. Девушка тут же направила свою лошадь в снежные просторы луга, вздымая при каждом шаге целый ворох белых снежинок из-под копыт. «Словно по водной глади еду», — подумала с восторгом Лиза, понукая каурую ехать быстрее. Чтобы было еще больше россыпи при каждом шаге, чтобы сердце замирало от наслаждения…

— Не бойтесь, луг ровен, — крикнул Александр, заметив выражение ее лица и ошибочно принимая его за страх. — Никаких ям.

Она не боялась. Она чувствовала только бескрайную свободу сейчас, когда под ногами вздымалось белоснежное полотно, а над головой сияло чистое голубое небо. И когда он ехал рядом, направляя коня к группе деревьев.

Лиза на мгновение подумала, что зрение обмануло ее, когда среди черноты стволов и белого снега вдруг мелькнули перед ее взором яркие разноцветные лоскуты. Но нет — ее глаза были так же остры, как и прежде. На ветвях одного из деревьев действительно висели ленты и обрывки ткани, чуть припорошенные снегом.

Александр спешился, и Лиза невольно оглянулась на сани, оставленные за спиной у края луга. Нет, он не обманул, они действительно были на виду и в то же время наедине, отчего она невольно напряглась. Ее нервозность передалась лошади, и та стала обеспокоенно переступать с ноги на ногу. Остановила ее только мужская рука, крепко ухватившая узду и заставившая стоять спокойно на месте.

— Ваша тревога передается лошади, — Александр убедился, что каурая затихла, и ласково погладил животное по морде. — Вас тревожит наш tête-à-tête improvisé[85]?

— Вы же знаете мою слабость — я любопытна до крайности. Потому я здесь, — Лиза понимала, что голос звучит чересчур резко, но не могла отчего-то даже на тон смягчить его. — Что это за дерево? Отчего здесь ленты?

Александр усмехнулся ее искусному уходу от ответа и отошел к темному стволу дерева. Провел по неровной коре ладонью и взглянул вверх, на голую крону с яркими лентами на ветвях.

— Возьмите чуть правее, Лизавета Петровна, — Лиза подчинилась этой реплике-приказу, только когда он обернулся на нее, иронически улыбаясь ее упрямству, к которому успел привыкнуть за короткий срок их знакомства. — Взгляните на дерево подле дуба…

Это было удивительное место. Два дерева — толстый и массивный дуб и стройная береза, грациозно склонившая над ним свои ветви. Имея разные корни, они так тесно сплелись в горячем объятии, что только по цвету коры можно было отличить стволы.

Явный символ любви и единения. Кровь Лизы не могла не заволноваться при взгляде на это чудо. А сердце застонало беззвучно перед видом того, как опиралась хрупкая береза на могучий дуб, а тот укрывал ее своим стволом со стороны луга, продуваемого ветрами.

— Symbole de la amour[86], — тихо произнес Дмитриевский, и она посмотрела на него, пытаясь совладать с эмоциями, что всколыхнулись в душе. — По крайней мере, деревенские верят в это. Видите лоскуты и ленты? Считают, коли повяжешь их, затянув потуже, любовь будет счастливой. И продлится вечно…

Лиза подняла взгляд на нехитрые дары, которые вязали крепкие мужицкие руки на широкие ветви дуба. Пусть суеверие, пусть грех, но отчего-то ей самой вдруг захотелось верить, что эти влюбленные деревья, сплетенные стволами в единое целое, могут творить такие чудеса.

— Дань славянской крови. Знаете ли вы, что ранее наши предки поклонялись деревьям? Дивно ли, что и в наше время мы верим в их силу. А посадили эти деревья известные вам персоны, — и Александр пояснил, заметив ее вопросительный взгляд: — Помните, вам говорили о предке Дмитриевских, что церковь заложил в благодарность за спасение своей супруги? По старому поверью, что живо в деревне, при них пробились ростками эти деревья…

Лиза смотрела, как медленно движется мужская рука по темной коре дуба, аккуратно стряхивая снег, которым замело ствол, и ощущала странный трепет. А потом заметила взгляд Александра, устремленный на разноцветные лоскуты и ленты, и не могла не подумать о том, есть ли среди них тот, что был завязан на ветке именно его рукой.

— Вы верите в это?

— В то, что деревья с тех времен, или в их силу? — Александр с ироничной улыбкой взглянул на нее.

Лиза молча встретила его взгляд. Разве могла она сказать ему о том, что ей интересно узнать? Любил ли он Нинель настолько сильно, что поверил в крестьянские суеверия и полез на этот дуб, желая сделать их любовь вечной? Даже думать об этом было горько, что уж говорить о том, чтобы доподлинно знать ответ…

— O mon Dieu! — не сдержала она возгласа, когда обернулась к месту, где они оставили Пульхерию Александровну, и увидела, что подле саней стояли еще одни. Пассажиров она разглядеть не могла, как ни пыталась. И осознание того, что кто-то иной, не принадлежащий к маленькому кружку обитателей Заозерного, мог стать свидетелем их tête-à-tête…

Лиза так резко дернула лошадь, пытаясь поскорее уехать от этого места, что едва не соскользнула с седла. Александр, оказавшийся рядом в два шага, помог ей удержаться, чем только разозлил ее пуще прежнего. Толки! Что может быть хуже для девицы? Даже думать о том, как выглядела издалека его помощь, не хотелось.

А потом, когда уже скакала по лугу обратно к саням, вдруг пришло странное спокойствие. Разве не этого добивалась от нее мать? Поставить на кон свое честное имя в игре, которую они затеяли. Рискнуть всем ради выигрыша, на который обе так рассчитывали…

Подъехав ближе, Лиза увидела, что случайными свидетелями ее прогулки к месту странного поклонения стали старшая и младшая Зубовы. Причем Варвара Алексеевна удивила ее своим поведением до глубины души. Резко перекрестившись, та вдруг отшатнулась на спинку саней, будто пытаясь укрыться от Лизы. Это было второй странностью, которую отметила девушка в тот день. Но даже тогда она еще не поняла…

— Mademoiselle Вдовина! — первой с ней заговорила Лиди, прехорошенькая в своем капоре цвета чайной розы, отороченном беличьим мехом. Любую иную девицу он бы сделал болезненной да бледной. А барышня Зубова казалась истинным цветком посреди белой зимы.

— Давненько мы не видались с вами, mademoiselle Вдовина, — она улыбнулась Лизе, но при этом тут же перевела взгляд куда-то за ее плечо, очаровывая мягкостью своей улыбки. — Как здравие вашей маменьки? Надеюсь, на поправку дело, — и тут же без перехода, не дожидаясь ответа Лизы, с легким кокетством: — Ах, Александр Николаевич! А мы из церкви едем… решились вот к вам на чай напроситься… Примете ли нас?

— Буду рад вашему визиту, — ответил Дмитриевский с легким поклоном, а после спешился, когда Лиди с позволения бабушки протянула ему приветственно руку.

Лиза наблюдала за ним сверху вниз, гадая, насколько крепким будет это краткое пожатие. И чувствовала, как в ней медленно просыпается что-то очень темное, грешное и весьма недостойное девицы: зависть к превосходящей красоте и неприязнь.

А потом встретила внимательный взгляд мадам Зубовой и поняла, что не сумела скрыть этих чувств, а еще — что неприязнь, судя по всему, была взаимной. Зубова явно видела в ней соперницу своей внучки.

— Какой интересный цвет у вашего наряда.

Лиза ждала стрелы со стороны Варвары Алексеевны, ясно видя, что та только и ищет повод, чтобы ударить ее побольнее и вывести с поля боя. И вот дождалась, когда на обратном пути в усадьбу Александр поехал подле саней тетушки. Она бы и сама последовала за ним — держаться подальше от саней Зубовых было для нее предпочтительнее всего, но опасалась не справиться с лошадью при посторонних взглядах. Не смогла объехать сани по сугробам, в которые сбрасывали снег дворовые, расчищая аллеи, а потому скакала позади всех. И вот теперь была вынуждена выслушивать замечания мадам Зубовой, полуобернувшейся к ней из саней.

— Согласитесь, он удивительно подчеркивает синеву глаз, n’est ce pas? Этот наряд для езды, — продолжила Варвара Алексеевна, но вдруг спохватилась, словно только-только осознала свой промах. — Ах, у вас же не синие глаза… а кто тогда?.. О, простите меня великодушно… Vieillesse, tristesse…[87]

И только тогда Лиза, наконец, поняла…

Глава 8

Только после этих будто бы случайных слов Лиза поняла, что вовсе не Пульхерия Александровна прислала ей амазонку для выезда на прогулку. Вернувшись с завтрака сегодня утром, девушка нашла этот наряд заботливо разложенным на ее кровати, и так радовалась, когда, облачившись в него, рассматривала себя в зеркале.

Глубокий синий бархат выгодно оттенял ее глаза и локоны цвета темного меда. Короткий утепленный ватой жакет, с опушкой из белоснежного меха по высокому вороту и обшлагам узких рукавов, подчеркивал стройность талии. Свободно ниспадающие вниз юбки красиво облегали фигуру в отличие от привычной пышности повседневных и бальных платьев.

В этом наряде для верховой езды Лиза выглядела великолепно, и еще недавно хотелось петь от радости, когда взгляд взбежавшего ей навстречу по ступеням Александра подтвердил это. А нынче… нынче она понимала, что, верно, не к ее персоне относилась та радость встречи и та неожиданная нежность, что мелькнули тогда в его взоре.

Во рту стало горько. Удовольствие от прогулки куда-то испарилось, ушел восторг, который переполнял душу с того самого момента, как она выехала на белую гладь луга. И даже солнечный свет померк, поблекли краски, которыми он играл на снежном полотне у подножия аллейных деревьев.

Захотелось вдруг выкинуть что-нибудь эдакое. Желание было таким острым, что Лиза даже поразилась его побуждающей силе. Что, если пустить лошадь в галоп, взметая снег россыпью из-под копыт? Показать, что она далеко не Нинель, что она иная. Чтобы все увидели это. И главное, чтобы это понял он.

Лиза взглянула на Пульхерию Александровну, разморенную солнечным теплом и мерным тактом движения саней, а после — на Александра, который тут же ответил ей знакомым пытливым взглядом через плечо, словно почувствовал, что она наблюдает за ним. И вдруг резко дернула повод, заставляя лошадь сойти с аллеи. Каурая чуть не оступилась в сугробе по краю расчищенного полотна, но сумела выправиться и понесла всадницу прочь от аллеи в глубину парка, вздымая копытами снег.

Порыв был мимолетный. Странная злость и волнение, погнавшие ее прочь от остальных, быстро улетучились. Верно, недаром все эти годы ее настойчиво наказывали за малейшие проявления эмоций, кои не пристало испытывать девицам. Только во вред они, не во благо. Вот и сейчас огонь, всколыхнувший душу Лизы, заставивший пойти на безрассудство, быстро угас под ледяным спокойствием, которое словно облаком окутало ее при первой же попытке выровнять дыхание.

«Даже если Дмитриевский будет видеть во мне Нинель, разве не на руку то?» — эта мысль была самой разумной, что пришла в голову Лизе за последние пару минут, но и самой неприятной. Ведь она одним махом разрушала ее мечты…

Обернувшись назад, Лиза попыталась разглядеть меж стволами деревьев, что происходит сейчас на аллее. И почувствовала кислый привкус досады, видя, что Александр и не подумал двинуть коня вслед за ней, не стал выяснять, куда она так внезапно ускакала, поддавшись порыву хоть на короткий миг убежать от своих тягостных мыслей. Да только куда от них деться? Разве можно убежать от себя?

Сани остановились на аллее, пассажиры сидели в них, полуобернувшись в сторону парка, откуда Лиза возвращалась, аккуратно петляя между деревьев. Пульхерия Александровна в тревоге даже привстала со своего места. Мадам Зубова недовольно поджимала губы, а Лиди, тоже явно чем-то обеспокоенная, то и дело переводила взгляд с приближающейся к аллее всадницы на графа, который теперь занял место в самом хвосте поезда из саней. И не тень ли торжества мелькнула на красивом лице Зубовой-младшей? Да, будь Лиза на ее месте, тоже радовалась бы тому, что Александр не сделал ни малейшей попытки последовать за соперницей, а остался при санях.

— C’est folie![88] — до уха Лизы ясно донесся голос Варвары Алексеевны, и она не могла не согласиться с ней. Разве может благовоспитанная девица так неожиданно исчезать из поля зрения своей dame patronesse[89]? Тем более совершенно одна уезжать в незнакомый ей парк. — Inadmissible![90]

Пульхерия Александровна только вздохнула в ответ на замечание Зубовой и снова откинулась на спинку саней, велев кучеру трогать. В ее глазах еще до того, как она отвернулась от Лизы, легко читалось, что мадам Вдовина непременно узнает о данном происшествии без всяких недомолвок.

Soit![91] Лиза пожала плечами и повернулась к Александру, который молча наблюдал за своими спутницами, удерживая коня на том месте, где и дожидался возвращения Лизы на аллею.

— Удивлен, — коротко обронил он, и Лиза взглянула на него, все больше недовольная этой прогулкой. Ах, если б можно было вернуть время вспять! Ровно до момента встречи с Зубовыми… Принесла же их нелегкая!

— Pas possible?![92] — неожиданно огрызнулась она в ответ, улыбаясь в подражании ему уголком рта. А потом испуганно вздрогнула, когда он громко рассмеялся, запрокинув голову, вызывая в ней неудержимый приступ злости от этого смеха. В который раз он смеется над ней! Un terrible homme!

— Лизавета Петровна, — отсмеявшись, произнес Александр, старательно делая вид, что не замечает лиц, обернувшихся на его смех из саней, удаляющихся от них все дальше и дальше по аллее. Произнес таким странным тоном, что Лиза не могла не взглянуть на него вновь. А он вдруг чуть склонился к ней, при этом глядя не на нее, а вслед отъезжающим саням. Проговорил тихо, заставляя Лизу замереть от твердости, прозвучавшей в его голосе:

— Я никогда не иду за кем-то. Никогда не следую… не в моих правилах, — а потом добавил уже иным тоном, вежливым и привычно отстраненным: — Едемте к дому, Лизавета Петровна. Довольно для первого выезда. Да и морозно нынче…

И девушке ничего не оставалось, как по его знаку тронуться в обратный путь к усадебному дому вслед за санями. Дмитриевский не поехал рядом с ней, а держался в нескольких шагах позади, в арьергарде их поезда. Хотя Лиза даже радовалась этому — так он не мог видеть краски стыда на ее лице, что так и не сходила со щек. И девушка искренне надеялась, что этот румянец остальные отнесут на счет легкого морозца, что нет-нет, да и покусывал нежную кожу.

По приезде Александр наперед лакея помог дамам выйти из саней, вызывая счастливую улыбку Лиди, которая даже не делала попыток скрыть радость от подобной близости к нему. Сама Лиза, не дожидаясь, пока Дмитриевский поможет ей сойти (или боялась, что он проигнорирует ее?), поманила к себе одного из лакеев, стоявших на крыльце. Скользнула по боку лошади в крепкие руки слуги и, заметив знакомую усмешку на губах графа, стала быстро собирать трен амазонки в руку, чтобы поскорее удалиться в дом. О ней и так будут говорить после сегодняшней выходки. Так какая разница по скольким поводам упомянут ее имя?

— Лизавета Петровна, — неожиданно окликнула Лизу Пульхерия Александровна, вынуждая девушку остановиться. Старушка оперлась на руку Лизы, и той поневоле пришлось стать ее провожатой, с трудом совладав с желанием оглянуться, не предложил ли Дмитриевский руку Лиди.

— Что с вами, милейшая Лизавета Петровна? — тихо спросила Пульхерия Александровна. — Вы нынче сами на себя не похожи.

На миг задержавшись перед распахнутой швейцаром дверью, они внимательно посмотрели друг другу в глаза. Но во взгляде, устремленном на нее, Лиза не прочла ни укора, ни злости — только легкое недоумение.

— Быть может, и не похожа. А может статься, именно такова и есть, — ответила Лиза. А потом добавила в желании оправдаться за то, что сама не зная, могла совершить промах, надев этот злополучный наряд: — На мне ведь амазонка Нинель Михайловны? Я не знала… Я думала, это вы позаботились обо мне, как обещали.

— Она редко выезжала верхом. Не любила лошадей. Но этот наряд ей был ей удивительно к лицу. Она только его и надевала, когда выезжала с Alexandre, — Пульхерия Александровна чуть помолчала, а после быстро проговорила, заметив, что их уже нагоняют у дверей Зубовы в сопровождении Александра: — У нее в гардеробе остались еще амазонки, что ни разу не были надеты. Я распорядилась об одной из них. Потому что никогда бы не дала вам эту… Чтобы он не вспоминал более… чтобы не было боли…

— J'y suis![93] — мягко сказала Лиза, в глубине души ощущая невероятной силы гнев на того, кто так искусно сумел использовать сегодняшнюю прогулку в своих целях. И снова дергал за нити, управляя ею.

«А они похожи в чем-то… — в вестибюле Лиза обернулась на Дмитриевского, в тот момент входившего в дом. — Оба — кукольники, разыгрывающие пьесы собственного сочинения. А остальные — лишь деревянные фигурки, которыми управляют без особого труда»

Прощаясь в вестибюле с Лизой, спешившей удалиться в свои покои, Александр не забыл напоследок обратиться к ней. Не напомнил о том, что ее ждут на чайную трапезу в малый салон, а именно приказал явиться, хоть и в завуалированной форме. Лиза с трудом сдержалась, чтобы не опуститься перед ним в почтительном реверансе, насмешливо подчеркивая его приказной тон. Подчинилась голосу благоразумия, тут же напомнившему ей, что некоторые поспешные поступки порой весьма недальновидны…

Идти в салон, чтобы разделить трапезу с Зубовыми, совсем не хотелось. Настроение, с утра такое благостное, такое восторженное, нынче было мрачнее летних грозовых туч. И снова проснулось желание уехать прочь из этого дома, чтобы никогда более не видеть никого из его обитателей. Да разве ж возможно было так поступить в ее положении, о котором едва ли не при каждой встрече напоминала мадам Вдовина?

Потому, старательно сохраняя улыбку на лице и беспечность во взгляде, Лиза целых два часа просидела в салоне, слушая на удивление скучную беседу старших женщин и пение Лиди, о котором ту попросил Василь. Он спустился, едва только узнал о визите соседей, и лишь его присутствие несколько скрашивало странно-напряженную атмосферу, царившую в комнате.

Александр мысленно отсутствовал, сидя в кресле с чайной парой, казавшейся такой маленькой в его руках. Пульхерия Александровна, расположившись напротив него на софе, с трудом боролась с дремой. Потому в салоне практически единолично царила мадам Зубова, задавая тон разговору и при любом удобном случае стараясь ввернуть в него имя своей внучки. Или оградить по возможности от участия в разговоре Лизу, нарочно выбирая предметы для беседы, в которых та определенно была не сильна: толки о соседях, губернские новости, обсуждение происшествий новогоднего бала. Василь активно поддерживал разговор, сыпал шутками и комплиментами, явно настроенный преломить неприязнь Варвары Алексеевны к собственной персоне.

Лиза же откровенно скучала, по обыкновению, пряча свое настроение то под опущенными ресницами, то под скромной улыбкой. Сперва ее удивила явная холодность к Василю со стороны Зубовой-старшей, но спустя некоторое время она и на это перестала обращать внимание, решив, что это свойство натуры соседки Дмитриевского. Быть вечно недовольной всем и всеми, делая исключение лишь для графа и отчасти его тетки.

Только дважды Лиза чуть не уронила маску, под которой скрывала свои истинные чувства от этого благочинного собрания.

Первый раз, когда внесли чайный столик на небольших ножках, и пришла пора разливать ароматный чай по фарфоровым парам. К небольшому серебряному самовару, поставленному недалеко от столика, тут же направилась Лиди, явно намереваясь исполнить роль хозяйки. Лиза удивилась — она полагала, что согласно правилам, этим должна заниматься Пульхерия Александровна. Но спустя миг удивление ее возросло еще больше, когда тетушка графа вдруг обратилась к ней, заставив взоры остальных устремиться на девушку:

— Видимо, холод не к добру мне был. Не могли бы вы разлить чай, Лизавета Петровна? Боюсь я за такое дело нынче браться…

В этот момент Лиза отчего-то посмотрела не на Пульхерию Александровну и не на Дмитриевского. Она повернулась к Лиди, чтобы встретить не менее удивленный взгляд, чем у нее самой. Барышне Зубовой ничего не оставалось, как вернуться к клавикордам, за которыми она сидела до сервировки чайной трапезы. И Лиза видела, как неприятно той, что у нее отняли, судя по всему, уже привычную за время болезни Пульхерии Александровны обязанность.

Василь, занявший место подле Лизы у самовара и пожелавший заменить лакея при передаче пар с чаем прямо в руки, только подтвердил ее мысли.

— Ей-ей, тетушка к вам расположена, ma chère Lisette. Даже Лидию лишила радости чай разлить… хотя бы на короткие мгновения почувствовать себя хозяйкой в Заозерном, как обычно то бывало при ее визитах. А вы, ma chère Lisette? Каково вам нынче в этой роли?

— Смею сделать вам замечание, — произнесла Лиза чуть громче, чем следовало. Потому что краем глаза видела, что за ними со своего места пристально наблюдает Александр. — Vous manquez de manières[94].

— Что есть, то есть, — с очаровательной улыбкой согласился тут же Василь. — Или, быть может, мне по нраву, как блестят ваши глаза, когда я называю вас таким образом…

Лиза с удовольствием бы отпустила блюдце ранее, чем он взялся за его противоположный край. Уронить бы пару на пол, забрызгав горячим чаем не только ворс ковра, но и его ноги в начищенных до блеска туфлях и белоснежных чулках. В эту минуту девушка не на шутку разозлилась на Василя. За его неприемлемое обращение к ней, за насмешливый тон, явно направленный на то, чтобы вызвать ее злость. За то, что его пальцы иногда касались ее пальцев, когда он брал очередную пару. За то, что это заметили и мадам Зубова, и Александр…

После Лизе с большим трудом удалось вернуться к столу, и даже легким движением ресниц не выдать, что те касания были намеренны. Не покраснеть и не опустить взор стыдливо, когда она встретилась с прямым взглядом Александра. Привычная маска вежливого внимания к беседе за столом в очередной раз помогла ей скрыть истинные чувства.

В другой раз Лиза едва не выдала своих эмоций в самом конце вечера. Чай уже был выпит, заедки на радость повара белой кухни почти все съедены, как вдруг завели речь об охоте. Лиза с удивлением слушала, как Александр и мадам Зубова при активном участии Лиди принялись обсуждать предстоящий выезд и собак, которых планировали взять на гон.

Лиди знала клички любимых псов Дмитриевского. Лиди могла поддержать разговор про места гона, которые на выбор были предложены графскими егерями. Лиди с явным восторгом захлопала в ладоши под нежно-укоризненным взглядом бабушки и при широкой чуть снисходительной улыбке Александра, когда наконец согласовали маршрут и время выезда.

— Dieu merci, я вольна остаться в теплом доме, а не гнать куда-то по снегу да в мороз! — проворчала Пульхерия Александровна, запахивая шаль, в которую зябко куталась с тех самых пор, как вернулась с прогулки. — Не понимаю, в чем радость-то… Уж куда лучше сидеть у огня за работой аль за чтением.

— О, Пульхерия Александровна! — Лиди вдруг энергично тряхнула головой, словно радуясь осенившей ее мысли. — Мне давеча доставили из Москвы книжные новинки. Я пришлю их вам тотчас, как вернусь. Уверена, что и вам, и Лизавете Петровне они придутся по вкусу и помогут скрасить день, покамест мы не воротимся с охоты…

Пульхерия Александровна с легким недоумением посмотрела сперва на Лизу, а после на Александра. Тот же, заметив тетушкину растерянность, но при этом даже не повернув головы в сторону Лизы, лениво возразил:

— Лизавета Петровна разделит с нами удовольствие от гона.

При этих словах не только Лиди, резко обернувшаяся к Лизе, потеряла на миг самообладание, но и сама Лиза. Оттого, что за нее уже в который раз все было решено. В конце концов, это даже невежливо — заявлять подобное, не спросив ее согласия.

— Я не ведала, что вы любительница охоты по белой тропе, mademoiselle Вдовина, — голос Лиди был мягок и любезен, но в глазах ясно читался холод. — Faut le faire![95]

Лизе, ощущавшей на себе пристальный взгляд Александра, так и хотелось заявить, что она тоже не была осведомлена о том до сей минуты. Но воспитание на этот раз взяло верх, и она только мило улыбнулась:

— Мой покойный батюшка был весьма охоч до гона. Страсть к тому, видимо, передается по наследству…

Но злость на Александра никуда не ушла. Едва утихшее недовольство тем, что ею, как marionnette à fils[96], крутят искусные кукловоды, при уверенном заявлении Дмитриевского разгорелось с новой силой. И от этой злости было никуда не деться. Она просто распирала грудь, сковывала скулы от усилий не дать соскользнуть с губ улыбке.

Раньше Лизе превосходно удавалось скрывать свои эмоции. Но, видимо, не в этот раз и не от этого несносного человека, который, пользуясь тем, что все увлеклись пением Лиди, уловил момент и тихо прошептал ей:

— Вы недовольны предстоящим выездом или, может статься, компанией, что соберется?

— Ni l'un ni l'autre[97], — так же тихо ответила Лиза, стараясь, чтобы мадам Зубова, с улыбкой внимавшая пению внучки, не заметила их короткого разговора.

Но разве Дмитриевский позволил бы ей прекратить беседу без своего на то согласия?

— Тогда я теряюсь в догадках, — по тону его голоса она поняла, что в этот момент он улыбался.

А потом вдруг голос Александра переменился, утратив прежние шутливые нотки и заставив Лизу приложить немало усилий, чтобы не обернуться на его обладателя.

— Я бы желал видеть вас послезавтра на охоте. Не откажите мне в этом капризе…

И все-таки она сумела не повернуться к нему — так и осталась сидеть в той же позе, только спина ее как-то неестественно выпрямилась. И заметила, что невольно привлекла к себе внимание Василя, что стоял подле клавикордов и услужливо переворачивал ноты для поющей романс Лиди. Тот только бровью повел чуть удивленно, показывая, что уж для него-то тайный разговор вовсе таковым не являлся.

Лиза ничего не ответила тогда Александру. И потому что Василь более не отводил взгляда от ее лица, даже листы на подставке перекладывая вслепую, и потому что у нее не было желания говорить с Дмитриевским. Она даже к ужину не спустилась в тот вечер, невзирая на уговоры Софьи Петровны. И всерьез подумывала о том, чтобы сказаться захворавшей и не поехать на гон, разделив одиночество с Пульхерией Александровной.

Но спустя ночь размышлений и день, проведенный взаперти — подальше от всех, кто мог бы повлиять на нее, Лиза решила, что будет неразумно прятаться в четырех стенах. Каким бы сильным желанием не горело сердце. Ведь в том случае ей не получить письма, которого она ждала уже несколько недель. И которое придало бы ей сил и дальше играть свою роль. Да и потом… ей самой отчего-то захотелось выехать на снежный простор. И пусть хоть на минуту снова ощутить себя свободной, как во время верховой прогулки.

Вечером накануне охоты Ирина приготовила для Лизы другой наряд для верховой езды, не такой яркий, как прежний, — цвета опавшей листвы с отделкой из темно-шоколадного кружева. Рукава и ворот жакета были оторочены мехом куницы. Из того же меха прилагались жилет и шапка. «У Лиди была наподобие, — вспомнила отчего-то Лиза, в полном облачении глядя на свое отражение в зеркало. — В день, когда они встретились на дороге у перевернутых саней…»

Конечно же, на следующее утро именно прекрасная светловолосая Лиди царила среди молодежи, собравшейся во дворе усадебного дома в Заозерном и ожидавшей сигнала к выезду. Мадам Зубова с еле заметной улыбкой наблюдала, как молодые люди, расточая комплименты, спешат любым способом услужить ее внучке. И косилась то и дело в сторону графа, заметил ли он, насколько хороша Лиди сегодня утром, когда щечки ее так и раскраснелись на морозе, а глаза сияют предвкушением.

— Ma chère, bon courage![98] — напутствовала перед выездом Лизу Софья Петровна. — Мужчины любят, когда в глазах огонь, уж поверьте мне!

И видя то столпотворение, что образовалось нынче возле Зубовой-младшей, Лиза верила в это, как никогда. Даже Василь в синем казакине и шапке из пышного меха рыжей лисы был в том кружке…

— Bonjour! — поприветствовал вдруг Лизу незаметно подошедший со спины Александр. Он подошел не один — с ним был невысокий коренастый паренек в кожухе, крепко перетянутом ремнем. На лице дворового явно читалось недовольство, что его на время охоты приставили к барышне, и Лиза прекрасно его понимала. Что может быть лучше быстрой скачки по белой тропе за зверем? И возможно ли это, когда вынужден нянькаться с барской гостьей?

— Это Петр. Он будет вашим верховым нынче, — Дмитриевский говорил отрывисто, Лиза видела по глазам, какое возбуждение сейчас царит в его душе в преддверии охоты. Пусть и не на волка едут охотники, на равнинку[99]. — Держитесь его, а то, не ровен час, отстанете от охоты и затеряетесь… Чьих борзых держаться будете?

— Тех, что порезвее да поудачливее, надеюсь, — ответила Лиза, ничуть не смутившись этому вопросу, и Александр улыбнулся в ответ, дотронулся рукоятью кнута до темного меха шапки, будто отдавая честь на прощание, и отошел к своим псарям, с трудом сдерживающим собак на поводу.

— Allez![100] — раздался над двором громкий приказ хозяина охоты, на короткий миг заставив умолкнуть даже собак. И тут же все пришло в движение: тронулись с места всадники, покатили редкие сани с пожилыми участниками охоты. За границей усадебного парка к этой кавалькаде присоединились псари со сворами других охотников, подоспевшие из арендованных изб в селе. Чужих псов, как истинный собачник, Дмитриевский приказал держать подальше от собственной псарни, потому и присоединились те к охоте уже в дороге.

Ехать было несколько верст, Лиза помнила это из письма, в котором получила все необходимые сведения на это утро. Постепенно охотники стали разделяться, занимая свои места до той минуты, пока не дадут сигнал, что зверь вышел на гон. Лиза опасалась, что Александр будет хотя бы изредка да приглядывать за ней, но тот, похоже, полностью отдался азарту предстоящей охоты. Внимательно прислушиваясь к тишине зимнего утра, изредка прерываемой голосами кричан[101], он даже не взглянул, за его ли спиной она остановила свою лошадь.

На позициях стояли недолго. Лиза даже удивилась тому, как скоро откуда-то слева протрубил рог доезжачего, оповестив, что зверь пошел на гон. Миг, и Дмитриевский дает сигнал спустить собак. Еще миг, и всадники, что ждали этой минуты, срываются с места. За ними тут же последовали сани, опасно переваливаясь по глубокому снегу.

Лиза тоже направила лошадь среди прочих, держась наравне с последними всадниками и санями мадам Зубовой, которую, казалось, тоже захватил азарт гона — так ярко пылали румянцем ее щеки. «Хотя, — подумала девушка с усмешкой, — это можно отнести и к содержимому серебряной фляжки, которую Варвара Алексеевна порой извлекает из-под полы шубы»

Когда же справа от луга показались три одиноко стоящие сосны, Лиза с легким вскриком придержала лошадь, вынуждая и своего спутника остановить коня.

— О, mon gant![102] — горе барышни от потери перчатки, казалось, было безмерным. Даже глаза заблестели от слез, отчего Петр тут же почувствовал себя неловко. В жар бросило от вида этих широко распахнутых, как у ребенка, глаз. Он был готов на все, и уж тем паче снести барский гнев, лишь бы отыскать ненароком оброненную вещицу. Только наперед взял с барышни слово дворянское, что та будет дожидаться его у трех сосен, что виднелись по правую руку, и никуда оттуда не двинется.

Барышня обещалась. Однако не забыла скрестить пальцы в укромной темноте муфты из куньего меха, что висела у нее на шее на бархатном шнуре. И едва Петр скрылся из виду, тут же стегнула лошадь, посылая ее от трех сосен к линии леса, темнеющей на фоне белого луга.

После она подумает, как объяснить дворовому, отчего оказалась совсем в иной стороне, у самого леса. Нынче же Лиза с тревогой и странным волнением вглядывалась в полумрак, образуемый еловыми лапами, то и дело оборачиваясь на белоснежную гладь луга. Он прекрасно знал, как укрыться от чужих взглядов, как быть неприметным в случае необходимости. Вот и в эту минуту Лиза не заметила, как мужчина приблизился, бесшумно двигаясь среди широких ветвей ельника.

— Мое сердце… — окликнул он девушку, с минуту наблюдая, как она забавно хмурит свой гладкий лоб, вглядываясь вглубь леса.

Как же она прелестна — эта стройная всадница с разрумянившимся лицом в обрамлении темно-русых блестящих локонов. Он каждый день медленно умирал оттого, что Лиза была так далеко от него, но в эту минуту его душа пела во весь голос при виде любимых черт.

— Ma bien-aimée[103]…

Лиза невольно напряглась, когда он шагнул из леса, аккуратно отводя еловые лапы, чтобы не поцарапать ненароком лицо. Лошадь под ней тут же заволновалась, обеспокоенно переступила на месте, и он быстро приблизился, хватая поводья. Увел каурую вместе с всадницей в укромное место, на поляну близ лесной опушки.

— Я не хотел пугать вас, — остановив лошадь, мужчина хотел коснуться руки Лизы, но она быстро передвинула ту по поводу, ускользая от его ласки.

Девушка заметила, что этот жест разозлил его и одновременно причинил ему боль, но быть милосердной нынче не желала. Особенно по отношению к нему.

Он протянул к ней руки, словно прося сойти с лошади, и Лиза быстро покачала головой.

— Я не могу сойти. У меня лишь несколько минут, покамест не вернется Петр. Зачем вы вызвали меня сюда? Вы понимаете, чем грозит нам эта встреча? Вы могли бы вложить письмо между страниц…

— Мог бы, — покорно согласился он, все еще держа руки протянутыми в ее сторону. — Но разве в этом случае я бы увидел вас столь близко?

— Вы видите меня каждый Божий день. Разве недовольно вам того?

— Я вижу каждый Божий день, как вы расположены к нему, как смотрите на него и ловите звук его голоса, — резко ответил он Лизе. — Я вижу, каким взглядом вы смотрите на него…

— По вашему же приказу!

Где-то вдалеке, за лугом, раздался звук рожка, и она не могла не посмотреть в ту сторону, всего на миг отведя взгляд от своего собеседника. Но и этого мига для него было довольно, чтобы схватить ее за талию и стащить наземь, едва не уронив, когда ее нога запуталась в стремени.

— Ненавижу смотреть снизу вверх! — улыбнулся он Лизе знакомой очаровательной улыбкой, и тут же едва успел отступить на шаг в удивлении, когда она с размаху стукнула его в плечо.

Он не узнавал ее в последние дни. Куда делась та милая, наивная девочка, которой он был представлен на танцевальном вечере в одном имении, куда занесла его нелегкая? Она изменилась, стала такой непривычной… иной…

Невольно вспомнился разговор tous le trois[104] в курительной пару дней назад. Говорили о гостьях Заозерного. Василь тогда решил пошутить, мол, «мадам Вдовина спит и видит тебя, Alexandre, своим gendre[105]».

— Неужто не понимаешь, что ты сам даешь повод к тому? — отчего-то поддержал его Борис, уже наслышанный о визите на псарню и о том безрассудном решении, что принял Дмитриевский. — Что за игру ты затеял с этими дамами? Знаю, тебе скучно в Заозерном, но изволь понять, что провинция имеет отличия от столицы, и что там норма — здесь… из ряда вон!

— Mademoiselle сродни маленькой chatonne[106], которая до сего дня зависима от матери-кошки. Мила, наивна, а прелестью ласкает взор, — тем временем продолжил Василь. — Грешно обижать малого… Хочешь обидеть — играй с кошкой, но котенок…

— Она далеко не милая кошечка, коей, может, и видится вам со стороны, — возразил Александр, до того молчаливо выслушивающий нападки своих собеседников. — За детским наивным личиком скрывается дикая кошка, что может и ласковой быть, коли понадобится, и коготки выпустить. Ты ошибаешься, mon cher, называя ее chatonne. А ты, mon ami, неужто вправду решил, что я не понимаю разницы меж провинцией и столицей, меж людьми разного склада? И неужто решил, что могу зло с умыслом нанести?

— Знать, нынче только по добру творишь? — с иронией в голосе переспросил Борис.

— Qui sait[107], — отозвался Александр. — Qui sait…

Василь с легкой усмешкой покачал головой, но промолчал.

И вот нынче на этой заснеженной поляне правдивость слов Александра подтверждалась. Мужчина понимал, что держит в своих руках не покорную и робкую барышню. Перед ним была воистину дикая кошка, разъяренная и… опасная?

— Отпустите меня сию же минуту! — глаза Лизы горели огнем, и он мог поклясться, что такая она привлекала его еще больше. Сломать бы этот барьер, который она ставила меж ними безмолвно, переломить ее неприязнь, заставить забыть о злости… Каково это — целовать губы, когда они так и норовят укусить? Когда надо ждать подвоха каждую минуту? Опасность всегда возбуждает, вот и нынче разве ж можно не поддаться такому искусу.

Оказалось, Лиза хорошо успела изучить его за эти дни. Научилась распознавать по мимике лица и выражению глаз, что за мысли бродят у него в голове. Потому и успела уклониться прежде, чем он сумел поймать в плен ее губы. «А ведь когда-то сама подставляла их под мои поцелуи», — с горечью отметил он.

— Не смейте, прошу вас, — девушка храбрилась, как обычно. Но он не стал настаивать, пожалев ее, видя, что она готова расплакаться от собственного бессилия перед ним и его силой. Только скользнул губами по нежной коже ее щеки, прохладной от мороза, вдохнул легкий аромат ее волос, от которого почему-то стали такими слабыми колени. Захотелось запустить пальцы в эти локоны, сжать ладонью шею и терзать ее губы глубокими поцелуями, которых он никогда не позволял себе ранее, зная, к каким последствиям могут привести такие ласки.

— Не надо слез, — он смахнул большим пальцем каплю, что помимо воли сорвалась с ее ресниц и покатилась по щеке.

— Вас трогают мои слезы? Неужто? Я полагала, вам нет до них дела…

— Не надо, — произнес мужчина, едва не поморщившись от резкости голоса Лизы. Этот тон совсем не подходил ее наружности, по его мнению. — Мне не по душе видеть твои слезы, и ты прекрасно знаешь это.

Интимное «ты» вмиг стерло границы. На поляне снова стояли те, кто когда-то встретились взглядами на танцевальном вечере. И каждый вспомнил о тех минутах редкой близости, что была меж ними — прикосновения и взоры украдкой, дежурства под ее окном каждый день после полудня. И о том, что могло бы быть.

— Слезы не помогли, как мы оба знаем, когда я уговаривала тебя оставить затею с санями, — Лиза вспомнила невероятный по силе ужас, который пережила, когда ее выбрасывало на снег. И ту слепящую ярость, что раздирала ей грудь после, когда сидела на пустынной дороге.

Захотелось, как тогда, вцепиться в это лицо ногтями, оставляя глубокие царапины. Причиняя боль, которая до сих пор не утихла в ней. Пусть он тоже мучается! Если не от душевной боли, то от физической.

Это желание было настолько сильным, что закружилась голова, а пальцы шевельнулись сами собой. И она в который раз удивилась глубине чувств к этому человеку. И тому, что до сих пор ее бедное сердце так стучит в его присутствии…

— Я умоляла тебя не делать этого. Просила пожалеть меня и ее. Но что тебе до нас? Ты же только одного желаешь, — а потом добавила резко и отрывисто, подавляя горечь, что ранее звучала в голосе: — Письмо! Отдай мне его!

— Неужто ты приехала сюда ради письма и только? — ему хотелось встряхнуть ее, схватив за локти. Быть может, тогда из какого-то темного угла и выйдет на свободу прежнее чувство, что она питала к нему? Он ведь знал… знал, что она любит его! — Я схожу с ума, когда вижу вас в одной комнате…. И подумать о том, что возможно впереди… Сущая мука! Лиза!

Сердце дрогнуло при этом стоне, а сама она так и качнулась ему навстречу, обхватила ладонями его лицо.

— Тогда увези меня отсюда! Тотчас же! Обвенчаемся в ближайшем селе, и никто нам не указ. Еще можно… еще можно…

Лиза увидела в его глазах свет, вспыхнувший при этих словах, и поняла, что действительно все возможно. Уехать прочь из этого имения, стать под венцы с тем, кого когда-то выбрало сердце, так бешено колотящееся сейчас в груди, и вернуться сюда под защитой его имени. И тогда никто, даже этот terrible homme…

Издали снова донесся звук рожка, и они оба в тот же миг резко отпрянули друг от друга, пряча глаза. Он — потому что вмиг протрезвел от минутного помешательства, когда готов был забыть обо всем на свете и уступить ее мольбам. Она — потому что испугалась невольного вторжения в ее мысли Дмитриевского.

— Письмо, — мужчина протянул Лизе аккуратно сложенную бумагу. Она тут же спрятала послание за ворот жакета, быстро расстегнув пару верхних пуговиц. И только после заметила его пристальный взгляд на обнажившуюся при том шею.

— Ma bien-aimée, — позвал он ее, и она смело шагнула к нему, сама не понимая, что делает. Хотелось, чтобы он поцеловал ее, мягко и едва касаясь губ, как целовал прежде. А еще Лиза вдруг подумала, что в последнее время была слишком холодна с ним и не единого раза не попыталась заставить его переменить принятое когда-то решение.

— Я люблю тебя, — прошептала Лиза и удивилась, что не ощутила при этом прежней теплоты в сердце. Словно по привычке сорвалось признание с губ и только.

— Я уезжаю после Масленичной недели, — этими словами он ударил ее наотмашь. Даже дыхание перехватило от боли, которой кольнуло каждое из них. — Я не волен дольше оставаться здесь — сами понимаете, мое положение не таково… Мой человек по-прежнему в Заозерном, так что вы не останетесь без защиты. Я буду писать к вам. Письма будут оставлять для вас на том же месте.

— И в той же книге, — медленно проговорила Лиза, вспоминая о тайнике, где он оставил для нее первое послание. — У вас исключительное чувство юмора…

— Помилуй бог, я не мог предугадать, что за книга будет стоять на той полке! — вспылил он. Но достойного ответа на ее последующее замечание, что он мог бы переменить книгу, найти все-таки не сумел.

— Прости меня, — он обхватил ладонями Лизино лицо и стал покрывать нежными поцелуями ее щеки, нос и лоб, стараясь не замечать, что она не отвечает ему, лишь безвольно стоит, опустив руки. — Прости меня! Если бы я мог!.. Если бы мог!

— Но вы не можете, — с легкой усмешкой проговорила Лиза. — Вы не можете…

И снова меж ними встало вежливо-равнодушное «Вы». Словно невидимая черта разделила их, несмотря на крепкие объятия, которые он не в силах был разомкнуть.

— Мы всего в шаге от финала, ma bien-aimée, — шептал он Лизе, гладя ее уже чуть растрепанные локоны. — Только шаг…

— Отчего вы решили, что остался лишь один-единственный шаг? — голос Лизы звучал отстраненно. Словно вовсе не она стояла на этой поляне, позволяя ему ласково касаться ее лица и волос, баюкать ее в колыбели своих рук. — По мне — так мы ни на шаг не приблизились к цели.

— Вы не знаете его так, как я! Всего шаг, ma bien-aimée.

— Вы так же, как и я, наслышаны о его renommée, — заметила Лиза. — Он не пошел под венец тогда, что заставит его сделать это ныне?

— Это было в прошлом. Тот случай изменил его. Кроме того, были свидетели невинности situation, и не было… урона.

Нет, это определенно была не она. И не он, человек, которого Лиза когда-то впустила в свое сердце. Человек, который сейчас целовал ее в щеку, едва касаясь губами, который сжимал ее в своих руках. Это определенно были не они, иначе даже задуматься о смысле его слов было больно.

— Я не прошу вас доводить до… — тут он не нашел слов, а руки сжались вокруг ее тела с такой силой, словно еще немного, и он переломит ее пополам. Голос опустился до свистящего угрожающего шепота, его буквально трясло от ярости и ревности. — Предоставьте все мадам Вдовиной, это же по ее части — защитить попранную честь дочери. Но только в случае, когда не будет иного…

— Господин Журовский сказал, что срок до Пасхи.

— Я помню, — мужчина закрыл глаза, чтобы хотя бы на миг забыться и не понимать, что происходит в его жизни. Времени было мало, а значит, и возможности для нее заполучить под венец Дмитриевского по своей воле тоже. Даже мысль о том убивала…

— Помни — это только в случае, ежели не будет иного…

Разве Лизе могло стать легче от этих слов? Разве ледяная змея, стянувшая ее сердце железными кольцами, могла ослабить свои объятия?

— Я обещаю, очень скоро мы будем вместе… и будем так счастливы… как ты когда-то мечтала, помнишь? Ты помнишь, ma bien-aimée?

Он целовал ее холодную руку, с которой она уронила перчатку в снег в нескольких сотнях шагов отсюда. Пытался согреть своим дыханием ее кожу. «Быть может, это удастся с моей ладонью, — с какой-то странной отрешенностью подумала Лиза, — но как, скажите на милость, можно отогреть замерзшее сердце?»

Спустя минуту Лиза все-таки выпростала руку из его пальцев, намеренно грубо и резко, понимая, что причиняет ему боль. Но ей безумно этого хотелось — увидеть муку в его глазах. И глядя, как он медленно отступает, скрываясь среди еловых лап, видя выражение его лица, она поймала себя на мысли, что желание сделать ему больно теперь стало настолько сильным, что она пойдет ради этого на все. Даже на то страшное для нее до сих пор… на иное…

«Боже мой! — с горечью подумала Лиза, когда наконец-то вышла из леса, с трудом ведя лошадь по глубокому снегу и волоча за собой влажный, а оттого такой тяжелый трен платья. — Боже мой, во что я превратилась!»

И только послание, изредка шуршащее бумагой у нее за пазухой, придавало сил не упасть в снег, отдаваясь на волю зимы, а вернуться назад. И лгать… Лгать, как прежде. Лгать и играть ненавистную, но с некоторых пор такую желанную для нее роль. Боже мой…

В отчаянии она закрыла лицо ладонями, а когда убрала их, действительно с трудом смогла удержаться на ногах и не упасть в снег рядом со своей каурой. Потому что, вздымая ворох снежных брызг из-под копыт, в ее сторону стрелой летел вороной, неся в седле человека в черном казакине и шапке из черно-бурой лисы…

Глава 9

Увидев темного всадника на белой глади луга, Лиза ощутила липкий ужас и панику, что с каждым мгновением только разрасталась в душе. С большим трудом она сдержала порыв оглянуться на лес, желая убедиться, что ее недавний собеседник уже скрылся среди еловых ветвей. Вцепившись в трен платья, с трудом удерживая в озябших пальцах тяжелую ткань, Лиза застыла на месте. Понимая, что нет для нее иного пути в эту минуту — как только смело встретить того, кто уже был так близко, что без труда угадывались серебряные пуговицы на его черном казакине.

Александр остановил коня в паре шагов от Лизы, но напрасно она ждала, что этот мужчина первым начнет разговор. Он только пристально смотрел на нее, удерживая на месте разгоряченного скачкой вороного. Показалось ли ей, или взгляд его действительно был тяжелым и осуждающим?

— Александр Николаевич! — Лиза вздернула подбородок, крепче сжимая пальцами трен платья и кожаные поводья. Что толку было ждать приговора, который так и висел невысказанным в морозном воздухе? Не лучше ли сразу и наотмашь?

— Лизавета Петровна, — проговорил Дмитриевский в ответ. Лиза напрасно надеялась по тону голоса понять, что было сейчас на уме у ее собеседника. И снова вспыхнула тревога в груди — как, скажите на милость, вести игру, когда не имеешь даже малейшего представления, что за ход может сделать противник?

— Я отстала от охоты, — Лиза решилась держаться придуманной для всех истории ее неожиданного исчезновения. — Обронила где-то перчатку ненароком, и Петр был так добр, вернулся за ней по нашему пути. К стыду своему, признаюсь, что еще и наездницей никудышной оказалась — соскользнула из седла… благо снег…

К концу объяснения она несколько смешалась под его внимательным взглядом, по-прежнему неотрывно устремленным на ее лицо. Александр вдруг усмехнулся и чуть склонился вперед, опершись локтем на переднюю луку седла.

— А в лесу вы, вестимо, птичьим пением решили насладиться?

Лиза была даже благодарна за иронию, отчетливо прозвучавшую в голосе Дмитриевского, за усмешку, столь знакомо изогнувшую его рот. Тревогу и панику моментально растворил в себе гнев, вспыхнувший в ней при этих словах. А его намеренно невежливое возвышение над ней, отчего приходилось стоять, задрав голову, окончательно вывело Лизу из себя.

— Вы действительно желаете знать, что я делала в лесу? — она отчеканила каждое слово, делая особый упор на слове «что». Ей хотелось, чтобы Александр смутился, подумав о совершенно непозволительных вещах. Это смущение даст ей некое преимущество, поможет взять верх над ним в этом словесном поединке. Пусть и на короткое время.

И тут же сама ужаснулась своей смелости. Даже кровь побежала быстрее, заставляя уши, прикрытые аккуратными локонами, покраснеть не от мороза, а от стыда после собственных слов. При этом Лиза не смогла утаить разочарования, видя, что Дмитриевский даже бровью не повел на ее выпад.

— Боюсь даже представить, — вкрадчиво ответил он, явно дразня ее, и от этих слов, произнесенных нарочито спокойным тоном, Лиза смутилась еще больше.

Господи, какой же она стала! Где та прежняя Лиза — тихая и скромная барышня, которая лишний раз даже взгляда не отрывала от собственного подола? Хотелось снова закрыться от всего ладонями, будто темнота, что вставала в тот миг перед глазами, была способна отгородить ее от всего вокруг. Но разве можно позволить себе такую слабость, когда весь твой мир разрушен?.. Единственное, что оставалось — собрать обломки и сохранить хотя бы их.

— Я благодарна вам за заботу и хлопоты обо мне. Но, поверьте, не стоило, — Лиза решила выбрать иную тактику, придав голосу нотки мягкости и девичьего смущения.

— Я, хозяин охоты и местных земель, примечаю, что моя гостья пропала из вида. Разве не мой долг проследить, что стряслось? Здешние леса опасны, Лизавета Петровна. Вы и не задумывались, верно, сколько диких зверей может бродить нынче среди деревьев за вашей спиной.

От этих слов, что явно несли в себе тайный смысл, как показалось Лизе, вдоль позвоночника пробежал холодок. Она еще крепче сжала поводья в попытке совладать с бушевавшими внутри эмоциями. Чтобы не показать их мужчине, что внимательно ловил каждое движение на ее лице, каждую перемену во взгляде.

— Что вы здесь делаете?

Лиза с трудом сдержала возмущение. Что он себе позволяет? Мало того, что по-прежнему сидит верхом, так еще и смеет спрашивать ее таким тоном, будто она его крепостная. И снова в груди возникло уже знакомое смешение чувств: неприязнь к этому заносчивому человеку и странное притяжение, которое так и влекло ее к нему.

— Я уже говорила вам — я обронила перчатку… — начала она, но Александр резко оборвал ее фразу:

— Что вы здесь делаете?

Лизе безумно захотелось развернуться и уйти прочь. Убежать, унося с собой все, что знала, и что боялась открыть ему сейчас ненароком, уступая его требовательному напору. Но что будет тогда? Только потери, от которых не оправиться. Никогда. Уж ей-то это известно.

А мужчина, возвышающийся над ней сейчас… Его грехи известны ей все до единого. Он тоже никогда не задумывался, прежде чем нанести удар, а его некоторые замыслы были настолько черны, что всякий раз при воспоминании о них Лизе хотелось перекреститься. Предать свое слово, свои клятвы, самое святое, что есть у дворянина…

— Я здесь по вашему решению, ежели вы про гон, — ответила наконец Лиза. — Вы решили, что мне нужно здесь присутствовать, и я подчинилась вам. А ежели спрашиваете, отчего я в имении в вашем, то и тут воля не моя. Провидение…

— И Провидение привело вас к этому лесу, в полном одиночестве, без patronage? — в голосе Александра звучали нотки, которых прежде ей слышать не доводилось.

«Он разозлен!» — каким-то внутренним чутьем распознала она, и тут же в голове прозвенел тоненький звоночек, как сигнал об опасности, что уже стояла за плечом.

— Увы, — как можно мягче попыталась произнести Лиза в ответ на это справедливое замечание. — Вы совершенно правы — все мы движимы Его дланью… так и тут. Потому и прошу вас уехать… Я признаю свою оплошность и прошу вас не усугублять положение, в котором я нынче оказалась.

Но напрасно Лиза ждала, что Александр внемлет ее словам и уедет прочь. Он по-прежнему возвышался над ней укоряющей тенью, и тогда она сама двинулась с места, потянув за собой лошадь. Да, грубо и невежливо уходить от разговора, но разве не он первым пренебрег манерами?

Пробираться сквозь белую гладь луга в длинной амазонке было нелегко. Намокшая ткань подола так и тянула вниз, лошадь своими тонкими ногами тоже с трудом ступала по снегу. Неудивительно, что Лизе не удалось уйти далеко, когда с ней снова поравнялся Дмитриевский. Тот уже спешился и вел своего коня под уздцы.

— Откуда столько притворства за невинным ликом, Лизавета Петровна? Мы ведь оба знаем, что вы делали здесь, на кромке лесной. И кого ждали, — Лиза даже губу прикусила, чтобы не взглянуть на него испуганно в этот момент. — Только вот просчет у вас вышел, милейшая Лизавета Петровна. Василь расположен ко всем особам женского пола, но сердце свое надежно держит при себе. Так уж привык…

— По какому праву вы позволяете себе так разговаривать со мной? — возмутилась Лиза, но из-за явного испуга, прозвучавшего в голосе, возмущение это вышло совсем неубедительным, а сама реплика жалкой.

— Вы сами позволили мне это, решившись на столь неблаговидные для девицы деяния, — парировал Александр, и девушка явно уловила нотку холодного презрения в его словах, отчего-то больно кольнувшую прямо в сердце.

— Вы ужасный человек! Оставьте меня! Немедленно! — она снова попыталась уйти от него и от его двусмысленных фраз, что хлестали больнее тонких прутьев, когда-то обжигавших ее ладони при наказании за проступки. Но куда бежать от Дмитриевского посреди его земель?

— Вы отослали верхового с явным умыслом, n’est ce pas? — Александр неотступно следовал за ней. — Я знал, что так сложится, оттого и Петра к вам приставил. Он еще юн и слаб душой к женским уловкам. Его легко обвести вокруг пальца. Что и случилось… остаться одной, без dame patronesse. Старая, как мир, игра… Провести собственную охоту и загнать зверя в силок.

От каждого слова Лизу бросало то в огонь, то в холод. Даже ноги одеревенели, и ей приходилось всякий раз совершать невероятное усилие над собой, чтобы двигаться дальше, через снег, ведя за собой спотыкающуюся лошадь. Хотелось одновременно смеяться и плакать. То облегчение накатывало волной, что все кончено, и более нет нужды для притворства, то паника перед тем будущим, что ждет ее по возвращении в Заозерное. Как все обернется для нее, для мадам Вдовиной и для того, кто сейчас возвращался к охотникам, еще не зная, что тщательно составленный план рассыпался, как карточный домик?

— Одного не могу понять — неужто madam votre mere настолько очаровалась Василем, как и вы, что не приметила очевидного? Он бесполезен вам по вашему положению. Я вынужден разочаровать вас — мой кузен не способен даже себя содержать, не то что разрешить трудности супруги.

От тона, которым Александр произнес последние слова, Лизу вдруг скрутил приступ злости. Не было сил слышать эти до боли знакомые нотки — покровительственные, ироничные, полные превосходства над тем, кто ниже по положению и состоянию. И она рассмеялась резко и зло, тут же забыв о том, что еще недавно трепетала перед этим человеком.

— А вы? Неужто не боитесь того же, что предрекаете ныне Василию Андреевичу? Попасть в руки охотника, что силок расставил? — она сделала вид, что задумалась на минуту, а потом продолжила, словно внезапно вспомнив: — Хотя вы ведь так искусно уходите от таких силков. Вас ведь уже пытались поймать, и, насколько мне известно, вы умело ушли от гона. Я бы не желала лишиться брата, как та несчастная…

Сказала и испугалась, когда Дмитриевский вдруг схватил повод ее лошади, заставляя ту остановиться.

— Отпустите! Немедля! — Лиза дернула на себя повод, желая вырвать его из пальцев Александра, чем заставила лошадь занервничать. Каурая беспокойно двинулась вперед, а потом резко на полшага назад, потащив за собой Лизу, и снова вперед — уже резче, вынуждая девушку выпустить повод от боли, ударившей в незащищенную перчаткой кожу.

Лиза не удержалась и упала на колени в снег, откуда и наблюдала, как ее лошадь удаляется прочь в сторону усадьбы. А потом быстро, насколько позволял длинный подол амазонки, вскочила на ноги, раздираемая невероятной по силе злостью.

— Avez toute votre tête?[108] Что вы сделали?

— Только то, о чем вы просили, — невозмутимость Дмитриевского словно щепы разжигала все сильнее и сильнее огонь ее ярости, дрожь сотрясала ее тело. И Лиза в который раз поразилась силе эмоций, что горели в душе. Никогда ранее она не ощущала подобного. Невообразимо!

— Вы — ужасный человек! К вашему сведению, будь моя воля, я бы никогда не приняла вашего гостеприимства. И тому причиной ваша слава, которой вы отменно служили столько лет. Ранее я думала, что люди прибавляют к тому, что передают по слухам и толкам, но в вашем случае… Вы судите нынче по себе и только! Мне нет нужды ставить силки на Василия Андреевича. Я прекрасно осведомлена, что он живет исключительно вашими средствами. И коли б желала поймать того, кто мог бы разрешить наши с madam mere трудности, то ставила бы силки на иную персону. Это было бы гораздо разумнее, n’est ce pas? — попыталась Лиза повторить интонацию, с какой Александр произнес ранее те же самые французские слова.

Она стояла сейчас напротив него, сжав кулаки, не делая ни малейшей попытки скрыть свои чувства. И все больше распалялась при виде того, как он спокоен, как безмятежно гладит морду своего вороного. О боже, еще мгновение, и ее хватит удар, не иначе!

— Да только во мне нет иных чувств к вам, кроме отвращения и страха. Да-да, я вас боюсь, как и должно бояться девице! Вашей прежней славы, вашей бесчувственности, вашего равнодушия к чужому горю и беде. Вы жестокосердны. В вас нет ничего, что должно бы иметь истинному дворянину. Человек, лишенный благородства, презревший честь дворянскую, дворянский долг…

Она знала, что бьет по живому. Для любого человека их круга такое оскорбление было сродни смертельному удару. И знала, что такие раны едва ли быстро затягиваются. Но не могла не ударить, чтобы хоть как-то задеть этого мужчину, казалось, начисто лишенного человеческих чувств. Чтобы увидеть хотя бы отголосок боли на его лице.

Выпад со стороны Дмитриевского был столь молниеносным, что Лиза даже не успела вскрикнуть, как ее локти оказались захвачены в плен крепкими пальцами. А сама она, проехавшись по снегу каблуками сапожек, притянута так близко, что видела, как трепещут ноздри его носа, как ходят желваки под кожей. Лизе стало жутко. Потому что в темных глазах, устремленных прямо на нее, явно читалось желание свернуть ей шею, хотя голос Александра был спокоен и ровен.

— Вы правы, Лизавета Петровна, во всем правы. Только совсем негоже оскорблять человека, предоставившего вам кров. Не по православному обычаю отвечать на добро ядом, пусть и государеву преступнику…

— Отпустите меня! — она не желала слушать его. Ей вообще сейчас хотелось оказаться от него как можно дальше. А еще откуда-то из самых глубин поднималась, разрастаясь с каждым мгновением, истерика. Слишком насыщенными по эмоциям были последние минуты. Слишком сильны пережитый страх и разочарование.

Снова показать свою слабость перед ним… Нет же, нет! Бежать прочь от этого места и этого человека. Чтобы не видеть и не слышать его.

Лиза рванулась раз, потом другой, ненавидя Александра в тот момент всей душой за то, что никак не выходит высвободить рук. А он только смотрел на нее своими удивительными завораживающими глазами и почему-то приговаривал полушепотом, как когда-то успокаивал ее лошадь: «Тихо… тихо…» И этот полушепот только усилил Лизин гнев, придал сил рвануть так, что она выгнулась дугой в его руках.

В этот раз Александр не сумел удержать ее, потерял равновесие, и они с размаху упали в снег, взметнувшийся вокруг них фонтаном белых брызг. Вороной, который все это время держался поблизости, нервно заржал. Александр, упавший на Лизу, тут же плотнее прижался к ней всем телом, закрывая девушку от случайного удара копытом переступающего на месте коня. Обхватил ладонями ее голову, с которой при падении слетела шапка, а локоны рассыпались по снегу.

Вороной всего пару мгновений тревожно суетился на месте. Вскоре он отступил от лежащих на снегу людей, словно сообразив, что может невольно задеть их. Лиза, оглушенная ударом тела Александра, ошеломленная его близостью, даже не поняла, в какой момент конь отошел от них подальше. А потом и вовсе забыла о нем, когда едва заметно шевельнулись в ее волосах мужские пальцы, и темные глаза оказались, на удивление, совсем близко. Так близко, что кончики носов почти касались друг друга.

Лизу будто в омут затягивало с невероятной силой. Даже мысли не мелькнуло о том, в каком неподобающем положении для девицы она находится сейчас: распластанная на снегу, под тяжестью его тела, под его пальцами, что запутались в ее локонах. Словно кто-то стер все мысли из головы, оставив там подобие этого белоснежного луга. И хотелось одного — смотреть в эти глаза, ощущать легкие, ласковые касания пальцев, от которых по всей линии позвоночника пробегали мурашки. Не было ни холода снега, который заботливо принял их в свою колыбель, ни сторонних звуков, хотя над окрестностями разнесся сигнал, что добыча загнана, зверь взят. Только его затуманенные глаза и настойчивые пальцы, один из которых так смело двинулся в путь от локона вдоль по ее щеке — прямо к губам, которые тут же приоткрылись в немом приглашении.

Александр был так близко к ней и так невыносимо далеко в этот миг, когда его губы едва ли не касались ее пересохших от волнения губ. Что-то внутри дрогнуло при этой близости, треснуло, как по весне ломается толстый лед на реке. Захотелось потянуться к его скулам и коснуться их кончиками пальцев. Совсем мимолетно…

А потом на лоб Лизы вдруг упало несколько снежинок, что задержались на длинных ворсинках меха его шапки и только сейчас соскользнули вниз. Она недоуменно моргнула, вздрогнув от холода, которым тронул снег ее нежную кожу прямо у линии волос. Разорвалась незримая нить, протянувшаяся меж ней и Александром, растаяли чары, которые закружили Лизе голову, заставив на несколько коротких мгновений забыть обо всем.

Лиза раздумывала недолго. Правая рука, ничем уже не удерживаемая, взметнулась и с резким звуком опустилась на его левую щеку. Голова мужчины дернулась при ударе — тот был так силен, что даже шапка Александра свалилась в снег, а ладонь девушки загорелась невыносимым огнем боли. Он с легким свистом втянул в себя воздух, и Лиза поняла, что наконец-то добилась своего — причинила ему боль.

— Nous, j'ai bien mérité[109], — прошептал Александр, снова возвращая взгляд к ее лицу, на что она раздраженно поджала губы.

Дмитриевский легко поднялся на ноги и протянул ей руку. Глупо было отказываться от помощи при тяжести трена, что так и тянул вниз. Потому Лиза ухватилась за его ладонь, хотя и пробурчала себе под нос что-то про «последнего на этом свете человека, от которого желала бы помощь принять».

— А вот и наш верховой!

Она обернулась в сторону, куда смотрел Дмитриевский, отыскавший наперед ее шапку и стряхивавший с той снег. Действительно, к ним спешил Петр, ведя на поводу каурую Лизы. Подъехав, он быстро соскочил с седла и бухнулся на колени в снег перед графом.

— Прощения прошу, барин! Милости прошу! Не доглядел, дурак, за барышней, не доглядел! — Он говорил так быстро, что Лиза с трудом разбирала слова.

— Дурак и есть, что на речи барышни повелся. Твое дело мой приказ исполнять, а не капризы девичьи, — резко ответил Александр, вмиг превратившись в господина. — Барышня, гляди, с седла упала, убиться могла. Могла?

— Могла, ваше сиятельство, ой, могла! — Петр еще ниже склонил непокрытую голову, едва ли не утыкаясь носом в снег. — Прощения прошу, барин, бес попутал!..

— Десять плетей за то, что барышню из вида упустил, когда наказывали в оба глядеть! Твое счастье, что барышня цела и здрава. Но если хоть что-то из моего наказа упустишь — лично всыплю полсотни соленых.

Лиза чуть не ахнула при этой угрозе, в очередной раз поражаясь бездушности графа. Дворовый же только кивнул в ответ, ничуть не испугавшись слов барина. Будто вовсе не ему грозило быть битым на конюшне плетьми, от души смоченными в соли.

— Барышню в усадьбу повезешь да скажешь, что она в седле не удержалась. И ко мне тотчас пошлите, будто и неведомо мне то. И ни слова никому о том, что был я здесь, ни единой душе! И что барышня хоть миг при тебе не была. Ты все понял? — и когда верховой снова с готовностью кивнул, Дмитриевский улыбнулся довольно: — Надеюсь на тебя, Петр.

— Все исполню. Слово мое — могила! — Петр перекрестился, а потом взглянул искоса на барышню и снова на барина. — Ехать бы вам, Лександр Николаич, трубили ужо, что зверя взяли.

Александр улыбнулся дворовому, а потом так громко свистнул, что Лизе захотелось по-детски закрыть уши ладонями. Вороной, отступивший на несколько десятков шагов к лесной опушке, тут же послушно затрусил к ним. Впрочем, Дмитриевский не обратил на него внимания, вдруг приблизившись к Лизе.

— Вы позволите? — и прежде чем та поняла, что он хочет сделать, обхватил ладонями ее талию и, подняв, словно пушинку, усадил на каурую, которую крепко удерживал Петр, к тому моменту уже поднявшийся с колен.

— Vous êtes insupportable personne![110] — прошипела ему Лиза, но была вынуждена удобнее устроиться в седле, ухватившись за луку, иначе бы снова съехала вниз, прямо в его руки. И только тихий смех был ей ответом.

— Все сделаю, как велено, — заверил в последний раз хозяина Петр, и всадники разъехались в разные стороны: Дмитриевский спешил вернуться к остальным охотникам, а Лизу уводил в сторону усадьбы стремянный. Уже покидая границы луга, Александр снова свистнул, но теперь иначе — несколько раз коротко и отрывисто. На этот сигнал из леса выбежала собака, с трудом волоча добычу, которую удалось поймать в лесу, пусть и отстав от остальной стаи.

— Умница Ора! Какая же ты умница! — соскочив с коня, Дмитриевский потрепал гончую за ушами, а после перекинул через круп лошади тонкое тело лисы и снова занял место в седле. Тронул поводья, направляя вороного к месту сбора охотников, и неожиданно заметил краешек платка, так отчетливо белевший на фоне темной ткани казакина. Запихнул его пальцем поглубже за обшлаг рукава, пряча от случайного взора.

Именно этот батист помог нынче Александру так быстро отыскать ту, что столь внезапно потерялась во время гона. Тонкий нюх Оры, его любимой выжловки[111], без особого труда указал ему путь.

— Умница Ора, — прошептал Дмитриевский, мысленно возвращаясь на некоторое время назад. Ему казалось, что охота поможет расставить все по местам, откроет ему полностью картину того, что происходит сейчас в усадьбе. Он не мог не чувствовать напряжения интриги, незримо витавшей в воздухе. И это напряжение пришло в Заозерное вместе с дамами Вдовиными. Какие цели преследовали мать и дочь? Какие скрытые мотивы двигали ими, словно шахматными фигурами? Неужто он действительно ошибся, думая, что за его спиной разворачивается некая история, главными персонажами которой были двое, что так и стояли сейчас перед глазами, касаясь друг друга руками в тот день чаепития?

Александр нутром чувствовал, что между ними что-то есть. И совсем не удивился, когда, обернувшись во время гона на охотников, идущих по следу его стаи, не увидел ни синего казакина, ни всадницы в платье опавшей листвы. И тут же вспыхнул азарт загонщика — что может быть увлекательнее, поймать зверя прямо в расставленных силках? «Это ведь только азарт загонщика», — твердил себе мысленно Александр.

Вдовины здесь явно с каким-то умыслом. Не за Василем ли, что недавно из Москвы вернулся, приехали? Как некогда приехала одна вдовица-купчиха, решившая, что кузен непременно женится на ее дочери после той скандальной истории в Петербурге. Александр не мог не поморщиться, вспоминая о том. Извечная история с Василем! Неужто?.. Он даже тряхнул головой — быть того не может! Вряд ли эта chatonne[112] подпустила к себе столь близко мужчину…

Дмитриевского заметили, едва он въехал на поле. Махнули приветственно руками, а кто и шапкой, как один из соседей. Дожидаясь его прибытия, охотники согревались на морозе чарочками медовой, что отменно делала его ключница каждое лето, и подогретым вином. С улыбкой рассказывая что-то увлекательное Лиди, Василь внимательно наблюдал, как Дмитриевский приближается к охотникам. Он был спокоен и весел, но Александр без труда читал по его взгляду, что тот теряется в догадках о причинах, заставивших кузена оторваться от охоты. И если остальных убедило объяснение Александра, что Ора свернула за одной из лисиц, что разделились, стремясь уйти от гона, то Василь вряд ли поверил этой истории.

— Ты не встречал ли часом mademoiselle Вдовину и ее верхового? — спросил он у Александра, когда тот одним махом опрокинул чарку медовой. — Ее до сей минуты нет… Не случилось ли чего? Мадам Зубова обеспокоена…

Варвара Алексеевна отнюдь не выглядела обеспокоенной отсутствием гостьи Дмитриевских. Куда больше пожилую женщину занимал тот факт, что Александр даже словом не обменялся с ее очаровательной Лиди, которая только ради него и гнала недавно лошадь по снегу, надеясь быть замеченной среди прочих.

— Откуда мне знать? Не я ей dame patronesse, — пожал плечами Александр, но поманил к себе людей, нахмурившись для вида.

— Господи, Alexandre, порой ты пугаешь даже меня своим равнодушием! — зло бросил Василь, наблюдая, насколько спокоен его кузен.

Отчего-то эта злость, прозвучавшая в голосе Василя, задела Александра за живое. Захотелось ответить чем-то не менее резким, как тогда за ужином, когда вернулся из конюшен от покалеченного коня. Но в тот момент закричали с границы поля, приметив человека, явно посланного из усадьбы к барину с неким посланием. Пришлось отвлечься на того и сыграть свою роль до конца. Хотя с трудом удавалось сдержать улыбку при воспоминании о том, как лежала под ним Лиза в снегу и как совсем не по-девичьи сильно ударила его.

«Странно, что никто не обратил внимания на мою щеку», — подумал Александр, когда возвращались к усадьбе, завершив охоту ранее срока к неудовольствию некоторых. Щека до сих пор горела огнем, и ему казалось, что след от пощечины так и остался на ней.

Едва Дмитриевский ступил в дом, как на него тут же налетела встревоженная тетушка, забавно потряхивая головой с тугими кудряшками. Она ухватилась за пуговицу его казакина, как делала всегда, чтобы удержать на месте и заставить выслушать.

— Божечки мои! Говорила же я, что негоже тянуть тебе Лизавету Петровну на охоту свою! — Пульхерия Александровна улыбалась охотникам, приветственно целующим ее маленькую ручку, но пуговицы казакина так и не отпускала, не позволяя племяннику даже шага ступить от себя. Так и выговаривала ему, перемежая гневные реплики улыбками и словами приветствия в сторону тех, кто проходил мимо них в салоне, торопясь в гостевые половины, чтобы переменить платье к ужину.

— Я тебе говорила, что до добра твои выезды не доведут, и вот пожалуйте! Всего ничего миновало с той поры, как беда приключилась с Вдовиными, и вот новая напасть! С лошади упала! Такая хрупкая барышня! Ей-ей, гоже ли? Ох ты, Божечки мои, обойдется ли? Она ведь такая… такая…

— Я убежден, что здравию mademoiselle Вдовиной ничто не угрожает, что происшествие без последствий обошлось. Пожелаете — за господином Журовским пошлем в уезд, дабы подтверждение тому получить, — Александр сумел-таки отцепить пальчики тетушки от пуговицы и поцеловал каждый из них. — Простите меня, tantine, за беспокойство доставленное…

— Просить прощения тебе у madam Вдовиной и Лизаветы Петровны надобно, — Пульхерия Александровна вздохнула обеспокоенно, думая, отчего так зла была милая прежде барышня по возвращении в усадьбу. От собственной ли неуклюжести только? А потом все-таки спросила тихо, страшась ответа: — Не Василь ли?..

— Нет, ma tantine, не тревожьтесь, — заверил ее так же тихо Дмитриевский. — Причин для тревог нет…

Отчего-то в тот вечер он с особым нетерпением ждал сигнала к ужину. Хотелось снова взглянуть в эти удивительные глаза испуганной лани, которые спустя короткий миг могли превратиться в прищур разъяренной дикой кошки. Лиза действительно была кошкой, которую трудно удержать в руках. Горделивая, величавая, обманчиво нежная и хрупкая. Злится ли она на него до сей минуты, или гнев уже утих? Обожжет ли злым взглядом или скользнет невинно-влекущим, как бывало прежде? И кровь закипала в жилах при воспоминании, как рвалась она из его рук, как упали они в снег после…

Не потому ли, что нетерпение от ожидания достигло своего пика, Александр почувствовал себя обманутым, когда, придя в столовую, узнал, что mademoiselle Вдовина сказалась больной и к ужину не спустилась? Ее отказ вызвал в нем странную злость, которая только разрасталась в груди с каждой минутой, проведенной за столом. На нее, что показывала ему свое явное нерасположение. На Василя, что будучи, на удивление, в прекрасном настроении так и искрил своим обаянием. На мадам Вдовину, впервые спустившуюся при помощи лакеев в столовую — за то, что не смогла повлиять на дочь. На Зубову-старшую — за то, что смотрела на него, словно он задолжал ей огромную сумму и не выплачивает долг. И на остальных…

«…В вас нет ничего, что должно бы иметь истинному дворянину. Человек, лишенный благородства, презревший честь дворянскую, дворянский долг…»

Интересно, что думают они, эти люди, что сидят сейчас за его столом, охотно приезжают с визитами, подобострастно улыбаются и кланяются при встрече? Говорят ли о нем за спиной то же самое, что бросила ему в лицо нынче днем Лизавета Петровна? Что он опозорил честь своего рода, не одну сотню лет безупречно служившего царю и отечеству. Что его ошибка — темное пятно на славном имени Дмитриевских. Что он недостоин звания дворянина. Преступник, приговоренный царским судом…

Приподнятый настрой, что ощущал Александр с самого утра в предвкушении охоты и после — во время ожидания момента, когда она ступит в столовую, гордо выпрямив спину, испарился к последней перемене без остатка. Оттого и отказался он разделить с гостями «удовольствие от музицирования mademoiselle Зубовой».

— Прошу простить меня, — Александр склонился над ручкой Лиди, обтянутой кружевом митенки. — Вынужден откланяться. Возможно, в другой раз? Когда буду у вас с визитом?

Он знал, как загладить перед Лиди собственный уход из салона. Быть может, это глупо, но почему-то захотелось, чтобы она не огорчалась сейчас из-за него, как бывало прежде.

— Вы обещаетесь? — девушка, казалось, даже дыхание затаила, пока ждала его ответа.

И он улыбнулся грустно, понимая, что, верно, никогда не сможет дать ей того, чего она так ждет от него. Если только — отчасти…

— Обещаюсь.

В который раз Дмитриевский нарушил некогда установленное им же правило — не курить в библиотеке. Но хотелось отвлечься, а книги и журналы не помогали в том. В курительной же могли быть гости с охоты, и потому путь туда для него, желавшего остаться в одиночестве, был заказан.

Но не успел Александр вытянуть ноги к огню, раскурив трубку, как в дверь библиотеки тихо стукнул лакей, будто уже заранее прося прощения, что беспокоит.

— Александр Николаевич, мадам Вдовина просит уделить ей несколько минут…

И Дмитриевский, выпрямившийся, когда открылась дверь, снова откинулся на спинку кресла, прикрывая на миг глаза и собираясь с мыслями. Он уже заранее знал, о чем пойдет речь спустя пару мгновений, когда лакеи внесут кресло с Софьей Петровной, вынужденной пока передвигаться по дому с помощью слуг. И, еще не выслушав ее, заранее знал, как поступит.

Глава 10

С недавних пор Лиза полюбила сидеть в темноте. Даже нарочно просила Ирину плотнее прикрывать заслонку печи. Чтобы и эта тонкая полоса света не нарушала мрака, в который постепенно погружалась комната с началом зимнего вечера. Обхватив руками колени, Лиза утыкалась в них подбородком и ни о чем не думала, не вспоминала… Ни о Дмитриевском, ни о том, кого ждала здесь, в темноте комнаты, ни о своей туманной будущности. Ни тем более об охоте и том происшествии…

— Что с тобой, ma chère? — мадам Вдовина встревожилась в тот день не на шутку, когда Лиза буквально влетела в их покои, резко распахнув дверь. Софья Петровна молча наблюдала, как девушка в остервенении стаскивает перчатку с руки, разрывая тонкую лайку, а после швыряет шапку и жилет на пол. Ирина еле успела подхватить вещи с ковра, прежде чем разъяренная Лиза прошлась по ним за ширму, спеша ополоснуть лицо водой в попытке обуздать эмоции.

Видя состояние дочери, мадам Вдовина с нарастающим беспокойством следила за каждым ее движением, ловила каждое слово, чтобы в случае нужды одернуть Лизу, не дать той сказать лишнего при местной девке. Только когда Ирина вышла вон, унося мокрый наряд, знаком велела говорить.

— Это невозможно, мадам! Этот человек невозможен! — Лиза изо всех сил сжала пальцами край столика. — Все бессмысленно… все! Самое лучшее, что мы можем сделать — это уехать… Я настаиваю! — к концу своей речи девушка уже невольно перешла на крик.

— Still, meine Mädchen![113] Не забывайте, где мы, — Софья Петровна щелкнула пальцами, как делала всегда, когда чем-то была недовольна. — Вы слишком забылись. Вы — не мещанка, которой дозволено топать ногами и кричать в голос. Вы — дворянской крови. Это первое. Das ist erstens. А вторым скажу вам, что перешагнув порог этого дома, мы обе лишились возможности отступить. И нет у нас пути иного, как только к тому, что наметили. А нынче выдохните… noch mal[114]… вот так… и поведайте мне, что такого стряслось на охоте.

— Я… я отстала от гона. И случаем оказалась без своего верхового, — Лиза постаралась придать голосу беспечность, но злость, запертая в душе, так и рвалась на волю, вынуждая на резкость в словах. — Меня отыскал граф. И вел себя неподобающе дворянину…

— Man stelle sich nun vor![115] — выдохнула одновременно потрясенная и обрадованная услышанным Софья Петровна, как обычно в сильном волнении перейдя на язык родных земель. — Самолично в руки идет! Он… он касался вас? Каков ущерб имени честному?

Лиза была бы рада обмануть. Сказать, что ничего не было вовсе, уже жалея, что открылась матери. Но поняла, что идти на попятную нет смысла, равно как лгать. Оттого и рассказала все.

— So einer ist er also![116] — Софья Петровна расплылась в довольной улыбке. — Горяча кровь… все, как я думала… Но чтобы так скоро!

— Я бы не питала особых надежд, мадам, — с сомнением в голосе заметила Лиза. — Помните о том случае на одном из праздников под Петербургом? Когда его сиятельство презрел долг честного человека в отношении девицы…

— Та девица была дура, — грубо возразила Софья Петровна. — Так глупо… так нелепо ставить ловушку для собственной чести. Все должно быть иначе — тонко, аккуратно, без лишних подозрений. Чтобы кровь сама толкнула на то, что приведет к венцам. Мужчину толкнула, не девицу!

Они замолчали на некоторое время, вспоминая известную обеим историю из прошлого хозяина Заозерного, случившуюся еще до того дня, когда ему поневоле пришлось стать любителем деревни.

Одна из знатных столичных персон пригласила почти весь свет в свое загородное имение на увеселения в честь дня ангела супруги. Многие гости остались на ночлег, в том числе и герои истории. По окончании последнего в череде тех увеселений бала все разошлись по комнатам. Причем хозяин предусмотрительно разместил дам в правом крыле дома, а мужчин — в левом.

Каким образом одна из девиц оказалась вместе со своей горничной на мужской половине, позднее так и не выяснилось. Версий было много, даже совсем неприличные, те, что никогда не озвучивались в присутствии Лизы. Но факт оставался фактом — девица ночью была возле мужских спален и, более того, даже зашла в одну из них — ту, что занимал граф Дмитриевский. Зашла на несколько коротких мгновений, чтобы впоследствии жалеть о них всю оставшуюся жизнь.

Лиза прекрасно понимала, что по прошествии времени история, передаваемая из уст в уста, могла обрасти самыми невероятными подробностями. Но суть ее вряд ли изменилась. Честь девицы была попрана. Любой благородный человек свел бы на нет возникший ущерб девичьей репутации. Но Дмитриевский обязательств на себя взять не пожелал. А когда брат девицы попытался призвать его к ответу, граф хладнокровно убил того на дуэли.

Даже думая о том, Лиза не могла не ощущать странной тяжести в груди. Бедняжка! Лишиться в одно время и брата, и счастливой будущности. И пусть сейчас у каждого своя версия причины, что привела девицу в спальню Дмитриевского, и того, что могло случиться за время этого конфуза, итог был один. Ничего, кроме жалости и сочувствия Лиза испытывать к той не могла. Да еще в очередной раз удивилась бездушности графа.

— Dumme wie Bohnenstroh![117] — проговорила после паузы Софья Петровна. — Коли уж риск, так после расчетов долгих. И не при слугах… Они так болтливы порой. У тебя все же иная история, meine Mädchen, согласись. Там были очевидцы, тут же…

— Не сойдется, — упрямо повторила Лиза. — Не по его правилам, не по его…

— Поглядим, — так же твердо, как Лиза, сказала Софья Петровна, недовольно поджимая губы. Ей не нравились перемены, что случились с девушкой в Заозерном. Ту словно подменили. Ранее казалось, что все будет намного проще, нынче же…

— Столько времени вдвоем! Тем паче в снегу валял, будто девку крепостную, а не барышню честную, — при этих словах мадам Вдовиной внутри Лизы что-то взорвалось и ударило в лицо краской стыда. Пальцы помимо воли сжались в кулаки. — Коли хоть крупица совести есть, должен понимать, к чему ведут подобные оказии… — продолжала, не замечая ее состояния, Софья Петровна.

Лиза только усмехнулась. Загнать Александра в ловушку несколькими минутами наедине? Нет, тут должно быть нечто иное.

— Он редко чувствует вину, — наставлял Лизу нынче в лесу ее кукловод. — Но если в нем пробудить это чувство, то можно выиграть тотчас. Коли будет ему за что грызть себя, то горы свернет — лишь бы сгладить свою провинность… Не сложится по иному чувству, надо играть по другим правилам…

Тут же во рту разлилась горечь, как и в первый раз, когда она услышала эти слова. Чувства, что переполняли Лизу, давили на грудь и мешали дышать. Хотелось распахнуть окно и остудить голову, чтобы кровь больше не стучала так в висках.

Спускаться к ужину, видеть за столом все эти знакомые лица не было никакого желания, как и становиться бледной тенью неиссякаемого очарования прекрасной Лиди. И лишний раз бояться взглянуть на одного из мужчин, чтобы не выдать связь меж ними. И не смотреть в сторону Александра, который нынче непременно явится на ужин — разве мог бы он упустить случай понаблюдать за ней после случившегося? Лиза была готова биться об заклад, что так и будет. А быть предметом внимания этих цепких глаз сейчас, когда Александр едва не пробил тщательно возводимую ею защиту там, на поле… и когда она так зла на него за ту вольность, что он позволил себе. И на себя — за собственную слабость.

Когда мадам Вдовина удалилась из комнат, Лиза наконец-то получила возможность достать письмо из-под перины, куда спрятала то, снимая с помощью Ирины намокшую амазонку. Знакомые неровные строчки с темными отметинами клякс. И даже ошибки в некоторых словах такие привычные глазу…

Ей казалось тогда, что в еле освещенную единственной свечой комнату шагнула угловатая мальчишеская фигурка и произносит своим тонким детским голоском фразы, написанные в письме:

«Ma plus grande amie, ma sœurette, ma chère Lisie![118] Как ваше здравие? Смею надеяться, что все хвори обошли вас стороной в эту зиму. Я же нахожусь в полном здравии, спешу заверить вас, ma sœurette…»

Письмо было коротким — всего одна страница намокшего с одного края листа. Ничего существенного, «les bêtises»[119]. Но для нее эти пустяки, вроде восторга от первого снега в парке или катания с ледяной горы, были сейчас так важны. И так трогали душу, заставляя задуть свечу и долго-долго плакать в темноте зимнего вечера, прижимая к себе лист бумаги. Каким все далеким казалось сейчас! Все эти милые пустяки, бывшие ранее обыденностью, не стоящей внимания, теперь стали самыми дорогими драгоценностями, бережно хранимыми в ларце ее памяти.

Лиза ощущала неимоверную тоску от прочитанных строк, вернувших ее на миг в прошлое, когда она была так счастлива, сама того не понимая. А еще она ощущала ненависть к тем, кто лишил ее всего этого. К светлоглазому мужчине, который сейчас внизу, за ужином, улыбался тому, кого ненавидел всей душой. К Дмитриевскому, который стал первопричиной того, что ее жизнь была разрушена. И к себе самой за то, что так обманулась…

— Наблюдающий над душою твоею знает это, и воздаст человеку по делам его, — прошептали губы фразу, что невольно всплыла в памяти. Лиза попыталась спрятаться от горького смысла мудрости этих слов, уткнувшись лицом в подушку, уже мокрую от слез. И каждый вздох давался с трудом из-за клубка эмоций, заставляющих кровь все сильнее стучать в висках.

Но мрак, что поселился в душе Лизы, забравшись туда вместе с ненавистью и злостью, никуда не делся. Не спрятался в углах вместе с остатками темноты, когда комнаты Вдовиных наполнились светом огня, что принес один из сопровождающих Софью Петровну лакеев. Та терпеливо дождалась, пока слуги уйдут, и только после дала волю своему раздражению.

— Hol's der Teufel![120] — мадам Вдовина стянула перчатку и бросила на пол, ничуть не заботясь о ее сохранности, что было явным признаком крайней степени злости.

«Если бы могла, — подумалось Лизе, внимательно наблюдавшей за ней, — верно, еще и потопталась бы на тонком шелке»

Но надо отдать должное Софье Петровне — едва заметив Лизу, женщина тут же придала лицу спокойное выражение и даже чуть нервно улыбнулась.

— Он отказался от того, что было? — хотя Лиза знала, что так и случится, обида захлестнула ослепляющей волной, сдавливая горло.

— Этот человек… этот человек!.. — Софья Петровна хотела добавить «истинный дьявол», но подумала, что еще больше отпугнет Лизу от намеченной цели, а посему сдержалась. — Он несносен, вы были правы, ma chère!

Холодная отстраненность графа действовала на нервы мадам Вдовиной на протяжении всего их короткого разговора. Теперь, уже покинув стены библиотеки, Софья Петровна только радовалась тому, что у нее хватило ума, не вскрывать сразу карты поруганной чести ее дочери, а только аккуратно прощупать этого человека, что до сих пор оставался для нее совершенной загадкой. «Un harte Nuß»[121], — поняла Софья Петровна едва ли не в первые минуты их разговора.

Дмитриевский сразу же обезоружил ее, заявив, что весьма удручен происшествием с ее дочерью. Прибавив, что корит себя за то, что гнал зверя, когда едва не убилась «одна из самых очаровательных его гостий».

Шах. Это, определенно, был шах. «Но не мат», — не могла не улыбаться мадам Вдовина, когда лакеи несли ее обратно в покои. Потому что как бы ни старался скрыть свой интерес к Лизе этот темноглазый Аид, она успела его заприметить. Как и его тревогу, совсем непохожую на ту, что он бы хотел показать, когда она заявила вдруг, решив ходить иными фигурами:

— Увы, Лизавета Петровна расхворалась после того, как ненароком оказалась в снегу. Хвороба быстро цепляется, когда в мокром платье да на таком морозе… сами понимаете…

Всего лишь тень промелькнула на лице Александра. Мимолетная, но для нее, привыкшей ловить каждую эмоцию, и той было достаточно.

— Он отказался? — повторила Лиза, словно для нее было это важно, и Софья Петровна, отвлеченная от своих мыслей, внимательно посмотрела на нее:

— Он сказал, что ни на минуту не покидал гон, что когда вы упали с лошади, его подле вас не было, и он весьма сожалеет о том.

— Он лжет! Ах, как он лжет! — у Лизы даже голова закружилась от злости и страха перед тем, что могло бы быть, если бы все было иначе, если бы она была прежней. Он бы погубил ее также играючи, как ту несчастную. Что она против него? Прислонившись лбом к косяку двери, Лиза попыталась совладать с головокружением, заставив мадам Вдовину обеспокоенно нахмуриться:

— Здорова ли ты, дитя мое? Нет ли жара?

— Знать, все без пользы, мадам? Без смысла? — отрешенно произнесла Лиза. — Я ведь говорила…

— Отчего же? Я толком не понимала, что творится, сидя взаперти в этих стенах. Лишенная возможности знать все обстоятельства дела. Но нынче я вижу… я могу подсказывать вам теперь, ma chère, как надобно поступать и что говорить, — мадам Вдовина довольно улыбнулась, словно кошка, знающая, что мышь вот-вот покажет нос из норы.

— Вы ошибаетесь, ma chère, по неопытности своей, что он безразличен. Отнюдь. В нем есть искра. Маленький огонек. И только от вас зависит, разгорится ли пламя, которое захватит нашего Аида без остатка, лишит разума и воли. Пусть даже только на миг… ведь порой миг — это только начало.

Каждую свою фразу Софья Петровна сопровождала грациозными жестами рук, завораживая ими внимающую ей Лизу. Ее вкрадчивый голос заставлял девушку ловить каждое слово. Оттого и упустила Лиза момент, когда мадам Вдовина вдруг прямо задала вопрос, от которого раньше ей едва ли удалось бы увильнуть. И вряд ли она бы сумела скрыть свою растерянность и вину до того, как жизнь подарила ей несколько поистине бесценных уроков.

— Вы были одна у кромки леса, ma chère fillette. Что вы там делали? Отчего не воротились с верховым за перчаткой?

Лиза уже знала этот взгляд Софьи Петровны. Подмечающий каждое движение лица, каждый взмах ресниц. Потому собрала все силы, чтобы безмятежно улыбнуться при ответе:

— Я устала к тому времени верхом с непривычки. Тело безумно болело, оттого и предпочла подождать верхового там.

— Впредь будьте дальновиднее, ma chère. Опасны такие положения… вам еще несказанная удача была, что граф вас отыскал. А коли б наперед кто иной? Тогда что? И поменьше pas de côté a Dionysos[122]… и прочих остальных. Помните ради кого мы здесь…

О, как могла Лиза забыть?! Когда все кругом напоминало о том, чье имя даже мысленно произносить не хотелось. На ширме висела вернувшаяся после чистки амазонка. Лиза хорошо видела ее в свете луны. И тут же вспоминала мужские пальцы на бархатистой ткани, и силу его рук, и тяжесть тела.

Закрывала глаза, чтобы не видеть платья — в ту же минуту перед мысленным взором вставал Александр. Так близко, как был тогда, — глаза в глаза, завораживая темной глубиной взгляда. Губы пересыхали при воспоминании о том, как едва не касался их мужской рот. И становилось таким тяжелым перьевое одеяло, таким жарким, что приходилось откидывать его в сторону и сердито выбираться из постели, надеясь, что прикосновение ступней к холодному полу отрезвит хмельную голову.

Эти ощущения и неизвестные доныне чувства совсем растревожили душу Лизы. А метель, разыгравшаяся за окном, лишь усугубила ее смятение. Лиза боялась. Боялась до дрожи в коленях этого человека и чувств, что жгли ее изнутри. И ненавидела его за этот страх. За ложь, которой он легко мог сломать ее жизнь. За его равнодушие к ее судьбе, как и ко многому остальному.

— Наблюдающий над душою твоею знает это, и воздаст человеку по делам его, — прошептала Лиза в метель, страшась того, какой грешный смысл вложила в ту минуту в эти слова. Пытаясь ухватиться за них в качестве слабого утешения своим мукам.

Желание быть в одиночестве в укрытии стен своей комнаты не исчезло и утром, когда Лиза поднялась с тяжелой после тревожной ночи головой. А тело почему-то болело, словно не на перине она лежала, а на досках, ворочаясь с боку на бок.

Ах, если б можно было сказаться больной и хотя бы на время отстрочить то, от чего так болела душа, невзирая на все уверения разума! Но вряд ли madam mere, что уже проснулась в соседней комнате, позволит себя обмануть. Она всегда читала ее мысли, будто открытую книгу, от нее было сложно таить секреты. «Хотя и возможно», — напомнила себе Лиза, воскрешая в памяти вчерашний разговор.

Но оказалось, что решение сказаться больной, полностью отвечает желаниям Софьи Петровны, как та заверила девушку, выслушав ее несмелую речь о плохом самочувствии.

— Все верно, — кивнула мадам Вдовина, аккуратно снимая с головы чепец, чтобы не зацепить им папильотки, которыми была щедро усыпана ее голова. — Нынче надо закрыться от него. Настало время шага назад.

— Шага назад? — озадаченно переспросила Лиза.

Софья Петровна похлопала по постели подле себя, а после, когда Лиза присела рядом, пригладила растрепанные за ночь волосы девушки.

— Покорить мужчину — как танец, ma chère. Ты то делаешь шаг вперед к нему, то отступаешь назад, когда он полагает, что ты в его власти. Ничто так не горячит кровь, как преследование. Охота, если можно так сказать. Нынче настало время холодности. Ничто так не разжигает огня, как холод. После даже самый легкий кивок будет для него как награда. Кровь нашего Аида горяча. Он не потерпит отстраненности, когда сам желает обратного. Так что вы правы, meine Mädchen — вам лучше побыть здесь, в покоях, несколько дней. А теперь позвоните Ирине. Мне бы поскорее собраться к завтраку. Негоже пропустить его по нынешнему-то времени!

Перед тем, как покинуть покои, мадам Вдовина вдруг попросила Ирину выйти вон. А затем позвала к себе Лизу и долго и внимательно смотрела на нее.

— Что-то не так, madam mere? — осмелилась нарушить это странное молчание Лиза, от которого ей стало не по себе.

— Что вы скрываете, meine Mädchen? Есть ли что-то, что до сей поры отчего-то мне неведомо? — прищурила глаза Софья Петровна. — Не торопитесь с ответом. Поразмыслите… у нас с вами, ma chère, не должно быть тайн друг от друга. Не должно!

— Мне нечего скрывать от вас, madam mere, — Лиза смиренно отпустила взгляд в пол и сделала вежливый книксен, стараясь всем своим видом выразить покорность. С трудом удержалась, правда, на ногах, когда Софья Петровна произнесла:

— Надеюсь, что ведаю отменно, что творится за душой вашей, и что в голове держите. И что вы понимаете, как следует каждое слово обдумывать прежде, чем сказать его. Дмитриевский прошлым вечером спросил меня о сыне, точнее — о вашем брате. Как это понимать, ma chère?

— И что вы ответили ему? — прошептала Лиза, чувствуя, как холодеет душа.

— Что не желаю говорить о том. Ушла от ответа, — Софья Петровна в волнении стала крутить браслет на запястье. — Но он наверняка спросит у вас, коли не удалось выпытать у меня. Gare, ma chère![123]

После ухода мадам Вдовиной Лиза долго сидела в кресле в окна, сжимая и разжимая подлокотники в попытке выровнять дыхание и успокоиться. Но та странная отрешенность, что помогала ей стойко выносить события последних дней, никак не желала возвращаться. Душу разрывали на части невероятные по силе чувства.

Страх за крушение единственной надежды. Опасение перед будущим, которое ждало ее, если замысел воплотится в жизнь. Странные чувства к человеку, с которым она будет связана на некоторое время помимо своего желания.

Боялась ли она графа как того, кто может причинить ей вред, разрушить ее жизнь? Скорее нет, чем да. Лиза боялась того огня, что горячил ей кровь, едва она вспоминала, как он лежал на ней. И как она хотела тогда, чтобы его губы коснулись ее рта. И руки Александра. Она до сих пор ощущала их силу на своих плечах. И помимо воли в голову закрадывалась предательская мысль о том, что для этого человека нет границ в желаниях и стремлениях. Если посягнул некогда на самое святое, что может только быть у дворянина и офицера Российской империи…

В тот день ничего не случилось. Как и в день после. Ни малейшего знака внимания со стороны хозяина Заозерного, даже не прислал человека передать свои сожаления о нездоровье гостьи. Софья Петровна исправно спускалась ко всем трапезам, несмотря на неудобства, и провела вечер в салоне вместе с несколькими гостями охоты, что задержались в имении. И каждый раз возвращалась раздосадованная и не понимающая, что происходит. Ведь Дмитриевский снова затворился в своих покоях, замкнувшись в столь лелеемом им одиночестве.

— Быть может, это оттого, что mademoiselle Зубова отбыла? — размышляла она вслух перед зеркалом, когда перед сном, по обыкновению, искала на лице новые следы своего возраста. Но тут же качала головой: — Du kriegst die Motten![124] Но тогда отчего?.. Где же промах?

А Лиза не понимала — то ли радоваться происходящему, то ли злиться на Александра за его пренебрежение к ней, за его равнодушие. И за то, что ни малейших мук совести не испытывал оттого, как поступил с ней тогда, на охоте. Пусть она и сама была виной тому.

Третий же день все переменил. Когда в комнату зашел лакей, несущий в руках маленький комок, так и норовящий выскользнуть из его ладоней.

— O großer Gott! Что это? — удивленно воскликнула Софья Петровна, приподнимаясь на канапе.

Второй лакей шагнул из-за спины первого, державшего щенка в руках, и подал ей послание, которое она тут же развернула.

— Его сиятельство шлет вам в дар это существо, ma chère, — она с трудом скрывала удивление и некоторую брезгливость, когда взглянула на Лизу, сидящую у окна с книгой. — Подумать только!

— Madam mere? — вопросительно произнесла та, ожидая, пока Софья Петровна примет решение. Лиза знала, что мать не выносит собак, опасаясь их острых зубов. И что в ней сейчас идет борьба между собственной неприязнью к щенку, пониманием неприличия подарка и возможностью сделать очередной шаг на пути к их цели.

— Это совершеннейшим образом неприемлемо! — Софья Петровна явно колебалась, не зная, как поступить. Внезапно собака вырвалась на свободу из рук лакея и побежала в сторону Лизы под громкий визг мадам Вдовиной и Ирины. Девушка поднялась с места и сумела схватить щенка прежде, чем тот ускользнул от ее рук.

Он был таким теплым и полным жизни. Лиза чувствовала, как бешено бьется сердечко под ее пальцами, и с каждым его биением в ней что-то просыпалось. И она улыбнулась восторгу щенка, с которым тот завилял хвостиком. Улыбнулась открыто и радостно, как давно уже не улыбалась.

— D’accord, — смирилась Софья Петровна, видя радость на лице Лизы и свет, которым засияли ее глаза. — Мы принимаем сей дар. Подождите в коридоре, милейшие, покамест ответ напишу.

Лиза сперва не слышала Софью Петровну, со смехом наблюдая, как щенок бегает по комнате, то и дело пробуя запрыгнуть на канапе к мадам Вдовиной, но всякий раз падая на ковер. Это был тот самый малыш, которого Дмитриевский показал ей когда-то на псарне. Трудно было не узнать знакомый окрас и своеобразный узор из пятен на его теле.

— Извольте прочесть, — Софья Петровна с минуту трясла запиской, что получила от хозяина усадьбы. — Надобно подумать над ответом…

Знакомый резкий почерк, под стать нраву его обладателя. Лиза с трудом удержалась, чтобы не провести пальцем по этим строкам, представляя, как Александр пишет их, сидя за столом в библиотеке. Вряд ли они несли в себе некий скрытый смысл. Но Лиза прочитала записку несколько раз, прежде чем подняла взгляд на внимательно наблюдающую за животным Софью Петровну.

«Мне весьма жаль, что охота не доставила mademoiselle Вдовиной должного удовольствия. Вдвойне сожалею, что гон стал причиной ее недомогания. От души надеюсь, что мой подарок сумеет сгладить впечатление от тех неприятностей, что mademoiselle повстречала в моем имении, а также скрасить ее вынужденное одиночество. Смиренно прошу принять это существо».

Радость, с которой Лиза поначалу встретила записку, куда-то испарилась уже после третьего прочтения. Чем больше она вчитывалась в эти строки, тем больше отчего-то злилась на адресата. Она не увидела ни раскаяния, ни тем паче извинений за свое поведение. А в словах «вынужденное одиночество» и вовсе чудилась скрытая насмешка, словно Дмитриевский прекрасно понимал причины ее затворничества.

— Дар принят, madam mere? — холоднее, чем хотела бы, спросила Лиза, чувствуя, как гаснет восторг. Даже касание мокрого носа щенка, которым тот ткнулся ей в ладонь, не воскресило его.

— Это не цветы и не корзина фруктов, что полагается при такой оказии, но разве наш Аид не слывет excentrique[125]? — пожала плечами Софья Петровна. — Коли желаете принять, я неволить не стану. Тем паче, полагаю, это из его псарен… а собаки нынче в цене…

Лиза написала в ответ всего одну фразу, прекрасно зная, что та станет очередным уколом в сторону графа. И видит бог, ей действительно хотелось уколоть его.

— «Je vous remercie de votre bonte»[126]. Доброту? — фыркнула Софья Петровна, понимая, как забавно звучит это слово по отношению к адресату записки. — И все? Я удивлена, ma chère… вы делаете успехи. Froideur![127] Вот ваш козырь к числу тех, что подарила вам природа… Постарайтесь подолее удержать эту маску. Помните о танце. Шаг назад, шаг вперед.

Лиза помнила. Именно о танце она думала, когда Софья Петровна удалилась к ужину тем же вечером. О том самом странном танце, что видела во сне в ночь после новогоднего бала. Горящий взгляд, сопровождающий каждое движение. Сильные руки на ее теле, где преградой служило лишь тонкое полотно сорочки…

Обеспокоенно заворочался щенок, свернувшийся клубком возле нее на канапе. Весь минувший день он бегал по комнатам, высунув язык, а теперь, утомившись, беспробудно спал, даже не обращая внимания на пальцы Лизы, гладящие его шерстку. А Лиза смотрела на него и вспоминала, как улыбнулся Александр, когда она с восторгом приняла щенка в свои ладони в тот день на псарне. Каким светом озарились темные глаза, меняя его облик до неузнаваемости…

Нынче гладя одной рукой щенка, в другой Лиза сжимала медальон. Так сильно, что он впивался ей в кожу, причиняя боль. Отрезвляя ее от тех воспоминаний, что кружили голову. Заставляя вернуться сюда, в эту темную комнату, отрешиться от мыслей, связанных с этим человеком.

Громко треснуло в печи полено, разрывая на миг удивительную тишину, которой была наполнена темнота. И Лиза не услышала, как приоткрылась дверь в покои, и чья-то тень неслышно скользнула в комнаты. Зато услышал Бигар[128], как назвала Лиза щенка. Он резко приподнял голову и повел ушами. В тот же миг девушка испуганно вскрикнула, когда пасть щенка обхватили чужие пальцы. Малыш попытался зарычать через стиснутые челюсти, но уступил силе, едва слышно испуганно заскулив.

— Прошу тебя, отдай его лакеям, — прошептал мужчина, второй ладонью проводя по спине Лизы, не менее испуганной, чем щенок. — Пусть его выведут во двор.

Она не посмела ослушаться, быстро подхватила Бигара на руки и вышла в соседнюю комнату, откуда кликнула лакея. Лизе казалось, что тот непременно удивится ее дрожащим рукам и тому, что она сидит в темноте, лишь при тусклом свете лампадки у образов. Но лакей даже не изменился в лице, принимая из ее рук щенка, только кивнул на просьбу вывести того во двор на прогулку.

Когда Лиза вернулась, мужчина стоял у окна, наблюдая за луной, что уже пошла на убыль, но давала достаточно света для того, чтобы видеть лицо собеседника. Девушка медленно приблизилась к нему.

— Как вижу, он выполнил то, что намеревался, — тихо произнес мужчина и, заметив недоумение на ее лице, добавил: — Этот выжленок. Alexandre хотел отдать его тебе еще несколько дней назад, после вашей прогулки. Весьма дорогой подарок. Ты его оставила? Разве забыла, что она не любила собак?

— Она, быть может, не любила, у меня же нет неприязни. И граф знает это, — ответила Лиза. — Еще в тот день я рассказала ему, что в имении до смерти отца была псарня, и я там частенько бывала.

— Не знал о том, — пробормотал мужчина, и Лизе вдруг захотелось заметить, что он вообще мало, что о ней знает. Но она промолчала, понимая, что дразнить или злить его сейчас не следует. Иначе он уйдет, и она не добьется того, что задумала еще днем, когда получила подарок от Дмитриевского.

— Знать, это и верно уловка, — задумчиво проговорил он, вдруг поднимая руку и касаясь ее волос, свободно падающих на плечи.

Лиза была не прибрана, в домашнем платье. И выглядела такой невинной и до боли родной. Оттого словно чья-то невидимая рука сжимала его сердце, как и всякий раз, когда он был так близко к ней.

— Ты в полном здравии, ma bien-aimée, как я вижу, — продолжил мужчина. — Я уж было встревожился, а после разгадал… Но тогда и он поймет.

— Мне нет до этого дела, — вдруг вспылила Лиза и схватила руку, ласкающую ее волосы.

— И напрасно, — заметил он. — Зачем ты послала ко мне записку? Зачем звала? Ловушку расставила, верно? Выжленок должен был выдать лаем, или мать твоя вернется ранее срока. Что задумала, душа моя? Что? Хотя… выжленок твой не сумел голоса подать, а madam mere отвлекут…

Она едва не скривила губы, услышав эти слова. Ей казалось это таким превосходным планом. Их застают наедине, в темноте, которую только лунные лучи разгоняют несмело по углам. И тогда у него не будет иного выхода, как пойти с ней под венец. Иначе… впрочем, она не думала, что будет иначе, уверенная, что сумеет перехитрить его.

За размышлениями Лиза не успела заметить, как прядь ее волос была намотана на его ладонь. В тот же миг он чуть притянул ее к себе, понимая, что этим движением причиняет ей легкую боль. Боль была еле ощутима, но ясно говорила о том, что шутить с ним впредь совсем не следовало.

— Игру свою затеять решила? Никогда не садись играть супротив того, кто более искусен в том. Хотя… — Лиза заметила, как он вдруг довольно улыбнулся: — Не ожидал от тебя, ma bien-aimée, совсем не ожидал. Моя умная девочка…

Прядь волос Лизы была отпущена на свободу, причем, его пальцы скользнули сквозь нее, наслаждаясь прикосновением к этому медовому шелку. Более всего на свете ему хотелось забыть обо всем и целовать эти волосы, припасть к ее ногам. И обнимать, как он сейчас обнимал Лизу, в темноте комнаты, понимая, как сильно рискует нынче, находясь здесь. Но не в силах оставить ее.

— Ты — моя душа, — шептал он Лизе, гладя ее волосы. — Ты только моя… Я забыл тебе кое-что отдать в прошлый раз. Не только письмо было…

— Не только письмо? — переспросила Лиза.

В лунном свете ее глаза так и сияли, что делало ее похожей на неземное создание. Он полюбил ее сразу же, как увидел там, в салоне, стоящей за спинкой кресла своей dame patronesse. Лиза была его звездой, его душой, его возлюбленной. И сейчас, когда он сжимал ее лицо в своих ладонях, а она так проникновенно смотрела на него, ему казалось, что он держит в руках весь мир.

— Не только, — подтвердил мужчина, с сожалением выпуская Лизу из своих объятий. То, что он принес ей, было свернуто в несколько раз и надежно спрятано за полой его жилета. И он ненавидел себя, когда протягивал ей эти бумаги, когда говорил то, что вынужден был повторять снова и снова. Как и самому себе повторял каждую бессонную ночь.

— Его рисунки. Он передал их тебе. Сказал, что желает сделать тебе подарок.

— Ты видел его? — Лиза никогда не умела скрывать эмоций. Или просто он читал ее как открытую книгу? Вот и нынче сам невольно заразился восторгом, когда она стала разворачивать листы и всматриваться в рисунки грифелем.

— У него поистине дар! — пусть ей было не видно мельчайших деталей в свете луны, но Лиза понимала, насколько талантливы были работы. А когда разглядела среди прочих рисунков набросок собственного лица, даже ладонью рот зажала — лишь бы не застонать от боли, что рвала сейчас ее сердце на части.

— Он тоскует по тебе, ma bien-aimée, — мужчина стал ласково гладить ее волосы и плечи, пытаясь успокоить. И в то же время преследуя собственные цели. Необходимо было наконец-таки качнуть маятник в сторону действия, развеять тени сомнений в ее душе. — Мы столько времени проговорили с ним о тебе, когда мне позволено было его увидеть. Он удивительно одарен мастерством рисования…

— Это у него от матери, — прошептала Лиза, проводя кончиками пальцев по бумаге, словно пытаясь уловить движение иных пальчиков, некогда касавшихся той.

— Он достигнет юношества, и мы всенепременно пошлем его в италийские земли. Там самые лучшие живописцы на всем свете. У них есть чему поучиться. Пусть ему не быть мастером, но я бы очень хотел не дать угаснуть дару, каким наградил его Господь. Будет пополнять нашу галерею, верно? Но для этого мне нужно получить то, что мне положено… то, что по праву должно быть моим! И ты поможешь мне… ты ведь мне поможешь? Иначе нам с тобой никак. Я ведь тогда не смогу даже за пансион заплатить для нашего юного живописца… Ты ведь мне поможешь, ma bien-aimée?

Три рисунка. Пейзаж, судя по всему, виденный из окна. Скудно сервированный к чайной трапезе стол. И ее портрет. Четкие линии грифеля, проведенные мальчишеской рукой…

— Граф подозревает, что madam mere и я здесь неспроста, — глухо проговорила Лиза, не отводя взгляда от рисунков, словно черпая в них силу. — Думает, что ловить жениха приехала, да только не на свою персону ставит.

— Он отыскал тебя в тот день? Что он сказал еще? — и тут же знакомая рука сжала сердце в кулак. — Что он сделал?.. Он что-нибудь?..

— Сказал только то, что передала. А сделал… разве ты сам не знаешь, каков он может быть, когда наказать желает, — Лиза скрыла удовольствие, когда он поморщился, словно от боли. Да, ей действительно было по душе со злорадством отмечать отголоски боли на его привлекательном лице. — Но граф отменно сумел предупредить все возможные обвинения в свой адрес со стороны madam mere. И, полагаю, будет делать подобное и впредь.

— …Пока не будет урона, — ему казалось, что собственный голос огнем выжигает сейчас каждое из этих слов на его сердце. Он знал, что так будет. Знал с самого начала. Но вот что будет так больно при одной только мысли…

— Я говорил тебе, что он хитер и ловок, что весьма умен. Он уже вел расспросы, кто и когда покидал гон. И я боюсь выдать себя ненароком. Давеча чуть рассудка не лишился, когда за завтраком сказали, что больна ты. На руку, что Alexandre не был при том.

Мужчина замолчал, когда Лиза вдруг подняла голову от рисунков, решительно поджимая губы. По ее лицу без особого труда можно было понять, что то, чего он ожидал, свершилось. Маятник качнулся в нужную сторону. Правда, он не сумел разглядеть, что это движение опустошило ее душу, выжгло в ней все дотла, как выжигает случайный огонь лес в летнюю пору.

— Я не хочу быть с этим человеком, — произнесла Лиза, и он на короткое мгновение решил, что ошибся. — Я не хочу быть с этим человеком столь долгий срок. Менее года. Таково мое решение.

— Я позабочусь о том, — мужчина поднес ее холодную ладонь к губам. — Я обещаю тебе…

Глава 11

Метель бушевала всю ночь. И даже наутро не желала отступать, хотя уже не столь яростно швыряла пригоршни снега в оконные стекла. Только поземкой теперь стелилась вдоль снежного настила, покрытого ледяной коркой от ночного мороза. Да завывала в трубах, словно разгневанная ведьма. Пульхерия Александровна поспешно перекрестилась, когда именно такое сравнение привел Василь, по обыкновению, пытавшийся развеять тишину в столовой.

— Упаси господь от такого! Ты что это, Василь? Пугать меня удумал? Ты же ведаешь, как я боюсь подобного…

— Василь не желал вас испугать, — поспешил успокоить Борис суеверную тетушку Дмитриевских, беспокойно перебирающую приборы на столе. В то же время он бросил укоризненный взгляд на безмятежно улыбнувшегося в ответ Василя. — Для красного словца о нечисти заговорил и только!

— Для красного словца! Такие слова и беду накликать могут! — недовольно проворчала Пульхерия Александровна. Ее пальцы слегка подрагивали от напряжения, когда она пыталась свернуть салфетку, следуя совету доктора Журовского — как можно чаще двигать больными суставами.

— Какие слова? — входя в столовую, повторил за ней Александр. По пути к своему месту во главе стола он остановился возле тетушки, приложился к ее сухонькой ручке и получил ответный поцелуй в лоб.

— Vasil dit des blagues[129], — бросая недовольный взгляд на младшего племянника, ответила Пульхерия Александровна. Обычно она снисходительно относилась к его легким насмешкам над ее старческим суеверием, но нынче ночью из-за неспокойного сна пребывала в дурном настроении. А потому не преминула капризно пожаловаться на Василя, зная, что Александр непременно укорит того за неподобающее поведение.

— Был ли тот день, когда он говорил иное? — как-то лениво откликнулся Александр, мельком бросив взгляд в сторону дверей.

Василь встал со своего места и отвесил шутливый поклон кузену.

— Je vous remercie, mon grand cousin.

Дмитриевский коротким кивком принял его благодарность. Опустившись на стул, Василь деланно вздохнул и повернулся к буфетной, где на столиках уже ждали перемены к завтраку. Мол, пора бы и начать. Но от буфетной его отвлек Александр, который поманил к себе ближайшего из лакеев.

— Одно место не сервировано. Исправь.

Лакей тут же кинулся выполнять приказание. Принес все необходимое из буфетной и начал почти бесшумно расставлять на столе тарелки и чайную пару. Василь внимательно наблюдал, как тот раскладывает приборы вокруг тарелок, и все же спустя минуту произнес, чтобы не оставить без ответа укол, нанесенный ранее Александром:

— Однако ты излишне самоуверен, grand cousin. К чему зазря человека гонять? Не думаю, что mademoiselle Вдовина разделит этот фриштик с нашей скромной компанией. Готов поставить на то свой брегет с чеканкой…

— И проиграешь, — уверенно парировал Дмитриевский. — Потому что будет иначе.

— Послушай только себя, — усмехнулся Василь. — Говоришь будто самодур какой… Все по-твоему быть должно и никак иначе.

Дмитриевский даже бровью не повел на его замечание, потому Василь решил сменить тактику, твердо желая вывести кузена из себя. Чтобы стереть это каменное выражение с лица, чтобы заставить хотя бы мускул дрогнуть, в доказательство того, что во главе стола сидит человек, а не бездушный истукан. Не только Пульхерия Александровна была не в духе в то утро. Василю тоже отчего-то хотелось язвить и зло насмешничать над всеми.

— Неужто ты приказал твоей гостье забыть о хвори и немедля явиться пред твои очи? — равнодушие Александра к его шпилькам, раздражало Василя все больше. Но младший Дмитриевский был далеко не дурак и понимал, что отыгрываться на Александре опасно. Это тебе не франты столичные, что порой опасались дать ему должный ответ из-за его громкой фамилии.

Взгляд Василя упал на Бориса, который в этот момент смотрел в окно, словно за стеклом творилось нечто чрезвычайно интересное.

— Или, может статься, попросил-таки смиренно?.. Дело принимает нешуточный оборот, mon grand cousin. Потому что в интересе твоем (а только интерес принудил тебя быть радушным хозяином, не иначе!) у тебя соперник имеется! Борис Григорьевич…

Василь произнес имя управителя каким-то неопределенным тоном, выдержав после такую интригующую паузу, что и Пульхерия Александровна, и лакеи, и даже Александр, задумчиво глядевший до этого момента перед собой, повернули головы в сторону Головнина. А тот странно вздрогнул и оглянулся на своих соседей по столу. При этом Борис неловко задел рукой приборы, тихо звякнувшие о тарелку, отчего его лицо вмиг лишилось всех красок. Хотя, быть может, это только показалось в неровном свете хмурого зимнего утра.

— Вы забываетесь! — холодно улыбаясь, сказал он Василю, который с невинно-удивленным видом сидел напротив. И это выражение не смогли стереть даже сухой тон и резкость слов Бориса.

— Помилуйте, сударь, я же доподлинно ведаю, что вы не только справлялись о здравии mademoiselle Вдовиной, но и отправили к ней… послание!

За столом разыгрывалось представление. Иначе как назвать всю театральность пауз и гримас, которые сейчас так отменно пустил в ход Василь, прекрасно сознавая, что ответом на все старания станет ярость, бушующая в глазах его противника? О, как же он любил моменты, когда Головнин буквально белел от злости, да только ответить на эти выпады так, как бы ему хотелось, себе не позволял. Из-за него… Василь знал, что все, что случилось прежде и творится теперь, только из-за него!

— Прекратите! Вы не ведаете, о чем толкуете, — презрительно бросил Борис в ответ. А потом вдруг резко поднялся с места, срывая салфетку с колен. — Вот так вот! Мимоходом, шутя! Честь девицы… Вы заиграетесь в один момент, Василий Андреевич!

— И вы тоже, мой любезный друг, — вежливо улыбаясь, ответил Василь, глядя на него снизу вверх с явным превосходством в глазах. — Так что, остерегитесь, я вас прошу…

— En voilà assez![130] — эти слова были произнесены негромко, но каждый из присутствующих почувствовал призыв к беспрекословному подчинению. Привлекая к себе внимание, Дмитриевский поднял руку ладонью вверх и наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. А потом, обведя взглядом домочадцев, улыбнулся уголком рта и невозмутимо проговорил:

— Вежливее, господа, сохраняйте хладнокровие перед дамами…

Василь открыл было рот, чтобы поправить его, ведь в столовой находилась только одна женщина — перепуганная их словесным поединком тетушка. Но в ту же минуту раздался легкий стук в двери, и те распахнулись, пропуская в комнату процессию: лакеев, несущих мадам Вдовину, испуганно восседающую на стуле, и Лизу, что несмело шагнула в столовую, легко шурша не по моде длинным платьем.

— Господа, Пульхерия Александровна, — кивнула собравшимся Софья Петровна, а Лиза присела в легком книксене, явно смущенная прикованным к ней вниманием. — Простите нас за опоздание… все эти хлопоты…

Мадам Вдовина повела рукой, чуть заискивающе улыбаясь под обращенным к ней взглядом Александра, а потом с облегчением выдохнула, когда ножки стула наконец-то коснулись твердой поверхности пола. Боже, это было сущим испытанием, когда ее несли по коридорам и анфиладам, то и дело грозя уронить на паркет.

За завтраком в основном молчали. Борис хмурился, вспоминая выпад Василя. Лиза едва поднимала взгляд от тарелки, как и положено скромной девице. Даже обычно говорливая Пульхерия Александровна не пыталась предложить тему для беседы. Только Софья Петровна и Дмитриевский обменивались редкими репликами о непогоде, что нежданно пришла в Заозерное, о подаваемых блюдах и о планах на день.

После трапезы дамы удалились, а мужчинам подали темный горячий напиток в маленьких чашках. Василь ненавидел кофе, даже запах его не переносил. Потому тут же откланялся и пошел в голубую гостиную, надеясь найти там женщин. А вот Борису, также не особо жалующему кофейную горечь, пришлось задержаться, верно разгадав взгляд, вскользь брошенный на него Александром. Головнин настолько хорошо знал своего друга, что даже с уверенностью мог сказать о предмете предстоящего разговора.

— Удивительное дело, — медленно произнес Александр, с явным наслаждением отпивая кофе из чашки и наблюдая за тем, как ветер треплет черные ветви парковых деревьев за окном.

Он даже не повернул головы к Борису. Быть может, кого другого это и задело бы. Тем более даже стул Дмитриевского был развернут от стола к окну, а значит, едва ли не спинкой к Головнину, по-прежнему занимающему свое место. Но Борис знал, что подобное поведение означало абсолютное доверие графа к своему собеседнику. Когда нет пристального внимания с его стороны за жестами и фразами. Когда взгляд, пусть и из-под полуопущенных ресниц, не прикован к vis-a-vis.

— Удивительное дело, — повторил Александр. — Такой явный интерес с твоей стороны… А ведь столько времени прошло с того дня, как мы с тобой клялись всегда держать ум ясным, а сердце холодным. Настолько кровь взыграла, что на такой риск?..

— Помилуй бог, Александр Николаевич! Ты бы сам себя послушал, право слово! — усмехнулся Борис. Маленькая ложечка, то и дело путешествующая из одной ладони в другую, выдавала его легкое волнение. — Сам-то как думаешь? Способен ли я под такой удар девицу? С позволения ее матери трактат собственного сочинения о местных землях передал с книгами, а Василь уж и раздул, hâbleur[131]! Лизавета Петровна, барышня исключительного ума, выказала интерес к истории нашего края. К тому же, сам ведаешь, в хворости разве ж много приятного? Отчего же не доставить ей пусть и малое удовольствие, коли есть возможности на то?

— И желание, — добавил Александр, по-прежнему не поворачивая к нему головы. Словно его крайне увлекали резкие движениями ветвей за окном да легкая почти прозрачная завеса снега, которую изредка скидывал с крыши ветер.

— И желание, — честно подтвердил Борис, аккуратно кладя ложечку возле блюдца.

Он решительно поднялся со своего места и в несколько шагов подошел к окну. Но не стал смотреть в тронутое морозом окно, а развернулся к Александру, чтобы видеть его лицо. Потому что Борису несказанно действовала на нервы невозможность ловить хотя бы отголосок эмоций на лице своего собеседника.

— Я не богат, но и бедняком меня сложно назвать. Ты же знаешь, мои сбережения позволяют мне при случае приобрести дом в Твери или ином городе губернии. А то и имение прикупить небольшое с десятком душ. Я — дворянин, пусть и незнатной фамилии. По летам мне давно положено обзавестись семейством, но и старым не назовусь. Не особо дурен собой и умом не обделен. Отчего же не могу быть достойной партией для девицы, как Лизавета Петровна?

— Ты желаешь оставить службу у меня? — поинтересовался Александр таким ровным тоном, что явно взволнованный сейчас Головнин даже разозлился на него за эту безмятежность.

— Ежели ты не против иметь в помощниках персону, обремененную супругой, то я бы предпочел и далее быть при тебе, — ответил Борис. — Я свыкся уже со своим положением и обязанностями. Да и должен признать, что флигель твой весьма удобен для житья…

Он попытался пошутить, да только не вышло — от волнения голос его дрогнул. Но Александр вдруг улыбнулся, и дух напряжения, что царил в комнате до этого момента, сразу же развеялся. Борис тоже улыбнулся ему в ответ, широко и открыто, явно демонстрируя свое облегчение.

— Ты… влюблен?

У них не было секретов друг от друга. Потому Борис не удивился, услышав от Александра столь интимный вопрос.

— У меня нет сильного чувства к Лизавете Петровне, — ответил он после короткого раздумья. — Она прелестна, хорошо воспитана, любезна и скромна. Полагаю, она станет превосходной женой, — и добавил, когда увидел, что взгляд Александра, проникающий в самую глубь его души, открыто выражает сомнение его словам: — Прости меня, но она на самом деле удивительно схожа лицом с Нинель Михайловной. Ты же знаешь, тот портрет… я всегда восхищался им и сожалел, что лишен был возможности видеть воочию образчик истинной прелести, коим являлась твоя супруга. И вот эта девушка… Удивительная насмешка Господа, не иначе! Я не питаю к ней особых чувств, что свойственно питать любовнику к любовнице, но определенно есть нечто… хотя… тебе интересно ли о том, Александр Николаевич?

Головнин заметил, как странно остекленели глаза Дмитриевского во время его сбивчивой и взволнованной речи. И как напряглись челюсти, выдавая недовольство поворотом, который произошел в их беседе.

— Так есть ли интерес? — повторил Борис, вспоминая, как пытался недавно за столом поддеть кузена Василь. И о чем тот открыто говорил при этом.

— Твой вопрос должен быть иным, mon ami, — заметил Александр, не глядя протягивая в сторону опустевшую фарфоровую пару, которую тут же принял из его рук лакей, шагнувший из дальнего угла столовой. Когда тот снова удалился на расстояние, позволяющее собеседникам говорить без опаски быть подслушанными, Александр продолжил:

— Есть ли у меня интерес получить вместе с очаровательной барышней ее не менее интригующую maman в сродники? Нет, таков интерес есть только у тебя. Так что, тебе и карты в руки!

— Но ты послал ей подарок! — не сдержался и чуть повысил голос Борис.

— Я послал ей подарок, — повторил его слова Александр и добавил: — И не имею ни малейшего намерения давать кому-либо в том отчет.

— Ты понимаешь, к каким толкам могут привести твои поступки? Я ведь говорил тебе, когда ты только заявил, что отдашь курцхаара Вдовиным. И Василь не преминул тронуть имя Лизаветы Петровны… Нынче за завтраком после его неприятных намеков я даже подумывал реже бывать в доме и, может статься, покинуть усадьбу, лишь бы не бросить тень на ее renommée. Но что мой знак внимания в сравнении с твоим выжленком?

— Ты становишься старым брюзгой, mon cher ami, — иронично заметил Александр, словно не обращая внимания на упреки друга.

— А ты становишься слишком циничным! — резко парировал Борис. Он редко выходил из себя, но нынче ярость отчего-то с каждой минутой разгоралась в нем все жарче. — Будто годы, что ты провел здесь, сделали тебя только хуже. Я вполне допускаю, что в Заозерном для тебя смертная скука. Но видит бог, так шутить с людскими судьбами! Ты запретил Василю даже думать о женитьбе на Лидии Ивановне, когда тот умолял тебя дать разрешение, а ведь твой кузен любит ее!

— Он любит исключительно собственную персону, — отрезал Александр, не повышая голоса. — А касательно Лидии Ивановны — имение ее бабки и только. И ты отменно ведаешь о том! Василь не составил бы счастия mademoiselle Зубовой, а только промотал бы ее приданое в столице. Да и потом — он бы, верно, получил отказ. А я не желаю кузену такого срама…

— Откуда тебе было знать тогда о том? Ты ведь тогда даже в глаза ее не видел, как и она тебя. И все могло быть иначе. Или ты все еще не можешь простить? Я уверен, что за это время…

— Tranchons là![132] С меня довольно отца Феодора с его речами о раскаянии и смирении, о прощении и любви к ближнему. Тот тоже пытается спасти мою душу от адовых мук, да тщетно. Так что — будь любезен…

— О! Изволь! — бросил Борис и после короткого прощального кивка торопливо вышел вон, оставляя своего собеседника в одиночестве и тишине, установившейся в столовой. Только изредка доносились звяканье приборов и стекла из буфетной да сиплое дыхание явно простуженного лакея.

Эта сиплость будоражила и без того напряженные нервы, подпитывала злость, разливающуюся по жилам вместе с кровью, словно отрава. Александр поднялся с места и, подойдя к окну, наблюдал, как Борис спешит во флигель, отданный целиком в его распоряжение. Как развеваются фалды его сюртука, как сжаты упрямо руки за спиной.

В это утро они впервые поссорились за долгие годы дружбы. И все по вине девицы, что нежданно ворвалась не только в жизнь обитателей Заозерного, но и сумела крепко взять в руки их души и завладеть умами. Иначе как объяснить, что даже рассудительный Борис вдруг начал перечить ему, ставить под сомнение его решения? Как было за пару дней до охоты, когда Александр объявил, что намерен подарить щенка Вдовиным. Не Василь отметил этот поступок, а именно Борис вдруг воспротивился и заявил, что «сие будет крайне неразумно».

Хотя было ли в том странное? Своими рассудительностью и смекалкой, а также умением просчитывать все на несколько ходов вперед, Борис привлек внимание Александра еще в годы бесшабашной юности. Они познакомились в Москве уже более десяти зим и лет назад, когда юный кавалергард Дмитриевский, знатный и богатый наследник, состоял в свите покойного императора Александра. В тот вечер он вместе со своими сослуживцами кутил в трактире. Компания студентов-юристов сидела неподалеку. Словесная перепалка, как и ожидалось обеими сторонами, искренне и по обычаю ненавидевшими друг друга, началась спустя час, но перерасти в силовое противостояние ей не удалось. Все потому, что невероятно близким показалось что-то Дмитриевскому в остроумном и языкастом студенте Головнине, умело отражающем его словесные удары. А ведь Александр слыл самым злоязычным в своем полку.

Их как будто свела тогда сама судьба. Ведь именно Головнина Александр искал спустя пару лет, когда понадобилась помощь по правовым вопросам, и когда не было возможности обратиться к поверенному семьи. Борис без лишних слов подставил плечо, когда многие отвернулись от него после смерти Нинель. Борис по первой же просьбе Александра, совсем не имеющего желания заниматься делами и решать трудности, оставил службу и заступил на должность управителя многочисленным имуществом Дмитриевского, доставшимся тому после смерти отца.

И именно Головнин приложил неимоверные усилия несколько лет назад, чтобы Александр не попал на рудники в далекую Сибирь, не был лишен дворянства и титула и сумел избежать разжалования в солдаты. Когда снова все вокруг отвернулись в непонимании и страхе: даже самые близкие родственники, даже Василь.

— Не осуждай его, — говорил всегда благоразумный и рассудительный Борис, его conscience[133], как часто шутя называл друга Александр. — Он слишком молод, чтобы понимать, что делал, отрекаясь от тебя… он был напуган происходящим. Даже старики пошатнулись в отношении к осужденным. Ты должен понимать…

Александр понимал. Понимал каждое слово и принимал умом каждый довод, что приводил Борис в том разговоре. Но вот сумел ли он найти в себе силы простить того, кто вырос вместе с ним в одной детской, кто делил с ним все шалости и первые горести юношеских лет? И кто однажды уже предал его, встав на сторону обвинителей, что нещадно стегали горькими и злыми словами в тот момент, когда хотелось выть от горя и душевной боли.

Его Петр, носящий иное имя. Дважды отрекшийся от него, дважды предавший… И если в первом случае Александр мог понять, что именно толкнуло Василя встать в ряды его гонителей, то во втором простить не сумел. И не сумеет.

И тут же при этой мысли в голове всплыли слова Бориса о том злополучном решении Василя стать супругом. Нет, он решительно отказывается от обвинения в некой мести своему кузену за совершенные предательства. Любой, кто имел хотя бы крупицу здравого смысла, понял бы, что Василь ни в коей мере не созрел для того, чтобы стать супругом, а уж тем паче отцом. Александр отлично знал положение дел кузена и все его долги перед многочисленными кредиторами на момент, когда тот приехал к нему просить разрешения на брак с девицей Зубовой.

— Нет? Что значит — нет? — вспылил тогда Василь, белея лицом так, что оно стало почти вровень с его белоснежным галстуком.

Это было первое Рождество за несколько лет, что Дмитриевские проводили в Заозерном, и первый губернский бал по случаю праздника, на который они собирались.

— Это значит, я не благословлю ваш брак, коли вы решитесь на него, mon cher ami. И это значит, что решившись на demande en mariage[134], вы лишитесь своего содержания.

Губернский бал был также и первым светским мероприятием, что планировал посетить Александр, будучи поднадзорным у властей. И у него уже заранее испортилось настроение перед предстоящим выездом. Снова оказаться среди толпы, которая будет расступаться перед ним, как море перед Моисеем. И лицемерно улыбаться с радушием, тая в груди совсем иные чувства. Снова шепотки за спиной и выразительные гримасы.

Правда, Александр мог бы этого избежать. Закрыться совсем в своем имении от всего мира: не принимать визитов, не выезжать самому. Но разве когда-нибудь он склонялся перед чем-то или кем-то? Не будет этого и впредь!

И отказ был дан в тот день Василю исключительно по рассудку, а не из-за мелочности обид или злопамятности, Александр готов был в том спорить всегда. Нет ума для того, чтобы семью держать, а раз нет его, то о чем разговор может быть? «Le petit»[135], как обычно звали Василя в семье, беспечно прожигал жизнь, порхая мотыльком по балам и театрам. Александр надеялся, что его отказ заставит кузена остепениться, взяться за ум и попытаться хотя бы в малом изменить привычный уклад. Доказать, что способен на взрослые поступки и решения, которые уже давно пора демонстрировать по его летам.

Но Василь сдался после первого же разговора. Он, по обыкновению, шутил и смеялся на губернском балу, кружил головы провинциальным девицам, ничем не выделяя ту, о расположении к которой еще недавно заявлял в Заозерном. Что ж, решил тогда Александр, значит, не столь горячо было желание Василя заполучить Лиди в супруги. Значит, сердце его осталось холодным, а двигал им в том решении, как и предположил Александр изначально, исключительно расчет. Потому что пылай в его груди чувства к девице Зубовой, едва ли бы он отступился так быстро. Не таковы Дмитриевские, уж кому то не знать, как не Александру, когда-то перевернувшему весь мир, чтобы быть с той, кто завладела его сердцем.

Когда его мысли перескочили с воспоминаний о кузене и размышлений об утренней ссоре с Борисом на Oiselet[136]? Александр и сам не смог бы сказать позднее, где была та грань, после которой он вернулся в далекое прошлое. Когда эти стены слышали ее звонкий смех, когда они были свидетелями его безграничного счастья.

Ноги сперва сами понесли Александра в сторону портретной, как порой бывало раньше, когда желание хотя бы еще раз увидеть нежное личико его Oiselet становилось нестерпимым. Все, что осталось ему от нее и тех счастливых дней — это ее одежда, из числа не розданной дворовым, да портрет.

Даже могила ее была не здесь, не в Заозерном. Оглушенный свалившимся на него горем, Александр без единого возражения позволил мадам Дубровиной увезти гроб с телом Нинель. Похоронили ее в родном имении на Псковщине, куда и в те дни он попасть не мог, а уж нынче и подавно. Так и жил с тех пор, словно и не было этой светлой прелести в его жизни, этих ясных глаз и этих локонов медовых…

И остановился резко в тот же миг, озадаченный ошибкой, мелькнувшей в его голове, разозлившей его до крайности нежеланным вторжением не только в его жизнь, но и в мысли. Причем, в те, куда Александр не позволил бы хода никому.

У его Oiselet были русые локоны такого оттенка, что казались совсем темными на фоне ее белоснежной, будто фарфоровой, кожи. Волосы медового цвета были у той, что сейчас сидела на кушетке у окна, развернувшись с работой к скудному дневному свету. Ровными движениями ходила рука с иглой, тянувшей тонкую шелковую нить. Внимательный взгляд опущен к работе, словно ничего нет важнее сейчас, чем эти аккуратные маленькие стежки, что укладывались на полотне в причудливый рисунок. Идиллическая картина…

Только Александр знал, что это внешнее спокойствие, это равнодушие ко всему и всем (даже к Василю, который то и дело подходил, якобы полюбоваться искусной работой из-за ее плеча, облокачиваясь на высокий подлокотник кушетки) — лишь притворство и только. Это невинное личико, детскость которого еще больше подчеркивает простое муслиновое платье, эти наивно распахнутые глаза с длинными ресницами, этот тихий голос с чарующими нотками французского акцента — все это лишь маска, за которой скрывается совсем иная натура.

Александр вспомнил тот огонь, которым горели ее глаза, когда они стояли наедине возле кромки леса. И после — когда упали в снег. Огонь, который проник и в его жилы, пробуждая внутри уже давно позабытые эмоции. И жажду. Не по плотским ласкам, которые он мог получить в любой момент от дворовых девок. Жажду по тому чувству, когда внутри пылает жар, заставляющий целовать без устали губы в попытке хотя бы слегка унять обжигающее желание. Проводить пальцами по коже, ощущая неизмеримое наслаждение от этих легких касаний, а потом сжимать сильнее тонкое тело в своих руках, прижимая к себе настолько тесно, чтобы слиться воедино… Кожа к коже. Губы к губам…

Лиза вдруг подняла голову и взглянула через распахнутые двери салона прямо на него, будто почувствовав его взгляд, ставший таким же тяжелым, как и его тело, под действием этих мыслей. Александр был готов спорить на что угодно, что она не очень хорошо видит его сейчас через две большие комнаты анфилады, что их разделяли. И не может различить выражение его лица. Что уж говорить о глазах, в которых полыхают отголоски огня, горевшего в нем сейчас?

Но отчего-то Александру казалось, что Лиза знает, как быстро бьется сейчас в груди его сердце. Знает, что каждый раз происходит с ним, стоит лишь ему ее увидеть. И именно это приводило в невероятную ярость. Такую, что голова шла кругом, и хотелось стать подобием Василя — иронично-злым, обидно жалящим словами.

А еще Александра не могло не злить, что эта русоволосая девица рассорила его с Борисом. Как и любая дщерь Евы, она стала тем самым камнем, который мог разрушить столь тщательно выстроенную крепость их отношений, проверенных временем и житейскими невзгодами. Он смотрел на нее сейчас через комнаты и попытался представить супругой Бориса.

Елизавета Петровна Головнина. Живет постоянно во флигеле в нескольких десятках шагов от усадебного дома. Часто присутствует на трапезах в доме (было бы грубо игнорировать ее, pas?) и не менее часто остается в одиночестве из-за отлучек мужа по насущным делам. Незащищенная, как сейчас девичьим именем, в эти дни ничем, кроме долга Александра перед давней дружбой…

Лиза отвела взгляд первой, отвернувшись к окну. Это движение отвлекло Александра от мысленного экскурса в возможное будущее, которое решительно ему не понравилось. Как и то, что происходило в настоящем.

Ему не нравилось, что стан Лизы так строен и гибок, а линия шеи, открывшаяся его взгляду, когда она повернулась к окну, так завораживает своей плавностью. Не нравилось, что ему хотелось защитить ее от всего мира, когда она плакала, испугавшись вороньего крика. Что его мучила жажда обладания, когда она смотрела на него, не отрывая взгляда, как тогда, на бале, когда кружилась в вальсе с уланом. Что она заставляла его жить, пробуждая в нем давно забытые чувства.

И что он уже одной ногой стоял в силке, так старательно расставленном в надежде получить отменную добычу. Потому что после разговора с Софьей Петровной, этой гончей на поле брачной охоты, Александр был уверен, что отныне именно он станет тем самым заветным призом. Гораздо более привлекательным кандидатом в женихи, чем тот, на которого ставили ранее, потому что так легко шел в сети сам.

Лиза снова перевела взгляд на него, как и в прошлый раз, задержавшись глазами на его фигуре дольше, чем позволяли приличия. Будто примерялась к нему, раздумывая, с какой стороны подойти. Или Александру это только казалось? Или злость и явное нежелание поддаться этой юной прелести застилали ему глаза?

В этот момент из глубины комнаты к Лизе снова приблизился Василь, склонился над ней, будто желая рассмотреть вышивку. И пусть расстояние меж кушеткой, где сидела Лиза, и местом, где стоял Александр, было достаточно велико, он мог поклясться, что глаза его не обманули.

Мужские пальцы скользнули вдоль плеча, обтянутого муслином, касаясь лишь воздуха, но повторяя покатую линию тела. А голова склонилась так низко, что без особого труда можно было украдкой от женщин в комнате прошептать Лизе короткую фразу. Потому что Александр видел, как шевелятся губы Василя.

И тогда злость, едва погасшая в его душе в последние минуты под прямым взглядом девичьих глаз, вновь разгорелась пожаром, сжигающим все дотла. Как когда-то ранее…

Глава 12

— Берегитесь, ma chère Lisette, зверь сорвался с пут и весьма зол…

Тихий шепот Василя заставил и без того в последнее время напряженные нервы Лизы натянуться подобно струнам.

В неясном свете зимнего дня, она различила силуэт. И скорее некий внутренний голос подсказал ей, что за человек напряженно застыл сейчас в дверях одной из комнат анфилады и не отводит от нее взгляда. И зачем она только заняла эту кушетку? Могла бы сесть поближе к Пульхерии Александровне и матери, расположившимся у печи. Но потом тут же поправила себя — нет, не могла бы. Слишком мало света в глубине комнаты для рукоделия.

Тем временем мужская фигура отделилась от дверей анфилады и двинулась в ее сторону, и Лиза с трудом заставила себя отвернуться к окну. Она принялась внимательно разглядывать завитушки морозных узоров, судорожно пытаясь выровнять сбившееся дыхание. И не стала класть очередной стежок, опасаясь обнаружить дрожь пальцев перед тем, кто по-прежнему стоял сейчас за ее спиной.

— Отчего вы так желаете, чтобы я боялась его сиятельства? — прямой и короткий вопрос едва не застал Василя врасплох. Он склонился к ее аккуратно причесанной макушке так низко, что снова почувствовал аромат неизвестного ему цветка, который безуспешно пытался угадать последние полчаса.

Но звук шагов — резких и отрывистых, как и сам человек, что приближался к ним, заложив руки за спину, словно на прогулке, не дал Василю времени на раздумья. Он понимал, что легко мог бы уйти от вопроса — уж слишком близко был Александр. Но все же решил уважить Лизу:

— Оттого что не желал бы, чтобы вы расположились к нему. Ибо сие чревато последствиями.

И тут же его голос стал иным. Исчезли серьезные нотки, сменяясь привычной иронией и насмешливостью:

— А вот и вы, mon grand cousin! Признаться, не ожидал увидеть вас здесь…

— Отчего же? — резкий тон ударил будто наотмашь, а бровь говорившего в удивлении поползла вверх. При звуке этого голоса у Лизы даже мурашки пробежали по спине, отдавшись легкой дрожью в кончиках пальцев.

Василь вдруг смутился под прямым взглядом кузена. Выпрямился, решив более не дразнить зверя, за ледяным спокойствием которого легко угадывалась бушующая ураганом ярость. А потом и вовсе стушевался, понимая, что Александр легко может унизить его сейчас перед гостьей, произнеся то, что без особого труда и так читалось в темных глазах. «Как вы могли не ожидать моего появления, коли находитесь в моем доме?!»

Как же Василь ненавидел это выражение превосходства в глазах кузена! Превосходства во всем… И касалось то не только титула и состояния. И как же Василь восхищался кузеном! Так уж повелось с детства. Странная смесь ненависти и рабской любви к тому, кто всегда будет выше на голову, как ни прыгай. Сам Василь не преминул бы унизить своего противника, продемонстрировав силу своего положения. А вот Александр промолчал, сохраняя гордость кузена в целости, оставаясь при этом сильнее и выше… впрочем, как и всегда. Так чего же ради стараться в бесплодных прыжках?.. Вот и ныне Василь отступил — с легким поклоном удалился вглубь комнаты к дамам, сел на маленькую скамеечку у ног тетушки и стал разбирать ей спутанные нити для вязания.

Лиза даже разозлилась на Василя за это бегство, за то, что оставил ее на растерзание человеку, который и не думал следовать его примеру. Девушка понимала, что будет совсем уж невежливым, если она даже не взглянет на Александра, но не могла заставить себя отвести глаза от причудливых линий морозного кружева на стекле, при этом каждой своей частичкой ощущая его присутствие.

«Уходите! Уходите прочь от меня!» — словно говорили вся ее поза и затылок, повернутый к нему. Спиной Лиза чувствовала взгляд мадам Вдовиной и мысленный приказ той обернуться и быть любезной с Дмитриевским. Но подчиниться не могла. Не хотела. Пусть это было совершенным ребячеством, но хотя бы в этом она могла не уступить ему. Ранее Лиза уже подчинилась завуалированному вежливыми фразами приказу Александра прекратить свое мнимое заточение, но более не желала действовать по его указке.

Она вспомнила короткую записку, и как гулко забилось сердце, когда ее прочитала мадам Вдовина. Ничего особенного, только вежливые фразы на французском с выражением надежды увидеть Лизавету Петровну спустя долгие дни «хвори». А в конце постскриптум — как угроза: возможно, стоит послать за губернским доктором «…sur l'heure, si la maladie de mademoiselle ne laisse pas…»[137], раз уж привычные средства не помогают.

Переглянувшись в тревоге, они обе поняли, что лучше спуститься к завтраку и прекратить эту глупую игру в затянувшуюся простуду. Лиза тогда нехотя стала одеваться, злясь на Дмитриевского за то, что прервал столь благословенное для нее уединение. Вдали от игр и притворства. Но не от самого себя. Ведь ей начинало казаться, что Александр навсегда вторгся в ее мысли и сны. Так же упрямо, как сейчас нависал над ней, явно не считаясь с ее желаниями.

— Permettez-vous?[138] — прозвучало где-то над головой Лизы, и в ту же минуту она испуганно обернулась, уверенная, что он решил наказать ее за пренебрежение, вопреки всем правилам заняв место подле нее на кушетке. Но Александр уже сел на поданный лакеем стул, легко поймав соскользнувшую при ее резком движении вышивку.

— Благодарю вас, — Лиза как можно аккуратнее забрала пяльцы из его рук, стараясь не коснуться пальцев. Чем от души позабавила Александра, судя по его улыбке. Хотя… это движение губ так и не коснулось глаз, которые по-прежнему цепко следили за ней, будто стараясь проникнуть в самую ее сущность.

Лиза вновь склонилась к вышивке, отвернувшись от него, как можно дальше, насколько позволяла узкая кушетка.

— Я безмерно рад, что ваша хворь отступила, возвратив нам радость видеть вас, — промолвил Александр после недолгого молчания. И Лиза пожалела, что неудобная поза, в которой она сейчас сидела, мешает ей видеть его лицо. Зато он расположился таким образом, чтобы приметить любую тень на ее лице или даже легчайшее движение ресниц. Скрестил пальцы «домиком» и задумчиво наблюдал за тем, как скользит игла с шелковой нитью, как напряжена спина девушки, и слегка прикушена нижняя губа, очертания которой он отчего-то так хорошо запомнил со дня охоты.

Лиза решила проигнорировать реплику Александра, как, впрочем, и известие, что о ней справлялся даже отец Феодор, и что об ее здравии неустанно молились на каждой службе.

— Я поблагодарю его при случае, — сдержанно произнесла Лиза, намереваясь и далее игнорировать попытки Александра завести беседу. Чуть скосив взгляд, она заметила, как напряжена мадам Вдовина, делавшая попытки казаться дремлющей, и как пристально за ними наблюдает Василь, скручивая в клубок нити. Только Пульхерия Александровна, занятая своими спицами, выглядела безмятежной и равнодушной к тому, что происходило у окна.

— Он будет нынче за обедом, — заметил тут же Александр. — И будет рад убедиться воочию, что его молитвы возымели результат.

При этих словах рука Лизы чуть дрогнула, вытягивая иголку из полотна. А в груди уже разрасталось желание поступить ему наперекор и не спуститься к обеду. Но дальнейшие слова Дмитриевского снова перевернули все с ног на голову и спутали мысли Лизы…. как и его протянутая ладонь, появившаяся над вышивкой, несмотря на угрозу быть уколотой острой иглой.

— Александр Николаевич, граф Дмитриевский. Любить не прошу, но умоляю вас хотя бы о доле милосердия в вашем каменном сердце…

Лиза в полной растерянности взглянула на него. И не могла удержать сердце от бешеной скачки, когда увидела столь редкую гостью на лице Александра — широкую располагающую улыбку, ставшую еще шире при виде ее удивления. Но эта улыбка ничуть не задела Лизу, а наоборот заворожила необыкновенной теплотой, что появилась в его темных глазах.

— Подайте же мне вашу руку, умоляю вас. И смею надеяться, что вы позволите начать наше знакомство заново, — при этих словах улыбка сбежала с его лица, а на смену ей вернулась привычная Лизе отстраненность. Только глаза так и не лишились теплоты, и теплота эта с каждым мгновением пробивала броню, в которую Лиза попыталась заковать свою душу.

— А еще я смиренно прошу прощения, что посмел обвинить вас в грехах, которые едва ли могли коснуться даже подола вашего платья, не то что помыслов ваших. Я понимаю, что прощения моим поступкам быть не должно… но видит бог, я бы истинно желал, чтобы вы позволили мне загладить все то, что сотворил.

Теперь, когда Александр смотрел на нее, словно от ее решения зависела вся его дальнейшая жизнь, Лиза понимала, отчего женские сердца так легко поддавались его чарам. И почему были в его жизни те, кто решались на преступления против совести и чести, лишь бы находиться рядом с ним, в волнах теплоты, которую излучали его удивительные глаза.

— Вы ведь добрая христианка. Разве не вспомните заповеди библейские? «Прости ближнему твоему обиду…» Простите же мне мои заблуждения и обиду, которую я нанес вам.

Лиза смотрела в его завораживающие глаза, не в силах даже кивнуть. Неужели перед ней разворачивалось очередное действие пьесы? Зачем Александру понадобилось становиться иным? Добрым и радушным хозяином, который нынче вдруг вспомнил о долге своем перед ней. Очаровательно-вежливым, каким она не видела его ни разу с тех пор, как переступила порог Заозерного. И это после того холодного приказа, скрытого между строк утреннего послания…

— Странно слышать библейскую мудрость из уст человека, объявленного безбожником, — парировала Лиза, понимая, что более не в силах молчать. Она знала, что эти слова сотрут улыбку с губ Александра. Но это было необходимо — чтобы свет его улыбки не пробуждал в ней то, чего она так опасалась.

— Вы правы, мой долг истинной христианки простить вас великодушно. И исключительно следуя ему, я прощаю вам нанесенные мне обиды. Полагая, что ваше раскаяние в содеянном искреннее и идет от сердца. Но руки я вам не подам, ваше сиятельство. Уж не обессудьте…

— Тогда мне остается только надеяться, что день, когда вы перемените свое решение, все-таки настанет. И всеми силами стараться приблизить его.

Лизе пришлось намеренно уколоть кончик пальца иглой, чтобы не поддаться его чарующему взгляду, чтобы найти в себе силы, легко пожимая плечами, отвести от него глаза. И не в первый раз за последние дни пришла мысль, что она не выйдет так легко из авантюры, героиней которой стала, следуя чужой воле. Что былые ее потери даже не сравнятся с тем, что ей доведется потерять при этой игре. Огонь, что обжег прежде, лишь лизнул ей кожу, пламя же, которое разгоралось нынче в ее душе, сожжет дотла.

— К чему вам все это? — не удержалась Лиза, хотя посмотреть на Александра так и не решилась. Опасалась снова попасть в омут темных глаз, что кружил ей голову всего несколько мгновений назад, заставляя в который раз вспоминать тяжесть его тела. И гадать, отчего он так тянул с тем, чтобы коснуться в тот момент ее губ, и хотел ли коснуться их вообще. А еще, каков был бы этот поцелуй?

— Даст бог, после Пасхи я покину ваши земли, и мы никогда не свидимся более. К чему вам мое прощение и моя рука? Неужто вас действительно тревожит, что я могу думать о вас дурно? Ведь не было того прежде…

— В вас есть удивительная особенность, — голос Александра звучал настолько мягко, что казалось, каждое слово призвано было дарить ласку. — Прямота, несвойственная девице. Дурная склонность, как сочли бы многие, будем откровенны, но столь интригующая для меня. Вы не проживете с ней в столичном свете и дня. Петербург переменит вас, мое вам слово в том. Но эти недели, что остались до Святого Праздника, я бы с удовольствием провел подле вас, ловя каждое ваше слово, наслаждаясь прямотой ваших суждений.

— Вы сейчас так говорите, ваше сиятельство, словно в усадебный зверинец доставили нового зверька вам на потеху, — резко выпалила Лиза, сама крайне раздосадованная пришедшим ей в голову сравнением. И тут же невольно подумала, что не знала ранее, как громко и беззастенчиво может смеяться человек, находясь в присутствии малознакомых ему людей, каковыми являлись она с матерью для Дмитриевского.

Именно так рассмеялся ее реплике Александр, от души забавляясь тем, что услышал, и совсем забыв о привычном вежливо-отстраненном поведении, которого держался до того. И взглянув на него, такого открытого в этот миг, Лиза не могла не подумать, что этот Дмитриевский, по-мальчишечьи хохочущий, совсем не похож на того, которого она знала с чужих слов и по первым дням их знакомства. И что это ей совсем не нравится, как и то, что уголки ее губ дернулись при этом смехе, словно желая разделить его.

Но как показали последующие минуты, лед между ними, определенно, растаял. Беседа полилась неспешной рекой. Лиза оставила попытки уколоть своего собеседника, без слов разгадав взгляд Софьи Петровны, брошенный через комнату (что, кстати, отвечало и ее собственным желаниям). А Дмитриевский вдруг открылся ей совсем с иной стороны — обычным человеком, а не ледяной статуей, равнодушной ко всему и всем. Он вел беседу ловко и непринужденно, постепенно вынудив ее отвечать на его вопросы, улыбаться его шуткам, и даже показать ему картину, что ровными стежками проявлялась на полотне. Никогда прежде Лиза не чувствовала себя так легко в присутствии другого человека, а уж тем более мужчины.

Даже руку свою подала, чтобы Александр проводил ее до двери, когда дамы удалялись в свои покои переменить платья к обеду. Хотя и предупредила с легким смешком, что «cela ne veut rien dire»[139], который тот принял, ответив ей знакомой усмешкой, изогнувшей его губы. И даже умудрилась совсем позабыть о Василе. Но покидая комнату, все же встретилась с ним взглядом, и тот только брови поднял в ответ.

Признаться, она и сама удивлялась тому, как хорошо и легко ей было с Александром сидеть возле окна, затянутого морозными узорами. Есть ли смысл отрицать?.. И потому, откинув все мысли прочь, Лиза чуть слышно напевала себе под нос французскую песенку, пока Ирина затягивала шнуровку платья, чтобы талия стала тоненькой, словно ствол лесной березки. А после, когда горничная крутила тугие локоны, повинуясь неожиданному приказу барышни переменить прическу, все продолжала мурлыкать под нос незамысловатый мотив.

За окном уже темнело. Трепетали тонкими полосами огоньки свечей в отражении стекла, неприкрытого занавесью. И подражая этим огонькам, что-то хрупкое трепетало в ту минуту в животе Лизы. Словно бабочки махали своими легкими крылышками. И ей не хотелось думать, отчего вдруг в ней появился этот трепет, и еще боязней было признать, что он стал только сильнее, когда, переступив порог большой столовой, она встретилась взглядом с Александром. И когда все-таки уступила его настойчивому приказу (а ведь это был именно приказ, не иначе!) вложить в его ладонь свою руку под взглядами Бориса и Василя.

— Cela ne veut rien dire?[140] — произнес Александр, пристально глядя ей в глаза.

— C'est ça[141], — мягко ответила Лиза, сводя на нет серьезность фразы улыбкой, скользнувшей по губам. Она бы, верно, так и стояла, неотрывно глядя на него, если бы ее не отвлек обративший на себя внимание отец Феодор. Словно увел от соблазна отдаться целиком и полностью этому взгляду, вдруг полыхнувшему на одно-единственное мгновение тем самым огнем, что видела она в день охоты.

— Рад видеть вас в добром здравии, Лизавета Петровна, — начал отец Феодор, и Лиза почувствовала благодарность за то, что тот прервал этот странный обмен взглядами, не оставшийся незамеченным для остальных и явно вызвавший недовольство, что так и повисло в воздухе.

Даже сам священник на миг поджал губы, нарушив свое сходство со святым ликом. Хотя, быть может, Лизе это только показалось? Ведь он даже бровью не повел, когда она в разговоре с ним за столом, упомянула, что вряд ли примет причастие из его рук. Потому что никогда не сможет прийти к нему на исповедь. Ведь эти глаза, такие внимательные и такие понимающие, так и проникали в душу, задевая то живое, что по-прежнему ныло непрекращающейся болью. Усиленной во сто крат тем, что Лиза видела, когда ловила на себе взгляд хозяина дома. Она боялась идти на исповедь к отцу Феодору. Потому что знала, что откроет все свои грехи, желая разделить эту ношу, с недавних пор лежащую на ее плечах. И потому что только ему, как чувствовала ныне, могла доверить ее.

«…избегайте на исповеди открыться. Отец Феодор не простой священник, как может показаться на первый взгляд. Он служил некогда вместе с Дмитриевским, а посему даже мне неясно, что станет для него важнее — тайна исповеди мирянина или чувство дружеского расположения и долга перед тем, кому опасность грозить будет…»

Лиза запомнила эти слова отменно. Оттого и старалась держать дистанцию, боясь невольно довериться располагающему взгляду и голосу отца Феодора. Тот все-таки отметил, что впереди Великий Пост, который положено держать с чистой душой. И Лиза смирилась, что поневоле придется однажды склонить голову и открыться. Правда, не во всех грехах, а только в мелких и пустячных. Очередное клеймо, выжженное совестью… Очередной грех к списку тех, что ей не отмолить и до конца своей жизни.

— Простите меня, отче, — прошептала Лиза, смиренно опуская глаза, а отец Феодор только улыбнулся, ласково касаясь ее руки.

— Не бойтесь, Лизавета Петровна, ваша забывчивость не такой грех пред теми, что я замаливаю каждый день. Вы вернулись на путь истинный, осознав ошибку. А такое не каждому дано.

— Не в мою ли сторону камень, отче? — мягко произнес Александр, даже не смущаясь тем, что показал осведомленность предметом их тихой беседы.

— Приметь, не мои слова то были, — отец Феодор смело встретил взгляд Дмитриевского. — О душе твоей мне молитвы неустанно класть и класть. Когда-нибудь придешь в храм именно по воле своей, осознав, какие заблуждения душу разъедали…

Лиза испуганно взглянула на Александра. А тот, заметив ее взгляд, в раздражении отвернулся от священника. Впервые отец Феодор напомнил о том, о чем сам Дмитриевский предпочитал не думать и не говорить. И именно в тот момент, когда не хотелось видеть во взоре невинно распахнутых глаз ни страха, ни осуждения. Хотя… он ни перед кем не обязан каяться. Ни перед кем!..

Потому и перевел разговор на предстоящие Масленичные гулянья, явно желая подразнить отца Феодора. Знал, как недоволен иерей гульбищами, в которые превращалась Сырная седмица, когда полагалось готовить душу к Великому говенью.

К пущему неудовольствию отца Феодора, при упоминании Масленицы за столом все явно оживились. Даже Пульхерия Александровна, до того с трудом боровшаяся с дневной дремотой, вдруг присоединилась к общему разговору.

— Вы всенепременно должны поехать к Глубокому озеру, где на льду происходят гуляния! — когда она возбужденно схватилась за ладонь сидевшей подле нее Софьи Петровны, в ее глазах светился такой восторг, что не будь ее лицо покрыто сетью морщинок, ее можно было принять за ребенка. При ее малом росте, привычных детских кудряшках вокруг лица и кружеве чепца, в который она нарядилась к обеду.

— Верно, — поддержал Борис, улыбаясь ее восторгу. — Не знаю, как проходят Масленичные гуляния в Нижегородчине, но, уверен, гуляния в местных землях поистине способны впечатлить…

— Особенно часть их, — в свою очередь подхватил Василь, и взгляд Лизы обратился к нему. Его глаза сверкали то ли от выпитого за обедом вина, то ли от предвкушения реплики, которую он уже был готов представить на суд сотрапезников. — Снежная крепость. В двадцать седьмом она устояла, равно как и прошлого года. И как отменно приложили тех, кто пытался взять ее! Любо дорого смотреть было!

— Позволю польстить себе, но не потому ли ты столь задержался в Заозерном, mon cher ami? — лениво отозвался Александр. — Я-то гадаю, что причиной тому, что ты сезон пропустил. А ты решил понаблюдать Масленичные гулянья…

— Взятие крепости, mon grand cousin, — с усмешкой уточнил Василь. — Не желаешь ли повторить наше пари позапрошлого года? Мне по душе пришлось токайское с легким привкусом победы.

А потом заметил легкое недоумение в глазах Вдовиных и поспешил все прояснить с разрешения кузена, снова замкнувшегося от всех в своей привычной отстраненности.

— Снежную крепость держит кузнец местный. Еще никому не удавалось его одолеть — уж чересчур силен. И считает, что при этой забаве все равны — и барин, и холоп.

— О mon Dieu, возможно ли то? — удивилась своей догадке мадам Вдовина, в который раз убеждаясь в странностях графа.

— Возможно, — с легким смешком подтвердил Василь, отчего-то глядя не на нее, а на Лизу. — Вот уже два года подряд на Масленичной неделе Alexandre штурмует эту крепость, и второй раз терпит сокрушительное поражение.

— Ах, беда моя — печаль! — тряхнула головой Пульхерия Александровна. — И сызнова калечится! Не поверите, душеньки мои, как сердце всякий раз болит у меня на Масленицу. Все-то и рады-радешеньки в празднества, одна я страдаю…

— Ma chère tantine, — крупная мужская ладонь без особого труда накрыла сухонькие пальчики тетушки. — Нет нужды для тревог, вы же знаете.

— В прошлый раз едва шею себе не свернул на крепости этой клятой! — старушка не желала сейчас поддаваться очаровательной улыбке племянника и его ласке. — Отец Феодор! Борис Григорьевич! Что ж это, душеньки мои? Обещайтесь, мой милый! Тотчас обещайтесь, что оставите эти мужицкие забавы! Ишь, что удумал! И вам не прощу, Василь! — она погрозила вдруг младшему племяннику, тут же опустившему глаза в тарелку под ее негодующим взглядом. — Instigateur[142]!

В ее голосе было столько горечи и огня, что Лиза ощутила укол в сердце. Маленькая хрупкая старушка вскоре встанет живым воплощением Лизиной совести, когда запущенный маятник, наконец, достигнет наивысшей точки своего хода. И холодом повеяло вмиг, заставляя Лизу зябко передернуть плечами, убивая бабочек, что усиленно махали крылышками весь день в животе. Особенно, когда Александр упрямо покачал головой, целуя руку своей тетушки.

— Вы же знаете, ma tantine, нет той крепости, что в итоге не пала бы перед Дмитриевским. Так и тут выйдет…

— Пожалейте старуху, Alexandre, коли не жаль юного сердца, — взмолилась Пульхерия Александровна, а он вдруг оглянулся в сторону Лизы. Та изо всех сил пыталась сохранять безучастный вид, чувствуя, как кровь мгновенно прилила к лицу. — Пожалейте бедную mademoiselle Lydie. В прошлый раз ведь флакон капель извели…

— Быть может, тогда напишите к ней с советом не ездить на гулянья?

Лиза чуть опустила веки, чтобы скрыть неприязнь, что снова всколыхнулась в ней при словах Александра, прозвучавших так резко на фоне уговоров тетушки. И мысленно поблагодарила Бога за то, что показал ей истинное лицо этого мужчины, которому нет дела до чужих слез и переживаний. Даже если это слабое сердце близкого ему человека. Он готов рисковать всем ради сиюминутной прихоти одержать верх. Именно это стремление и приведет его в итоге к той последней черте, от которой нет возврата…

— Лизавета Петровна, — его голос привычно ударил по нервам и заставил встрепенуться сердце в груди. — А вы? Что скажете вы по поводу моего безрассудства?

Александр стоял за спинкой ее стула, чуть склонившись к столу. Со стороны могло показаться, что он хотел быть ближе к тетушке, соседке Лизы. Но девушка ясно понимала, что он желал заглянуть в ее глаза, задавая этот вопрос.

Интересно, чего он от нее ждет? Что она примет сторону Пульхерии Александровны, с надеждой вдруг взглянувшей на Лизу в ожидании поддержки? Уговоров, что потешат его самолюбие и только, ведь он вряд ли откажется от своего замысла? Она смотрела в его бездонные глаза и безуспешно пыталась отыскать ответ на вопросы, мелькавшие в голове. Ответ, который не разрушит того шаткого мостика, что был выстроен нынче днем. И потому ей пришлось выбрать путь, столь привычный для нее в прежней жизни.

— Прошу простить меня, ваше сиятельство, но я не имею ни малейшего права давать вам совет, не принадлежа к тем, от кого вы вольны требовать его.

Маленькая уловка, которой Лиза выучилась за годы, проведенные с той, кто имела обыкновение сердиться по малейшему, даже самому ничтожному поводу. И приступы этой злости едва ли можно было предугадать загодя. Потому единственно верным ответом на заданный вопрос было его отсутствие.

Сначала Лиза испугалась, что совершила ошибку, увильнув от прямого ответа. Быть может, он ждал от нее прямоты, о которой говорил прежде? Но тут в глазах Александра снова вспыхнула искорка прежнего тепла, так согревшего ее днем.

— D’accord, — проговорил он громко для всех, а после, выпрямляясь, прошептал только ей одной, обдавая горячим дыханием ухо и часть шеи: — Froussarde[143]…

По взгляду же, брошенному поверх бокала вина, когда Дмитриевский уже вернулся на свое место, Лиза поняла, что он никогда не примет полумеры. Либо все, либо… Нет, его девизом могло быть только «все и сразу», и никак иначе!

И верно, провожая Лизу из столовой, после чего им надлежало проститься до вечера, Александр не преминул воспользоваться их мнимым и мимолетным уединением. Она знала, что так будет и остаток обеда взвешивала все «за» и «против» своего ответа на вопрос Дмитриевского, не сомневаясь, что он непременно задаст его снова. Лиза читала по глазам Александра, что он с нетерпением ждет этого момента, и сама невольно поддалась предвкушению увидеть выражение его лица, когда она ответит ему.

— Я все еще жду ответа, — прошептал Александр, когда пальцы Лизы легли на его локоть под внимательным взглядом мадам Вдовиной, замыкавшей это маленькое шествие, важно восседая на стуле, поддерживаемом лакеями. — Нынче только мои уши внимают вашим словам, а потому вы вольны говорить все, что приходит в вашу очаровательную головку…

Лиза попыталась угадать по его голосу, не смеется ли он над ней сейчас, но, даже скосив глаза, не сумела толком разглядеть его лица. А потому рискнула, как часто делала в последние дни:

— Я с большим удовольствием погляжу, как вас вываляют в снегу, коли у вас есть на то горячее желание.

Александр рассмеялся еле слышно, как нынче до обеда, и от этого искреннего смеха в животе Лизы снова ожили спутницы ее сегодняшнего дня. А потом чуть придержал ее, заставляя остановиться. Лакеи, несшие мадам Вдовину на стуле, тоже остановились, но Дмитриевский даже головы не повернул в их сторону. Как и не обратил внимания на возглас недовольства, что вырвался у Софьи Петровны, раздраженной внезапной остановкой.

Лиза обеспокоенно взглянула в его лицо и сумела свободно задышать только, когда заметила странную мягкость в темных глазах. Значит, она не ошиблась, признавшись, что желает видеть, как с этого несносного мужчины собьют всю его безграничную спесь. И потом, разве Пульхерия Александровна не имела склонности все преувеличивать, следуя старческой привычке? Так ли велика опасность? Пусть же он снова рискнет и проиграет. Пусть это будет маленькой Лизиной местью за унижение там, на лугу, когда Дмитриевский повалил ее в снег.

— Признаться, я был бы разочарован, услышь иное, — прошептал Александр. — Посему — je vous remercie. Ainsije fais![144] Только позвольте и с вами пари заключить, Лизавета… Петровна.

Маленькая пауза перед отчеством снова вернула Лизу в тот день, когда они стояли друг перед другом в вихре начинающейся метели. И вдруг мелькнула мысль, что все это какая-то странная игра, правил которой она не знала до сих пор, зато их отлично знал ее противник.

Погрузившись в свои мысли, девушка даже не сразу поняла, в какой момент Дмитриевский завладел ее рукой и поднес к своему лицу, словно для поцелуя. Только губами не коснулся, гладил нежную кожу большим пальцем, каждым движением разжигая жар в ее крови.

— Пари? — прошептала Лиза, ненавидя себя и его за то, как предательски дрогнул ее голос. И это при посторонних ушах! Краем глаза она заметила, как опасно наклонилась Софья Петровна, рискуя свалиться со стула, в желании расслышать, о чем они говорят.

— Ежели я окажусь побежденным нынче на Масленицу, вы вправе требовать от меня чего угодно.

Сперва Лиза решила, что ослышалась, настолько изумили ее условия этого странного пари. Александр кивнул, чуть прищурив глаза, вмиг с него слетела вся веселость.

— Это совершеннейшим образом неприлично! — Лиза попыталась выдернуть руку из плена мужской ладони, но что она перед его силой? Можно было спорить на что угодно — закричи она сейчас, лакеи, стоявшие в нескольких шагах, едва ли пришли бы ей на помощь. Даже наоборот — скорее всего, унесли бы мадам Вдовину прочь, пользуясь ее беззащитностью.

— А коли одержу победу, то вы…

«Боже мой, я сейчас упаду в обморок», — вдруг мелькнуло в голове Лизы. Когда же? Когда она позволила ему подумать, что с ней можно вести себя столь неподобающим образом? Лиза растерянно посмотрела в спину уже удаляющемуся от них по анфиладе Василю, раздумывая, не окликнуть ли того. И отчего, скажите на милость, молчит ее мать?!

— …вы по своей воле подадите мне вашу руку, в чем отказали нынче, — завершил Дмитриевский фразу, и девушка в который раз ошеломленно уставилась на него. — От чистого сердца, заметьте…

— Vous êtes aliéné[145], — растерянно пролепетала Лиза.

Александр снова улыбнулся, явно угадав, что она ожидала от него иных условий. И от этой самоуверенной улыбки кровь закипела у Лизы в жилах. Только теперь от ослепляющей злости. Неужели она думала, что он иной? О нет, его странное поведение днем было всего лишь маской и только!

— Я прошу прощения, что напугал вас, — раскаяние слов Дмитриевского едва ли коснулось глаз. Едва ли хотя бы частичка его души испытывала сейчас это чувство. — Смею уверить, что моя душа в полном здравии. Хотя не уверен, что отец Феодор станет порукой тому. Душевной болезни ведь не было в том списке, который вам так любезно предоставили злые языки? Впрочем, список мог быть значительно расширен с тех пор, как я стал обывателем здешних мест.

Лиза отдала бы все, что угодно, лишь бы не распознать еле уловимых ноток боли мелькнувших в голосе Александра. Лишь бы его боль не отдалась странным отголоском в ее душе. Этот ужасный мужчина сводил ее с ума! Своей неопределенностью, загадками своей души и… своей улыбкой, заставлявшей ее трепетать.

— Я бы не желал, чтобы вы думали обо мне так. Простите, ежели напугал вас, — повторил он, и Лиза вдруг испугалась, что Александр выпустит на волю ее ладонь, уже привыкшую к теплу его пальцев. — Я, верно, уже отвык от общения с юными и красивыми барышнями.

— Я знаю, что это не так. Вы не таков, — ответила она, поддаваясь странному порыву не разрушать тот хрупкий мир, что недавно установился меж ними.

— Значит, вы принимаете мои условия?

О, Лиза определенно приняла бы многое, улыбнись он ей, как тогда! Александр совершенно менялся, когда открытая улыбка вначале раздвигала его губы, а после перебегала в темноту глаз, делая ту мягкой и уже не такой пугающей. А тонкие лучики морщинок вокруг глаз стирали последние следы маски холодного равнодушия с его красивого лица.

Когда она несмело кивнула, Дмитриевский больше не сказал ни слова. Только медленно поднес к губам ее ладонь и коснулся ими нежной кожи, буквально обжигая этим прикосновением. После Лиза долго будет стоять в тишине своей спальни, прижимая к себе руку, будто на ней действительно остался ожог, причиняющий невыносимую боль.

— O, mein Gott! — мадам Вдовина с трудом справлялась с эмоциями, когда они остались наедине в своих покоях. Она даже не спрашивала Лизу о предмете того странного разговора с графом, и так до дрожи довольная тем, что видела. — Я определенно ошибалась… как же я ошибалась! Jetzt haben wir Sich, Euer Erlaucht![146]

Лиза плохо понимала, о чем так торжествующе шепчет мать, потирая ладони, но все же догадалась о смысле ее слов. Оттого и горело огнем место поцелуя, словно клеймом отметил ее ладонь Дмитриевский несколько мгновений назад.

«…Ежели я окажусь побежденным нынче на Масленицу, вы вправе требовать от меня чего угодно…» — прошелестел в голове голос Александра. И сердце остановилось на миг, когда вспомнилось выражение его глаз. Словно он выложил на игральное сукно не только вероятность попасть под ее волю, пусть и ограниченную одним-единственным желанием. Словно он знал, что ставкой в этой игре была его жизнь…

Глава 13

Сон оборвался внезапно. Задыхаясь, Лиза подскочила в постели. Мокрая от пота, тонкая рубашка неприятно липла к телу. Сердце колотилось в груди как безумное. Резко поднял голову спящий у нее в ногах Бигоша (так однажды назвала щенка Ирина, и новое имя тут же прижилось). Встревоженный ее движением, он даже обиженно пискнул, когда Лиза, ничуть не заботясь о нем, вдруг откинула одеяло и выбралась из постели.

Бледный месяц мягким светом заливал комнату. За окном царило безмолвное спокойствие морозной ночи. Даже собаки затихли на псарне, и сторож не постукивал своей колотушкой, не желая покидать натопленную избушку у ворот. На нетронутом полотне снега меж темных стволов парковых деревьев мерцали еле уловимые глазу искорки. Но Лиза не обратила внимания на это великолепие за окном, как и на щенка, что озабоченно заскулил, не решаясь спрыгнуть с высокой постели.

— Цыц! — прошептала сквозь сон спящая на раскладной кровати Ирина. — Барышню разбудишь, окаянный! А то и барыню… и тогда… ой, не приведи…

Горничная перевернулась с одного бока на другой, и снова раздалось ее тихое сопение, под которое уже привыкла засыпать Лиза. Именно она настояла, чтобы Ирина оставалась на ночь в ее комнате. Пару дней назад в ее сны снова вернулся тот самый кошмар, и присутствие в спальне еще одной живой души немого успокаивало девушку.

Только вот последний сон был иным, оттого и никак не могло успокоиться сердце. Нынче ночью привиделось ей не только снежное поле, вороны и чувство собственной смерти. В этом сне была и иная смерть.

Сонно мерцало пламя лампадки в углу у икон, пахло смесью запахов ладана и крови. Воспоминание из детства, которое Лиза тщательно пыталась спрятать в самый дальний уголок своей памяти. С тех пор аромат ладана постоянно напоминал ей о смерти.

— Approchez — vous, ma fillette[147], — прошелестел тихий нежный голос, такой слабый после трех суток мучений. И тонкая белая рука потянулась в ее сторону, когда Лиза несмело шагнула на порог спальни. Она приняла тогда эту руку в свои ладони, не понимая, почему та вдруг стала такой безвольной, и так явно проявились на ней голубые жилки.

— Ma fillette, моя бедная Elise, — пожатие было совсем слабым, таким непохожим на прежние ласковые касания. И этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы тихо, вздрагивая всем телом, разрыдаться от горя, что уже стояло на пороге. Именно от него столь спешно бежал из дома отец, невзирая на грозу, бушевавшую окрест. Потому что испугался встретиться с ним лицом к лицу, как теперь понимала Лиза.

— Ma fillette, моя бедная-бедная Elise… что теперь станется-то? — вопрошал голос, полный странного смирения. — Что теперь станется, ma Elise? — а потом куда-то в полумрак по другую сторону кровати: — Что там младенчик, Стеша?

Лиза тогда впервые увидела того, кто явился на свет Божий в эту грозу, принеся роженице столько мук, и что страшнее — отнимая ее жизнь. Крошечное слабое существо, чье появление так приветствовали после череды потерь, но оно принесло лишь смятение и ужас.

Во сне Степанида выглядела не такой, какой ее помнила Лиза. Широкоскулое лицо было белее свежих простыней, которые она постелила для своей хозяйки. А глаза стали такими черными, что эта темнота вселяла ужас в растерянную Лизу, отчаянно сжимающую безвольную руку. Под взглядом девочки Степанида приложила палец к губам, мол, не говори ничего. А после набросила конец одеяльца на сверток в своих руках, пытаясь теплом своего дыхания вернуть жизнь в это маленькое тельце.

— Ваш брат мертв, барышня… Господь забрал его к себе…

Степанида не произнесла этих слов, но Лиза так отчетливо их услышала, словно та говорила ей прямо на ухо. И следом раздался стон, полный боли и неимоверной муки. Такой стон, что кровь стыла в жилах… Ее ли это был стон или умирающей под бархатным пологом женщины, Лиза так и не поняла.

Пытаясь выкинуть из головы ужасное воспоминание, она прижала кончики пальцев к ушам, но теперь стон раздавался где-то у нее внутри. И тогда, оставив бесплодные попытки забыть ночной кошмар, девушка резко опустилась на колени перед маленьким образом Богородицы, что стоял на прикроватном столике.

«Странный сон… до чего же странный сон», — то и дело вторгались в ее молитвы иные мысли, и Лиза сбивалась в мольбах, не замечая слез, что заливали ее лицо. Она пыталась воскресить в памяти каждую минуту пережитого некогда события, которое вернул ей сон нынешней ночью. Чтобы убедить себя, что все не так, что младенец тогда был жив и кричал настойчиво и громко, с силой ударяя ножками в одеяльце, будто пытаясь сбросить его.

Когда ее ступни заледенели, и дрожь стала бить замерзшее от комнатной прохлады тело, Лиза наконец вернулась в постель. Конечно, можно было толкнуть безмятежно спящую Ирину, чтобы та подкинула дров в печь. Но Лиза пожалела ее и, прижав к себе маленькое тельце Бигоши, спряталась под одеяло с головой, как когда-то давно пряталась со своим маленьким братом. В ладони она сжимала холодный металл медальона, который в последнее время все чаще стала доставать из тайника.

«Всему сущему есть первопричина», — говорил Лизе отец. Она запомнила эти слова. И нынче пыталась найти разумное объяснение ночному видению, гоня от себя суеверный страх перед дыханием смерти.

— Мой брат мертв. Господь забрал к себе его душу несколько лет назад…

Не ее ли собственные глухие слова звучали сейчас в голове, заменив крестьянский говор Стеши? Не она ли сама произнесла их накануне днем?

«Это было необходимо! — убеждала себя Лиза, поглаживая пальцем узор на медальоне. — Я не могла сказать ничего иного, когда была едва ли не на волосок от того, чтобы быть пойманной на лжи. И когда тот, кого опутывала ей, будто паутиной, так и норовил разорвать эти путы»

На радость мадам Вдовиной хозяин дома не оставил их с Лизой своим вниманием. Удалялись ли они после трапез в натопленный салон, чтобы провести время за работой, чтением или музицированием, Александр неизменно появлялся там. Выходили ли на прогулку в парк, он тут же вызывался сопровождать их à la promenade.

В поведении графа Софья Петровна видела лишь признак того, что успех намеченного предприятия не за горами, а значит, можно отпустить все тревоги и наконец-то вздохнуть спокойно. А вот Лиза все же сомневалась в искренности расположения к ней Дмитриевского, подозревая, что он может вести и свою игру, до поры до времени укрывая козыри.

Что то была за игра? Соблазнить девицу, которая стала для него вызовом с того самого дня, как увидела в его глазах огонь обладания? Или разгадать, что за игру она ведет сама?

Первого Лиза не боялась. Удивительно, но то, что всегда было предметом страхов любой благородной девицы, нынче не казалось ей таким ужасным. Больше некуда было падать, и терять тоже было нечего, кроме последнего символа ее невинности. Ранее она никогда не задумывалась над потерей девства, даже когда по своей воле оказалась вне родных стен, без защиты перед мужской силой. Но все же, как и любая девица, боялась того позора, что неминуемо падает на головы блудниц в том случае. А ныне… ныне Лизе уже не было страшно. Тем паче еще до приезда в Заозерное благодаря madam mere ей стало более-менее известно о том, что может случиться между мужчиной и девицей в момент пика безрассудной страсти. Нет, определенно, Лизу не страшила потеря невинности и честного имени, которое уже давно было не в ее руках…

Зато предположение, что Дмитриевский может наперед раскрыть замысел, висящий над ним Дамокловым мечом, вызывало дрожь в коленях. Недаром Александр практически не спускал внимательного взгляда с ее персоны. А иногда в его глазах читался странный вопрос. Но потом они наполнялись равнодушием или привычной уже ей теплотой и неким мягким светом. И тогда Лиза забывалась под этими лучами, беззаботно наслаждаясь неспешной беседой под треск поленьев в печи или под мелодичный звон фарфора и приборов за трапезами. Ее подкупало в Александре все: добрые шутки и истории, которыми он делился с ней, как прежний столичный завсегдатай. Искренние и такие завораживающие улыбки, совершенно меняющие облик этого злого анахорета. И его жесты при разговоре, и пальцы, легко перебегающие по клавишам и наполняющие комнату волшебными звуками…

Прошлым днем Лиза впервые узнала, что Александр обучен музыке, и, судя по легкости и плавности мелодии, учеба давалась ему успешнее, чем ей самой. Тогда, в салоне, после чая, он совсем заворожил ее. Но сперва, конечно, удивил до крайности, когда под руку с ней направился не к ломберному столику, а к клавикордам в углу комнаты у окна.

— Вы желаете, чтобы я музицировала? — немного растерянно спросила тогда Лиза, но Александр только улыбнулся и, сняв с рукава сюртука ее пальцы, положил их на инструмент. А сам, обойдя ее, занял место для музицирования.

— О, bon Dieu! Je doute de mes yeux![148] — раздался со стороны ломберного столика у камина удивленно-ироничный возглас Василя. Но его тут же оборвала Пульхерия Александровна, словно боясь спугнуть действо, что открывалось нынче их глазам.

— Вы заставляете нас ждать, mon cher, — произнесла она, нетерпеливо постучав пальцем по колоде карт, лежащей на ломберном столике.

— Ах да! У нас же тоже игра, — деланно спохватился Василь. — Прошу простить меня, mesdames!

Мелодия была знакома Лизе. Она сама проигрывала ее не раз, правда, не столь искусно, как это делал Дмитриевский. Быть может, мастерство исполнителя или удивительное очарование момента заставили музыку проникнуть в самое сердце Лизы и оторвать ее от всего земного.

— Вам знакомо это творение Моцарта? — спросил Александр, улыбаясь уголками губ одухотворенному восторгу в глазах девушки. Лиза с улыбкой кивнула. — Lacrimosa, что в переводе с латыни означает «скорбный» или «слезный». Одно из моих любимых произведений этого сочинителя.

Он говорил о том, какой невероятной грустью проникнута каждая нота. И о том, какие чувства вызывает в нем эта музыка с самого первого дня, как ему сыграл ее учитель. Лиза слушала молча, чуть облокотившись на клавикорды, зачарованная звуками мужского голоса на фоне мелодии и созвучностью их чувств.

А затем Дмитриевский сделал то, что не раз делал прежде и, верно, еще не раз повторит в будущем. Заворожив ее словами, слегка затуманив ее сознание, он с ходу поменял тему разговора и задал вопрос о ее прошлом. Невинный, на первый взгляд, но способный многое прояснить.

— Помнится, на охоте вы говорили о своем брате. Где он нынче? Что с ним сталось? — каждое слово будто громом отозвалось в голове Лизы, нарушая очарование мелодии. Ей стало до того неуютно, что она с трудом удержалась, чтобы не оглянуться на игроков у камина. Чтобы получить хотя бы немую поддержку при ответе на эти вопросы.

Вмиг позабылось все, что прежде говорилось в стенах Заозерного о прошлом матери и дочери Вдовиных. В голове все смешалось, когда Лиза пыталась вспомнить хоть слово из того, что могло быть уже известно Дмитриевскому. И тогда с губ сорвались те самые слова:

— Мой брат мертв. Господь забрал его душу к себе несколько лет назад.

Когда она успела стать такой притворщицей? Когда научилась столь искусно лгать? Лиза словно со стороны слушала свой скорбный, срывающийся голос, видела, как сжимаются пальцы, в попытке совладать с эмоциями.

Ее брат, Вольдемар Вдовин умер несколько лет назад, сгорев в одночасье от лихорадки. Горе семьи было столь велико, что маменька едва не лишилась рассудка, а сердце отца не вынесло потери и однажды ночью остановилось. Казалось, именно со смертью сына на семью обрушились все несчастья последних лет. Оттого мать никогда и не говорит о том. Разве Александр Николаевич не понимает ее? Ему ведь тоже довелось пережить столько потерь, он ведь и сам лишился брата… Paul, n’est ce pas?[149]

«Когда же я стала такой интриганкой?» — безмолвно удивлялась Лиза, произнося эти слова. Ведь знала отменно, что ударит прямо в больное место графа, по слухам, потерявшего брата вследствие собственных проступков, а значит, бывшего косвенным виновником его смерти. Что, оставив расспросы, Дмитриевский снова затворится в привычную раковину, где надежно прятал свои чувства.

Однако, Александр, надев на лицо маску равнодушия, все же довел реквием Моцарта до финала, и даже на миг не прервал плавного течения мелодии. Только проговорил резко:

— Вы не ошиблись. Мой сводный брат, Павел Николаевич Дмитриевский, умер пять лет назад.

Лиза ощутила вину за то горе, что почудилось ей в глубине его глаз и в движении рук на клавишах инструмента. И даже попыталась задержать его, когда Александр, завершив мелодию, собирался удалиться из салона в библиотеку. Но он снял ее пальцы со своего рукава и, вежливо пожав их, все же ушел, извинившись перед дамами за ломберным столиком.

— Я, верно, все разрушила, — в волнении говорила Лиза мадам Вдовиной, отчитываясь по обычаю о событиях минувшего дня. — Но я так испугалась… растерялась… Он подозревает нас! Определенно подозревает!

— Das ist alles Unsinn![150] При случае выкажите сострадание его горю, попросите прощения, сказав, что не ожидали, что его рана столь глубока и по сей день, — советовала Софья Петровна, поправляя чепец для сна. Она совсем не казалась встревоженной этим происшествием, и Лиза тоже постепенно успокоилась. — Мужчинам по нраву, когда им выражают сочувствие. Только грань тут тонка, meine Mädchen. Не жалость, а именно сочувствие. И касайтесь его. Вы верно сделали нынче в салоне, я приметила… Прикосновение способно на многое. Это как поленья для огня… Ненароком, будто случайно… Вы слушаете меня, meine Mädchen?

Лиза слушала ее вполуха, но все же улавливая смысл наставлений. Сама же все обдумывала то, что сказала Дмитриевскому, и опасалась возмездия, которое, как учили ее прежде, следовало за каждым неосторожно брошенным словом. Но мадам Вдовина, целуя перед сном девушку в лоб, лишь отмахнулась от ее опасений:

— Грешно ли? Ох, meine Mädchen, даже не думайте о том. Вы назвали истинное имя? Нет! Знать, и говорить тут не о чем… Ступайте спать, завтра поутру чуть свет к службе вставать.

Так не оттого ли, что Лиза долго думала над греховностью своих слов, к ней ночью вернулся привычный кошмар, приведя с собой и новое, не менее страшное видение? Не оттого ли, что так долго не могла успокоиться и все вспоминала и вспоминала не только минувший день, но и те, что некогда были в ее жизни. Когда она была так счастлива…

Тревога и суеверный страх, наполнившие душу после ночного кошмара, как и ожидала Лиза, тут же рассеялись, едва она переступила порог храма. Под расписными сводами деревянной церкви при мелодичном звучании псалмов, читаемых ровным голосом отца Феодора под плавные напевы хора, душа наполнилась удивительным покоем. Голова же с каждым мгновением, с каждым словом, что повторяла Лиза вслед за священником, становилась удивительно ясной. Отступали прочь сомнения, страхи, тревоги, оставаясь где-то далеко за пределами этих святых стен.

Но ее настоящее, суровое и непреодолимое, все же ступило и сюда, когда Лиза поймала знакомый зовущий взгляд, так смело брошенный на нее поверх склоненных голов прихожан. На короткий миг девушка невольно вернулась в прошлое, когда точно так же ловила взгляды этого мужчины. И сердце неровно забилось, напоминая о прежних чувствах, похороненных под гнетом лжи и предательства.

Лиза смогла приблизиться к нему только в притворе, когда Ирина преклонила колени на исповеди. Мужчина сидел на низкой скамье, прислонившись спиной к стене храма, слушая тишину благословенного места. Девушка невольно залюбовалась его одухотворенным лицом. А потом вспомнила, какими черными могут быть его мысли, и тут же свет в ее душе померк.

Когда она остановилась напротив него, он открыл глаза и посмотрел на нее снизу вверх с таким выражением, что ее сердце вновь забилось пуще прежнего. Но Лиза тут же вспомнила о случае с господином Журовским и в который раз ужаснулась содеянному.

— Я тебя ждал, — коротко произнес он.

Лиза ничего не ответила, только кивнула, быстро обернувшись на отца Феодора, который в этот момент, казалось, глядел прямо на них.

— Не думай об отце Феодоре. У него слабое зрение. Все псалмы произносит только по памяти, делая вид, что читает. А неизвестные ему заучивает накануне службы. Он прежде был при стеклах…

— Что сталось с господином Журовским? — резко перебила Лиза, стараясь не подпасть под очарование этого обманчиво-мягкого взгляда.

— Вам ведь уже все известно, разве нет? — он опустил глаза на зажатые в руке светлые кожаные перчатки.

У Лизы вдруг сдавило в груди, и подогнулись колени. Она испытала шок, когда на вопрос, отчего во время ее «болезни» планировали послать за губернским доктором, а не за господином Журовским, ей сообщили, что местный доктор некоторое время назад был жестоко избит неизвестным. Тот подкараулил эскулапа возле дома в темноте зимнего вечера. Да, все были уверены, что это какой-то необразованный крестьянин решил расквитаться за смерть ребенка, которого не сумел спасти Журовский. И крестьянина даже арестовали, а тот чистосердечно сознался в содеянном. Но ужас, что охватил Лизу при известии о случившемся, все еще жил в ее душе. И после ночного кошмара только умножился.

— C’est… votre…[151] — но не смогла больше вымолвить ни слова, только губу прикусила, чтобы не сорваться на крик.

— Хорошего же ты обо мне мнения! — вспылил мужчина, резко поднявшись со скамьи.

— Помнится, вы были столь недовольны его заявлением касательно сроков выздоровления madam ma mere, — не уступала Лиза, хотя понимала, как страшно разозлила его своим предположением. — Вы были просто в ярости… Что же еще я могу думать? Тем паче я даже не ведаю, что с моим маленьким братом, и это сводит меня с ума…

Он вдруг так неожиданно шагнул к ней, что она отпрянула в испуге, заметив злой прищур глаз и то, как сжалась в кулак его ладонь. Ее страх причинил ему боль. Лиза ясно увидела это в его глазах и в горьких складках, появившихся у рта.

— О господи, ты действительно полагаешь, что я мог причинить вред твоему брату? Ты так! И обо мне! — мужчина так же резко сел на скамью и опустил голову.

Видя его неприкрытое отчаяние, Лиза тут же смутилась. Как она может бросать обвинения, неуверенная ни в чем, кроме своих страхов? Она вспомнила, как некогда он, бросившись наперед слуг, переносил маленьких визжащих болонок через лужу, пытаясь заслужить ее несмелую улыбку. Как бережно опускал их наземь, несмотря на то, что одна из них, самая злющая, уже успела цапнуть его за палец.

Лизина рука сама помимо воли потянулась в ласкающем жесте и робко коснулась его волос, как некогда, только легко, мимолетно, чтобы никто не заметил. Лиза уже забыла, какие они шелковистые. Когда-то она пропускала его волосы сквозь пальцы, наслаждаясь таким неприличным прикосновением.

Ей вдруг захотелось опуститься перед ним на колени, отнять его ладони от лица и коснуться ими своих щек. Чтобы снова ощутить вихрь эмоций, что возникал при этом внутри. Чтобы поверить, что все еще возможно меж ними, несмотря на трепет ее души при одном лишь взгляде на другого человека, на желание покориться совсем другим рукам и губам. Несмотря на то, что ей придется ступить под своды этого храма чужой невестой, что ее спальня будет открыта для другого. И несмотря на те грехи, что уже покрыли мраком все то светлое, что некогда родилось меж ними…

Но вместо этого Лиза тихо прошептала:

— Мне привиделся дурной сон нынче ночью. Весьма дурной. Посему я прошу вас, заклинаю! Привезите мне хотя бы строчку от него! Чтобы я знала, что он в полном здравии… и как можно скорее!

— Я не могу уехать ранее Прощенного воскресенья, — покачал головой мужчина, не поднимая взгляда от пола церкви. Потому что не находил в себе сил посмотреть в ее взволнованное лицо. Потому что ее тревоги наполняли каким-то смутным беспокойством и его собственную душу.

— Я вас прошу!

— Это вызовет вопросы! Неужели не понимаете? Я не могу уехать ранее Прощенного воскресенья, — повторил он, твердо чеканя шепотом последние слова.

И Лиза быстро отошла от него к ближайшим образам, зачарованно уставившись на них, словно в молитве. Но он последовал за ней, встал за ее плечом и отчаянно зашептал:

— Я бы и сам уехал из Заозерного тотчас же после службы! Потому что я задыхаюсь здесь… Ты так далека от меня… Дальше, чем прежде, когда твоя старуха намеренно разделяла нас. Когда мне воистину думалось, что такой ангел, как ты, едва ли склонит голову к моим мольбам о милосердии к страждущей от любви душе. Я не могу видеть его подле тебя. Он увлечен, это так явственно нынче. Он желает заполучить тебя. Целиком и полностью. И мысль о том, что я сам толкаю тебя в его руки… невыносима! Я не сплю ночами… порой выхожу вон и делаю вид, что прогуливаюсь от бессонницы вокруг дома. Смотрю на твои темные окна и представляю, что ты уже его… И тогда нет мне горших мук… Я умираю здесь! Каждый день… каждый час… и даже твой взгляд не растопит льда в моей душе… Я смотрю на тебя всякий раз и теряю силы… слабею в стремлении своем…

— Тогда езжайте теперь же, до Сырной седмицы. Вам не составит труда отыскать причину для отъезда.

Мужчина едва не скривился, осознав, что голос Лизы прозвучал слишком ровно после признаний, что он невольно себе позволил. Он не мог видеть ее лица, только тугие локоны, спускающиеся из-под полей капора ей на плечи. И ему страстно захотелось спрятаться в этих локонах от всех и вся. И не думать ни о чем, затерявшись в аромате ее волос…

Он решил все задолго до того, как она сумела проникнуть в его черствую душу. Так отчего же сейчас он бы с радостью убежал от себя самого? Быть может, Лиза права? И ему действительно стоить уехать, а не ждать со страхом и ревностью момента, даже мысль о котором причиняла невыносимую боль?

Он заметил, что горничная Лизы освободилась, а значит, момент их нечаянной близости подошел к концу. Перед тем, как отойти от иконы, Лиза еще раз перекрестилась, а потом прошептала:

— Я вас прошу! Один лишь знак от него, чтобы я не мучилась тревогами. Коли любите меня…

Это был некрасивый прием. Умышленная хитрость, на которую она прежде была неспособна. Chantage, если говорить прямо. Но Лиза проигнорировала внутренний голос, что остался от прежней, честной и наивной, Лизы. Ей было до крайности необходимо получить доказательство того, что ее брат жив и здоров. «Ах, братец! Из-за наивности своих лет ты даже не понимаешь, какие тучи нависли над нашими с тобой головами!»

Возвращаясь из церкви, Лиза думала не только о брате, но и об отце. Для отца слово «честь» всегда было не просто словом. Он бы нынче только осудил свою petite Elise за нагромождение лжи, за хитрость, за изворотливость, а тем паче за то, чему она стала пособницей. «Посмотри, какая ты стала, petite Elise», — насмешливо звучал голос в ее голове. И Лизе хотелось закрыть уши ладонями в надежде, что тогда она перестанет слышать его. Она и сама понимала, насколько низко пала, ей не нужны были напоминания. А когда началось ее запланированное сближение с графом, стало еще хуже.

Недавно в библиотеке Заозерного Лиза отыскала то самое сочинение Карамзина, что так часто просили ее читать вслух, чтобы после раз за разом напоминать ей о том, насколько коварно «мужское племя». Теперь перечитывая последние строки о своей тезке, лишившей себя жизни, она так часто представляла, как воды ласково несут ее стройное тело, как легкие волны играют распущенными волосами. Если бы не брат, она бы последовала примеру бедной Лизы, помня одну из заповедей отца: «Лучше смерть, чем бесчестье…» Давно бы ушла к полынье, прорубленной в толще льда, так отчетливо темнеющей сейчас на фоне белоснежных просторов. Да, смертельный грех, страшный грех будет на душе ее. Но разве тот груз грехов, что уже висел на ней, позволит найти покой после смерти? А брат, эта невинная душа, который по-прежнему зависел от нее?.. Разве он виноват в ошибках Лизы?

Вернувшись из церкви, Лиза с позволения матери прилегла отдохнуть, да так и проспала почти весь день, с трудом разомкнув веки только с первыми сумерками. К чаю спускаться не хотелось, но пустой желудок требовал своего. Да и мадам Вдовина вряд ли позволила бы остаться. Потому Лиза без единого возражения последовала за ней в гостиную, где на небольшом круглом столе была сервирована чайная трапеза. Фарфоровых пар было всего пять, и на какой-то короткий миг девушка испугалась, что неосторожные слова, сказанные ей в салоне, разрушили все то, что так тщательно выстраивалось в эти недели. Что граф снова затворится в своих покоях, не допуская никого в свою жизнь. Потому и вышла ее улыбка такой радостной, когда Дмитриевский вошел в двери гостиной.

— Ma bien aise de vous voir[152], — с согласия матери Лиза протянула ему руку для приветствия.

Она полагала, что Александр пожмет ее на английский манер, как делал это прежде. Но он вдруг склонился и коснулся губами ее кисти, заставляя Лизу вспыхнуть пуще прежнего от странного удовольствия, зародившегося в душе.

— Cela ne veut rien dire?[153] — встретившись с ней взглядом, произнес Александр, и сердце ее на миг замерло. В его темных глазах светилась нежность, от которой вдруг сдавило в горле…

— C'est ça[154], — в тон ему подтвердила она, и он улыбнулся в ответ.

Впервые за все время, что провели Вдовины в Заозерном, за трапезой отсутствовал Василь. «Занемог», — коротко сообщил Александр на расспросы Софьи Петровны.

К стыду своему, Лиза не почувствовала даже толики сострадания к захворавшему. Она бы, верно, и внимания не обратила на отсутствие младшего Дмитриевского за столом, если бы Пульхерия Александровна не выразила беспокойство, попросив старшего племянника послать за доктором в Тверь.

Как не обращала внимания и на Головнина, украдкой наблюдающего за ней в течение всей трапезы. Он, по обыкновению, редко принимал участие в разговоре, предпочитая слушать. «Привычка служебная», — некогда пояснил Борис, извиняясь за свое молчание. И Лизе в сравнении с бесконечными зло-ироничными выпадами Василя эта молчаливость даже была по душе. Эти скромные улыбки, этот спокойный взгляд, полный безмятежности и радушия. Борис был как летний освежающий ветер, с ним было легко и приятно, и сердце любой здравомыслящей девицы могло бы покориться его тихому очарованию. Но разве у Лизы был здравый смысл? И ее сердце вовсе не стремилось к легкому бризу, когда она уже успела узнать безумные порывы шквалистого грозового ветра…

По окончании чайной трапезы, когда Лиза отсела поближе к окну, Борис вдруг последовал за ней. Сперва они говорили о предстоящих гуляниях, что ожидались на следующей неделе, а после — про его сочинение, которое он передал ей. Лиза слушала и отвечала вежливо, но рассеянно.

— Борис Григорьевич весьма увлечен историей здешних мест, — с этими словами к их беседе присоединился Дмитриевский, предоставив тетушке и мадам Вдовиной наедине обсуждать рецептуру приготовления окорока к пасхальному столу. Лиза даже не догадывалась, как просияло в тот же миг ее лицо, когда он занял место позади кресла Бориса. — Убежден, что вы узнали много нового из его сочинения.

— Бесспорно! Борис Григорьевич, вы собрали удивительные сведения о здешних местах! — поспешила сделать комплимент Головнину Лиза. — Вы тоже родились в Тверской губернии?

— Нет, Лизавета Петровна, я родом из Херсонской. У моей матери слабые легкие, посему родители решились на переезд в места с мягким климатом. Удивлены?

— Признаться, да, — не стала отпираться Лиза, досадуя, что ее изумление вышло столь явным.

— Все дивятся по первости. Я и сам уже позабыл, что некогда жил в иных землях. Уехал из отчего дома еще в юности. На счастье, довелось получить знания в Московском университете. Потом служба в канцелярии генерал-губернатора, откуда и вышел в отставку, чтобы занять нынешнее место.

— Вы оставили карьеру при генерал-губернаторе? — снова удивилась Лиза.

Видя ее неприкрытое изумление, Борис тихо рассмеялся и развел руками:

— Я не гонюсь за чинами, Лизавета Петровна. И начисто лишен свойств, что могут поспособствовать в получении наград и прочих отличий. Мне по душе иное…

— А еще вы позабыли добавить о размере предложенного мной жалованья. Грех было упускать такие возможности, — иронично заметил Дмитриевский.

— При дамах не говорят о таких материях, — Борис оглянулся на него с шутливым упреком, а потом снова посмотрел на свою собеседницу: — И к тому же меня покорила вовсе не сумма жалованья, а обаяние его сиятельства… Взгляните на Александра Николаевича, разве можно ему отказать?

Покорная этим словам, Лиза подняла взгляд на Дмитриевского, стоявшего за спинкой кресла ее vis-a-vis. И снова чуть закружилась голова, словно ее затягивало в омут этих темных глаз. Лиза так засмотрелась, что не сразу расслышала, о чем говорит Головнин. А тот, не дождавшись ответа на свои слова о том, что в будущем планирует вложить накопленные средства в имение в Херсонской губернии, а если его будущая супруга пожелает — то еще и ближе к Москве, решил сменить тему.

— Я отбываю на этой неделе из Заозерного. Дела, знаете ли, не держат меня на месте, — при этом он внимательно наблюдал за выражением лица Лизы. — По воле случая мне доведется проезжать Нижегородские земли. Ежели пожелаете, я мог бы передать от вас послания указанным персонам. Или от маменьки вашей.

Лизе показалось, что ей за шиворот насыпали ворох снега. Пытаясь овладеть собой, она с силой стиснула подлокотники кресла. Бесспорно, все до единого вели в этом доме собственные игры!

— Не смею вас утруждать подобной просьбой, — она сумела все-таки раздвинуть губы в вежливую улыбку. — К тому же мне не к кому писать в Нижегородчину. Но я могу спросить madam ma mere, не пожелает ли она. Вы позволите?

— Bien entendu[155], — легким наклоном головы Борис отпустил ее к матери, чувствуя при том, как его затылок прожигает недовольный взгляд Дмитриевского.

Когда Лиза удалилась и присела подле Софьи Петровны, что-то тихо говоря той прямо в оборки чепца, Александр вдруг занял ее место напротив Головнина, вперив в него пристальный взор.

— Она побледнела, — произнес Борис, почувствовав себя крайне неловко под этим взглядом, чего не было на протяжении уже стольких лет. — Она явно побледнела…

— И? — резко бросил Дмитриевский.

Борис кожей ощутил его ярость, но разве он когда-нибудь боялся своего собеседника?

— Как твой поверенный говорю тебе, я чую неладное. Позволь мне разузнать о твоих гостьях. Разве мое чутье когда подводило?

— Бывало.

— Хорошо, ты прав, — согласился Головнин. — И, поверь, я буду рад ошибиться и в этом случае. Но прошу… все же не будет лишним… — он сбился, заметив, как переменился устремленный на него взгляд. Теперь в том была странная смесь подозрения и усмешки. Борис смутился окончательно. — Прошу тебя, Alexandre, не смей даже думать на сей счет в таком ключе… помилуй бог, я никогда не смешиваю личные обиды и дела. Никогда! И нынче тот же случай!

Да только невольно еще больше покраснел, когда одна из бровей собеседника изогнулась, а губы его раздвинулись в ироничной улыбке.

Тем временем, вернулась Лиза с ответом матери. Мужчины тотчас же встали и молча выслушали переданные с девушкой слова. Софья Петровна с благодарностью принимала предложение господина Головнина, а также просила уведомить ее о времени его отъезда, чтобы успеть составить список адресатов и написать письма.

Когда Лиза, извинившись, снова вернулась к матери, мужчины, прежде чем разойтись по своим делам, обменялись многозначительными взглядами.

«Вот видишь», — говорила кривая ухмылка на губах Дмитриевского.

«Это ничего не значит. Я все-таки попробую собрать сведения», — ответили ему серые глаза Бориса.

Губы Александра тут же сомкнулись в твердую линию: «Даже думать не смей!»

«Дело твое», — прекращая эту странную дуэль взглядов, пожал плечами Головнин и первым покинул гостиную.

И удаляясь в разные стороны, каждый из них думал о том, что уже в который раз за последние недели они стояли друг против друга, не желая уступать. И что крепость их дружбы неожиданно дала трещину. И отрицать это не имело смысла.

Глава 14

Василь покинул усадьбу следующей ночью, до отъезда так и не показавшись никому на глаза. Он сказался больным, чтобы не выходить из спальни, а едва минуло за полночь, приказал подать сани до станции. Оттуда можно было с почтовой тройкой уехать из губернии, дав взятку ямщику.

Лиза узнала об его отъезде случайно. Перед завтраком ей пришлось вернуться в свои покои, чтобы переменить воротничок утреннего платья, на тонком полотне которого обнаружилось небольшое пятнышко. Ругать Ирину за оплошность девушка не стала, понимая, что за каждую лишнюю минуту, проведенную в комнате, ей самой придется держать ответ перед мадам Вдовиной, не терпевшей опозданий и задержек. Она быстро привела платье в порядок и поспешила назад, торопясь нагнать мать в анфиладе прежде, чем ту перенесут через порог столовой.

Лиза была почти у цели, когда из ближайшей комнаты неожиданно донесся голос Александра. Резкие и отрывистые реплики, которые девушка толком не разобрала, сперва напугали ее. Она в нерешительности остановилась, не зная, как ей следует поступить, потому что вовсе не желала становиться свидетелем гнева хозяина усадьбы.

А потом, все же поддавшись любопытству, сделала шаг… другой… и замерла у дверей комнаты.

— …в моем собственном доме! — горячился Александр, профиль которого Лиза разглядела в щель между створок, чуть прикрытую бахромой тяжелых занавесей. Судя по костюму, он недавно воротился с верховой прогулки. — Без моего ведома! Я еще раз спрашиваю вас всех, кто я таков тут?

— Помилуй бог, Alexandre, не могли бы вы погасить свой гнев? Ручаюсь, вас слышно даже в лакейской, что уж говорить о малой столовой? — откуда-то из глубины комнаты раздался голос Бориса. И тут же перед взором Лизы на долю мгновения мелькнул он сам, минуя комнату от стены до стены. Само спокойствие по сравнению с Александром, который нетерпеливо постукивал хлыстом по голенищу высокого сапога.

— Je m'en fiche![156] — бросил тот, срываясь с места, будто разъяренный зверь, запертый в клетке, и принялся раздраженно мерить шагами комнату. Только в отличие от Бориса, он ходил от дверей к дверям, не пропадая из поля зрения Лизы.

Грубость его реплики смутила девушку, и она едва не развернулась, чтобы отправиться на поиски кого-нибудь из домашних слуг. Чтобы показали ей иную дорогу до столовой. Так и должно было поступить по правилам, в которых она была воспитана с малолетства. Но какая-то странная сила заставила остаться на месте и наблюдать за тем опасным зверем, который виделся ей сейчас в Дмитриевском. Еще одно обличье, прежде незнакомое ей. И снова похолодело в груди, несмотря на жар, который поднимался откуда-то из живота при виде этих резких отрывистых шагов, этой силы, с которой граф в ярости гнул хлыст, рискуя переломить на две части. Этот мужчина был опасен, непредсказуем, но Лиза не чувствовала страха перед его яростью. Только неприятный холод странного предчувствия. В который раз…

— Je m'en fiche! Тетушка все едино узнает, что Le petit упорхнул из-под крыла, под которым она так любит укрывать его от моего гнева. Ах, каков! Торопясь отбыть, даже не подумал, сколько огорчения принесет он tantine! — с последним словом хлыст ударился о кожу сапог так неожиданно и громко, что Лиза вздрогнула. — Позабыл, сколько я плачу ему, чтобы он находился подле нее на Рождество и именины!

— Рождество давно миновало, mon ami. А что до именин — так до лета еще немало времени… Не стоит портить Пульхерии Александровне аппетит перед завтраком, скрой от нее отъезд Василя, — увещевал друга невидимый Лизе Борис. А потом добавил: — Да и крики твои пред гостьями… Им только расстройство и тревоги лишние.

— Je m'en fiche! — снова повторил Дмитриевский, хотя и замедлил шаги при упоминании Вдовиных. — Я в своих стенах. Желаю кричать — кричу! В своих стенах…

После этих слов в глазах Александра снова вспыхнула ярость. Он с силой сжал рукоять хлыста, а потом ударил кого-то — резко, наотмашь. Хлыст с тихим свистом рассек воздух, прежде чем опуститься на место удара.

От ужаса перед глазами Лизы все поплыло, а в голове возникла иная картина. Тонкие розги опускаются на нежную кожу ладоней. Резкие звуки пощечин. Горящие девичьи щеки. Едва уловимый взгляду отблеск непролитых слез. И боль, острой иглой цепляющая любого, кто находился поблизости в тот миг. Боль, от которой становилось трудно дышать.

— Вы чересчур изнежены для вашего положения, — всякий раз с легкой издевкой говорили Лизе, замечая ее состояние. Но разве могла она не чувствовать отголосок боли от наказания, свидетелем которого ей поневоле случалось бывать?

Так и сейчас — не столько от внезапности удара, сколько от вида такой жестокости, по телу пробежала дрожь. Лиза резко развернулась, чувствуя лихорадочное биение сердца в груди и пульсирующую боль в голове, у самого виска. Подол платья мешал быстрым шагам, особенно на ступенях лестницы, когда девушка то и дело наступала на тонкую ткань, рискуя испортить наряд.

Она стремительно поднималась все выше и выше, будто пыталась убежать от чего-то. Хваталась за перила, рискуя упасть на очередном пролете и задыхаясь от спазма, что сдавил легкие и колол сердце. Только когда яркий свет вдруг ударил в глаза, Лиза наконец остановилась и тяжело дыша прислонилась к перилам балюстрады.

Бельведер утопал в солнечных лучах, которые отражались от белоснежного ковра, простиравшегося вокруг усадьбы. На рассвете вновь падал снег, кружась в причудливом танце, и лес вдали за парком почти сливался с бледным небом. Благостная картина зимнего покоя… так и не коснувшегося сердца Лизы. Она стояла сейчас в самом центре бельведера, но была совсем в ином месте и времени, устремив невидящий взгляд в прошлое.

— Approchez un peu, mademoiselle[157], — приказал властный голос. А после густо черненые брови говорившей недовольно сдвинулись, так как mademoiselle не сдвинулась с места. Цепкий взгляд быстро пробежал от подола старенького, но чистого платья до аккуратно уложенных локонов. Губы сжались в тонкую линию.

— Approchez un peu! — резко повторила старуха. Стоявшие чуть поодаль дворовые девушки вжали головы в плечи. — Entendez vous de français?[158]

— J'entends bien, madam. Mon père m'enseigne…[159] — Лиза замолчала, осознав, что говорит об отце в настоящем времени, будто тот по-прежнему жив.

Но это было не так. Однажды ночью сердце ее отца остановилось, не справившись с лихорадкой, ослабленное болезнью, что парализовала его в один миг. Лиза еще долго помнила ту картину: вот он стоит в центре комнаты, наблюдая, как резвятся дети, играя с молодым пометом его любимой выжловки. А потом вдруг падает на пол, словно дерево под напором топора. Несмотря на то, что Лиза тут же приказала послать за доктором в уезд, по весенней распутице тот ехал очень долго. Прибыл только под вечер. Чуда, о котором Лиза безуспешно молилась вместе с домашними слугами в небольшой гостиной, не произошло. Хотя… Разве на следующее утро отец не открыл глаза? Разве не говорил с ней, с трудом шевеля губами? Его лицо перекосило, и маленький Николенька испугался страшного незнакомца. Раскричался в испуге, когда его принесли в спальню к отцу. Даже Лизе первое время было не по себе глядеть на этот кривой рот, на глаз, почти скрытый полуопущенным веком. Но она только на короткие минуты покидала свой пост у постели больного, даже приказы домашним отдавала из отцовской спальни. Потому что боялась, что если уйдет, то потеряет и его…

А потом пришла простуда. Легкая хворь, которая так опасна для слабого после удара человека. Именно простуда отняла у Лизы отца в ту злополучную ночь. Она свалила и Николеньку, потому Лиза разрывалась между спальней на первом этаже и мезонином, где была детская. Под вечер, набегавшись по узкой деревянной лестнице, помогая Степаниде и Юшке, старому денщику отца, она заснула прямо на ступенях.

Разбудили Лизу собаки. Страшный вой наполнил не только псарню на заднем дворе, но и всю их небольшую усадьбу. Неспокойно было и в конюшнях, и на скотном дворе, но именно собачий вой отчего-то врезался в память. Лиза плохо помнит, кто сказал ей, что сердце отца остановилось, — прошло семь лет. Но этот вой… этот ужасный вой… Быть может, поэтому она так не любила маленьких вертких болонок и толстых мопсов, с которыми ей пришлось так часто делить дневной досуг в последующие несколько лет?

Николенька по малолетству даже не понял, как изменилась их жизнь в те дни. Комната в одном мезонине сменилась для него на большую по размеру в другом. Вместо Степаниды к нему приставили двух нянек, а впоследствии и дядьку, переведенного по старости лет в этот ранг из лакеев. Брат совсем не помнил ни их деревянного дома с небольшим мезонином, ни великолепных гончих, которыми так гордился отец, ни Юшки, вырезавшего ему из сучьев игрушки, ни Степаниды, ходившей за ним. Даже отца не помнил. Единственными близкими людьми для него стали сестра, няньки с дядькой да «bonne tantine»[160], заботливо принявшая на себя хлопоты о «pauvres orphelins»[161]. Ее ангелок, милый frérot[162], он даже питал некую привязанность к их «доброй благодетельнице», как называл часто в письмах к сестре Лизавету Юрьевну.

Верно, потому что Николеньке, благодарение господу, не довелось лицом к лицу столкнуться с приступами неудержимого гнева их «bonne tantine». Лизавета Юрьевна посылала за мальчиком редко — только по святым праздникам, чтобы тот получил от нее маленький подарок да приложился к ее сухой ручке и покрытой морщинами нарумяненной щеке. Зато Лизе, которая с тринадцати лет стала ее постоянной компаньонкой, довелось повидать всякое. И как вырывала «bonne tantine» волосы своим девкам, и как била их по рукам тонкими розгами. Пощечины в покоях Лизаветы Юрьевны были привычным делом, а щипки и тычки доставались даже карлице Жужу Ивановне. А ведь к этой злобной и вредной bouffonne, с которой у Лизы сразу не заладилось, Лизавета Юрьевна была по-своему привязана.

Впрочем, своих собак и кошек, которых у нее было около десятка, Лизавета Юрьевна любила больше. Даже Лиза впервые получила пощечину именно из-за тетушкиного мопса. Тот попытался ухватить Лизу зубами, а она ловко отпихнула его ногой. Это заметила карлица, и тут же нашептала Лизавете Юрьевне. Та поманила девушку к себе и внезапно с размаху ударила по щеке. Ахнули девки, что помогали барыне с туалетом, злобно ухмыльнулась Жужу Ивановна.

— Ne vous oubliez pas![163] — коротко бросила тогда Лизавета Юрьевна, сжимая накрашенные губы в тонкую ниточку. А потом ударила еще, когда заметила злой и осуждающий взгляд Лизы, пришедший на смену потрясению от первого в жизни удара. И снова повторила те же самые слова.

«Не забывайтесь. И никогда не забывайте! — все эти годы звучал в голове у Лизы голос Лизаветы Юрьевны. — В этом доме ваша роль быть моей тенью, делить со мной дневные часы, развлекая чтением, музицированием или беседой. Вы — барышня по рождению и всегда обязаны помнить, что ваше положение выше всех тех, кто живет в этих стенах, помимо меня, bien sur»

«И в то же время ниже мопсов и болонок в шелковых жилетиках и кошек в бархатных ошейниках с золотой отделкой», — с грустной усмешкой добавляла Лиза к этой наставительной речи.

Долгое время, проведенное подле деспотичной тезки, девушка чувствовала себя одной из этих собачек. Она тоже носила красивые платья и ела с фарфора, ездила в роскошных экипажах и выходила в свет, когда ее опекунша желала видеть «ces personnes»[164]. Она должна была быть довольной, что окружена многочисленной услужливой дворней, что не знает ни в чем нужды.

Должна… но не чувствовала себя таковой. Ведь по-настоящему Лиза была счастлива только на свиданиях с Николенькой. Она, бывало, не видела его целыми днями, хотя жили они в одном доме, и удивлялась всякий раз, как быстро он растет.

За несколько лет в доме Лизаветы Юрьевны из пухлощекого малыша брат превратился в худенького светловолосого мальчика, так схожего лицом с матерью, которой никогда не знал и которую ему когда-то вынужденно заменила сама Лиза. Ведь именно она дала слово у кровати умирающей, что никогда не оставит Николеньку, станет ему опорой и защитой, как должно по старшинству. Степанида тогда еще целый год ворчала себе под нос, что ноша, которую взвалила на себя Лиза, совсем не по силам десятилетней барышне. Но обе понимали, что едва ли отец способен взять на себя хлопоты о новорожденном, совершенно сломленный смертью жены.

И Лиза выполнила обещание, данное матери, во все значимые моменты в жизни Николеньки она неизменно была рядом: первая улыбка, первый зубок, первые слова, первые шаги. Она разделяла с ним все радости и открытия, а при встрече с маленькими огорчениями утирала ему слезы. В те тяжкие дни брат вытеснил из ее души горе от утраты, что так нежданно свалилась на их семью.

И потому за то добро, что после смерти отца делала мальчику Лизавета Юрьевна, за кров над его головой, за все удобства и маленькие радости, Лиза терпеливо сносила свою несладкую долю.

Правда, именно разлука с братом стала тем самым камнем, о который Лиза споткнулась на дороге жизни, и после которого так переменилась ее судьба.

— Пришла пора мальчику покинуть дом, — решительно заявила однажды Лизавета Юрьевна в ответ на все уговоры и слезные мольбы Лизы переменить решение. — Так заведено — он должен принять образование в надлежащем его положению заведении. Все решено, и ни слова супротив! Через три дня Nicolas уедет вместе с Григорием. Позднее я похлопочу о поступлении в корпус. Вы должны радоваться за брата, ma chère, а не слезы лить!

Николенька тоже не скрывал слез при прощании, разрывая сердце сестры и раздражая Лизавету Юрьевну, потому что от его рыданий стали нервничать собаки, забегали вокруг кресла хозяйки и залаяли, как оглашенные.

— Дюже слезы лить-то! — недовольно поджала губы старуха, подзывая к себе мальчика. — Целое озеро наплакали с сестрицей своей. Возьми-ка маленький подарочек от своей радетельницы, mon petite garçon. Ну-ка, открой-ка замочек… По нраву тебе мой подарочек, Nicolas? Откроешь замочек, посмотришь на сестрицын лик. Глядишь, и разлука будет не столь тягостной… Ну! Обними bonne tantine, Nicolas, да ступай ужо. По темноте-то кто в путь пускается? А то чую, до ночи прощаться будете. Да не срами имя свое и мое при обучении-то! А то, бог свят, буду ругать — срама не стерплю, так и знай!

И Николенька, единственная Лизина радость в этом доме, действительно уехал. Проводив брата, Лиза даже на неделю слегла, настолько тяжело далось ей расставание с ним.

Два года в разлуке. Двадцать одно письмо от Лизы к брату и столько же посланий от него. Семнадцать дней, проведенных вместе, когда Николеньку привозили на короткие каникулы. И долгие дни порознь. Пустой и бессмысленной была ее жизнь без маленького Николеньки. И потому ради него она отдаст последний кусок хлеба и последнее платье. Ради него она готова на все, даже на смертные грехи, что камнем уже лежат на ее душе.

Лиза даже не заметила, когда присела на последнюю ступень лестницы в бельведере, ничуть не заботясь о том, что может испачкать светлый муслин утреннего платья. Обхватила плечи руками, не чувствуя, как скользит по плечам прохлада, ведь шаль уже давно сползла с плеч. Увиденное недавно навеяло воспоминания о прежней жизни, где так часто с похожим свистом рассекала воздух розга. И напомнило о том, что происходящее нынче: и душевные разговоры, и мягкость во взгляде, и легкий флирт — все это только ширма для иного. Даже граф прятался за этой ширмой, скрывая то, о чем успела позабыть Лиза, прельстившись яркими красками на закрывающем истинную сущность полотне.

Двулик ли он, как тот другой? Лиза крепче обхватила плечи, пытаясь унять мелкую дрожь. Как и все, кто окружал ее в последнее время. За исключением, пожалуй, Николеньки. Ведь даже простодушная на вид, усыпанная бледными веснушками Ирина тоже таила свои секреты. Иначе отчего так покраснела, когда Лиза застала ее утром у ящика с бельем? И почему неожиданно воротился на место тонкий батистовый платок, который Лиза вышила еще прошлым Рождеством и который последний месяц считала потерянным? Обнаружив пропажу, Лиза даже бровью не повела, но про себя не могла не отметить ее появление, как и краску стыда, залившую щеки Ирины.

«Все, все до единого носят здесь маски, — зло подумала Лиза. — И в первую очередь этот темноглазый Аид» Зачарованная его взглядом, девушка и думать забыла о том, что ей говорили до приезда в Заозерное. О его прошлом. О его жестокости и мстительности. О его бессердечии и себялюбии. «Интересно, если я буду повторять это мысленно, поверю ли снова?» — с каким-то отчаянием подумала она, понимая, что не в силах испытывать неприязнь к Александру, даже став свидетелем его неприглядного поступка.

Совсем недавно Лиза пережила предательство человека, которому столь неосторожно вручила когда-то свою судьбу. Первые дни было больно и горько, но она смирилась и сумела отогнать от себя неприятные мысли, заставила себя не думать и не чувствовать.

С осени она и ее кукловод вели странную игру: он делал вид, что Николенька лишь переменил место учебы и вся недолга, а Лиза притворялась, что верит этому, предпочитая не думать, погрузившись в странное оцепенение. Но почему же сейчас в ней поднимается горячая волна неверия при мысли об утреннем инциденте?

На миг прикрыв глаза, Лиза мысленно дорисовала картину произошедшего. У кого на лице остался след от хлыста? Кто принял на себя гнев барина?

С трудом поборов приступ странной паники и страха, Лиза все же направилась в столовую. Но разве она признается в том, что, замерев перед дверями, боялась заметить след от удара на лице старого дворецкого? Ведь ему в числе первых полагалось держать этим утром ответ за происшедшее перед барином. Разве признается, что боялась почувствовать неприязнь к Дмитриевскому и страх, похожий на тот, что так часто пыталась подавить в себе после очередной вспышки ярости своей благодетельницы? Лиза знала, что ей необходимо приложить неимоверные усилия, дабы ни жестом, ни взглядом не выдать свои истинные эмоции. А еще страшилась, что не испытает вновь той странной смеси чувств, что ощущала в присутствии Александра. И не понимала, отчего вдруг возникло в ней это опасение…

Лицо дворецкого, внимательно наблюдающего за подачей блюд, оказалось совершенно чистым, без единой ссадины. Но Лиза даже не сразу заметила это, потому что, как только лакеи распахнули перед ней двери в столовую, сразу нашла взглядом другое лицо.

Темные глаза вспыхнули видимым только Лизе светом, от которого сердце на миг сжалось и тут же пустилось вскачь. И этот свет заполнял каждую частичку ее тела, прогоняя прочь все страхи и сомнения, все тени, которыми была полна ее душа. Что-то дрогнуло внутри при этом взгляде и снова рассыпалось на осколки, как тогда, во время вальса, от обжигающей страсти его глаз. Потому Лиза не смогла сдержаться, почувствовав внезапную слабость и желание отдаться этому свету, позабыв обо всем, даже о том, что увидела нынче утром.

И она сделала то, что казалось единственно верным в этот миг — отступила. Вернее, позорно сбежала, не в силах смириться с тем, что уже давно приняло ее сердце.

— О! — услышала Лиза за спиной возглас мадам Вдовиной, когда под удивленными взглядами спешно удалялась прочь от столовой, пытаясь сдержать слезы. — Прошу простить мою дочь… все, что стряслось с нашей семьей в последнее время… эти приступы… crises de nerfs[165]…

«Да, — думала Лиза позднее, лежа в своем укрытии из пухового одеяла и прижимая к себе Бигошу, — пусть думают, что у меня нервное расстройство. Пусть думают, что хотят. Даже madam mere пусть думает так»

Металл, ставший таким теплым в ее ладони, уже не приносил прежней уверенности, не придавал сил. Лиза то и дело открывала крышку медальона и смотрела на собственные черты, запечатленные в миниатюре, пытаясь представить образ брата. А видела только Александра. Его глаза, полные нежности и света. Его улыбку. Его пальцы, скользящие по клавишам клавикордов. Когда это случилось? Когда он проник так глубоко в ее душу, что теперь она готова оправдывать его во всем?

— …Не боитесь ли вы, что со временем я стану питать к нему своего рода приязнь? — возник из лабиринтов памяти некий разговор до приезда в Заозерное. Когда все еще казалось только дурным сном. — Разве не должно питать к мужу подобные чувства? Или вы полагаете меня совсем бездушной?

— Я полагаю тебя ангелом, моя душа, — он целовал ей руки, пытаясь погасить в ней остатки совести и страха перед небесным отмщением, которого Лиза так страшилась. — А небесное создание едва ли способно питать приязнь к сущему порождению ада. Вспомните, один ангел уже пытался спасти его душу. И что в итоге? Он погубил ее… Именно погубил! И он — виновник ее смерти… Берегись его, ma bien-aimée. Не позволяй его очарованию завладеть хотя бы частицей твоей души. Как и не поддавайся искушению открыться перед ним, надеясь на его милосердие. В Дмитриевском нет и толики его. Тем самым, ты лишь погубишь себя самое и меня. Что я, впрочем?! Я не страшусь этого, нет… Но ты! И Nicolas! Подумай о твоем бедном брате… Что станется с ним, коли что-то случится со мной? Его сиятельству уж, определенно, не будет до твоего брата никакого дела!..

Не написать ли в ответ на послание, за которым Лиза спустилась тем же вечером в библиотеку, что тот расчет был не так уж верен? Назло тому, кто оставил ее наедине с Дмитриевским на долгие недели. Не написать ли, что ее сердце все же поддалось обаянию порождения ада, как он тогда назвал Александра? Иначе, почему Лиза так задержалась среди книжных шкафов, явно не торопясь покинуть эту мужскую обитель? Она подошла к столу и медленно провела пальцами по спинке высокого кресла, будто желая ощутить тепло головы его хозяина, касавшейся этого самого места.

Александра здесь не было. Но каждой частичкой своего тела Лиза ощущала его присутствие. И отступили прочь все тревоги, и даже воспоминания о Николеньке не приносили тянущей сердце тоски. Так странно. И так чудесно. Хотелось подольше остаться в этом облаке покоя и легкости, в которое она окунулась, переступив порог библиотеки, и в которое всегда погружалась при взгляде в его глаза, кружившие ей голову почище любого вина.

Наверное, поэтому Лиза даже не двинулась с места, когда дверь неожиданно распахнулась, и на пороге библиотеки показался тот, кто занимал все ее мысли.

Она не удивилась его появлению здесь в столь поздний час, когда усадьба постепенно погружалась в сон. Просто стояла и наблюдала, как Александр медленно закрывает дверь, пытаясь не погасить тонкий огонек свечи, которую нес в руке. Как проходит к столу, где она стояла буквально миг назад, трогая книги и его бумаги.

Темный сюртук графа был расстегнут, как и ворот рубашки. Галстук развязан — концы шелковой темно-синей ленты свободно висели на груди. Быть может, потому Александр показался ей таким непривычным. Хотелось подольше оставаться незамеченной в тени книжных полок, чтобы и дальше наблюдать за ним, подмечая каждое движение. Лиза опомнилась, понимая насколько неприличным было ее поведение, когда он стал стягивать с плеч сюртук, полагая себя совершенно свободным. В неясном свете свечей на столе и каминной полке забелело полотно рубашки, подчеркивая его крепкую, статную фигуру.

Лиза быстро взяла с ближайшей полки первую попавшуюся книгу в тонком переплете, чтобы не выглядело странным, что вот уже несколько недель кряду она отдает предпочтение одному и тому же роману. А после шагнула из тени, понимая, каким глупым и бесстыдным покажется ему в этот час ее присутствие здесь. Она намеревалась, извинившись, быстро проскользнуть мимо Александра. Только вот выбрала неверный путь к двери, да не учла, что едва ли чье-то неожиданное появление из-за спины способно заставить Дмитриевского растеряться хотя бы на миг.

Лиза успела сделать всего три шага, прижимая к себе стопку книг, и прошептать: «Je vous prie de m'excuser…[166]» Хотела еще прибавить, что и знать не знала, что хозяин дома придет сюда сейчас, да только не успела — отбросив сюртук на кресло, Александр в тот же миг бросился ей наперерез, загородив собой выход из комнаты.

— Je vous prie, — Лиза готова была провалиться сквозь пол. Стоять вот так в полумраке наедине с этим мужчиной, не смея даже поднять голову и встретиться с ним взглядом. И дело было не в том, что в одной из книг было спрятано письмо, способное разрушить всю авантюру.

Запах его кожи, который Лиза ощущала сейчас, настолько близко он к ней стоял. Его широкие плечи, его настойчивость, что легко угадывалась в позе. Сила, с которой он сжал дверную ручку, не позволяя ей ускользнуть из комнаты. Все это сводило с ума.

— У меня не было нынче возможности видеть вас, — сказал Александр после минуты напряженного молчания. Казалось, именно от этого напряжения потрескивают поленья в камине и огонь одной из свечей в канделябре на столе.

— Позвольте мне пройти, — прошептала Лиза в ответ, и сама удивилась, насколько неубедительно прозвучала просьба.

Она испуганно взглянула на Александра, тут же прочитав в его глазах, что он заметил неуверенность в ее голосе. В неясном свете его глаза казались совсем темными, подобно омуту, который затягивал ее все глубже и глубже в бездну. Но видит бог, она всю жизнь провела бы вот так — стоя столь близко к нему…

— У меня не было нынче возможности видеть вас, — настойчивее повторил Дмитриевский, вынуждая ее вступить в разговор. — Посему не могу выразить, как я рад этому счастливому случаю…

Не прозвучала ли ирония в его голосе, когда он произнес последние два слова? Лиза тут же попыталась выставить линию защиты перед усмешкой, привычно изогнувшей его губы:

— Вы не должны были оказаться здесь, — а потом добавила, понимая, как нелепо прозвучали эти слова: — И я не одна. Ирина… она в коридоре. Обещалась знак подать, коли что… коли кто будет…

— К моему счастью, ее все же нет поблизости.

Лиза безуспешно пыталась понять по тихому и мягкому тону его голоса, разгадал ли Дмитриевский ее ложь. Ведь Ирина не сопровождала ее к библиотеке, загодя получив приказ ступать в кухню и заварить чая с мелиссой на покойный ночной сон. Девушка намеренно не взяла ее с собой, вспомнив, как обнаружила утром пропавший платок. А у сочинения Ричардсона была слишком приметная бархатная обложка, чтобы горничная не запомнила странного интереса барышни именно к этому роману.

Очередная ложь, которой она зачем-то позволила сорваться с губ в бесполезной попытке оправдать свое присутствие здесь. К слову о лжи… Лиза поймала очередной странный взгляд Александра, направленный на книги в ее руках, и занервничала сильнее прежнего: «Отчего он так смотрит на романы? Неужто разглядел зазор меж страницами? Что, если Ирина все же что-то заподозрила? Тогда случайно ли здесь оказался Дмитриевский?..»

— Je vous prie…

Лиза сделала шаг вперед, демонстрируя настойчивое желание покинуть комнату и ее хозяина. Но в итоге только ближе подошла к нему, почти до неприличия вплотную, ведь Александр в свою очередь даже не шелохнулся. Он смотрел на нее, не отрывая взгляда, и этот пристальный взор взволновал Лизу до безумия. А потом он вдруг протянул к ней руку…

Незавершенное прикосновение легким покалыванием скользнуло по нежной коже щеки. Словно кончики его пальцев все же дотронулись до ее скулы и поползли вниз, вдоль линии шеи, такой тонкой и беззащитной под тугим узлом волос. Лиза даже не отклонилась. Только глаза шире распахнулись, придавая ей и без того до крайности невинно-соблазнительный вид. И это сочетание страсти и наивности могло вскружить голову любому мужчине.

Пальцы Александра коснулись кружевной ленточки воротника ее платья, пропустили меж собой тонкую полоску, позволяя той снова упасть на грудь Лизы. Это движение вмиг заставило ее кровь закипеть в жилах, пробуждая желание качнуться вперед, преодолевая короткое расстояние между ними, и положить голову на его широкое плечо. Уткнуться при этом носом в ямку возле ключицы, которую она ясно видела сейчас в неприлично распахнутом вороте рубашки. Закрыть глаза и ощутить невероятную легкость прикосновения крыльев бабочек где-то глубоко внутри.

А потом его пальцы тронули бархатную обложку одной из книг, которые Лиза крепко прижимала к груди, и уверенно потянули из маленькой стопки.

Глава 15

Лиза изо всех сил сжала руки, пытаясь помешать Александру, но разве можно было противостоять этому властному напору? Роман легко оказался в руке Дмитриевского, а ее сопротивление заставило его изумленно приподнять бровь. Он взглянул на обложку, а после вновь на заметно побледневшую Лизу.

Девушка замерла. Сердце, казалось, билось в самом горле, мешая вздохнуть. А перед глазами все завертелось, грозя приближением обморока. Она, верно, и упала бы, вытащи Дмитриевский из стопки сочинение Ричардсона. Но он вытянул книгу, которую Лиза взяла с полки мимоходом, даже не взглянув на название. И смотрел при этом не на роман, который оказался в его руке, а в ее настороженное лицо.

— Я рад, что вы спустились из покоев, — проговорил Александр.

Сознание Лизы снова затуманилось, но уже не от страха перед раскрытием тайной переписки, а от волнения, которое захлестнуло ее при этих словах.

— Скажу от сердца, давеча днем подумал, что вновь не доведется увидеть вас на этой неделе. И что же тогда наше пари?

— Вы полагаете, я не узнала бы об исходе Масленичных забав в тот же день? Уверена, вся усадьба только об этом бы и говорила. Но это вовсе не тема для беседы в столь поздний час и при… таких условиях…

Лиза чуть приподняла брови, показывая, что вид его донельзя неприличен — без сюртука и галстука, с расстегнутым воротом рубашки. А потом сжала губы, без слов демонстрируя, свое недовольство происходящим. Но вышло, похоже, неубедительно — ее собеседник ничуть не смутился, даже наоборот широко заулыбался в ответ.

— Je vous prie, — она попыталась вновь обойти его, но Александр в тот же миг сделал шаг в сторону, блокируя ее маневр. Лиза возмущенно вскинула голову, чувствуя, как в ней просыпается гнев. Пристально глядя ему в глаза, она шагнула в другую сторону. И он снова последовал за ней, все так же непринужденно улыбаясь.

— О боже, до чего же вы несносны! — вспылила Лиза, с трудом удерживаясь, чтобы не оттолкнуть его. Быть может, она так бы и поступила, но в голове вдруг всплыло воспоминание о том, что случилось тогда, у кромки леса. И к чему привело ее яростное сопротивление.

— И вы бы сейчас с превеликим удовольствием ударили меня, позволь вам обстоятельства. Я без труда читаю это в ваших глазах, — медленно произнес Александр с привычной усмешкой на губах. — Знаете, они ничего не скрывают, ваши удивительные глаза. Сейчас в них горит такой огонь, такая злость… Вы ненавидите меня…

— Вы правы! Я… Мне невыносимо многое в вас. И теперь я понимаю, что девица, всего за несколько минут погубившая свою честь и жизнь, могла быть просто пешкой для вас. Забавой! Оттого, что жизнь показалась вам скучной…

— Вы снова вытащили на свет Божий эту старую сплетню, полагая, что ее острота ничуть не притупилась за годы, — усмехнулся Александр, но глаза его не переменили своего выражения.

Это не могло не насторожить Лизу — он вел себя словно хищник перед прыжком. И вот что удивительно, у нее вдруг возникло странное желание продолжать схватку до этого самого прыжка, вынудить его на… На что? Она сама и не знала. Но желание противостоять ему, не склонить головы и смотреть прямо в глаза, не уступая позиций, целиком завладело ей. В конце концов, разве не он сам несколько недель назад позволил ей говорить и делать то, что на уме, а не то, что должно?

— Вынужден вас разочаровать, Лизавета Петровна, ваше оружие не так остро, как вам думается. И порядком уже устарело. Да впрочем, было ли это оружием? Вдруг всего лишь обманкой?

— Насколько мне помнится, недавно оно вас уже ранило…Значит, оружие оказалось острым и опасным, — нанесла Лиза очередной удар и тут же пожалела, заметив, как на короткий миг дрогнули веки ее собеседника.

Александр отвел глаза и распахнул книгу, но Лиза сомневалась, что он погрузился в чтение.

— Мы снова воротились к тому, на чем давеча расстались, — произнес он, по-прежнему не глядя ей в глаза. — С завидным упрямством вы ставите перед собой преграду из сплетен, недомолвок и откровенной лжи.

Хорошо, что в этот момент он не смотрел на нее. Потому что руки Лизы невольно дрогнули, ослабив хватку, с которой она прижимала к груди оставшиеся книги, и те едва не упали на пол.

— И быть может, нынче самый момент выяснить, что же причиной тому? — невозмутимо продолжал Александр, перелистывая страницы.

— Причиной — чему? — растерянно переспросила Лиза.

— Si on juge de l'amour par la plupart de ses effets, il ressemble plus à la haine qu'à l'amitié[167], — многозначительно изрек ее собеседник, будто только что вычитал это в книге. А потом поднял голову и внимательно посмотрел на девушку, подмечая даже движение ресниц, под которыми она попыталась скрыть в эту минуту свои чувства.

— Так смею ли я надеяться, что мудрый герцог оказался прав?

Лиза возмущенно вскинулась при этих словах, испугавшись, что каким-то образом невольно выказала свой интерес к его персоне.

— Вы забываетесь! Этот разговор… и ваш облик — из ряда вон. Я прошу вас вернуть мне книгу и позволить покинуть библиотеку. Понимаю, вам нет ни малейшего дела до моей судьбы и честного имени, но ежели в вас осталась хотя бы капля благородства…

Он ничего не ответил, только с легким поклоном отступил в сторону. И Лиза неожиданно ощутила легкую досаду, что он сдался так быстро. Оттого упрямо протянула руку за книгой, которую Дмитриевский все еще держал в руках.

— Позвольте…

Но Александр лишь резко захлопнул книгу, на секунду прищемив ей кончики пальцев сомкнувшимися страницами. Лиза испуганно отшатнулась, и он был вынужден придержать ее за локоть, чтобы не дать ей упасть.

— Простите меня, ежели доставила вам неудобство, воспользовавшись вашей библиотекой. Я полагала, вы сами дали мне на то свое позволение.

У Лизы вдруг мелькнула мысль, что она могла просто разозлить его своими выпадами, и потому он решил забрать у нее книги в отместку. Глупое предположение, но с него станется.

— В библиотеке есть полки, куда даже при моем позволении вам хода нет, — иронично хмыкнул Александр, по-прежнему сжимая ее локоть через ткань платья. Ей даже казалось сейчас, что каждый его палец прожигает полотно, оставляя отпечатки на ее коже. — Есть книги, что, даже имея название La Philosophie[168], не таят в себе изречения философов.

Почудилось ли ей, что его голос стал чуть ниже, с легкими нотками хрипотцы, отозвавшейся внутри нее привычным трепетом? Лиза не могла позднее ответить себе на этот вопрос. Но в одном сомнений быть не могло — большой палец его руки вдруг шевельнулся ласкающим движением на ее локте, пробегая ниже линии кружева, которым был оторочен рукав ее платья. И касаясь обнаженной кожи ее руки…

— Потому что иногда стремление узнать, что может скрываться под той или иной обложкой, прежде неведанное…

Лиза больше не могла этого выносить: жара, что охватил ее при его прикосновении, трепета внутри тела, причинявшего непонятное беспокойство, природу которого она не могла себе объяснить, желания прильнуть к нему, как когда-то несмело прижималась к тому, кого любила…

Что же с ней происходит? Какая она ветреная! И как права была Лизавета Юрьевна. Ведь еще осенью Лиза была готова разделить свою жизнь совсем с другим человеком, полагая, что он и есть тот единственный, которому будут навеки принадлежать ее душа и тело. А нынче она стоит под взглядом этих влекущих глаз и мечтает только об одном — чтобы другой мужчина обхватил ее в крепком объятии и коснулся ее губ своими губами.

Устыдившись глубины своего падения (не только обманщица и мошенница, но еще и бесстыдная особа!), Лиза снова подчинилась внутреннему голосу, который второй раз за день отчетливо приказал ей бежать прочь. Так и не произнеся ни слова, она медленно отступила на шаг, высвобождая локоть из его пальцев и желая при этом, чтобы он не ослаблял свою хватку.

Но Александр так же медленно разжал пальцы, позволяя ей уйти. Лиза поспешила обогнуть его, торопясь нажать на дверную ручку и выскользнуть в приоткрытую дверь. Одновременно испытывая невероятное по глубине желание остаться в этой скудно освещенной комнате, где ее душа не знала ни страха, ни сомнений, а только пела чарующую песню сирены, кружа ей голову.

— Лизавета Петровна, — вдруг мягко, но настойчиво окликнул ее Дмитриевский, и девушка мгновенно обернулась. Он стоял там же, где она его оставила. Его лицо было освещено светом свечей и огня в камине лишь на половину, оставляя вторую в тени, и на миг Лиза даже испугалась этого контраста. А потом разглядела и другую тень, что мелькнула в его темных глазах… Неуверенность, что так отчетливо прозвучала для нее в последовавшем вопросе:

— Быть может, я покажусь вам чересчур грубым, но… ваше расстройство нынче и меланхолия — не от отъезда ли известной нам персоны?

Внутренне просияв, Лиза на миг отвернулась, чтобы Александр не увидел легкой улыбки, скользнувшей по ее губам. Он ревновал! Пускай эта ревность и неуверенность были тщательно замаскированы под привычной отстраненностью, но видит бог, так и есть!

— Странно вновь слышать от вас подозрение в чувствах особого рода к Василию Андреевичу, — проговорила она, снова повернувшись к мужчине, напряженно ожидавшему ее ответа. И не могла не поддразнить: — Ведь не только ваш кузен покинул усадьбу. Отчего же подобный вопрос не касается отъезда Бориса Григорьевича? Ведь и он отбыл нынче днем, как и намеревался давеча…

— Бориса Григорьевича? — недоверчиво переспросил Александр, и Лизу даже взяла легкая досада за Головнина. Неужто Дмитриевский думает, что тот не может нравиться барышням? Да, он не так привлекателен, как Василь, но все же!..

— Pourquoi pas?[169] — пожав плечами, ответила она вопросом на вопрос и убежала в полумрак коридора. С трудом сдерживаясь при этом, чтобы не рассмеяться, настолько легко вдруг стало на душе. Он ревнует! Он несомненно ревнует! А значит, надежда завоевать его сердце, завладеть его вниманием еще не потеряна…

Хотелось петь. Впервые за долгие годы, появилось ощущение крыльев за спиной. Оттого, едва переступив порог отведенных им покоев, Лиза совершенно безропотно повернула в сторону спальни мадам Вдовиной, откуда раздался властный оклик. Как всегда, Софья Петровна желала знать, где была Лиза (в особенности принимая во внимание столь поздний час), а также обговорить их дальнейшие поведение.

Уже шла Мясопустная неделя. Не за горами Великий пост, а там, оглянуться не успеешь, — Пасхальное воскресенье и день, когда придется покинуть Заозерное. С каждым днем Софья Петровна переживала все сильнее, не наблюдая более никаких сближений между хозяином усадьбы и Лизой. И каждый день был для нее сущей мукой… от понимания того, насколько близко задуманное к краху, несмотря на явную симпатию графа к Лизе. Мадам Вдовина знала, что подобный интерес не всегда ведет к венцу, что бывали случаи, когда мужчины отказывались принимать на себя обязательства определенного рода (даже Дмитриевский мог быть тому примером!). И постепенно вера, с которой она прибыла в имение, таяла. Так же вскорости примется таять снег с приближением весны, что уже отчетливо ощущалась в воздухе в солнечные дни.

Еще более Софья Петровна пала духом после воскресной службы, которую вдруг посетил Дмитриевский, бывший редким гостем в церкви отца Феодора. Тогда при прощании с ближайшими соседями хозяин Заозерного вдруг напомнил о визитном дне на Масленичной неделе. Нет, против семейной четы Зазнаевых, что соседствовала с Дмитриевским по западной границе земель, мадам Вдовина ничего против не имела. Но намеренное упоминание о дне визитов из уст графа, слывшего нелюдимым и не особо приятным в общении, прозвучало для нее скорее как приглашение Зубовых. Жаль, что Лиза так долго не покидала стен церкви, а потому не слышала тех речей и не видела любезных улыбок Дмитриевского, обращенных к прекрасной молоденькой соседке. А вот мадам Вдовина тут же почувствовала, насколько шатким было их нынешнее положение.

Все это Софья Петровна в который раз повторила Лизе при привычном разговоре перед сном, злясь на невнимательность и какую-то странную рассеянную улыбку девушки.

— И что это был за tour de passe-passe[170] нынче днем? — недовольно спросила она Лизу. — Что за мнимый crise de nerfs? Когда в следующий раз решите такое выкинуть, хотя бы предупреждайте наперед. Я могу поддержать любую игру, коли осведомлена буду. Подобный же экспромт… Вы, конечно, разумно придумали, как уйти от этого неудобного нам предложения Головнина. Я сослалась на то, что в своем нынешнем душевном состоянии и тревоге за вас не могу написать и строчки. Но, прошу вас, meine Mädchen, впредь осторожнее! На кон поставлено многое… и как по мне, нынче мы на самом краю…

Высказав все, Софья Петровна поцеловала Лизу в лоб и пожелала ей покойного сна. Сон у Лизы и впрямь был покоен и тих в ту ночь. Быть может, оттого, что легла в постель в благостном настроении. Или оттого, что постаралась забыть обо всем, кроме темных глаз и неуверенности в мужском голосе. Даже письмо, что лежало в книге, оставила нераспечатанным.

Наутро под внимательным и оценивающим взглядом мадам Вдовиной Лиза долго выбирала платье для выхода. Ведь нынче днем у нее в соперницах за внимание Александра будет красавица Лиди. Можно ли было спорить с удивительной красотой mademoiselle Зубовой? Лиза понимала, что это бессмысленно, а потому сдалась уже на третьей перемене платья. Нет, ни яркие вышивки и тонкие кружева на платье, ни румянец от аккуратного пощипывания щек, ни туго накрученные локоны не сделают Лизу прекраснее той, что прибыла вместе с бабушкой прямо к позднему завтраку, пользуясь свободой Масленичной недели.

Чуть отогнув край занавеси, Лиза наблюдала за их приездом. Из окна отведенной комнаты ей плохо был виден подъезд. Но она все же отличила Зубовых от прочих визитеров, что съезжались в Заозерное.

— Какая же красавица соседская барышня! — завистливо выдохнула Ирина из-за плеча Лизы. — Дал же бог такое лицо! Мы все тут думали, что ее в Петербурх или в Москву увезут мужней женой из наших краев. Ан нет… не то у нее на уме.

— Полно! — оборвала ее Лиза. — Лучше эшарп подай тонкий из лазуревого шелка.

— Дык застудитесь по прохладе-то! — покачала головой Ирина, все же подчиняясь приказу барышни. — Вы и в платье тонехоньком! Но если хорошенько подумать, может, вы и правы. Вот гости как набьются-то нынче, и в комнатах тут же теплехонько станется. А гости-то набьются… Нынче впервые на моей памяти после смерти старого хозяина гостей так принимаем на Масленицу.

Лиза слегка насторожилась при этих словах, чувствуя, что необычность этого приема как-то связана с ее присутствием в усадьбе. Потому и следующие слова Ирины не застали ее врасплох:

— А что до гостей-то… В доме шепчутся, что с вашим появлением в усадьбе барин наш иным стал. Не таким бирюком, как в прежние годы. Даже кресло приказал унести из портретной. А ведь, бывало, подолгу там просиживал… Уставится на портрет барыни покойной и смотрит, смотрит… Лакейские шептались, что их дрожь от того взгляда брала, коли доводилось подглядеть за барином. А тут он возьми да и вели убрать кресло… Все к одному ведет!

— К чему же? — не удержалась Лиза, заинтригованная и одновременно разозленная сплетнями у себя за спиной.

— Так ясное дело! — фыркнула Ирина, аккуратно складывая одно из тонких муслиновых платьев. — Ясно ведь к чему… Да только отчего-то некоторые думают, что Борис Григорьевич вам более по сердцу. А то и барин младшой вовсе. Вон чего болтают…

«Ах, вот как! — Лиза не смогла скрыть торжествующей улыбки. — Теперь понятно, почему Ирина так смела нынче утром, хоть и прячет глаза. Будто, кроме платьев, которые складывает, ее и не волнует ничего. А уж, кто мне по сердцу пришелся, и подавно»

— Некоторые лишнее думают, — девушка с трудом удержалась, чтобы в пику этим «интересующимся» не сказать Ирине, явно подосланной с этим вопросом, что она увлечена злым весельчаком Василем или рассудительным и серьезным Борисом. Но после короткого раздумья все же решилась:

— Смотрю, совсем я тебе волю дала в разговорах. Дурно с твоей стороны, Ирина, меня в людской обсуждать.

Горничная в испуге бросила платье и, сложив руки в покаянном жесте, стала умолять о прощении за свою неосторожную болтовню. Но Лиза, взглядом прервав ее оправдания, продолжила:

— А тем, кого любопытство томит, кому же мое сердце отдано, скажи… Разве может прельстить легкий игривый ветерок или теплый спокойный ветер, когда так и манит к себе буйный вихрь, способный все согнуть на своем пути и подчинить своей воле?

Она лукаво улыбнулась. Малограмотный человек вряд ли поймет ее слова, если Ирина и вправду пересказала сплетни из людской. А вот тот, кого Лиза подозревала, непременно разгадает это скрытое признание. Иначе… разве не было бы все совсем иначе? И легкомысленно покружившись перед зеркалом, девушка покинула свои покои.

Когда Лиза переступила порог салона, где собирались прибывшие «на блины» гости, Александр тут же, извинившись, прервал беседу с одним из соседей и в несколько шагов приблизился к дверям. Лиза не знала, дошли ли до его ушей слова, сказанные ею Ирине. Но привычного вопроса, которым Дмитриевский неизменно сопровождал свое приветствие, не последовало. Вместо этого он по-хозяйски завладел Лизиной рукой и, пристально глядя в глаза, коротко поцеловал ее ладонь.

Да, ей бы возмутиться подобной вольностью, но разве она могла? Когда он так смотрел на нее. Когда mademoiselle Лиди на миг слегка прикусила нижнюю губу и сощурила глаза. Когда остальные гости с легким удивлением провожали каждый их шаг до канапе, где расположилась Пульхерия Александровна.

Всю трапезу Лиза витала в облаках, прокручивая в голове моменты из прошлых дней. Она избегала смотреть в сторону Александра, боясь обнаружить перед соседями по столу свои чувства, что так и распирали ей грудь и кружили голову. Ела она мало, пропуская перемены, чем вызвала косые взгляды мадам Вдовиной. Уже знакомый лихорадочный румянец на щеках Лизы не на шутку встревожил Софью Петровну.

— Ах, завтра будут катания! Как же я люблю катания! — чересчур восторженно воскликнула мадам Зазнаева, и перья ее эспри задрожали при этих словах, словно в предвкушении от предстоящего развлечения.

Лиза поспешно спрятала улыбку, приложив салфетку к губам. Тайком взглянув на Александра, она прочитала в его глазах, что он подумал о том же. На короткий миг темные глаза мужчины вспыхнули. От подобного совпадения мыслей и его взгляда странное тепло разлилось в ее груди.

— И завтра граф вновь собирается штурмовать снежную крепость, — с легким раздражением напомнила мадам Зубова, отметив, как побледнела при этих словах ее внучка.

В прошлом году, все время, что Дмитриевский атаковал крепость, Лидия находилась на грани обморока. А когда увидела, что его белоснежную рубаху окрасили первые капли крови, такой алой на фоне общей белизны, то и вовсе впала в нервный припадок, который с трудом удалось унять лишь спустя несколько часов.

Мадам Зубова всей душой ненавидела нелепое безрассудство графа, но разве могла она удержать Лидию в эти дни в усадьбе? И завтра им снова, судя по всему, предстояло пережить непростые минуты.

— А ведь в этом году Alexandre мог бы и оставить свою затею с крепостью, — задумчиво произнесла Пульхерия Александровна, с трудом скрывая легкую обиду на Лизу.

— Неужто? — с надеждой в голосе удивилась Лиди и тут же нахмурилась, когда Пульхерия Александровна поведала о том разговоре, что недавно состоялся в малой столовой, и о вопросе, который задал ее племянник mademoiselle Вдовиной.

И снова на Лизу устремились любопытные взгляды. Словно гости делали ставки, действительно ли она в скором времени сменит свое положение в этом доме на иное, более значимое.

Только мадам Зубова смотрела по-другому — тяжело и недовольно.

— Слыхала я нынче пренеприятную для вас весть, мадам, — произнесла она после некоторого молчания, обращаясь к Софье Петровне. — Вы ведь так торопились в Петербург, и ваша спешка даже привела к несчастному случаю. Потому и беру на себя смелость судить, что сия весть вас несомненно огорчит. На станции нынче совсем худо с лошадьми стало. А на распутицу весеннюю ожидается и того хуже… И не дождешься их! Вам бы позаботиться заранее о почтовых, до срока.

Остальные гости согласно закивали и, словно по команде, заговорили между собой, ругая и весеннее бездорожье, и станционного смотрителя, и местное почтовое ведомство в целом.

— Уж слишком медлительны у нас чиновники, извечная беда наша, — сокрушался господин Зазнаев, худой мужчина средних лет, которого Лиза запомнила по туго завязанному галстуку. Казалось, он совсем пережал своему обладателю шею, оттого и держался тот так неестественно прямо. — Ну а в какой губернии иные? Чтобы не за «вольные деньги»[171] поехать, надо заранее продумать сей вопрос. Можно, конечно, воспользоваться частным дилижансом, но заплатить придется еще больше, чем за «вольных».

Софья Петровна молчала и только растерянно крутила головой, прислушиваясь к разговору, чем весьма удивила Лизу. Уж кого, а мадам Вдовину едва ли можно было переговорить или вынудить замолчать.

Конец беседе о лошадях положил Дмитриевский, который все это время сосредоточенно накладывал серебряной ложечкой икру на блин в своей тарелке. Со стороны казалось, что он вовсе не прислушивается к разговору, но Лиза, уже довольно узнавшая его, понимала, что это далеко не так.

— Софье Петровне нет нужды тревожиться на предмет почтовых, вольных или дилижанса, — медленно проговорил он. А потом поднял взгляд от тарелки и внимательно посмотрел на мадам Вдовину. Так внимательно, что Лиза сразу почувствовала, как странный холодок пробежал вдоль позвоночника. — Мои конюшни и каретный находятся в ее распоряжении. Как радушный хозяин, я позабочусь о том, чтобы мои гостьи не испытывали никаких трудностей, продолжая свое путешествие.

Если бы Лиза могла, она бы вскрикнула при этих словах. Непременно бы вскрикнула, прижимая руку к груди, чтобы унять застучавшее с небывалой частотой сердце. Ей пришлось приложить большие усилия, чтобы ничем не выдать свое потрясение.

«Нет, он не может отпустить меня! — лихорадочно размышляла она. — Это невозможно! Он, верно, имел в виду только madam mere, когда говорил о продолжении путешествия. Ведь madam не осталась бы в Заозерном надолго после нашего с ним венчания»

Но в глазах Софьи Петровны Лиза прочитала такое же потрясение, у той даже испарина над верхней губой выступила, как бывало при сильном волнении.

А потом вдруг пришло невероятное облегчение. Лиза даже повернулась к Александру и улыбнулась ему, широко и открыто, в благодарность, что он наконец-то остановил маятник лжи, который все больше раскачивался с каждым прожитым днем в Заозерном. Дмитриевский чуть сузил глаза в ответ на Лизину улыбку, явно недоумевая ее причине, и Лиза улыбнулась еще шире, радуясь его удивлению.

Так и улыбалась, пока на смену мимолетному облегчению не пришла острая тоска. И боль от одной лишь мысли, как легко Александр дал ей понять, что не стоит рассчитывать на нечто большее. Она вовсе не нужна ему, как радостно полагала еще вчера вечером. Все, кто говорил, что Лиза сумеет настолько занять его сердце, что он решит связать с ней свою жизнь, ошиблись.

— Ничего еще не потеряно, meine Mädchen, — прошептала Лизе после завтрака Софья Петровна, сжимая ее ладонь. — У нас еще несколько недель. Несколько недель!..

Сославшись на плохое самочувствие, мадам Вдовина удалилась к себе, но сопровождать себя Лизе строжайше запретила.

— Не нынче, когда наша belle femme[172] столь близко к нему, — наставительно прошептала она, прощаясь. — Будьте при vieille Psyché[173]. Она может стать нашим проводником к сердцу Аида. Очаруйте его тетушку, поплачьтесь о нелегкой судьбе, что ожидает вас в Петербурге. В конце концов, как и любой мужчина, он дрогнет. Отдать красоту и юность в старческие руки… Не сердце, так его страсть не позволит ему. А она в нем есть. Недаром…

Но что было недаром, Лизе узнать не довелось. Софья Петровна заметила внимательный взгляд графа, наблюдающего столь длительное прощание матери и дочери, и поспешно подала знак лакеям. Те, вынесли ее кресло из столовой, снова оставляя Лизу наедине со своими страхами, разочарованием и болью. И в то же время на виду у стольких глаз. Особенно тех, что внимательно следили за ней на протяжении всего затянувшегося визита соседей, ни на минуту не выпуская из своего плена.

Лиза откровенно скучала подле задремавшей Пульхерии Александровны и уже подумывала, не пойти ли к себе. Но тут, завершив очередную партию в карты, к ней подошел Александр.

— Выиграли, ваше сиятельство?

— Отчего вы так решили? — удивился он, в то же время явно довольный тем, что Лиза возвела его в ранг победителей.

— Разве отошли бы вы, останься за вами проигрыш? — ответила она вопросом на вопрос, заставив Дмитриевского от души рассмеяться.

Желая, чтобы Пульхерия Александровна подольше поспала и тем самым предоставила им возможность мнимого уединения, Лиза с трудом удержалась, чтобы не одернуть его. Тем более вряд ли этот смех выглядел приличным для тех, кто сидел за ломберным столиком и у клавикордов подле окна.

— Смею ли я надеяться, что вы поедете завтра на озеро?

Лиза терялась под этим взглядом, совершенно не понимая, как можно смотреть с такой теплотой и в то же время четко проводить невидимую границу меж ними. Александр смотрел на нее так, словно для него действительно важно было ее присутствие. И не только завтра на гуляниях.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, — покачала она головой. — Вы же знаете, здоровье madam mere нынче ухудшилось. Кто ведает, не понадоблюсь ли я ей? Обычно приступы ее мигрени длятся не один день.

— Я уверен, что сумею убедить Софью Петровну в том, что вы обязаны быть завтра на гуляниях, а не в душном доме, — твердо проговорил Александр. — Ежели потребуется, готов применить все свое очарование, дабы вымолить ее согласие…

Боже мой, она даже не замечала ранее, что, когда он так задорно улыбается, на его правой щеке появляется небольшая ямочка!

— Вы так уверены в своей неотразимости? — Лизе хотелось ответить Дмитриевскому в той же легкой манере, с которой он вел этот балансирующий на грани приличия разговор, но ее голос прозвучал совсем не так. Вовсе не соблазнительно, а как-то наивно и глупо.

— До сих пор не доводилось в ней сомневаться.

Лиза не смогла сдержать улыбки, а потом и вовсе легко рассмеялась, вторя его тихому смеху. И смех этот, как она видела, совершенно расстроил mademoiselle Зубову, услаждавшую их слух игрой на клавикордах. Но спустя всего лишь миг Лиза перестала смеяться, когда услышала шепот своего собеседника:

— Когда вы так улыбаетесь, даже самый хмурый день способны озарить светом.

Это прозвучало бы как самый заурядный комплимент, если бы Александр не добавил после некоторой паузы с удивительной серьезностью и в голосе, и во взгляде:

— Для меня озаряете…

Девушка растерялась от его прямоты и готова была поклясться, что покраснела, ведь щеки стали такими горячими. Она даже не знала, что следует сказать, как повести себя, и опомнилась только после его короткого «простите».

— За ваши слова? — еле слышно пролепетала Лиза и тут же снова попала впросак, когда он покачал головой, улыбаясь ей, будто несмышленому ребенку.

— За мое поведение давеча. За мои слова, что могли вас обидеть, за смелость моих поступков. Я, верно, напугал вас… Но вы не должны думать, что отныне моя библиотека для вас закрыта. Та книга…

Тут уж Лиза совсем залилась краской, потому что вспомнила о книге, которую по ошибке выбрала прошлым вечером. Нынче перед завтраком она успела тайком проскользнуть в библиотеку и отыскать ее среди прочих. Девушка хорошо запомнила позолоченный кант на красной ворсистой ткани переплета, и ей не составило труда найти этот злосчастный роман на самой верхней полке одного из шкафов. Ошибкой было вернуть книгу в тот же шкаф или полагать, что женское любопытство не вернет ее к этим полкам.

А потом из жара Лизу вмиг бросило в холод. Ведь следующие слова Александра показались такими двойственными по смыслу:

— Некоторые книги таят под своими обложками настолько опасные тайны, что их открытие способно многое изменить. О, Зазнаевы, судя по всему, готовы почтить меня словами прощания и благодарности за нынешний прием… Прошу простить меня, Лизавета Петровна…

Дмитриевский отошел к гостям, а Лиза еще некоторое время смотрела на них, не видя ни поклонов, ни рукопожатий, ни вежливых улыбок, сопровождающих прощальные слова.

Отчего ей на короткий миг показалось, что Александр говорил о том письме, что лежало под обложкой сочинения Ричардсона? Что он догадывается о странной паутине, что старательно плетется вокруг него?

А еще она думала о том, что впервые совершенно забыла о письме, которого ранее ждала бы с таким нетерпением.

Глава 16

— O bon Dieu! Я уже успела позабыть, каков он может быть… — вдруг раздался удивленный голос Пульхерии Александровны, заставив Лизу даже вздрогнуть от неожиданности. Она-то была уверена, что старушка все это время мирно дремала.

Девушка тут же обернулась, потеряв всякий интерес к прощанию Александра с Зазнаевыми. Пульхерия Александровна смело встретила ее любопытный взгляд и добродушно улыбнулась. Эта улыбка сияла не только в слегка выцветших светлых глазах, но и в лучиках морщинок, которые ничуть не портили ее лица, до сих пор хранившего печать детской непосредственности. Лиза невольно улыбнулась в ответ.

— Он не был таким с той самой поры… — старушка столь многозначительно замолчала, что Лиза сразу поняла, о чем та собиралась сказать.

Уголки губ девушки чуть дрогнули — сравнение с той, что прежде так щедро была одарена любовью Александра, неприятно царапнуло душу.

— Это все от сходства нашего и только, — она рассеянно пожала плечами, при этом всем своим видом выражая заинтересованность и подталкивая свою собеседницу продолжать.

— Вы ошибаетесь, ma chère mademoiselle, — покачала головой Пульхерия Александровна, явно недовольная, что была неверно понята своей собеседницей.

Лиза вдруг испугалась, что старушка сейчас заявит, насколько хороша была покойница в сравнении с ней. И потому поспешила задать вопрос, что так и крутился на языке с момента, когда она впервые увидела портрет Нинель.

— Расскажите о ней… Какая она была?

— О! — Пульхерия Александровна откинулась на спинку канапе, радуясь, что представилась возможность без всяких недомолвок поговорить о прошлом. Теперь, когда она не видела в глазах Alexandre той тени, что заслоняла собой настоящее, можно было выпустить на волю воспоминания, которыми она особенно любила делиться.

— Нинель была всеобщей любимицей. С самых ранних лет она обещала стать истинной прелестницей и разумницей. Так и вышло. В семье ее все обожали, а уж мой брат, покойный Николай Александрович, паче всех. У них были схожие склонности ко всему живому и цветущему. Приезжая в Заозерное, Нинель, на головную боль своей маменьке, целыми днями пропадала в усадебной оранжерее да в питомнике роз, что брат выращивал. С самых юных лет она славилась своей добротой. Приносила в дом и зайцев, что в силок попадали, и птичек с крылами или лапками переломанными. А уж какая щебетунья была… Так и звали ее — птичка, солнышко ясное, голубка…

Пульхерия Александровна облизнула пересохшие губы и потянулась к бокалу с вишневой настойкой, что стоял на столике близ канапе. Сделав изрядный глоток, она блаженно прикрыла глаза и продолжила откровенничать:

— Нинель лелеяли в семье, как прелестный цветок. В особенности ее мать Анна Денисьевна Дубровина. Уж как она ревностно относилась ко всем, кто мог сорвать его, тем самым погубив. А ведь так в итоге и вышло.

Пульхерия Александровна резко замолчала. У Лизы даже мелькнула мысль, что та уснула под расслабляющим действием настойки. Но присмотревшись внимательнее, девушка заметила, что старушка пристально наблюдает из-под полуопущенных век за Александром, который прощался с очередным визитером. Лиза с трудом удержалась, чтобы в который раз не обернуться, завидуя Пульхерии Александровне даже в том, что та так свободно может смотреть в сторону племянника.

— Уже не девочкой, а юной и прелестной девицей, Alexandre впервые увидел Нинель в Заозерном около восьми лет назад, в свой первый отпуск за годы службы. Подозреваю, что чистота ее души привлекла его, как ничто иное. Никто бы не обратил внимания на эту влюбленность: Нинель очаровывала всех и каждого, но всегда оставалась холодна к своим поклонникам, коих даже в деревне имелось изрядно. Ведь у нее не было дороги в счастливое и долгое замужество, все это знали и понимали. Все, кроме Alexandre…

Казалось ли это Лизе, или голос Пульхерии Александровны действительно с каждым словом становился тише, погружая ее в некий транс. В этом полусне-полуяви Лиза видела прошлое, будто сами стены усадебного дома вдруг решили показать ей развернувшуюся некогда здесь трагедию.

В ту пору Александру был без нескольких месяцев двадцать один год. Юная Нинель же только пару лет как покинула детскую комнату в родном имении. Ее редко вывозили даже на уездные увеселения, предпочитая держать вдали от всего, что могло разрушить ее хрупкий мир, в котором царили покой и радость. Мадам Дубровина будто прятала свою дочь за хрустальными стенами в высокой башне. Нинель никогда не было суждено стать женой и матерью — ей втолковывали это с младых лет, да и сама она никогда не стремилась к тому, видя в своих поклонниках лишь добрых друзей. Ровно до тех пор, пока на пути у нее не встал Александр.

Лиза прекрасно понимала, как легко было Нинель влюбиться в Дмитриевского, ведь, судя по рассказам, он всегда с легкостью очаровывал женские сердца. Но при этом и сама Нинель так легко завоевала сердце этого чародея. «Должно быть, она была необыкновенной особой», — со странной ноткой горечи подумала Лиза.

Уже через две недели пребывания в Заозерном убежденный холостяк Дмитриевский, до сей поры не пойманный в сети самыми известными столичными красавицами, просил благословения на брак с Нинель у своего отца. И получил отказ. Александр ожидал такой ответ, но в глубине души все же надеялся на иное. Тогда он решился переговорить с мадам Дубровиной. Но та пришла в ужас и стала кричать, что молодой Дмитриевский воспользовался ее доверием. И, разумеется, решительным образом отказала, упирая не столько на кровную связь, сколько на иную причину невозможности брака.

— Вы сошли с ума, Александр Николаевич! Сошли с ума! — горячилась она. И мерила комнату резкими шагами, то заламывая в отчаянии руки, то неподобающе широко ими размахивая. — Я и подумать не могла, что вы даже мысль допускаете о том. Вы — дядя Нинель! Дядя!

— Я ей родственник пятой степени, а не третьей, — возражал Александр. — Брак меж нами вполне возможен…

— Церковь не благоволит подобным бракам! — не уступала мадам Дубровина. — C’est inceste! Mon oncle[174], я вас прошу, — взмолилась она к хранившему молчание отцу Александра. — Скажите же ему!.. Он погубит ее! Сведет в могилу… Mon oncle!

— Успокойтесь, ma chère, — граф Дмитриевский извлек из кармана своего жилета платок и властным жестом протянул племяннице. Анна Денисьевна смолкла и принялась вытирать мокрые от слез глаза. — У Александра Николаевича горячая кровь равно, как у всех в нашем роду. Это просто порыв. Вскорости (вот буквально на днях, верно, Alexandre?) он отбудет в Петербург, и привычные дни мигом сотрут легкий флер новизны, что вскружил ему здесь голову. И все пойдет своим чередом…

— Нет, ваше сиятельство, — эта короткая реплика Александра заставила остальных удивиться той настойчивости, что в ней прозвучала. — Боюсь, что в данном случае вы не правы…

— Боюсь, что заблуждаетесь вы! — резко оборвал его отец и стукнул об пол тростью, на которую опирался, сидя в кресле. — Своим безумством вы только погубите юную душу. Выпустите из своих когтей маленькую птичку, Александр. La petite oiseau et oiseau de proie ne font la paire![175] И дело не в вашем образе жизни, mon cher fils, вовсе нет, — мягкие отеческие нотки вдруг сменили прежнюю властность голоса. — Дело в вас самих. В вас и в Нинель Михайловне. Потому я запрещаю вам. Коли ослушаетесь, вы лишитесь моей поддержки и моего расположения. Подумайте о том. Хорошенько подумайте, Александр!

— Я не отступлюсь! — это было последнее, что произнес тогда молодой человек, покидая своих собеседников, а спустя некоторое время и усадьбу. — Не отступлюсь!

Только Пульхерии Александровне довелось поговорить с ним тогда перед отъездом. Она до сих пор помнила выражение глаз старшего племянника, когда он, сжимая ее руки, запальчиво исповедовался ей. Когда говорил о своей такой нежданной любви к той, кого помнил еще девочкой, а ныне увидел прекрасной юной девушкой. О, как тогда понравились Пульхерии Александровне его слова о Нинель! Из всех мужчин, которые только могли быть предназначены ее маленькой птичке в мужья, она бы и сама не выбрала более достойного, чем Alexandre! И сердце рвалось на куски при мысли о невозможности этого союза…

Александр и сам все понимал тогда, но разве мог устоять против своей природы, которая настойчиво призывала заполучить желаемое, несмотря на все препоны? Неизведанное прежде чувство так непривычно будоражило кровь и совершенно заглушало голос разума.

— Что скажешь ты мне, ma chère tantine? — спрашивал он тогда у Пульхерии Александровны, целуя ее руки и моля о заступничестве перед родными.

— Скажу, что рада, — ты впервые полюбил, — честно ответила тетушка, лаская его волосы, как ранее, когда он был совсем мальчиком.

Дмитриевский покинул отцовский дом всего восьми лет от роду, чтобы, как и пристало наследнику знатной фамилии, начать обучение в Пажеском корпусе. Но для нее он так навсегда и остался маленьким мальчиком, ее Alexandre.

— И весьма огорчена, что твое сердце желает невозможного. Потому что эта любовь обречена. Не будет венцов. С’est impossible.[176]

— Она меня любит, ma tantine… и потом, разве на этом свете есть что-то невозможное для меня?

Нет, разумеется, Пульхерия Александровна не рассказала Лизе об этой истории во всех подробностях. К чему? Многие, как, к примеру, мадам Зубова, считали ее недалекого ума, объясняя это ее почтенными летами. Но Пульхерия Александровна была совсем не такова. Просто так удобно разведывать многое, играя роль блаженной, навязанную ей окружающими…

— Он не отступил, — медленно проговорила Лиза, подбадривая старушку продолжить свой рассказ, когда та на некоторое время задумчиво уставилась перед собой.

— Нет, не отступил, — подтвердила Пульхерия Александровна, складывая ладошки на груди.

От изразцовой печи уютно веяло теплом, а настойка делала веки такими тяжелыми, так и хотелось сомкнуть их и погрузиться в дрему. Оттого рассказ давался старушке с каждым словом все труднее, все медленнее текли слова, и длиннее становились паузы меж ними.

Александр еще трижды просил руки Нинель у своей кузины. И трижды получал решительный отказ. Последний был и вовсе сопровожден угрозой спрятать девушку за монастырскими стенами. «Да, Нинель не создана для жизни черницы, вы правы, Александр Николаевич. Но исключительно ваша вина будет в том, что ей придется скрыться от мира и его соблазнов», — сказала ему тогда мадам Дубровина.

— Они страдали, Alexandre и Нинель, — печально проговорила Пульхерия Александровна, вспоминая, как долго не могла улечься волна раздоров и ссор после того дня, когда молодой Дмитриевский впервые заявил о своих намерениях. — Разлука должна была охладить чувства, но она только сильнее разожгла огонь в их сердцах. И каждый боролся за совместное счастье как мог: Нинель умоляла мать и графа Дмитриевского смилостивиться над ее судьбой и пойти навстречу ее желаниям, а Alexandre… Он на время пропал. Говорили, что ездил в Москву, но среди публики замечен так и не был, так что едва ли это правда. Он просто скрылся от всех, затаился, как зверь перед прыжком. Это мадам Дубровина после объявила его таким: зверем, поджидающим свою добычу…

Лиза знала, что было потом. В разных интерпретациях слышала ту историю, что еще долго не сходила с уст светской публики. Правда, она полагала, что Пульхерия Александровна расскажет все иначе, но надежды ее не сбылись.

В одно прекрасное воскресное утро молодой Дмитриевский украл mademoiselle Дубровину прямо из ее родного псковского имения. Увез на рассвете. И обвенчался с ней в ближайшей церкви. Без родительского благословения, без высочайшего разрешения из епархии, что впоследствии и попытается применить для расторжения их брака мадам Дубровина.

Грянувший гром, которым в свете отразилось тайное венчание наследника графа Дмитриевского, казалось, ничуть не волновал молодых. Еще до побега Александр выхлопотал отпуск в полку сроком на год, имея намерение в случае объявления их брака незаконным, и вовсе подать в отставку и увезти Нинель за пределы империи и влияния православной церкви.

Молодые удалились в одно из имений Дмитриевских в волжских землях, подальше от Москвы и Петербурга. Конечно, они надеялись на прощение родных и принятие их столь желанного для обоих брака. Но и без оного, как после призналась Нинель Пульхерии Александровне, счастье их было безмерным.

— Я ради него смело бы шагнула и за край земли, прямо в бездну! — восторженно говорила Нинель. И подтверждение тому без лишних слов читалось на ее лице, в ее смехе, во всем ее облике. Как она сияла в присутствии своего супруга! Наверное, ее матери стоило бы взглянуть на это безмятежное счастье прежде, чем браться за любое доступное оружие в попытках разрушить их брак.

И, наверное, именно поэтому самым важным союзником молодых стал старый граф Дмитриевский, которого Нинель навестила в Петербурге и к которому бросилась в ноги, умоляя о снисхождении. Дело о расторжении брака, рассматриваемое по обращению мадам Дубровиной в Святейшем Синоде, по решению обер-прокурора, хорошего знакомца графа, было прекращено. Впрочем, едва ли брак расторгли бы по причине кровного родства.

— Alexandre все обдумал заранее, чтобы после не потерять с таким трудом полученное счастье, — голос Пульхерии Александровны становился все тише и звучал медленно и устало. — Он признался мне в том позднее…

Лиза оглянулась на Дмитриевского. Тот сидел в кресле и внимательно слушал одного из визитеров, в таком уже привычном для нее жесте скрестив пальцы перед собой. Да… Никаких сомнений в том, что Александр был тогда твердо настроен удержать при себе ту, ради которой рискнул всем — своим будущим наследством, титулом, карьерой в гвардии и положением в обществе. И никаких сомнений в том, что он безумно ее любил…

Пульхерия Александровна так и не окончила свой рассказ. Когда Лиза, с трудом заставив себя отвести взгляд от хозяина дома, взглянула на нее, старушка уже дремала, чуть склонив голову к плечу. Но Лиза не расстроилась этому обстоятельству — слушать о счастливом прошлом Александра желания не было. К тому же она знала остальное от иных лиц: молодые супруги, благосклонно принятые отцом Дмитриевского, зажили в Заозерном, словно в сказке. Совсем не обращая внимания на неприятие их брака мадам Дубровиной и пересуды в обществе.

Правда, зажили только счастливо, потому что долго не получилось. Ровно через год и два месяца после бегства и тайного венчания молодая супруга Дмитриевского умерла. И именно в этих стенах мадам Дубровина кричала убитому горем Александру, что это он убил ее дочь.

«Интересно, — думала Лиза после, когда удалилась в свои покои на время дневного отдыха, — понимала ли сама Нинель, что любовь Александра приведет ее к такому финалу? Что жизнь будет такой короткой, пусть и наполненной счастьем в последние дни?»

Скорее всего, из-за этих мыслей Лизе и привиделся сон, в котором ей слышался тихий восторженный шепот Нинель. Этот шепот слышался ей и после: в столовой за поздним обедом, в салоне, когда играла с дамами в écarté[177]. Александр наблюдал за ней издалека, она чувствовала кожей его пристальный взгляд, оттого и проигрывала постоянно то матери, то Пульхерии Александровне под их беззлобное подтрунивание над ее невезением.

— Удача отвернулась от вас, ma chère, — проговорила Софья Петровна, когда Лиза вновь проигралась. На что Пульхерия Александровна справедливо заметила, сгребая к себе карты с ломберного столика, чтобы перетасовать их:

— Кому не везет в игре, всенепременно удача в ином. Кто ведает, в чем улыбнется фортуна mademoiselle?

«В любви!» — вдруг отчаянно захотелось воскликнуть Лизе, когда она посмотрела в темноту окна поверх пышного чепца Пульхерии Александровны. Ее собственное отражение казалось ей расплывчатым из-за неровности тонкого льда, что образовался к вечеру на стекле. Но мужчину в темном фраке, сидящего чуть поодаль от нее с газетным листком в руках, она видела четко. Черты лица, знакомый наклон головы и темные пряди волос, упавшие на лоб, по памяти вставали перед глазами.

— Ох, что за напасть! — меж тем жаловалась Пульхерия Александровна. — Только я радовалась, что солнце пригрело, да снег таять начал, как сызнова морозы ударили. А где была вода, там ныне лед стал. А с завтрева-то… крепость та клятая! И так ее водой залили, а тут еще и мороз на подмогу пришел…

Она раздраженно бросила карты на сукно, не желая продолжать игру. Мадам Вдовина с готовностью приняла ее извинения, заверив, что и сама бы желала уйти к себе. День, наполненный многочисленными визитами, изрядно всех утомил. Все, чего хотелось в тот момент Софье Петровне — принять капель для сна да забыться в ночном покое без сновидений.

Лиза не раз пожалела той ночью, что не последовала примеру матери. Она была взволнована до крайности и предстоящим выездом на Масленичные гуляния, и содержанием письма, которое все-таки вскрыла, когда Ирина погрузилась в сон, и собственными ощущениями, что будоражили ее и мешали спокойно уснуть.

«Я должна быть рада», — повторяла Лиза себе. Рада, что все переменилось. Потому что именно о том гласило письмо, спрятанное между страницами сочинения Ричардсона и забытое там на долгие два дня.

«…Все наши договоренности теряют силу. Я более не желаю, чтобы вы следовали прежнему плану. После долгих раздумий я понял важную вещь — никогда я не сумею даже на короткий миг отдать вас в его руки. Никогда! Сама мысль об этом причиняет мне боль.

Вот так, душа моя… я думал, что смогу, но нет — вся моя сущность восстает против того, что я когда-то наметил. Нет, нельзя сказать, что прежде я думал иначе. Что не знал, как больно и тягостно будет мне, когда вы вложите свою руку в ладонь другого мужчины, когда ступите в его спальню супругой. Я знал. Но не понимал всей глубины этой боли… не ведал ее. Теперь же я готов уступить вам во всем.

Я думаю, есть иной путь получить то, что должно принадлежать мне по всеми признанному праву. Дайте мне время. Дайте мне немного времени, ma bien-aimée, и я все разрешу. И все непременно сложится так, как мы когда-то мечтали. И будет небольшое имение с яблоневым садом, и клавир у окна в гостиной, и чаепития в беседке под сенью цветущих яблонь…»

Лиза читала эти строки и ощущала внутри странную пустоту. Более не виделись ей в мечтах ни яблоневый сад, ни усадебный дом, ни другие картины тихого счастья с автором письма.

Он просил немного времени… Пытался удержать Лизу от той пропасти, в которую она уже летела с замиранием сердца, чувствуя небывалую легкость. Он просил прекратить игру с Дмитриевским, не привлекать его и не принимать его расположения.

«Берегите свое честное имя, — завуалированно намекал он о том, о чем Лиза в последние дни думала почти непрерывно. — Сохраните свою девичью честь нетронутой, незапятнанной даже тенью слуха. Я полагаюсь на ваше благоразумие, потому и не пишу известной нам обоим особе о сих изменениях».

И снова в конце письма говорилось о любви к ней, горячей и безрассудной. Красивые слова, от которых ранее у Лизы так сладко кружилась голова, теперь не вызывали ничего, кроме равнодушия. Сердце ее билось ровно, словно и не было ничего меж ними прежде: ни прикосновений, ни робких поцелуев, ни взаимных обещаний.

Лиза аккуратно сложила письмо в ровный прямоугольник, и спрятала его обратно в книгу. Писать ответ не хотелось. Пустота в душе и ровный такт сердца. Но это сердце тут же пускалось вскачь, едва она вспоминала недавнюю встречу в библиотеке, или когда думала о завтрашнем дне. Четверг Масленичной недели — день, когда, по обыкновению, происходит взятие снежной крепости и захват чучела Масленицы. День, когда решится, кто выйдет победителем странного пари.

«Что попросить в случае выигрыша? — думала Лиза, гладя по ровной шерстке Бигошу, спавшего рядом с ней в постели. — Рискнуть ли, открывая карты в стремлении заполучить заветный приз? Интересно, что бы он сказал, если бы я попросила его жениться на мне?» Начисто забывая строки только что прочитанного письма, Лиза не сумела удержать улыбки, представив себе эту сцену. По телу разлилась горячая волна удовольствия при мысли о возможном браке с Дмитриевским.

Сомнений в том, что пари выиграет она, не было. Пульхерия Александровна верно подметила — последние два дня стояла ясная погода, и солнце пригревало совсем по-весеннему. Снег стал влажным и липким. С крыш стекали струйки талой воды, и возле усадебного дома образовались десятки луж. В среду же неожиданно подморозило. А под вечер и вовсе случилась странность — с небес полился то ли дождь, то ли снег, покрывая все тонкой коркой льда. Даже черные ветви деревьев в парке, которые теперь так низко клонились к земле.

— Решительно, сущее безумие пускаться в подобные авантюры по нынешней погоде! — горячилась Пульхерия Александровна, едва после завтрака выехали к озеру, где должны были состояться гуляния. — У Alexandre даже конь скользит по дороге, что уж говорить об осаде? И коня загубит, и сам убьется, не приведи господь!

И тут же быстро перекрестилась, пугаясь до дрожи собственных мыслей. К концу пути ее тревога передалась и Лизе. Действительно, дорога была очень скользкой. Настолько, что запряженные лошади несколько раз едва не оступились при беге, сани то и дело заносило, и только умелые руки кучера смогли их удержать.

Несмотря на гололед, на Масленичный разгуляй съехалась почти вся округа. Лиза вертела головой по сторонам, дивясь еще на подъезде к озеру разношерстной толпе любопытных. Людское море, открывшееся ее взору на льду, где поставили балаган и лотки, и вовсе на миг лишило духа. Смех, шум, гам над озером оглушали. То и дело звенели бубенцы саней, что проносились с грозным окриком возницы: «Поберегись!» Визжали девицы, скатываясь в обнимку с деревенскими парнями с высокой деревянной горки. Зычно кричали зазывалы, привлекая внимания к товарам, выставленным в наспех сколоченных лотках. Удивительно было среди этой толпы в кожухах, треухах, цветастых крестьянских платках видеть изредка проезжающие сани, в которых чинно сидели пассажиры в мехах, высоких боливарах и капорах с пышными перьями. Разгуляй объединил нынче всех — и бар, и холопов. И у всех кипела кровь от разнузданного веселья, буквально разлитого в воздухе.

— Не желаете ли блинов? Или горячего сбитня? Митрофаниха из Подолья отменный сбитень варит, — обратился к своим спутницам Александр, опасно свешиваясь с седла при той толкотне, что царила вокруг. — А может, Лизавете Петровне угодно с горы съехать?

При этих словах Лиза скользнула по нему взглядом. Дразнит ли он ее, как делал это обычно? Ведь обоим известно, что недаром катятся с высокой горы на рогожке парень и девушка. Масленица горячила кровь и сметала все запреты. Именно на Масленицу можно было смело сорвать поцелуй с губ, а то и несколько. Оттого и ненавидела это разнузданное веселье Лизавета Юрьевна. «Грешники бесстыжие! Содом!» — так отзывалась она о Масленичных гуляниях. В этот день она закрывала дом и наказывала всем домашним и дворне готовить душу к предстоящему посту молитвами и поклонами.

— Пусть сбитня принесут, mon cher, — попросила Пульхерия Александровна, с трудом борясь с желанием приподняться в санях, чтобы разглядеть крепость, которую так тщательно возводили под руководством местного кузнеца в последние дни. Интересно, какой она высоты, и насколько толсты ее стены?

Сбитень оказался не только горячим, но, на удивление, крепким. Лиза, сделав глоток ароматного медового варева, даже закашлялась.

— Alexandre! — негодующе воскликнула Пульхерия Александровна, пригубившая напиток из своей кружки. — Этот же на водке! Ах, нахальник!

А потом только улыбнулась, когда племянник, заговорщицки подмигнув, сделал знак подать некрепкого сбитня, который его лакей уже принес от Митрофанихи. Впрочем, пила его только Лиза. Пульхерия Александровна предпочла сбитень покрепче, с явным наслаждением закрывая глаза при очередном глотке.

То ли от того первого глотка, обжегшего нутро, то ли от всеобщего веселья, Лиза вдруг раскраснелась и заметно оживилась. Она уже не стеснялась ни плотно окружившего их сани простого люда, ни неприличных прибауток и выкриков, то и дело доносившихся из толпы. Только оглядывалась с интересом, испытывая непривычное воодушевление.

Вместе со всеми радовалась победе щуплого мужика с босыми ногами, который по скользкому столбу сумел залезть на самый верх и ухватить новые сапоги как выигрыш в забаве.

Наблюдала за медведем, которого водили на поводке, заставляя кланяться до земли крестьянам или делать неуклюжие реверансы господам, чтобы получить за старания «денежку». Даже захлопала в ладоши, когда медведь у их саней дважды присел, «выражая свое почтение сударю и сударыням», как пояснил его владелец. И даже не раздумывала, когда Александр протянул ей деньги, чтобы она опустила их в сумку, висевшую на шее медведя.

В тот момент Лиза была похожа на маленькую девочку, которая впервые попала на большой праздник. Веселье в ее по-детски ясных голубых глазах и непосредственность, с которой она радовалась происходящему, не могли не вызвать отклик в сердце ее спутника. Александр пристально наблюдал за ней и всякий раз со странным восторгом в душе встречал ее смех.

А потом Лиза увидела крепость, и радость ее мгновенно улетучилась. Для нее это сооружение с высокими ледяными стенами, сверкающими радугой на солнце, выглядело поистине устрашающим. Даже смех и разговоры приглушились в ту минуту, когда Лиза наконец поняла, отчего так волновалась Пульхерия Александровна. Она растерянно оглянулась на Александра, но тот отъехал поприветствовать Зубовых, сани которых уже стояли в толпе близ крепости.

— Вы должны запретить ему! — в смятении зашептала тогда Лиза Пульхерии Александровне. Та даже глаза закрыла, лишь бы не видеть крепости и ее защитников, что уже подначивали своих противников, спешно скидывающих кожухи на снег.

— Я пыталась, Лизавета Петровна… вы же знаете… Уверена, нынче это не под силу никому. Alexandre уже принял вызов…

Лиза обернулась к Зубовым и увидела, как отчаянно что-то говорит Лиди склонившемуся к ней Александру. Девушка явно пыталась переубедить его принимать участие в этой затее, и явно безуспешно, судя по ее несчастному виду и недовольству на лице мадам Зубовой. Через некоторое время Дмитриевский вернулся к саням тетушки, и тогда Лиза все же попыталась остановить его, памятуя, что не так давно он спрашивал ее совета.

— Александр Николаевич… быть может, вам не надобно…

Мысли путались. Она не знала, что нужно сказать, чтобы остановить его от этого безумства. И ей даже на миг показалось, что Александр не услышал ее жалких попыток привлечь его внимание среди окружавшего их невообразимого шума. Ведь он даже не повернул головы в ее сторону, скидывая казакин на руки лакея.

А потом уже готовый к схватке, сигнал к которой вот-вот должен был раздаться под дружный рев толпы, Александр вдруг вскочил к женщинам в сани. Лиза не успела отпрянуть, и их лица оказались так близко, что при желании она могла чуть податься вперед и коснуться носом его носа.

— Вы желаете, чтобы я отступил? И это нынче, когда меж нами такие условия?.. — Лиза безуспешно пыталась понять, говорит ли он серьезно или снова шутит, ведь его глаза так задорно блестели.

— Я готова признать проигрыш, коли вы откажетесь от этого безумства, — сдалась она, не желая, чтобы он атаковал это страшное сооружение.

Дмитриевский долго смотрел ей в глаза, и Лиза успела подумать, что он согласится принять ее предложение. Но вот уголок его рта дрогнул в привычной усмешке, и она поняла, что этому не бывать.

— Легкая победа никогда не принесет удовольствия триумфа, — покачал головой Александр. — И я всегда привык добиваться желаемого! К тому же вы так желали увидеть, как меня вываляют в снегу…

Лиза была настолько поражена его отказом, что даже не противилась, когда его пальцы вдруг протиснулись в глубину меховой муфты и быстрым движением погладили ее тонкие пальчики.

— Par chance![178] — дерзко улыбнулся Александр и в тот же миг соскочил с саней, чтобы принять на себя командование штурмом ледяной крепости.

И начался сущий ад, как думалось Лизе после. Атакующие лезли на стены со всех сторон или таранили стены, пытаясь пробить брешь и через образовавшуюся дыру проникнуть внутрь. На их головы летели ледяные комки, их стегали плетьми, лили воду под улюлюканье и крики разгоряченной действом толпы.

Это зрелище было вовсе не для девичьих глаз. Не только из-за обнаженных мужских торсов, когда крестьяне в пылу сражения поскидывали нательные рубахи (Александр отчетливо выделялся среди них благодаря белой рубашке и черному атласному жилету). Не только из-за грубостей и неприличных выражений, которых тоже было в изобилии. Кровь. Здесь проливалось много крови, когда атакующих с размаху сбрасывали со стен или разбивали им головы ледяными глыбами.

Лиза задрожала всем телом, перед глазами пошла какая-то странная пелена, когда капли крови вдруг заалели на белом батисте рубашки Александра. Она закрыла глаза и вцепилась в боковину саней, не обращая внимания на холод, который сковал уже спустя пару минут голые пальцы. Девушка безуспешно пыталась по дружным выдохам толпы или по крикам определить, что происходит. Ведь глаз больше открыть так и не сумела.

— Домой! Домой! — простонала Пульхерия Александровна, и сани резко тронулись, увозя женщин из обезумевшей толпы. Только тогда Лиза открыла глаза и заметила, какой мертвенно-бледной стала ее спутница, несмотря на легкий морозец.

— Простите, дитя мое, — проговорила та глухо, пряча от глаз Лизы свой обеспокоенный взгляд. — Но я более не могла смотреть на это… никогда не могла…

И только тяжело опустившись на диван в салоне усадьбы, Пульхерия Александровна тихо расплакалась, что-то приговаривая себе под нос. Из ее бессвязного бормотания Лиза сумела разобрать только «кровь», «голова», «insensé»[179] и «Николя на тебя нет!..». Девушка сидела подле несчастной старушки, сжимая ее руку и прислушиваясь к удивительной тишине в доме. Нынче многие в усадьбе получили полдня свободы и ушли к озеру, чтобы повеселится на гуляниях и пройтись среди лотков. Даже привычных глазу лакеев не было возле дверей, и это наполняло душу странным беспокойством, которое вместе со страхом за жизнь Александра являло собой поистине чудовищную смесь.

— У вас дрожит рука, — вдруг отчетливо произнесла Пульхерия Александровна, устало откинувшись на спинку дивана.

Лиза молча поднялась и взяла с соседнего кресла подушки, чтобы подложить для удобства под спину старушке.

— Ma chère, позвоните, чтобы подали настойки, — поблагодарив улыбкой за помощь, попросила Пульхерия Александровна и закрыла глаза. — Только бокальчик вишневой способен успокоить мои расстроенные нервы…

Лиза долго звонила, но никто так и не явился на зов. Пульхерия Александровна с несвойственным ей раздражением заявила, что тогда сама пойдет в буфетную, потому девушка поспешила заверить, что готова с удовольствием послужить ей. Что и сделала, радуясь, что это нехитрое занятие хотя бы на миг отвлечет от мыслей о крепости.

По словам Пульхерии Александровны, запасной ключ от буфета лежал наверху за резной гроздью винограда. Лиза без особого труда его отыскала и открыла створки, а после по запаху нашла среди графинов с настойками темно-бордовую вишневую.

Она бы ловко налила настойку в бокал на высокой ножке, который нашелся в горке. Ведь ей столько раз приходилось готовить горький лечебный настой для Лизаветы Юрьевны по ночам! Но звук резко открывшейся двери в соседней малой столовой заставил руку дрогнуть, и несколько капель упали на полированную поверхность буфета.

— Тимофей Матвеевич будет недоволен сим вторжением в его владения, — произнес голос Александра, намекая на отсутствовавшего буфетчика.

Он стоял в дверях буфетной, лениво прислонившись плечом к косяку. Лиза с удивлением отметила, что его одежда была насквозь мокрой, судя по тому, как облепил батист крепкие руки. И тут же отставила бокал и графин, боясь, чтобы дрожь, которая охватила ее тело при появлении Александра, не стала для него такой явной.

— Я… я желала послужить вашей тетушке. Она просила… — Лиза попыталась объясниться, но Александр жестом заставил ее замолчать. А потом медленно двинулся к ней, не отводя взгляда от ее лица. Встал на расстоянии ладони, неприлично близко, но разве Лиза была в состоянии в тот миг думать о приличиях?

— Почему на вас мокрая одежда? — спросила она первое, что пришло в голову, заставляя его губы изогнуться в улыбке. Темные глаза под растрепавшимися влажными прядями так и блестели плохо сдерживаемым смехом.

— Потому что победителя крепости по обычаю окунают в прорубь, — ответил ей Александр, и она глупо уточнила, словно это было непонятно из его реплики:

— Вы взяли крепость?

— Взял. И теперь я требую у вас свой выигрыш, Лизавета… Петровна.

«Он смеется надо мной, как обычно!» — вмиг рассердилась Лиза после этой намеренной паузы. Для него все происходящее было лишь забавой. И ни единой мысли, что эти забавы могут принести боль кому-то из близких ему людей.

Александр протянул руку, вынуждая Лизу, как выигрыш, вложить в нее свою ладонь. Она подчинилась ему, прикусив от злости нижнюю губу и отводя в сторону взгляд, когда он тихо проговорил знакомые слова:

— Cela ne veut rien dire?[180]

Злость вмиг улетучилась, когда, коснувшись широкой ладони Александра, Лиза мельком взглянула на него и заметила кровавую ссадину под глазом и еще одну подле виска. Одна рука дрогнула легко на его руке, вторая же помимо воли взметнулась к ссадине у волос, чтобы бережно коснуться ее кончиками пальцев.

При этом Александр как-то странно выдохнул и прикрыл глаза, и Лиза тут же встревожилась, что причинила ему боль. Он вовремя сжал пальцы, захватывая в плен руку, предложенную ему в знак капитуляции, другой же рукой успел поймать ее пальчики у своего виска, накрывая те ладонью и прижимая к холодной коже. А потом потянул их вниз, и, повернув голову, коснулся лицом тыльной стороны, прямо у основания пальцев, обжигая своим горячим дыханием. И тогда пришел черед Лизы для прерывистого вздоха, когда вмиг разлился в крови огонь, сметающий на своем пути любые доводы и преграды.

Губы Александра пробежались вдоль всей кисти — по ладони до местечка, где неудержимо бился пульс, выдавая ее волнение. А потом он медленно повернул голову и заглянул в широко распахнутые глаза Лизы, в которых так легко читались потрясение перед происходящим и желание, чтобы он никогда не отрывал своих губ от ее кожи. И она поразилась тому, что прочитала в глубине темных глаз, когда блеск смеха уже более не скрывал его чувств.

— Cela ne veut rien dire?

— Oh que non![181]

Сказала ли она это, или Александр прочитал ее мысли, мелькнувшие в ответ на его короткий вопрос? Лиза и сама не поняла. Как не уловила и тот миг, когда он быстро притянул ее к себе, прижимая к своему телу неприлично близко. Непривычно близко…

Утонув в черном омуте его глаз, она, будто во сне, наблюдала, как медленно склоняется его лицо. И распахнула губы, по странному наитию понимая, что произойдет через мгновение.

Губы Александра были холодны, как и кожа у виска, которой она прежде касалась, как и волосы, в которых почему-то тут же запутались ее пальцы. Но сам поцелуй был горячим, и Лиза поддалась этому жару, опалившему ее, будто огнем, подавляя невольное сопротивление непристойности происходящего.

Да, она не должна позволять себя целовать, но видит бог, мысль о том была такой скоротечной, что вмиг улетела из головы. Как и невольное сравнение этого поцелуя с теми, что ей довелось испытать ранее. Те были легкими касаниями ее губ, словно проверкой границ дозволенного. И Александр сперва поцеловал ее так же. Но после… он не спрашивал, не просил позволения, а поцелуй его сразу стал требовательным и глубоким, вызывая в Лизе целый вихрь неизведанных доселе ощущений и чувств. Ей казалось, что ее ноги стали ватными, и она отчаянно цеплялась за плечи и спину Александра, совсем не чувствуя влажной ткани его одежд под ладонями. Запускала пальцы в его волосы и даже касалась шеи, такой горячей в сравнении с холодной кожей его лица. И наслаждалась тем, что происходило в этот момент, понимая, что никогда по своей воле не сможет сейчас разомкнуть руки или убрать губы от этих требовательных губ и языка.

Теперь Лиза понимала, что значит, принадлежать мужчине. Потому что Александр полностью подчинил ее себе — и тело, и душу. И для нее не существовало ровным счетом ничего во всем мире, кроме него. И хотелось, чтобы так продолжалось всегда…

Но в какой-то миг Александр не удержался на ногах, крепко прижимая Лизу к себе, и качнулся вперед, чуть вдавливая ее в буфет, стоявший за ее спиной. Звякнули жалобно хрустальные графины, сахарница и розетки с вареньем. Качнулся бокал с вишневой настойкой, расплескивая содержимое на полированную поверхность. Волшебство момента было нарушено. Лиза в смятении резко отпрянула от мужчины, по-прежнему цепляясь за него руками.

— Нет… — она отвернула лицо в сторону, пытаясь уйти от его губ. Одновременно оперлась ладонями о буфет, стараясь как можно ниже отклониться назад, чтобы не дать ему продолжить поцелуй. А потом, когда он, словно не слыша ее протеста, скользнул губами по открывшейся ему в вороте беззащитной линии шеи, уперлась ладонью в его лоб, пытаясь остановить движение его головы вниз, где в обрамлении кружев так манили своей хрупкостью тонкие ключицы.

— Я вас прошу… — и резко умолкла, заметив, что вслед за движением ее руки на лбу Александра показались кровавые пятна, а по ее собственной ладони потекла теплая, липкая струйка. Этот ручеек темной крови был последним, что Лиза видела прежде, чем впервые в жизни упасть в глубокий обморок.

Глава 17

— Это сущее безумие, — горячилась Софья Петровна. Неожиданное отступление Лизы привело ее в неописуемое раздражение.

Еще прошлым утром девушка и намеком не показывала, что в ее душе поселились сомнения, а нынче целый день твердит об отъезде и вообще отказывается далее вести свою роль. И оставалось только гадать, что могло случиться за эти часы.

Вчера днем Лизу принесли в покои в беспамятстве. Принес сам Дмитриевский, причем, вид у него был совершенно не подобающий: мокрая одежда, спутанные волосы, без сюртука и галстука. Софья Петровна на миг даже дара речи лишилась, когда через распахнутые в соседнюю комнату двери увидела графа с бездыханной Лизой на руках. И тут же решила: вот он, шанс получить желаемое! Она попыталась заговорить о том, какую тень бросает сам факт нахождения неженатого хозяина дома в покоях девицы, но Дмитриевский резко оборвал ее, заявив, что только выполнил свой долг и уже уходит.

— Я бы не желал пятнать честное имя Лизаветы Петровны, — твердо произнес он, откланиваясь.

Как только за ним затворилась дверь, мадам Вдовина обратила все свое внимание на Лизу. Ирина уже привела барышню в чувство, сунув ей под нос флакончик с солями.

— Что с вами, meine Mädchen? — Софья Петровна действительно была обеспокоена этим обмороком. Ведь Лиза казалась абсолютно здоровой до того момента, как они прибыли в Заозерное. А тут — то нервные припадки, то обмороки…

Тем же вечером для мадам Вдовиной прислали любезное приглашение присоединиться к ужину. Лиза была не совсем здорова (а вернее, была не совсем готова выходить из своих покоев), потому Софья Петровна отправилась в столовую одна. Как она и подозревала, разговора о здоровье ее дочери избежать не удалось. Дмитриевского интересовало все, что касалось физического и душевного состояния Лизы. Любая другая сочла бы эти вопросы неприличными и не стала на них отвечать, но только не мадам Вдовина. Она понимала, что от этих ответов во многом зависела судьба их с Лизой предприятия, ведь едва ли граф еще раз решится на брак с женщиной со слабым здоровьем. Верно говорят, gebranntes Kind scheut das Feuer[182].

— Вы спрашиваете, как часты были эти crise de nerfs прежде? — Софья Петровна держалась уверенно и спокойно, отвечая на все расспросы. — Не припоминаю, чтобы они случались до того ужасного дня, как выяснилось, что, к моему прискорбию, я являюсь banqueroutière[183]. Ma pauvre fillette думала, что проведет свою жизнь подле меня в имении, но — увы! Обязательства ее отца и брата вконец разорили нашу фамилию. А люди… люди — уже не те, что бывали прежде. Нынче только рубль в цене. У нас нет крыши над головой, нет ни пяди земли, ни единой души. Коли наше дело не решится, как должно, то…

Она достала из рукава тонкий батистовый платок и аккуратно промокнула глаза, предварительно извинившись перед своим собеседником, внимательно за ней наблюдавшим.

— Ах, коли вы полагаете меня бессердечной по отношению к собственной дочери, то смею вас заверить — будь моя воля, я бы никогда… никогда! — теперь мадам Вдовина казалась такой возмущенной, а сама при этом с трудом сдерживалась, чтобы не взглянуть в зеркальное отражение серебряного чайника, стоявшего перед ней на столе. Не переигрывает ли она? Граф был из разряда тех зрителей, для которых нужно играть на грани реальности, чтобы те поверили и прониклись происходящим.

— Вы еще достаточно молоды, мадам, будем откровенны, — неопределенным тоном произнес Дмитриевский. — Вы еще вольны сами составить свое счастие.

— Только из расположения к вашей тетушке и из чувства благодарности за ваше гостеприимство я сделаю вид, что не слышала этих слов, — и снова Софья Петровна играла возмущение, хотя внутри у нее все так и пело от восторга. Попался! Она знала, что Пульхерия Александровна не удержится и расскажет племяннику о планах мадам Вдовиной выдать дочь замуж за их основного кредитора, по летам годящегося Лизе в отцы, если не в деды. И интуиция подсказывала ей сейчас, что она не прогадала, поставив на заинтересованность графа в этом вопросе. Особенно, когда он медленно проговорил:

— Мне кажется, я мог бы помочь вам. Согласитесь, было бы прискорбно отдавать прелесть и юность в руки старика? — но как только Софья Петровна при этих словах мысленно взлетела на небеса, Дмитриевский одним махом спустил ее на грешную землю: — Я мог бы выкупить ваши обязательства и стать вашим créancier[184]. Ручаюсь, я не стал бы выдвигать вам подобные условия погашения долгов. И вы при этом были бы уверены, что никто не волен потребовать от вас Лизавету Петровну. И тогда все, о чем вы говорили — тихая сельская жизнь в вашем имении в компании дочери — станет не предметом ваших мечтаний, а явью…

Софье Петровне оставалось тогда, с трудом сохраняя улыбку на лице, любезно проговорить, что «его сиятельство чрезвычайно добр к ним», и что она непременно обдумает его великодушное предложение.

А потом небеса и вовсе разверзлись над головой мадам Вдовиной, когда лакей принес для нее в столовую короткую записку, прочитав которую, она не сумела сдержать эмоций. Ее внезапная бледность не укрылась от Дмитриевского.

— Что-то случилось с Лизаветой Петровной?

Софья Петровна аккуратно сложила записку и вымученно улыбнулась собеседнику.

— Я не понимаю, что происходит, — честно ответила она. — Здравие Лизаветы Петровны в полном порядке. По крайней мере, телесное.

И, внимательно наблюдая за графом, продолжила:

— Моя дочь требует, чтобы мы как можно скорее покинули Заозерное, Александр Николаевич. И настроена она весьма решительно. И, признаюсь, я весьма обеспокоена причинами столь настойчивого требования…

О, если бы Софья Петровна могла широко улыбнуться, не скрывая своего триумфа, когда веки Дмитриевского на мгновение дрогнули, а на лице промелькнула целая гамма чувств — от недоумения до растерянности. Но ей пришлось сохранить равнодушное выражение лица и тем самым не выдать, что она уловила момент, когда с Александра на миг слетела привычная маска отстраненности.

— Об отъезде не может быть и речи! — раздраженно бросил он.

И Софья Петровна поспешила согласиться: его сиятельство совершенно прав, в ее состоянии решительно невозможно помыслить об отъезде в Петербург. И, без сомнений, им придется остаться в Заозерном ровно до того дня, когда она сможет продолжить путь.

В этом легко было убедить Дмитриевского и, как ей думалось, так же легко будет уговорить и Лизу. Но мадам Вдовина ошибалась. Лиза была настроена крайне решительно, хотя и выглядела, словно безумная, раскачиваясь на постели и твердя, что не намерена оставаться в этом доме ни на день, ни даже на час. Ее распущенные волосы свободно падали на плечи и спину, облачена она была в ночную сорочку, оттого и видом своим весьма походила на обитательницу Tollhaus[185]. Девушка то молчала, уставившись в одну точку, то шептала что-то себе под нос, то плакала, прижимая к губам серебряный медальон на тонкой цепочке. Софья Петровна из последних сил сдерживала раздражение, настолько безучастной оставалась Лиза к ее словам и доводам.

И только, когда мадам Вдовина, устав от своего бессмысленного монолога, позвонила, чтобы ее перенесли в соседнюю комнату, Лиза вдруг произнесла четко и ясно:

— Я не желаю, чтобы мои руки были в крови. Посему мы должны все прекратить.

— Das Unsinn![186] — раздраженно отмахнулась от нее Софья Петровна. Она вспомнила похожую истерику, что случилась с Лизой около четырех месяцев назад. Тогда она так напугала ее. Но проплакав день, Лиза успокоилась, снова стала послушна и даже повеселела.

«Man muß es beschlafen[187]», — Софья Петровна хорошо помнила совет своей матери, данный ей когда-то перед первым замужеством, и потому решила отложить разговор на следующий день. Она была уверена, что Лиза переменит свое решение за ночь, как это бывало прежде. Но, увы, в этот раз чуда не случилось, и утром девушка встретила мать все тем же требованием — немедленно покинуть имение.

А когда еще через сутки Лиза сама смело шагнула в спальню мадам Вдовиной, та поняла, что происходящее нынче вовсе не похоже на прежние часы сомнений. Серьезная и бледная, Лиза еще раз решительно потребовала, чтобы они оставили Заозерное сей же час, а не после Пасхи, как собирались прежде.

Софья Петровна повелительным жестом отослала Ирину вон, а после указала Лизе на стул подле кровати. Но та даже не шевельнулась. Все начиналось сначала… störrige Mädchen!

— Мы уже обсуждали данный вопрос, — с трудом сохраняя самообладание, напомнила мадам Вдовина. — И пришли к мнению, что иного пути нет ни для вас, ни для меня. Обстоятельства…

— Вы когда-нибудь задумывались, мадам, какая судьба уготована его сиятельству после венчания? — перебила ее Лиза.

Софья Петровна недовольно наморщила лоб.

— Я предпочитаю не думать об этом, — после минутного молчания сдалась она и добавила честно и открыто: — И вам не советую.

— На моих руках была кровь! Кровь, мадам!

Мадам Вдовина уловила в голосе Лизы истеричные нотки и поспешила ее успокоить:

— Это была вишневая настойка, — как можно мягче произнесла она. — Вы перепачкали руки в вишневой настойке. И заодно — лицо его сиятельства. Заметьте, я не стала спрашивать ни Дмитриевского, ни вас, каким образом ваши ладони оказались на его лице, удовлетворившись его сказкой. Подумать только, вы помогали ему смахнуть грязь со лба! И он действительно полагал, что кто-то поверит в это?!

— Вы когда-нибудь задумывались, мадам, какая судьба уготована его сиятельству после венчания? — будто не слыша ее, снова повторила Лиза.

Софья Петровна раздраженно прищурила глаза и уже открыла рот для резкого ответа, как в дверь постучали. В спальню ступил лакей и с поклоном передал записку для мадам Вдовиной.

— Это от нашего Аида, — произнесла она довольно, быстро пробежав глазами по ровным, размашистым строкам. — Он выражает надежду, что увидит вас нынче за завтраком.

— Будь моя воля, я бы никогда более не виделась с ним! — чересчур горячо воскликнула Лиза.

Мадам Вдовина внимательно посмотрела на нее поверх письма и требовательно проговорила:

— Но на то вашей воли нет! Мы с вами находимся здесь, чтобы не потерять то, что дорого для нас. И я сделаю все, чтобы то, ради чего я принимаю участие в этой авантюре, свершилось. Все! У нас неравны ставки, meine Mädchen, и потому вам легко нынче бросаться высоким слогом. Что такое ваше имя против моего сердца? Без честного имени можно жить, поверьте мне. А жить без сердца невозможно! Посему я требую, чтобы вы привели себя в надлежащий вид и спустились к завтраку. У нас осталось слишком мало времени!

— Он отказался от своего намерения!

Лиза сама не поняла, как эти слова сорвались с губ. Она просто желала все прекратить. И еще ей было страшно спуститься в столовую и увидеть Александра. Она думала о нем непрерывно, чувствуя странную тягу вновь покориться ему, как тогда, в буфетной.

С ним Лиза забывала обо всем на свете. О своей ноше, что давила тяжким грузом на сердце. О страхах и сомнениях. О будущем. И о Николеньке тоже забывала, и это приводило ее в неимоверный ужас. Ведь о брате она обязана была помнить всегда.

Софья Петровна в ярости резко хлопнула по столбику кровати, выругавшись на родном языке. И тут же забросала Лизу вопросами, разгадав, кого та имела в виду:

— Я так и знала! Недаром ваше поведение было таким странным в последнее время. Он здесь? В усадьбе? Зачем? Он не доверяет нам? Вы говорили с ним?

«Мадам не должна знать, кто я. Ни имени, ни моего лица, ничего обо мне, ни единой мелочи», — тут же всплыли в памяти Лизы четкие наставления, полученные ею еще до знакомства с той, что ныне звалась ее матерью.

«Я никому не могу доверять, кроме тебя. Только ты, моя душа, не предашь меня, я знаю это, чувствую… только ты не предашь!»

— Есть некий способ получать письма и отвечать на них, — после минутного раздумья, аккуратно подбирая слова, ответила Лиза. — В доме его человек. Я не знаю, кто он. Письма оставляют в определенном месте, куда я отношу ответ.

— Я не верю, что он мог отказаться от всего, — покачала головой мадам Вдовина. — Не таков человек, что затеял всю эту авантюру. Не таков, чтобы перечеркнуть все в одночасье!

Тогда Лиза ушла к себе и через минуту вернулась с письмом, чтобы Софья Петровна лично прочитала его и убедилась, что финал авантюры так и не состоится.

— Das ist es also![188] — воскликнула Софья Петровна, внимательно прочитав письмо. — Я знала! Вы заблуждаетесь, милочка моя. Он не отказывается от намеченного. Он лишь требует от нас поистине невозможного!

— О чем вы говорите? Я своими глазами видела строки! — возразила ей Лиза, и мадам Вдовина ткнула пальцем в постскриптум в самом низу листа.

— Он хочет, чтобы вы стали супругой Аида без тех самых мер, — со значением произнесла Софья Петровна, а после даже зачитала вслух строки, подтверждающие ее слова: — «Коли окажется возможным ступить под венцы, делайте это. Я изыщу способ, чтобы помочь вам избежать всей полноты брачных обязательств. Главное — получить его имя…» Что ж, как видите, все почти без изменений. Только вот…

Мадам Вдовина стала аккуратно складывать письмо, стараясь не смотреть на потрясенную Лизу, чтобы ненароком не выдать и своего потрясения, ведь между строк ей открылась вся сила чувств неизвестного и в то же время знакомого ей автора письма.

— Положимся на волю судьбы, — повторила она устало последние слова из постскриптума. — Это все, что нам с вами остается, meine Mädchen. При всем, что я понимаю и вижу нынче, — тон ее сменился на ироничный, — мы с вами благополучно отбудем из имения после Святого праздника. И значит, все ваши волнения касательно судьбы его сиятельства абсолютно беспочвенны…

А у самой в груди разливалась странная горечь. Она ведь с самого начала поняла, что ничего не сложится. Не будет благополучного финала у этой затеи, в которую ее втянул Вальдемар. Софья Петровна взглянула на юную совершенно запутавшуюся девушку, которая стояла посреди комнаты и растерянно смотрела на нее в поисках поддержки. В эту минуту женщина испытывала к Лизе лишь досаду и неприязнь. Чем рисковала эта девица с наивно распахнутыми глазами?

Знала ли она, каково это понимать, что ты держишь в руках жизнь близкого тебе человека? А значит, бережно несешь в руках и собственное сердце, рискуя оступиться при одном неверном шаге и разбить его на мелкие осколки.

Знала ли она, каково это — испытывать муки голода и холода? Отдавать собственный кусок хлеба ради того, чтобы сохранить эту самую дорогую для тебя жизнь? Продавать себя ради благополучия того, о ком неустанно болит сердце? Что она понимает, эта die Naive[189]?

— Думали ли вы когда-нибудь, meine Lischen, отчего я согласилась принять участие в этом сомнительном предприятии? — глухо произнесла Софья Петровна.

Распознав странные нотки в ее голосе, Лиза резко вскинула голову. Казалось, за эти несколько минут мадам постарела на годы: под глазами залегли темные тени, морщины на лице стали резче, выдавая истинный возраст женщины даже под изрядным слоем пудры.

— Die Gelder, meine Mädchen, — а потом повторила уже на русском, вспомнив, что Лиза плохо говорит по-немецки: — Деньги. Основа основ в этом мире. Первопричина всех действий и поступков. Вы, верно, догадывались, оттого ведь и не любили меня по первости дней, не правда ли? Да, мне нужны деньги, которые обещаны при благоприятном исходе нашего дела. Мне они нужны как свет, как вода, как самое насущное, что только есть для человека. Потому что эти деньги спасут честь моего сына. А значит, его жизнь…

— Les cartes? — чуть слышно прошептала Лиза, будто боясь спугнуть неожиданное откровение мадам Вдовиной.

— Да, карточный проигрыш, — подтвердила та. — Я вам говорила прежде о моем сыне. Так вот, Вальдемар всегда хотел добиться небывалых высот. Так радовался, когда получил новый чин, позволивший покинуть ряды унтер-офицеров. Но вот только чин не принес ему расположение сослуживцев. Ведь те помнили, и всегда будут помнить, что он всего лишь сын бывшей актрисы из Митавы, а значит, человек не их круга. И какую бы фамилию я не носила, и сколько бы душ не было у его отца (если б те, конечно, на сей день были!), Вальдемар навсегда останется для них сыном бывшей актрисы из Митавы! Он любой ценой пытался стать для них своим, не понимая этих простых вещей. И если он не выплатит долг… О! Если не выплатит этот проклятый долг!..

«Как все сплелось воедино, — думала позднее Лиза, оставшись наедине со своими мыслями в тиши собственной спальни. — Удивительным образом переплелись нити разных судеб в единый клубок, и не распутать этого клубка, не разорвав одну из них. И чья нить должна быть оборвана? Чья жизнь должна быть принесена в жертву? Что было злом, а что добром в этом случае?»

Вопросы, одни вопросы. Даже голова разболелась от долгих размышлений, как следует далее поступить. Следовало бы, конечно, одеться и причесаться, а после спуститься вниз, чтобы не дать угаснуть тому интересу, что толкнул Дмитриевского на поцелуй в буфетной. Потому что только Лизе по силам переломить ситуацию в их с мадам пользу. И в пользу того, кто где-то за несколько десятков или сотен верст выжидал, каков будет расклад сил на игровом поле.

Нужно найти в себе силы и продолжить начатое. Потому что за спиной Лизы незримо стояли тени тех, чья жизнь зависела от того, решится ли она принять имя Дмитриевского. Совесть ее яростно протестовала, напоминая о том, что произойдет после венчания. Разум же настаивал на обратном, возражая, что в ее руках не просто чужие жизни, но и судьба самого дорогого ей человека. И что она когда-то дала обещание сделать все ради благополучной жизни брата.

Что будет, если Лиза откажется от всего? Она совершенно опозорена, а значит, не сможет искать себе место компаньонки или гувернантки даже в провинции. Рано или поздно прошлое ударит в спину. И Николенька… как он отнесется к тому, что его сестра бросила тень на честь их семьи?

Лиза упала в постель, пряча лицо в подушках. Как же хотелось, чтобы снова вокруг была темнота ночи, заботливо прячущая в своих тенях любые очертания. Ничего не видеть. Ни о чем не думать… Истинное благословение нынче! Но когда она закрывала глаза, приходили воспоминания, приносили с собой странные ощущения, воскрешали эмоции, которые Лиза с готовностью позабыла бы. Если бы могла…

Но она не могла. Снова и снова мыслями возвращалась в буфетную, где сильные руки взяли в плен ее тело, а ненасытные губы терзали ее рот, и она сама так жадно поставляла его под эти глубокие поцелуи. И потом снова и снова видела уже не темную настойку, каплями стекающую по ее пальцам, а именно кровь. Алую кровь…

И тогда Лиза принималась лихорадочно ходить по комнате в бесплодных попытках выкинуть из головы эти ужасные мысли.

Пробовала играть с Бигошей, что радостно прыгал вокруг нее. Но в голове постоянно крутилась предательская мысль о том, как хорошо этой невинной Божьей твари, которой движут только инстинкты, как рассказывал отец, и всеобъемлющее чувство любви к своему хозяину. И при одном только воспоминании о собачьей преданности в голове возникали голоса. Они вертелись с бешеной скоростью, переплетаясь и кружа ей голову.

«Я никому не могу доверять, кроме тебя. Только ты, моя душа, не предашь меня, я знаю это, чувствую… только ты не предашь!»

«Помни, ma chère fillette, для человека дворянского сословия нет ничего главнее данного слова. Давши кому-либо его, живота не жалей, а держи его…»

«Дайте мне слово, ma Elise, дайте слово, что никогда не оставите своего брата, что всегда будете подле него ради его жизни и благополучия… Дайте мне слово в том!»

Мадам Вдовина вернулась в отведенные им покои только с наступлением темноты, благоразумно предоставив Лизе возможность побыть наедине со своими мыслями. С некоторой опаской она кликнула девушку из соседней комнаты, чтобы по уже установившейся меж ними традиции обсудить перед сном детали прошедшего дня.

Лиза явилась практически тут же. Спокойная и несколько отстраненная. Слегка бледная, но без явных следов слез на лице, что говорило о том, что страсти, еще недавно бушевавшие в ее душе, улеглись.

— Как вы, meine Mädchen? — ласково спросила мадам Вдовина, а после похлопала по покрывалу, приглашая Лизу присесть рядом. Та без колебаний подчинилась, и Софья Петровна вздохнула с облегчением.

— Ваши страхи и сомнения развеялись или все так же доставляют вам беспокойство? Я бы хотела, чтобы они ушли… Потому что от всех этих мыслей определенно можно потерять рассудок. Не думайте ни о чем, meine Mädchen, положитесь на волю Господню…

— А ежели бы мы попросили денег у его сиятельства? — вдруг с надеждой спросила Лиза. — Мы бы тогда оплатили долги вашего сына…

— И на каком условии мы бы взяли эти деньги, meine Mädchen? Не прибавляйте к нашим преступлениям еще и это! Я предпочитаю получить за труды, а не украсть обманом.

— Даже за такие труды? — изумленно воскликнула Лиза, но мадам Вдовина предпочла промолчать, ласково отводя пряди волос, упавшие на лоб девушки. Ее рука замерла только тогда, когда Лиза проговорила: — Думали ли вы когда-нибудь о том, чтобы открыть всю правду его сиятельству?

Софья Петровна долго молчала, глядя в ее полные неприкрытой надежды глаза, а потом покачала головой:

— Это было бы сущим безрассудством, meine Mädchen. Вы полагаете, что, зная одну сторону нашего Аида, проведали целиком его сущность? Что он поблагодарит нас за честность и отпустит восвояси? У нас на руках подложные бумаги. Это только одно из преступлений против закона, что мы с вами совершили. Каторга, meine Mädchen… это то, что ждет нас в итоге. Потому что едва ли Аид будет милостив к нам и не сдаст властям. Вы уверены в том, что его жалость не умерла вместе с покойницей-супругой? Я — нет! Этот человек не простит предательства. Особенно при том, что позволил себе быть обманутым. Его гордость никогда не простит этого… И мы сейчас, meine Mädchen, на его землях. Целиком в его власти… Кто ведает, что придет ему в голову?

Взгляд Софьи Петровны смягчился, когда она снова провела ладонями по лицу Лизы, будто пытаясь стереть все худые мысли из головы девушки, унять ее тревоги и смятение.

— Мой вам совет — не думайте ни о чем, кроме поставленной цели. Так вам станет намного легче, meine Mädchen. Намного легче… O, meine Mädchen, я ведь понимаю, что с вами происходит. Аид невероятно притягателен той самой мужской силой, что обычно сводит женщин с ума. Но так часто из-за этого женщины теряют самое дорогое, что у них есть…

— Вы говорите о чести?

— Ах, если бы, meine Mädchen… если бы в тех сетях мы теряли только честь! — загадочно улыбнулась Софья Петровна, а потом притянула к себе Лизу и мимолетно коснулась губами ее лба. — Но разве они не стоят того? Подумайте, Lischen, о многом подумайте… Завтра уже Прощеное воскресенье! Только помните ради всего святого, что в руках своих держите…

Уже уходя к себе в комнату, Лиза не могла не задать вопрос, что так часто возникал в ее голове и по нынешним обстоятельствам страшил более всего:

— Теперь, когда вы знаете, что он столь рядом с нами… — девушка особо подчеркнула слово «он», но Софья Петровна и без того догадалась, что речь об авторе письма. — Полагаете ли вы, что его вина в том, что стряслось с господином Журовским?

— Вы говорите о том происшествии? — переспросила мадам Вдовина, а потом коротко кивнула, решив отвечать открыто и без уверток. Если Лиза не понимала многого раньше, то сейчас просто обязана знать, прежде чем решит связать свою судьбу с этим человеком. — Я почти уверена нынче, что бедный доктор пострадал за то, что сократил срок нашего здесь пребывания. Если помните, предполагалось, что мы пробудем в Заозерном до Троицы. Интересно, на какую слабость был пойман наш славный эскулап? Что было его слабым местом? О, поистине страшны люди, meine Mädchen, что без раздумий и жалости давят на раны человека, преследуя свои цели.

— И что тогда, мадам? Не иметь слабостей? Или отменно изучить слабости своего vis-a-vis? Чтобы потом использовать их против него. Разве это хорошо, мадам?

— Такова жизнь, meine Mädchen, — с легкой грустью в голосе ответила мадам Вдовина.

Следующим днем все обитатели Заозерного, как и было должно, отправились в церковь на вечернюю службу. Там под проникновенную проповедь отца Феодора, тихое потрескивание свечей и робкие вздохи прихожан Лиза незаметно перенеслась в прошлое.

Еще год назад она стояла совсем под иными расписными сводами и вместе с остальными домочадцами Лизаветы Юрьевны обращала к святым ликам свои молитвы. Лизавета Юрьевна редко выезжала в церковь, все службы творил местный иерей в усадебной часовне, совмещенной с домом длинной галереей. У барыни были больные ноги, и нередко с позволения священника ей приходилось сидеть во время молитв. Лиза же неизменно стояла за ее левым плечом. И когда требовалось по завершении вечерней службы, склонялась к ней, целуя сперва протянутую сухую руку, а после морщинистую щеку.

— Простите меня, Лизавета Юрьевна, за вольные и невольные прегрешения мои пред вами, — тихий шепот и взгляд, опущенный в пол, как любила та.

— Бог простит! — следовал резкий ответ. А после уже мягче: — Прости и ты меня за вольные и невольные прегрешения пред тобой… Не со зла, а из добрых побуждений токмо.

«Ах, простите меня, милая Лизавета Юрьевна, — взывала мысленно Лиза во время вечернего служения на Прощеное воскресенье, стоя под деревянным куполом церкви за сотню верст от своей благодетельницы. — Простите меня за обиды и горести, что я вам доставила своим побегом. Теперь я понимаю, что сотворила. Теперь осознаю, отчего вы всегда так берегли меня и Николеньку, ограждая от всего мира».

Возвратившись в усадьбу, за ужином говорили мало. Словно не хотели растерять ту благость в душе, что принесли с собой из церкви после чина прощения. Лизе эта тишина еще больше давила на нервы, как и взгляд Александра, устремленный на нее через стол, прямой и открытый, будто никого кроме них за ужином не было.

Она умело избегала общения с ним в последние дни, и даже нынче, когда выезжали в церковь, лишь коротко его поприветствовала. Но рука, которой пришлось опереться, выходя из саней, на его подставленную ладонь, до сих пор хранила тепло его пожатия — дерзкого, на удивление, крепкого. Будто Александр силой хотел заставить ее взглянуть в его колдовские глаза.

Но нет, Лиза не только не сделала этого, но и умудрилась ускользнуть от него в церкви, затерявшись меж прихожанами. Знала, что не пойдет он вглубь храма, где после службы отец Феодор принимал исповедь. Лиза хотела бросить и это в копилку прегрешений Дмитриевского — отказ от исповеди перед Великим постом. Но потом с горечью вспомнила, что и сама нынче многое утаит, когда склонит голову под епитрахилью. Ей ли бросаться камнями?..

Наверное, именно от осознания этого Лиза беззвучно плакала, чувствуя на своем затылке руку отца Феодора. Да, она промолчала о главном, поведав только о сущих пустяках. И безропотно приняла причастие, роняя слезы под удивленным взглядом отца Феодора. А после точно так же плакала перед ликом Николая Угодника, когда ставила свечу, умоляя в который раз быть защитником тому, кто носил его имя.

Дмитриевский внимательно наблюдал за ней издалека, но не сделал ни единой попытки приблизиться. Ни в церкви, ни во дворе, когда рассаживались по саням. Только за ужином предложил дамам съездить на озеро, где должны были сжечь соломенное чучело — завершающее Масленичные гуляния действо.

— Нет, благодарю вас, подобные игры мне не по душе, — холодно отказалась Лиза, и в этот раз занятая последней переменой мадам Вдовина даже не повернулась в ее сторону. Ни укоризны, ни удивления. И Лиза была до глубины души благодарна ей за это.

— Неужели? — поднял бровь Александр. — Я, признаюсь, думал иначе…

Чтобы не показать легкую дрожь, что вдруг охватила ее пальцы, Лизе пришлось сделать вид, что она вытирает ладони салфеткой, завершая трапезу. «Это вновь происходит, — с тревогой подумала она. — Будто он высмеивает мои старания обмануть его, будто ведет собственную игру, о которой я не имею ни малейшего понятия».

— Не думаю, что это хорошая затея по нынешней непогоде, ваше сиятельство, — спасла положение мадам Вдовина, отвлекая на себя тяжелый взгляд Александра. — Еще когда мы возвращались из церкви, дул сильный ветер… а нынче… не метет ли вовсе? Верно, зима не желает покидать этих земель…

«Terrible homme!» — позднее Лиза повторяла в тишине спальни эти слова как заклинание, способное вернуть ее в тот день, когда она только прибыла в Заозерное. Когда все казалось таким простым. Когда сомнения в том, кому отдано ее сердце, еще не поселились в ее душе. Когда ее губы и ее тело знали прикосновения только одного мужчины. И когда она была уверена, что будет принадлежать только ему одному…

И Ирина, и Бигоша мирно спали в этот поздний час под треск поленьев в изразцовой печи. А за окном завывал свою тревожную песню ветер, словно о чем-то предупреждал Лизу, задумчиво наблюдающую снежное буйство. То и дело ветер царапался в стекло ледяной россыпью или барабанил крупными холодными каплями. Не позавидуешь тому, кого нынче застигнет под открытым небом эта непонятная метель, больше похожая на ледяной дождь, — Лиза даже темноты ночи не могла разглядеть из-за бешеного белого танца за стеклом.

Несмотря на опиумную настойку, которою ей щедро отмеряла Ирина, Лизе не спалось вторую ночь подряд. Что-то не давало ей покоя, заставляло крутиться в постели, сбивая простыни в комок. Что-то гнало ее прочь из комнаты, и девушка, наконец, подчинилась этому настойчивому голосу.

Ей казалось, что все происходит во сне. Она, верно, подалась действию капель и теперь лежит в своей постели и видит сон, схожий с тем, что привиделся ей в ночь с четверга на пятницу. Степанида называла такие сны вещими. Лизе же в ту ночь приснилось такое, о чем и вспоминать было совестно!

И всему виной — странная книга в красном переплете, которую она утащила из библиотеки. Даже эпиграф к ней гласил: «Матери запретят своим дочерям чтение этой книги». И здесь не было ни тени лукавства. Лиза подозревала, что любую мать хватил бы удар, прочитай та хотя бы страницу этого сочинения. Она и сама не сразу осознала, о чем читает. Да, признаться, и до сих пор не распознала некоторых вещей, о которых вели речь персонажи книги. Хотя, быть может, она не владела французским в той мере, что позволила бы ей понимать их природу?

Лиза тогда сумела прочитать только небольшой отрывок. Кто знает, не доведись ей испытать те самые поцелуи, о которых в нем говорилось, привиделось бы ей так отчетливо и многое другое из этой развратной книги? А после еще такой странный сон с четверга на пятницу, только усугубивший ее душевное состояние наутро…

Вот и нынче был сон, разве нет? Иначе и быть не может. Лиза даже чувствовала легкую дрожь, что охватывала ее тело при прохладе в коридорах в этот поздний час. Трепетали редкие тусклые свечи за стеклом настенных светильников, и она шла практически по памяти, медленно перешагивая со ступени на ступень или аккуратно обходя выступы и острые углы на своем пути.

Холод дверной ручки на мгновение привел в чувство, вызывая в странной пустоте, царившей в голове в ту минуту, огонек мысли о реальности происходящего. Но Лиза уже открывала дверь и медленно проскальзывала в образовавшуюся неширокую полосу приглушенного света.

Мимолетный страх и возбуждение от собственной смелости куда-то вмиг испарились, когда она подняла глаза и заметила Александра, лежащего на кушетке. Он подсунул одну руку под голову, другой же держал перед собой книгу, которую увлеченно читал. Настолько, что даже не заметил ее появления.

А Лиза наблюдала за ним, затаив дыхание. Темные глаза прикованы к книжным строкам. Волосы растрепаны. Лоб пересекают две тонкие морщинки, словно сюжет пришелся ему не совсем по вкусу. У него был такой домашний вид в этом халате, небрежно наброшенном на распахнутую на груди рубашку. И его ступни… Ее глаза непроизвольно расширились, когда она заметила его босые ноги.

Сердце подпрыгнуло куда-то вверх. Губы вмиг пересохли. И Лиза подчинилась желанию, наполнявшему ее с каждым мигом все больше и больше, вытесняя все разумные мысли из головы. Желанию шагнуть к нему и опуститься на колени подле дивана, прижимаясь лицом к его плечу. Так, чтобы он отбросил книгу в сторону и запустил ладони в ее волосы. Чтобы он прижал ее к себе, как прижимал всего несколько дней назад, и, лаская, прогнал прочь все мысли о прошлом, настоящем и будущем.

С этими лихорадочными мыслями Лиза смело сделала шаг вперед… еще один… и наткнулась на пристальный взгляд Александра.

Глава 18

Ей бы уйти тотчас же, как поняла, что все это не сон. Самый разумный поступок для девицы, оказавшейся в таком положении. Это, безусловно, едва ли остановило бы ее неминуемое падение в пропасть. И все же кто знает, как повернулась бы судьба Лизы, развернись она тогда к дверям и убеги прочь из библиотеки?

Но она осталась. Словно цепями прикованная к месту, на котором застыла, встретив взгляд Александра. Осталась, потому что сразу же поняла, что самое ее заветное желание — быть в этой комнате и рядом с этим человеком. Даже не так — она знала об этом еще до того, как переступила порог библиотеки.

Дмитриевский резко захлопнул книгу, и этот звук ясно подсказал ей, что все происходящее никак не может быть сном. И взгляд, которым Александр одарил ее, в растерянности замершую на месте… А ведь в Лизином сне он не смотрел на нее с таким осуждением и разочарованием, которое на какую-то долю мгновения промелькнуло на его лице.

Широко распахнув глаза и почти не дыша, Лиза наблюдала, как Александр медленно садится на кушетке, ничуть не смущаясь своего неприличного вида — небрежно распахнутого ворота рубашки и босых ног. Как откладывает книгу в сторону и лениво откидывается на спинку кушетки, по-прежнему не отрывая от нее пристального взгляда. «Вид у него сейчас как у большой кошки, затаившейся перед броском», — невольно мелькнуло в голове Лизы.

— Не могу сказать, что удивлен вашим визитом, — чуть растягивая слова, проговорил Александр каким-то странным тоном.

Но девушка не обратила на это внимания, полностью захваченная водоворотом чувств от его столь близкого присутствия. Неровный стук сердца, который отдавался даже в ушах, волнение, удивительное забытье, окутывающее словно облаком, — она смотрела в его глаза и чувствовала странную, непреодолимую тягу к этому мужчине. И тяга эта намного превосходила стыд, кольнувший непристойностью ситуации.

— Я не могла не прийти, — тихо проговорила Лиза, и одна из бровей Александра изогнулась в притворном удивлении.

— И что же заставило вас? Вернее, кто? Позволите догадаться?

Дмитриевский делал все, чтобы она развернулась и ушла. Его ироничный тон, нарочитое равнодушие и холод, с которым он наблюдал за ее волнением и вспышкой лихорадочного румянца на щеках и в вырезе сорочки под тонким капотом, его нарочито небрежная поза — все это должно было вызвать ее смущение. Но Лиза даже не шевельнулась, хотя разум уже настойчиво требовал одуматься, пытаясь перекричать стук ее сердца.

— Жаль разочаровывать того, кто так тщательно выстраивал план попрания девичьей чести, но, увы, я не поддаюсь на уловки подобного рода. Ежели вы помните, такое уже случалось. И мне казалось, что прошлая история должна была охладить даже самые горячие головы. И ясно указать на промахи в расчетах холодным умам. Или это расплата за мое предложение помочь вам с обязательствами? Награда за милости? В таком случае, мне вдвойне жаль, что вы здесь.

— Вы ошибаетесь, — поначалу от волнения Лиза сбивалась на каждом слоге, но постепенно ей удалось выровнять дыхание и унять дрожь, которая вдруг охватила ее, словно от сквозняка. — Никто не таится за дверью. И никто не шагнет сюда с целью воззвать к вашей совести. Madam ma mere приняла капли и спит сном ангела. Ни единая душа не ведает, что я здесь. А что касается ваших последних слов, не понимаю, о чем вы толкуете. Что за предложение?

Александр нетерпеливо взмахнул рукой, заставляя ее замолчать. Словно она говорила о сущих пустяках или нелепице, и он не желал более продолжать столь бесполезный разговор. Теперь он смотрел на Лизу с холодным любопытством, будто взвешивая правдивость ее слов и гадая о причинах, что могли привести ее сюда. А потом коротко произнес приказным тоном:

— Уходите!

— Нет!

Что сделал с ней этот человек? Она никогда не была такой, как нынче перед ним. Лиза сама удивилась смелости, с которой резко ответила ему. А потом даже сделала шаг вперед к кушетке, на которой он сидел. Она видела, как Александр вмиг напрягся от этой дерзости, коей явно от нее не ожидал, как и возражения его приказу, это ясно читалось в его глазах.

На короткий миг Лиза закрыла ладонями лицо, пытаясь унять страх от собственной смелости. Лицо под ее пальцами горело огнем, но уйти из этой комнаты и от этого мужчины она не могла. Терять уже было нечего… ничего не осталось…

— Я не могу уйти. Не сейчас, — повторила она вслух собственные мысли. И когда отняла ладони от лица, заметила, что взгляд Александра переменился. Теперь он смотрел на нее с легким оттенком горечи и сожаления.

— Простите меня, — тихо проговорила Лиза, чем на мгновение явно обескуражила своего собеседника.

Но разве можно иначе в тот день, когда свыше велено каяться в грехах и просить прощения за обиды? Так и тут вдруг пришла необходимость снять с души тяжкий груз, что мешал ей свободно дышать все последние дни. И будь, что будет!

— Простите меня за все мои прегрешения перед вами, — быстро повторила она, с силой сжимая пальцы в кулаки, чтобы не растерять ту решимость, что неожиданно толкнула ее на откровение. Ногти впились в нежную кожу, и эта боль давала силы продолжать: — Простите, ибо я не в силах более носить этот камень… он так давит… эта тяжесть невыносима. Я никогда ранее не думала, что смогу даже помыслить о том, что делаю ныне… Все эти интриги… эта игра…

Говорила сбивчиво, оттого что мысли путались в голове, мешая выразить то, что так и рвалось из души. А еще оттого, что видела перед собой. Ведь с каждым произнесенным словом лицо Александра смягчалось, а глаза наполнялись знакомым теплом. У Лизы даже в кончиках пальцев закололо от желания миновать разделяющее их расстояние и прижаться к его груди.

— Я прощаю вам, — ответил Александр, когда она, совсем растерявшись, сникла и замолчала. А потом вспомнил, что положено говорить иное, и поправился, угадывая, насколько ей важно сейчас услышать эти слова: — Бог простит. Ступайте, Лизавета Петровна.

— Вы не понимаете… не понимаете, — попыталась возразить Лиза, сознавая, что так и не сказала самого главного — того, что сотрет тепло из его глаз. Хотела сказать и в то же время до безумия страшилась. Быть может, потому и не сделала ни малейшей попытки продолжить? Не желая растерять той нежности, что на миг мелькнула в его глазах, когда она в смятении прикусила нижнюю губу, как маленький ребенок.

Александр вдруг поднялся с кушетки, и сердце Лизы в предвкушении встрепенулось в груди, когда он остановился прямо напротив нее, глядя ей в глаза долго и пристально. Словно в солнечных лучах она грелась в этом взгляде, ласкающем ее лицо. И продолжала молчать, боясь нарушить волшебство момента.

Впрочем, спустя несколько мгновений, Лизе пришлось испытать глубокое разочарование, когда Александр взял ее ладонь и поднес к губам в холодном и вежливом поцелуе, коснувшись скорее воздуха, чем нежной кожи.

— Ступайте с Богом, Лизавета Петровна. Позвольте пожелать вам покойной ночи. Без тревог и страхов перед гневом Господним… Ступайте.

Лизе ничего не оставалось, как подчиниться, уступая его требованию. Она коротко кивнула, прикусив губу в попытке удержать непрошеные слезы, и развернулась к двери, сама не понимая, отчего так горько и холодно стало в тот же миг. И было обидно, что он даже не провожает ее взглядом — она слышала, как звякнуло стекло, когда с графина, стоявшего на столе в глубине комнаты, сняли пробку.

Но у самых дверей, положив уже ладонь на ручку, Лиза вдруг замерла, все еще видя перед глазами взгляд Александра. Что-то такое было в этом взгляде, что заставило ее остановиться. Она резко обернулась и увидела, что Дмитриевский стоит, задумчиво глядя в огонь камина. Стекло бокала, который он крутил сейчас в руках, то и дело вспыхивало ярким отблеском при каждом всполохе.

Лиза смотрела на его широкие плечи, обтянутые материей домашнего халата, на крепкие пальцы, обхватившие бокал, на красивый, строгий профиль, освещенный скудным светом камина. Смотрела и понимала, что не может уйти. Словно невидимые нити накрепко привязали ее к этому человеку вопреки разуму и вопреки судьбе, уготованной ей с недавних пор.

— Ступайте, Лизавета Петровна, — еле слышно повторил Александр и отхлебнул изрядный глоток анисовой настойки из бокала, немного расплескав. С легкой усмешкой он вытер с капли с лица, и сердце Лизы дрогнуло при виде такого знакомого изгиба губ. Была в нем не только ирония над собой, но и странная горечь, которая не могла не отразиться в голосе, когда он проговорил: — Уходите, я прошу вас… тотчас же!

— Я не могу, — честно призналась Лиза. И в тот же миг пальцы скользнули с дверной ручки, а ноги сами понесли ее навстречу тому, чему суждено было случиться. — Как вы не понимаете? Я просто не могу уйти отсюда… от вас… Я никогда и ни к кому не чувствовала того, что ныне в душе моей. И с каждой минутой подле вас я понимаю, насколько мне нужно быть с вами… просто быть…

— Ma chère fillette, — сделав очередной глоток из бокала, произнес Александр. Выставляя это обращение неким заслоном между ними, пока Лиза медленно и несмело шла к нему через библиотеку. — Ma chère fillette, вы когда-нибудь читали одну из басен итальянца да Винчи? Подозреваю, что нет, иначе бы знали, чем заканчивается игра хрупкого мотылька с жарким пламенем огня. Пламя способно лишить нежное создание его тонких крыльев, разрушить до основания его жизнь, сжигая его в своей забаве дотла. Я видел подобное много раз и сам не единожды был тому виной. Пламя безжалостно к своей жертве, потакая собственной игре. Вы же знаете, что я ничего не могу обещать вам. Ровным счетом ничего.

— А я ничего не жду от вас! — воскликнула Лиза. — Я буду даже рада, ежели все окажется именно так. Потому что я не желаю неволить вас… и все это было бы только к лучшему…

— Но именно это вы делаете ныне. Вынуждаете меня отринуть редкий для меня порыв поступить так, как должно, а не по желаниям своим, — с грустной усмешкой заметил Александр, отставляя бокал в сторону, чтобы встретить ее приближение лицом к лицу. При последних его словах по губам Лизы скользнула та самая лукавая улыбка женщины, понимающей свою прелесть для мужчины. А в глазах вспыхнул огонек, который кружит головы обещанием. Хотя едва ли она сама понимала, насколько манящей выглядела в ту минуту.

— Пламя и мотылек, что рискует обжечь свои тонкие крылья, — предупреждающе проговорил Александр, когда Лиза остановилась в шаге от него.

— Я не боюсь их лишиться, — у Лизы даже в горле перехватило, когда произнесла вслух то, о чем подумала при этом сравнении. — Потому что я впервые почувствовала крылья за спиной только подле вас. Не будет вас — не будет и крыльев. Так скажите мне, могу ли я уйти по собственной воле, когда лишь рядом с вами чувствую себя такой живой и такой… такой… Потому что знаю — ежели я уйду сейчас из этой комнаты, я больше никогда… не будет больше… этих ощущений… этих крыльев за спиной. Никогда!

Александр шагнул вперед, и Лиза выставила перед собой ладонь, словно боясь, что он сейчас силой выведет ее из библиотеки. Слабая попытка остановить, тем не менее возымевшая успех, едва только ее рука уперлась в обнаженную грудь в вороте его рубашки. Глаза Лизы удивленно расширились, когда под пальцами оказалась обжигающе горячая кожа. Когда под их кончиками она ощутила бешеный стук сердца, вторящий ее собственному, будто эхо. И от этого открытия кровь в ее жилах побежала еще быстрее, кружа голову и сбивая дыхание.

Пальцы Лизы дрогнули на груди Александра, когда она заметила, какими темными вдруг стали его глаза. Бездонные омуты, в которых она потеряла остатки разума, взывающего к правилам, впитанным за годы воспитания. Мягкость его кожи так и притягивала прикоснуться уже смелее, пробежаться легким движением до самой шеи, где так отчетливо билась жилка, выдавая его волнение. Его желание…

У этой самой жилки Александр поймал ее тонкие шаловливые пальчики и поднес к губам, целуя каждый, ни на миг не отводя пристального взгляда от потрясенно распахнутых голубых глаз, в которых уже плескался огонь. А потом он замер на мгновение, словно пытаясь прочитать что-то в ее взгляде за дымкой желания. Лиза в этот момент подняла свободную от плена его пальцев руку и сделала то, чего хотела уже давно. Ласково провела от места у виска, где все еще виднелся след от ссадины, до уголка губ, который так привычно изгибался порой, заставляя ее сердце пускаться вскачь. А потом, когда Александр привлек ее к себе, прижимая яростно к своему крепкому телу, запустила уже обе ладони в его волосы и подставила губы под поцелуй. Отдала себя целиком его рукам, сжимающим ее тело, его ласкам, от которых время словно остановилось и все обстоятельства отступили прочь. Ей было так хорошо в этом плену, так благостно, что Лиза даже взмолилась тихим шепотом, когда Александр отстранился на нее, когда обжигающий жар его объятий в тот же миг сменился холодом одиночества:

— Не оставляй меня…

— Нет, — он мягко улыбнулся, разомкнув объятия только для того, чтобы подхватить ее на руки, сделал несколько шагов и опустил свою драгоценную ношу на кушетку. — Конечно же, нет, Elise…

Это нежное имя, каким ее звали в те времена, когда Лиза была безгранично любима и счастлива, заставило ее окончательно потерять голову. И ни удары непогоды в окно рядом с кушеткой, где Лиза уступала настойчивым и нетерпеливым ласкам Александра, ни прохлада, скользнувшая по ее обнаженной коже, когда были сброшены последние покровы с ее тела, не сумели охладить ее страсти. Вернуть ее на грешную землю из того вихря чувств и эмоций, который только набирал обороты с каждым прикосновением его рук или губ.

Он стал для нее в те мгновения всем. Ее надеждой, теплом ее сердца, якорем, который удерживал на волнах судьбы, что то и дело угрожали утащить на самое дно, где нет ни единого проблеска света. Не потому ли она цеплялась за его плечи так сильно, не желая ни на единый миг отпускать от себя, боясь потерять то, что обретала только с ним?..

— Elise… Elise… — хрипло шептал Александр, и Лиза выгибалась ему навстречу или прижимала его к себе сильнее, упиваясь невероятными по силе ощущениями, что он вызывал в ее теле. И тихо отзывалась на его шепот, будто на некий вопрос:

— Да… да…

Только раз реальность вторглась в ее морок, так сладко кружащий голову. Когда острая боль разорвала туман наслаждения, заставляя инстинктивно вскрикнуть в тишине комнаты, потрясенно и с явным упреком. И глаза распахнулись в тот же миг, чтобы встретить внимательный взгляд темных глаз, чутко подмечающих любое движение на ее лице.

— Je suis bien[190], — поспешила заверить Лиза, заметив неподдельную тревогу в глазах Александра. И повторила, обхватывая ладонями его лицо: — Je suis bien…

— O bon Dieu, Elise, — прошептал он в ответ, и ей вдруг показалось, что голос его дрогнул, а глаза подозрительно блеснули в неясном свете свечей. Но Александр запустил пальцы в ее волосы, разметавшиеся по диванной подушке, и уткнулся носом в ее шею, будто пряча свое лицо от ее взгляда. — Elise…

С каждым последующим мгновением Лиза понимала, как необратимо менялась ее жизнь. Александр не просто захватил в плен ее тело и душу, которые она столь безрассудно дарила ему сейчас. Он менял ее сущность, открывая прежде закрытые двери. И отчего-то все было таким естественным для нее: тяжесть его тела, запах и тепло его кожи, твердость мускулов под ее ладонями. Словно случилось то, что должно было произойти. В отличие от единственного момента, когда другие руки и губы попытались перейти ту самую грань, через которую она сейчас сама шагнула без раздумий.

— Я люблю, — проговорила Лиза одними губами самой себе, борясь с тяжелеющими с каждым мгновением веками. На ее губах играла довольная улыбка с тех пор, как услышала тихий стон наслаждения, сорвавшийся с губ Александра, и когда он лежал расслабленно на ее теле, пытаясь выровнять дыхание. Разве это не любовь, когда твоя душа поет просто оттого, что хорошо ему? — Я люблю тебя…

Александр был без меры удивлен и несколько раздосадован, когда спустя некоторое время поднял голову и заглянул в лицо Лизы, чьи пальцы уже не ласкали его волосы, а лежали на его плечах. Она спала, приоткрыв губы, чуть распухшие от его поцелуев. И снова в его голове проснулась та назойливая мысль, что неприятно звенела фоном на протяжении их недавнего диалога. Тогда, в первые минуты, Александр решил, что девушка пьяна — уж слишком сбивчивой была ее речь и странен блеск глаз. Но после почему-то поверил в искренность слов Лизы, в ее раскаяние, и настолько потерял голову от смеси невинности и греха во всем ее облике… Или это долгое воздержание взяло верх? Забылись мысли и о тщательно расставленной ловушке, и о возможной благодарности за предложенную помощь. И даже злость на то, что Лиза, собираясь стать женой старика, решила оставить себе приятные воспоминания для будущей жизни в браке.

А теперь понимал, что причиной ее странного и безрассудного поведения был дурман лауданума. И неприятно царапнуло горечью в душе от этой догадки.

Когда Лиза зябко повела плечами, Александр нащупал на полу небрежно брошенный некогда халат и бережно накрыл ее обнаженное тело. И снова все мысли вон из головы при взгляде на это лицо, при прикосновении к этому хрупкому телу…

Поленья в камине догорали, медленно таяли свечи, впуская в комнату полумрак, постепенно выползающий тенями из углов. А Александр все смотрел и смотрел на легкое движение ресниц, на мерно вздымающуюся грудь и чуть приоткрытые губы, не в силах выпустить Лизу из рук и даже переменить позу, несмотря на то, что от неудобного положения уже неприятно покалывало в затекшей руке. Только, когда часы на каминной полке мелодично пробили два раза, напоминая о быстротечности ночи, он решительно поднялся с кушетки. Сон Лизы был настолько глубок, что она при этом только удобнее устроилась на освободившемся пространстве.

Ранее Александру приходилось только сбрасывать одежды с женского тела, а никак не облачать девицу, выполняя роль горничной. Тем более девицу, которая нисколько не помогала ему справиться с рукавами и лентами, а безмятежно спала, одурманенная сонными каплями. Он даже нечаянно порвал кружево сорочки и слишком сильно дернул ленту, пытаясь завязать капот, а потому был только рад, что Лиза не слышит тех слов, что иногда срывались с его губ.

Когда Дмитриевский нес Лизу в ее покои, дом спал. Тишину ночи лишь изредка прерывали удары ветра в оконные стекла. Только однажды, когда он миновал длинный коридор в гостевую половину, ему послышался какой-то шум у подъезда. Но торопясь вернуть Лизу в постель, Александр не стал подходить к окнам. А вот горничная, прислуживающая гостьям Заозерного, не спала и тут же распахнула дверь, едва он тронул дверную ручку. Залаял звонко щенок, спрыгнув с постели навстречу нежданному визитеру, и Ирина, разгадав значение властного взгляда барина, быстро подхватила Бигошу на руки. Она сжала щенку челюсти, чтобы Александр, устроив девушку в постели, мог уйти незамеченным из комнаты. И когда он медленно закрывал дверь покоев и долго стоял, то сжимая, то снова разжимая дверную ручку, ему действительно казалось, что ни одна душа, кроме горничной, не знает о том, что он был там, где ему быть вовсе не должно.

Уходя прочь по еле освещенному коридору, Дмитриевский не знал, что сейчас, в этой ночной тишине, кто-то неотрывно смотрит ему вслед. И взгляд этот горит такой яростью, что она буквально пропитывает воздух вокруг.

Когда шаги Александра стихли, к двери метнулась тень, и мужская рука легла на дверную ручку. До безумия хотелось распахнуть эту дверь и перешагнуть порог. А потом заключить свои объятия ту, что сейчас была там, в комнатах, и увезти прочь из Заозерного, как он и планировал сделать этой ночью.

Решение пришло неожиданно минувшим днем, когда он в который раз мысленно повторял слова, переданные через верного ему человека — из тех самых уст, что едва ли могли солгать или слукавить, он знал это как никто.

«…Тем, кого любопытство томит, кому же мое сердце отдано, скажи… Разве может прельстить легкий игривый ветерок или теплый спокойный ветер, когда так и манит к себе буйный вихрь, способный все согнуть на своем пути и подчинить своей воле?..»

Все верно. Что он и кто он, особенно ныне, в сравнении с влиятельным и благородным графом Дмитриевским? Но не только извечное понимание разницы в положении, состоянии, душевных качествах, наконец, терзало его душу. Еще тогда, в имении, когда наблюдал за Александром и своей bien-aimée, он остро почувствовал, что Лиза явно склонялась к тому, как и все остальные женские особы любого возраста и положения. И видит бог, он сам сделал все, чтобы так случилось.

Он сидел тогда в темной комнате на станции, где остановился проездом в ожидании лошадей. Или в ожидании чего-то иного? Не в силах заставить себя сесть в сани и продолжить свой путь подальше от Заозерного. И от нее, от Лизы… Под удивленные косые взгляды смотрителя он пропустил уже несколько почтовых, а под конец второго дня и вовсе перестал выходить из комнаты, предпочитая одиночество и темноту. Даже огня себе не велел приносить.

Он то бросался в постель и зарывался в твердую подушку лицом, то вскакивал и начинал ходить по комнате из угла в угол. И пытался думать не о Лизе, а о том, кто был ему дорог не меньше. О том, кто владел его душой и его помыслами. О своем отце.

Он снова и снова воскрешал в памяти частые разговоры с ним, моменты родительской ласки. С самого раннего детства отец был для него средоточием мира, образчиком поведения, кумиром. Удивительно привлекательной наружности, благородной стати и острого ума мужчина, его отец был любим многими, кто знал его. Единственное, чего не хватало ему, что было предметом его несбыточных мечтаний и приступов частой меланхолии — владения и титул Дмитриевских. О, это было бы действительно венцом для его отца! Получить то, что должно быть его, а не старого, выжившего из ума Николая Дмитриевского, покойного отца нынешнего графа.

— Подумать только — потомок славного рода воинов роется в земле, сродни холопу! — каждый раз, когда отец думал о Заозерном, тут же вспоминал об оранжереях и их владельце. — Достойно ли сие фамилии? Никогда! Никогда! Можно ли было помыслить, что цветочки будут заботить графа Дмитриевского более всего остального? Отличился ли он в войне с французами? Нет! Он предпочел отсидеться за спинами тех, кто проливал кровь во имя Отчизны! Нет, и не смей возражать мне! Откуп дать — не то же самое, что под пули встать! Истинный Дмитриевский жизнь отдаст за царя и за землю свою.

Так говорил ему отец, когда он, будучи подростком, сидел в маленьком кабинете после домашних уроков. Словами о чести рода и славе имени неизменно заканчивались занятия еще с довоенной поры. Наверное, именно потому, они навсегда запечатлелись в его памяти и вошли в сердце, заменяя в том все иные чувства.

Он тогда смотрел на отца, раненного в битве при Малоярославце, с которой тот буквально чудом вернулся живым. Смотрел и чувствовал слепящую ненависть к тому, кто пренебрег своим долгом, откупился от защиты Отечества на поле брани, кто был недостоин носить титул Дмитриевских, в отличие от его отца, героя и инвалида войны.

А спустя время в речах отца к имени Николая Дмитриевского присоединились и имена его сыновей. Старшего клеймили за недостаточное усердие в учебе и на службе (впоследствии — за распутство, бретерство и явное пренебрежение честью), младшего — за слабоволие, застенчивость и увлечение садоводством подобно Дмитриевскому-старшему.

— Наша кровь, — говорил ему отец, сжимая плечи и глядя прямо в глаза. — Только наша кровь достойна быть во главе рода. Наша! Ты по достоинствам своим для титула боле гож! Твоим титул быть должен. И остальное тоже. Я знаю — так быть должно. И только так!

В пятнадцать лет он впервые задумался о том, что слова отца должны стать пророческими. В семнадцать твердо решил, что так и будет. Впоследствии юношеская решимость превратилась в четко поставленные цели, к которым он шел каждый год. Медленно, но верно. Особенно после смерти отца, которого окончательно задушила болезнь после ранения в легкое.

Тогда и родился план, который должен был привести его к осуществлению задуманного. Ему действительно казалось, что само Небо благоволит ему. Или преисподняя, куда он непременно угодит после окончания своего жизненного пути за все грехи свои, тяжелыми гирями висящие на ногах. Постепенно вырисовывались детали, находились ключевые звенья цепи, которую он создавал, чтобы опутать ею Александра, ставшего к тому времени главой рода Дмитриевских. И даже та самая встреча на одном из вечеров казалась тогда знаком расположения высших сил к его замыслу. А потом его сердце словно насадили на крючок, который с каждым днем входил все глубже и глубже, раздирая рану. И он сам дергал за этот крючок, причиняя себе немыслимые муки. А еще в унисон с кровоточащим сердцем вдруг заговорила давно спрятанная в темных глубинах совесть…

Он знал, что так случится. Знал еще до того, как вдруг принял решение вернуться в Заозерное и увезти Лизу, чтобы обвенчаться с ней в первой же церкви, как когда-то она предлагала ему. Не потому ли так торопил запрягать сани и щедро сыпал целковыми, когда вдруг заартачился ездовой, говоря, что надвигается непогода, а «живот свой дорог покуда»? Наконец выехали со станции, гоня лошадей к темнеющей линии горизонта, и у него немного отлегло от сердца. Казалось тогда, что он успеет, что еще не упущен тот самый миг, после которого нет возврата. И он закрыл глаза, пряча лицо в высоком вороте от бьющего в лицо ледяного снега, и думал о Лизе, воскрешая в памяти ее милый образ, ее голос и нежность ее рук.

А еще представлял картины из будущей жизни… О, какими же благостными были те грезы: и яблоневый сад, и чаепития за круглым столом с кружевной скатертью, и трое детей, мал мала меньше! И она, склонившая голову ему на плечо… В ней, только в ней было его благословение на иную жизнь. Без ненависти и злости на судьбу. Без притворства и лжи. Без коварства замыслов и жестокости к тем, кто попал к нему силок. Его маленькая Лиза, его душа, его bien-aimée…

Метель закружила его сани, когда погас дневной свет, и на землю опустились сумерки. Когда он был всего в нескольких верстах от Заозерного, планируя ступить в усадебный дом до того, как лакеи погасят основной свет в комнатах. Метель сбила его с пути и, явно насмехаясь, стала водить вокруг имения. Она с силой била его ледяной крупой, свистела в ушах, обманывала мороком, зовя голосом Лизы из сгустившейся темноты. Метель стала виновницей того, что он опоздал. И тот самый миг был упущен…

Это после он станет уверять себя, что все еще возможно, будет обманывать себя во всем. И позволять себя обманывать. А нынче стоит, растерянный, прислонившись лбом к двери, и в нерешительности гладит пальцами дверную ручку. Она была там, за этой дверью. Уже не его bien-aimée, он знал это, чувствовал сердцем, хотя разум до сих пор отказывался понимать. Его будущее обратилось в прах этой ночью. Рассыпалось снежной крупой все: и яблоневый сад, и круглый стол под кружевом скатерти, и силуэты детей. И только метель была сейчас в его сердце, неприятно холодя грудь, а еще — на его лице, тая на щеках маленькими горячими каплями, казалось, прожигая кожу насквозь.

Он сам не помнил, как вышел из дома, как сел в сани и уехал прочь из Заозерного. И уж тем более не помнил, как оказался на озере, где еще недавно стояли Масленичные балаганы. Где еще виднелись темные позабытые остовы деревянных горок и лотков, которые завтра разберут на доски, а ветер гонял обрывки разноцветных лент. Шел, не понимая, куда и зачем, с трудом переставляя ноги, будто старик. Добившись своей цели, насмешница-метель улеглась, и только звезды были свидетелями его странной прогулки. Да еще люди за спиной, кричавшие ему что-то вслед.

«Оставьте меня! — хотелось крикнуть в ответ. — Оставьте, ибо так должно!» Но он промолчал и смело шагнул туда, куда так и тянуло сейчас, словно на поводу, где его встретил лед угрожающим треском, таким оглушительным в тишине звездной ночи. На короткий миг он замер на месте, будто еще раздумывая, нагнулся и обтер горячее лицо снегом, а потом все-таки сделал последний роковой шаг вперед, невзирая на крики ямщика.

Тьма, разверзшаяся под его ногами и милостиво принявшая в свои объятия, была обжигающе холодной. У него в тот же миг свело ноги, а после и руки, когда лед сломался еще больше, позволяя воде вцепиться в свою жертву всеми силами, чтобы утянуть в свои глубины. Желал ли он умереть? Эта мысль даже не приходила ему в голову. Просто нужно было хоть как-то унять тот огонь, в который превратился холод в его груди, выжигая в нем все с такой болью, что хотелось запрокинуть голову и по-волчьи завыть в черное небо.

Холод ледяной воды медленно обволакивал, обещая блаженное забытье. И он закрыл глаза, усилием воли удержав себя от того, чтобы схватиться за края образовавшейся полыньи и не уйти под толщу, из которой уже не будет возврата. Куда все настойчивее тянули его полы пальто на меху, вмиг отяжелевшие от влаги.

А потом вдруг в его угасающем сознании мелькнуло ее лицо, и он, дернувшись, начал сопротивляться изо всех сил. «Нет, я не дамся! Не дамся! Не позволю! Не дамся!» — повторял он зло, сам не понимая, к кому обращается — к воде, неумолимо тянувшей его под лед, судьбе, которая в очередной раз обернулась против него, или к кому-то другому. Он хватался за лед, в отчаянии обламывая его края, царапал пальцами, пытаясь ухватиться и задержаться на поверхности хотя бы на миг.

Он бился за нее. Ту, что видел в тот миг перед глазами. Ту, что никак не мог оставить нынче одну…

И тут какая-то сила ухватила его со спины и выдернула из воды, протащив по льду. Вначале, правда, не удалось, и он больно ударился спиной, ломая края полыньи. Но спустя какое-то время он уже ехал по холодной тверди, с облегчением понимая, что спасен от темного омута, что едва не поглотил его.

— Барин! Дорогой ты мой! Барин! — склонилось над ним знакомое лицо дядьки, ходившего за ним с пеленок. — Что же ты, барин? Я ж кричал тебе, что там разлом впереди! Ямщик кричал! Куда тебя понесло-то?

Дядька еще долго причитал над ним, пока вез его в санях, закутав в собственный тулуп, который сбросил еще там, на озере. Прижимал к себе, как мать прижимает несмышленое дитя, пытаясь скрыть от мороза влажные волосы под краем овчины. Отчитывал за оплошность и безрассудство нынешней ночью, начиная с выезда в непогоду со станции.

А он только смотрел на звезды в постепенно светлеющем небе и видел вместо них дом с высокой кованой оградой, в окне которого за кружевной занавесью угадывался девичий силуэт. И сердце глухо колотилось в груди в ожидании, когда отведет эту занавесь в сторону тонкая рука, и он увидит свою bien-aimée. Взгляд ее прекрасных голубых глаз обожжет до самого нутра и заставит вспомнить, что у него все еще бьется сердце в груди, что оно все еще живо…

Глава 19

Лиза медленно открыла глаза, наконец-то выплывая из топкой трясины глубокого сна. Через щель в неплотно задернутых портьерах в комнату вовсю пробивались солнечные лучи, и в потоке света лениво кружились крошечные пылинки. Где-то игриво рычал Бигоша. Верно, вновь утащил одну из туфель мадам и в эту минуту с наслаждением грыз ее, разрывая тонкий шелк острыми зубами. В соседней комнате неспешно ходили, что-то напевая, но так тихо, что слов было не разобрать.

«Ирина», — узнала по голосу Лиза, с явным усилием удерживая веки открытыми. Девушка резко села в постели, понимая, что если хотя бы на минуту закроет глаза, то снова станет пленницей сладкой, безмятежной дремы, как уже было несколько раз за утро. Это движение отдалось легкой тянущей болью внизу живота, и Лиза озадаченно нахмурилась. А потом вспыхнула огнем стыда, когда в голове одна за другой стали всплывать картинки, вызывая в ней странный ответный трепет.

Обнаженная кожа под губами. Властные мужские руки на ее теле. Темные густые волосы под ее пальцами. Черные, как глубокий омут, глаза внимательно вглядываются в ее лицо.

Это, должно быть, сон. Как тогда, несколько дней назад. Это непременно должен быть сон! Ведь в то утро она тоже проснулась с томлением в душе и какой-то странной тяжестью внизу живота. «Вроде бы все то же, а вроде и нет», — подумала Лиза, откинув одеяло.

У нее всегда был беспокойный сон — за ночь сбивала простыни, а подол ночной сорочки, к ее стыду, задирался едва ли не до ушей. Вот и сейчас ноги и бедра были обнажены, и на светлой коже виднелись небольшие смазанные темные пятнышки. Нет, это вовсе не ежемесячные недомогания, если расчеты Лизы были верны. И тогда это означало только одно…

«Не думать, не думать, не думать…» — как заведенная механическая кукла, мысленно повторяла Лиза, пока шла от постели к туалетному столику, пока наливала воды в фарфоровый тазик, пока отжимала яростно тряпицу от лишней влаги. Ей казалось, что если она сотрет с кожи это явное свидетельство реальности прошлой ночи, то и все остальное так же легко исчезнет. Ни памяти, ни мыслей, ни последствий… И никто не узнает.

Последнее желание в ту же минуту отпало за ненадобностью, потому что Лиза встретилась взглядом с Ириной. Горничная, видимо, уже некоторое время стояла в дверях и молча наблюдала, как она со злостью трет тряпицей кожу бедра. Лиза мгновенно покраснела, выдавая себя с головой.

— Вас спрашивала барыня, — тихо проговорила Ирина, забирая тряпицу из Лизиных рук, чтобы помочь ей. — Велела позвать вас тотчас же, как пробудитесь. А коли не подниметесь с постели до сумерек, силой будить.

— До сумерек? — удивленно переспросила Лиза.

— Так уж отобедали давно, барышня. Скоро к чаю звонить будут, — ответила Ирина, аккуратно вытирая кожу девушки сухим полотном. А потом взглянула вопросительно, словно пытаясь разгадать по лицу Лизы, верно ли она поступила. — Я барыне ни полсловечка о том, что ночью было нынешней, не сказала. Коли решите сказать, говорите. Коли прикажете слова ваши подтвердить, и тут я с вами. Хотя барин…

— Барин?.. — смущенно отводя взгляд в сторону, спросила Лиза, делая вид, что разглаживает опущенный после омовения подол сорочки. Явно вынуждая Ирину продолжить, что та и сделала нехотя.

— Хотя барин молчать велел обо всем, когда ночью сюда вас принес.

Разве ж она не знала этого? Разве он сам не сказал ей вчера, что не намерен нести ответственность за то, что может произойти, перекладывая всю тяжесть поступка только на ее плечи? Все честно. Это было только ее решение — перешагнуть ту самую грань, после которой не было ничего, кроме пустоты. Тогда отчего же так больно сейчас? И так хочется плакать…

Лиза словно наяву услышала свой шепот, который так и остался безответным в те мгновения, когда отступило прочь настоящее и забылось мучительное прошлое. Жалела ли она о тех нежданно для нее самой вырвавшихся словах? Нет, отчего-то не жалела. Как не было сожалений и о том, что произошло ночью. Лишь горечь от разбитой надежды на то, что все могло быть иначе, что то, что она чувствовала и тогда, и сейчас хотя бы на малую толику было взаимным. И видит бог, ей до безумия этого хотелось! И сила этих незнакомых ей ранее чувств пугала.

— Lisette, venez me voir![191] — раздался вдруг властный голос из соседней комнаты, и Лиза испуганно посмотрела на Ирину. — Я слышу, что вы поднялись с постели… venez me voir!

— Мадам здесь? — шепотом спросила Лиза у Ирины. — Я полагала, она внизу…

Ответить горничной помешал приказ, прозвучавший уже громче и настойчивее, чем минуту назад, и Лизе пришлось подчиниться, несмотря на то, что Ирина вдруг попыталась зачем-то остановить ее, ухватившись за рукав сорочки.

Софья Петровна, уже облаченная в платье к ужину, полулежала на кушетке возле окна. Она занималась починкой кружевного воротничка и тут же отложила его в сторону, едва Лиза ступила на порог ее спальни.

— Venez près de moi[192], — проговорила мадам, когда Лиза в дверях опустилась на колени и стала ласкать бросившегося к ней из угла комнаты щенка. Бигоша даже забыл про свою добычу, шелковую туфлю мадам, и теперь восторженно прыгал вокруг хозяйки, так и норовя лизнуть ее в нос.

— Laissez votre toutou[193], — раздраженно сказала Софья Петровна, устав ждать, пока Лиза наиграется со своей живой игрушкой.

Девушка же будто нарочно медлила, делая вид, что увлечена щенком, и подчинилась только в ответ на требовательное:

— Allons![194]

Некоторое время они внимательно смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь прочитать мысли. Первой сдалась мадам, устало откинувшись на спинку кушетки и комкая растерянно кружево воротничка, совсем не заботясь о том, что может порвать то, что еще недавно так заботливо чинила.

— Каков подлец! — прошептала она, кусая губы. — Каков мерзавец… ни чести, ни благородства за сиятельным видом! А ведь даже не подумаешь, глядя на него нынче… Каков подлец!

Злость так и крутила Софью Петровну с того самого мгновения, как пришло оглушительное по своей силе осознание происшедшего. Ее цепкие глаза тут же подметили наружные швы сорочки, в которой Лиза прошлым вечером заходила пожелать ей покойной ночи. И порванное кружево, державшееся на честном слове у самого ворота. А еще в глазах Лизы появилось что-то новое, что без слов подсказало Софье Петровне — случилось нечто, переменившее саму сущность девушки. Слабый румянец на ее щеках, то, как она смущенно и нервно сжимала пальцы, досказали остальное.

А потом захлестнула ярость. Такая острая, что Софья Петровна стала задыхаться. Как можно было после всего, что случилось ночью, без тени малейшей тревоги или смятения обсуждать погоду за окном? Да еще ввернуть слова о том, что дороги при таком солнце быстро просохнут, а значит, путь Вдовиных из Заозерного будет легким. Вот потому и не удержались на губах злые слова в адрес Дмитриевского, в ответ на которые вдруг встрепенулась Лиза, поначалу поникшая под ее взглядом.

— Нет-нет! — она так яростно бросилась на защиту своего обидчика, что Софья Петровна даже растерялась на миг. — Нет, он не таков! Вы думаете, это он… а это я! Я! Меня и бейте злыми словами. Не его… не его! Это ведь я пошла… я сказала…

— Вы? — мадам грустно улыбнулась, понимая, что ситуация с каждым мгновением становится все непригляднее. Значит, эта la ingénuee сама стала основной виновницей всего. Значит, граф не соблазнил, прельстившись ее юной прелестью да схожестью с супругой-покойницей, а лишь взял то, что так щедро ему предложили.

— Разве не того вы ждали от меня? — зло бросила Лиза. В голосе ее ясно слышались слезы, потому мадам поспешила смягчиться:

— Помилуйте. Да, я ждала от вас и от него некоего сближения, но разве ж такого?.. Моя милая, вы совершили досадную промашку, скажу вам прямо. Одно дело, когда мужчина добивается вас, совсем же иное — когда вы сами… — и осеклась, понимая, что сыплет сейчас соль на кровоточащие раны. Вспомнила, как когда-то сама совершала ошибки, следуя тому же зову, что толкнул Лизу на роковой для девицы шаг, и что понуждал защищать своего невольного обидчика перед всем миром.

— Простите мне мою резкость, — мадам протянула Лизе руку, прося этим жестом присесть ее подле себя. Но девушка даже не шевельнулась, и Софья Петровна не могла не огорчиться, что еще недавнее чувство близости и расположения меж ними, судя по всему, сошло на нет. — Быть может, я увлеклась навязанной мне ролью, meine Mädchen, но я не могу не думать о вашей судьбе. Нынче, когда обстоятельства таковы. Я понимаю, отчего вы пошли на этот шаг. Думаете, не понимаю? Я ведь тоже была молода и тоже безрассудно увлекалась… Я знаю, каково это, когда голос сердца заглушает разум. И знаю, к чему это приводит. Оттого и тревожусь за вас.

— Не надобно, — Лиза покачала головой, упрямо поджимая губы. — Я сама так решила. И не жалею… и его не виню. Даже за то, что он вот так… Я буду даже рада, ежели не случится…

— O, meine Mädchen, вы так наивны и так глупы той самой глупостью юности, — горько заметила Софья Петровна. — Будете рады, что Дмитриевский проявит себя подлецом? Sehr gut! И что тогда? Что вы можете предложить вашему bien-aimé[195], если граф не поведет вас под венец? Получая имя Дмитриевского через его постель (оставим чувствительность и приличия!), вы теряли самое драгоценное, что только есть у женщины для любимого мужчины, но приносили ему богатства и земли графа взамен. Что вы ему дадите, если Дмитриевский откажется от вас?

— Я вас прошу!.. прошу! — не выдержав, прервала ее Лиза, и мадам заметила, как та дрожит, словно в ознобе.

Сейчас девушка казалась слабым, беззащитным ребенком, и Софья Петровна почувствовала неожиданное желание приласкать ее, развеять все тревоги, стереть слезы с этого ангельского личика.

Неужто Дмитриевский способен предать этот образчик очарования юности? Неужто дерзнет? Нет, Софья Петровна не позволит! И не только потому, что заставить его поступить согласно правилам чести — отвечает ее собственным устремлениям. Не позволит она, чтобы этот дивный цветок был безжалостно смят порывом мужской страсти. Чтобы Лиза загубила свою жизнь, как она сама когда-то едва не загубила, после единственного свидания по зову сердца.

К счастью, Софье Петровне тогда попался легковерный сын мелкопоместного дворянина из Калужской губернии, который поверил в «искреннюю» любовь юной актрисы из Митавы и увез ее прочь от толков и неминуемого грехопадения. И пусть за ее спиной судачили о бегстве из родительского дома, пусть проклял отец, антрепренер небольшой театральной труппы, которой пришлось покинуть город после того, как пожаром пролетел по гостиным слух о внезапном отъезде «бесстыдницы». Софье Петровне все же удалось встать на ноги и отойти от той пропасти, в которую едва не сбросила ее безрассудная страсть к усатому щеголю в уланском мундире. Но Лиза… едва ли Лиза, этот, по сути, еще наивный ребенок, обладает качествами, присущими провинциальной актрисе. Нет, без помощи ей не встать, особенно, когда рядом нет того, на кого можно опереться, как сделала это в юности Софья Петровна.

«Нет, ну каков все-таки подлец, — возмущенно размышляла позднее она, оставшись одна в тишине своих покоев. — Неужто откажется?..» К тому все и шло, судя по его привычно отстраненно-учтивому виду. И эта фраза про отъезд… Словно упреждение возможного хода, словно открытое обозначение своей позиции. Но разве ж возможно, чтобы она так ошиблась?

От всех этих мыслей у Софьи Петровны даже голова разболелась. Она все пыталась понять, как могла не распознать истинной натуры Дмитриевского, поддавшись тому, что изредка наблюдала в его глазах и поведении, да и что уж греха таить — его мужскому очарованию. Все думала, какой ход следует сделать ей, как опекунше этой несчастной невинной девушки, которая сама не понимала, куда ее тянет глупое сердце.

К вечернему часу, когда собирались на заведенную в доме по английскому обычаю чайную трапезу (покойный граф был заядлый англоман, а его сын не стал менять привычного уклада), Софье Петровне показалось, что она нашла выход. Кликнув Ирину, женщина велела собирать барышню к чаю, невзирая на любые отговорки.

— Матушкин приказ, а его едва ли можно ослушаться, — сурово поджав губы, говорила Софья Петровна. А после кратко изложила то, что требовалось от Ирины.

Горничная в ответ только кивала, сложив руки под передником. Зная обо всем, что случилось ночью, она без особого труда разгадала замысел барыни.

Софью Петровну унесли из покоев крепкие лакеи. А Ирина поспешила в комнату Лизы. Она подняла с постели спрятавшуюся под одеялом барышню, принесла обжигающе ледяной воды для умывания и настояла, чтобы та вымыла лицо. А затем помогла ей облачиться в выбранное барыней платье и, усадив перед зеркалом, стала прибирать ее волосы.

Лиза покорно подчинялась всем указаниям с таким отрешенным видом, что у Ирины от жалости сжималось сердце. О, как же ей хотелось, чтобы барышня стала прежней — с задорным огоньком в глазах да с румянцем на щеках, а не этой бледной тенью той прелестной, жизнерадостной девицы! Как же хотелось склониться к ее уху и шепнуть, что все тревоги, которые морщинками легли на высоком лбу Лизы, абсолютно беспочвенны. Что хозяин и сам уже дрогнул перед очарованием и хрупкостью ее красоты, как о том в последние дни вовсю судачат в черной кухне и людской, опасаясь, впрочем, ушей комердина барина или сурового дворецкого.

Ирина так бы и поступила, но Лизе, погруженной в свои мысли, не хотелось слушать болтовню горничной, и она одним коротким взглядом приказала молчать. В тишине думалось лучше. И девушка надеялась, что в эти последние минуты перед встречей с Александром все же придет то самое верное решение, как ей следует вести себя с ним.

Пока ее собирали к чаю, она все не могла решить, чего именно хотелось ей больше: чтобы то, что сказала мадам было правдой, или наоборот, оказалось только маской, которую носил хозяин этого дома. Да, Лиза сама вчера сказала, что ничего не ждет от него и ничего не просит взамен. Но сейчас, при последних лучах солнца, когда мягкий свет свечей остался в прошлой ночи, она понимала, что лукавила. Ей безумно хотелось, ступив на порог салона, увидеть ту нежность, которая была ночью в его глазах. Чтобы и сегодня вечером, и завтра, и через месяц она горела чарующим светом в его взгляде. Только для нее одной.

Жалела ли она после разговора с мадам о том, что произошло? Жалела ли, что отдала Александру не только свою честь, но и сердце, невольно прошептав то, что запела в голос ее душа прошлой ночью? Лиза прислушивалась к собственным ощущениям и понимала, что не была такой живой с той самой осени, когда, казалось, разрушилась ее жизнь. Теперь она понимала, что означали те возвышенные фразы из сентиментальных романов, которые авторы вкладывали в уста героев. Она бы тоже прожила определенные моменты из прошлой ночи раз за разом, навсегда остановив время…

— Готово, барышня, — вторгся в ее мысли голос Ирины.

Лиза с недоумением взглянула на собственное отражение в зеркале. Белое платье из воздушной кисеи, перехваченное в талии шелковым голубым поясом, того же оттенка ленты в заплетенных косах, замысловато уложенных возле ушей, большие, слегка растерянные глаза — все это придавало ей вид девочки, едва покинувшей детскую.

Хотела ли Лиза предстать перед Александром после вчерашней ночи юной наивной барышней? Определенно, нет. Ей вдруг захотелось, чтобы при взгляде на нее Дмитриевский ощущал вовсе не стыд или сожаление за содеянное. Ей хотелось видеть в его темных глазах восхищение или, на худой конец, холодное равнодушие, но только не жалость. Потому что жалость лишит ее последних сил. И тогда как никогда остро почувствуется то дно, на которое она упала прошлой ночью.

Ирина с явной радостью в глазах поспешила выполнить указания барышни. Платье скромницы было заменено на иное — из переливчатого шелка цвета слоновой кости с вырезом, обнажающим ключицы и часть груди (особенно, когда отпороли широкое кружево по вороту платья). Волосы Ирина убрала в строгий, высокий узел — на большее, увы, не хватало времени. Но эта прическа не только сделала Лизу взрослее. Она придала всему ее облику особенной грациозности и хрупкости. И обнажила шею, по которой так мучительно медленно проводил губами Александр, казалось, еще совсем недавно. Лиза даже покраснела, вспоминая те ощущения, которые вызывали в ней эти прикосновения. И снова почувствовала, как кружится голова от этих столь осязаемых воспоминаний.

Волнение все сильнее охватывало ее, пока она шла в сопровождении лакея к салону, где обитатели Заозерного собирались на чай. Перед дверями в салон ей и вовсе показалось, что она сейчас упадет в обморок при низком звуке голоса Александра, донесшемся до ее ушей. Он там. Всего одно короткое мгновение, и лакеи распахнут перед ней створки. Быть может, пока не поздно развернуться и уйти?

Двери легко распахнулись, открывая взгляду Лизы всю честную компанию, собравшуюся в салоне: Софью Петровну на канапе, к которому был приставлен чайный столик, Пульхерию Александровну в кресле напротив и Александра. Он стоял у камина и задумчиво смотрел в огонь, будто только игра пламени интересовала его в этот момент. Лиза ясно поняла, что мадам Вдовина недовольна, и скорее всего, именно поведением графа и его показным равнодушием к дамам, расположившимся у чайного столика за его спиной. А потом недовольство Софьи Петровны перекинулось на Лизу, когда она цепким взглядом осмотрела девушку с головы до ног. Но не сменилось ли это недовольство восхищением в ту же минуту?.. Лиза не успела разгадать, так как Дмитриевский двинулся вдруг в ее сторону, и она перевела взгляд на него. Пока он шел к ней, так и смотрела, словно заяц на хищника, пытаясь собрать вмиг растекшееся, словно водица от талого снега, мужество и делать вид, что ей безразлично все происходящее.

— Mademoiselle Вдовина, — остановившись в шаге от Лизы, приветствовал ее Александр.

Софья Петровна за его спиной резко выпрямилась, чтобы не пропустить ни слова. В воздухе тяжелым невидимым облаком повисло тревожное ожидание. Одну лишь Пульхерию Александровну, озабоченную тем, что к чаю не поставили графинчик ее любимой настойки, это облако не коснулось.

Лиза не решилась подать ему руки для приветствия. Во-первых, она сама не понимала, следует ли ей это делать, учитывая все обстоятельства. Во-вторых, ей показалось, что Александр и не собирается первым протягивать свою ладонь. В-третьих, у нее вдруг задрожали пальцы, и Лизе безумно не хотелось показывать ему свое волнение. Она желала выглядеть сильной перед ним. Той, которой всегда мечтала быть…

По правилам Лизе полагалось ответить. И она уже собиралась это сделать, незаметно вдохнув воздуха, но Александр не позволил ей сказать и слова.

— Многоуважаемая Софья Петровна, — обратился он, не поворачиваясь при том к мадам Вдовиной, и оттого в этом обращении Лизе почудилась насмешка. — Не позволите ли вы мне переговорить с mademoiselle Вдовиной наедине?

Софья Петровна и Лиза тревожно переглянулись, а Пульхерия Александровна настолько удивилась просьбе племянника, что даже замерла на месте, презабавно приоткрыв рот. Ладони Лизы вмиг вспотели от волнения, и она с трудом подавила желание по-детски вытереть их о платье, тем более под пристальным мужским взглядом, которого сейчас так старательно избегала.

Словно почувствовав пренебрежение в поведении Дмитриевского, Софья Петровна выдержала долгую паузу, вынуждая его повернуться к ней. И когда граф повторил свою просьбу, глядя ей в глаза, а его голос в конце слегка дрогнул, она простила ему и его надменность, и деланное равнодушие.

Он волновался. А это, несомненно, означало, что их маленькая авантюра увенчалась успехом. Софья Петровна еще немного выразительно помолчала, а после милостиво согласилась, напомнив, что, как и положено, будет наблюдать за их разговором через открытые двери.

Ах, если бы Лиза, проходя мимо в соседнюю комнату, хотя бы мельком взглянула на нее! Она определенно сумела бы одним лишь взглядом, придать ей уверенности для этой беседы и подсказать, что дело сделано. Но девушка прошла быстрым и резким шагом, гордо выпрямив спину, словно ей было не по нутру то, что ожидало ее спустя несколько мгновений. И это вдруг насторожило Софью Петровну, заставляя ее сердце испуганно сжаться. Она видела, как серьезна и печальна Лиза, ставшая к ней лицом в соседней комнате прямо перед Дмитриевским, как сжимает губы в тонкую линию и как уходит от взгляда своего vis-a-vis. И с каждым мгновением огонь торжества в глазах мадам Вдовиной медленно угасал. Пусть она плохо слышала слова, которые произносил граф, но ясно видела даже с этого расстояния, какое смятение царит в душе Лизы, этого несчастного создания брошенного в самое средоточие борьбы света и тьмы.

А Лиза действительно словно балансировала на бревне над глубоким оврагом, мучительно раздумывая в какую сторону ей следует ступить быстрыми шажками. Она знала, она поняла тотчас же при просьбе Александра, о чем он заговорит, уведя ее от посторонних ушей из салона. И ее бедное сердце разрывалось сейчас на части. Ведь оно буквально подпрыгнуло в груди при первых же его словах, произнесенных ровно и неторопливо, а потом замерло от ужаса, понимая, какое будущее эти слова повлекут за собой.

— Лизавета Петровна, — показалось ли ей, или голос Александра несколько смягчился, когда он произнес ее имя. — Лизавета Петровна, я не привык говорить множество слов. Потому надеюсь, вы простите мне мою краткость. Я был бы самым наисчастливейшим человеком на свете, если бы вы ответили согласием на мою просьбу. А суть сей просьбы такова: Лизавета Петровна, я прошу вас оказать мне честь и доставить счастие стать моей женой.

Вот они, те самые слова, ради которых Лиза приехала в Заозерное, ради которых заморозила в себе совесть, позабыла о чести. Но разве сумела она заморозить сердце, метавшееся в груди, не зная, что подсказать для ответа, которого напряженно ждал Александр? Сердцу было отчего-то не до причин, заставивших его произнести эти самые слова. Бедное, оно лишь с восторгом замирало при мысли о тех днях, что ожидают впереди. Что может быть слаще того, чтобы быть рядом с этим мужчиной и днями, и ночами?.. И что может быть ужаснее, чем стать той, кто приведет его к гибели, к самому краю?..

Но она должна ответить согласием. Ради Николеньки, который где-то у незнакомых ей людей с нетерпением ждет встречи «с милой сестрицей», как пишет в каждом послании. И ради сына Софьи Петровны, что застыла сейчас на канапе, напряженно глядя на нее в открытые двери. Она должна ответить…

Но сейчас Лиза так остро ощущала близость Александра, пусть он и стоял на расстоянии вытянутой руки. Она чувствовала его, как никогда и никого до этого мгновения. Словно прошлой ночью он настолько проник в нее, что она стала его частью. Или он ее. И Лиза сама не понимала, как ей поступить. Бешеный перестук сердца грохотом отдавался в ушах. Вспоминалась алая кровь под собственными пальцами, что текла по его лицу. И пусть ее убеждали, что это была настойка, она-то знала правду.

Именно поэтому, разбивая собственное сердце и чаяния мадам, стиснувшей до боли в костяшках пальцев подлокотник, Лиза медленно покачала головой. Тяжелым камнем в тишине комнаты упали слова, произнесенные сдавленным шепотом:

— Мне очень жаль… — Лиза сама не понимала к кому обращается: к Александру или к Софье Петровне, сдавленно вскрикнувшей, увидев, как Лиза отрицательно качает головой.

— Мне очень жаль, — повторила снова, теперь уже старательно отводя взгляд и от потрясенного лица мадам. Глядя на миниатюру, висящую на стене комнаты, и не видя ее в этот момент. Буря слез медленно зарождалась внутри нее, грозя смести все на своем пути, даже остатки гордости. Потому до безумия хотелось сейчас же сорваться с места и уйти, чтобы скрыть свое горе от чужих глаз. — А теперь, прошу вас, позвольте…

— Взгляните на меня, — неожиданно приказал Александр, и Лиза испуганно перевела взгляд. Но не на него, а на Софью Петровну, словно та могла ей чем-то помочь.

— Взгляните на меня, — повторил он, а потом вдруг протянул руку за спину и с громким звуком, перепугавшим Лизу, резко захлопнул створки дверей. Но еще больше она испугалась того, что видела сейчас в его глазах. И что напомнило ей все слова о жестокости человека, стоявшего напротив нее.

Он был зол. Она без труда читала это в его взгляде, хотя на его лице по-прежнему не дернулся ни один мускул.

— Лизавета… — голос был таким вкрадчиво мягким, напоминающим о том Александре, который с такой нежностью ласкал ее прошлой ночью, что решимость Лизы дала первую трещину. И она поспешно заговорила, стараясь не дать ему вновь очаровать себя и не поддаться невероятному по силе желанию уступить.

— Что вы делаете? Зачем затворили? Вы же знаете, так нельзя! Прошлой ночью вы сами сказали, что не имеете ни малейшего намерения… я вас прошу… не стоит… не надобно принимать решений… вы же сами сказали, и я вам поверила! — почти вскричала она под конец своей сбивчивой речи.

— Я передумал, — спокойно проговорил Александр, и Лиза едва не сорвалась в приступе истерического смеха, настолько забавными ей показались его спокойствие и эта фраза. — Я позволю себе повторить свою просьбу. Лизавета Петровна, я прошу вас оказать мне честь и доставить счастие стать моей женой.

Они стояли друг напротив друга, схлестнувшись взглядами в немом поединке. Она видела по его глазам, что он не уступит, что для него отчего-то очень важно получить ее согласие. Но теперь легкий флер очарования тем Александром, которым он был еще недавно, развеялся, помогая ей собраться с силами. Теперь она видела перед собой совсем иного Александра, властного и непримиримого. И хотя ее сердце разрывалось от боли, она все-таки проговорила, запинаясь, словно вколачивая гвозди в гроб того света, которого больше никогда не будет в ее душе:

— Я не могу… Простите меня… я не могу…

Лиза прекрасно помнила по прошлым дням, проведенным подле властной старухи, не терпевшей, когда ей перечили, что личности подобного рода не принимают отказа. Не умеют этого делать. Потому не удивилась, когда Александр снова ринулся в атаку, пытаясь настоять на том, что уже считал решенным делом.

О, видит бог, при других обстоятельствах счастливее особы не было на всем белом свете! И она бы уже давно ответила согласием на предложение, не раздумывая по каким причинам оно было сделано. Но разве могла она сделать это при том мраке, что скрывался в ее душе?

— Раз уж вы завели речь о событиях, которые имели место быть недавно, то должны понимать — их природа едва ли оставляет вам возможность ответить мне отказом, — настаивал Дмитриевский. — Я говорю вам прямо — с играми покончено. Ваша мать спит и видит вас моей супругой и хозяйкой всего, чем я владею. Неужто вы позволите себе разочаровать ее?

Лиза только покачала головой и, вновь бросив короткое «простите меня», обогнула Александра, чтобы не дать слабину перед его напором и наконец-то уйти прочь. Она знала, что ее непременно настигнет Божья кара за все содеянное в последнее время, но разве же думала, что наказание придет через ослепляющее чувство к этому человеку? Невыносимая мука…

И мука эта стала только горше, когда Александр вдруг настиг ее у самой двери. Он словно хищник вцепился пальцами в ее предплечья, не позволяя убежать.

— Стойте! Я вас прошу, стойте! — хрипло прошептал он, и горячее дыхание обожгло ее обнаженную шею. И в тот же миг ноги стали такими мягкими, отказываясь держать, а внутри что-то взметнулось удушающей волной.

— Как отпустить вас, Elise? Как вас отпустить?..

Лизе показалось, что ее сердце остановилось, а мир вокруг замер: затихли звуки, потускнели краски, словно оставляя их наедине. Она стояла в руках Александра ни жива ни мертва, боясь спугнуть его признание. Даже дыхание затаила, наслаждаясь той сладостью, что приносило каждое его слово, и одновременно мучаясь от острой душевной боли.

— Я думал, что все уже решено. Разве может быть иначе? Отчего вы отказываете мне? Потому что я всеми проклят и обречен жить отвергнутым в этих землях? Потому что на мне клеймо государственного преступника? Но разве титул и мои владения не могут быть достойной наградой взамен возможности блистать в свете? Вашей матери вовсе безразличны мои грехи… Ведь она вынудила вас? А вы боитесь меня… как тогда, в первые дни. Потому и отказываете, верно? Вам вовсе не надобен такой супруг. Вы меня боитесь. Настолько, что даже потеря чести не столь страшна, как будущность подле меня. Разум взял волю над вашими слабостями? Едва ли… страх передо мной затмил и его. Как вы тогда говорили мне на охоте? Я жестокосерден. Я безнравственен. Я презрел долг дворянина и предал честь рода. Истинное чудовище, запертое в имении, верно? И вы боитесь меня…

— Вы же знаете, это не так! Вы ведь все прекрасно знаете! — В этот момент помимо воли голос Лизы вдруг выдал все, что она так тщательно скрывала от него, пряча взгляд. И тогда она закрыла лицо руками, чтобы не видеть его лица. И не выдать себя уже целиком, показывая, как сияют сейчас от счастья ее глаза. А еще — скрыть подступившие слезы от грустной смеси горечи и нежности в его голосе.

— Меня должно бояться девице, вы правы. Я именно таков, каковым вы меня увидели. Все истина. До последнего слова. Я жесток, непримирим с тем, что мне наперекор. Я презираю людей из-за множества их пороков и недостатков. Из-за лицемерия, которым с давних пор был окружен. Но все-таки…

Лиза не могла видеть, скорее почувствовала, когда Александр обошел ее в одном движении и встал напротив, положив свои ладони на кисти ее рук, по-прежнему прижатые к лицу.

— Я понял это сразу же, как увидел вас, сидящей на дороге, там, подле отъезжего поля. Словно почувствовал, что вы неспроста появились в моей жизни. Но долгое время не желал верить этому чувству, уверяя себя, что все лишь оттого, что все кругом твердят про сходство внешнее. Вы говорили, что боитесь меня, а я сам боялся того, что просыпалось в моей душе, когда вы рядом. Боялся, потому что знал, что это навсегда переменит мою прошлую жизнь. А вчера… когда вы говорили про крылья… я понял, что более не хочу прежней жизни. Что мне нравится то, что возникает внутри, когда я только слышу ваш голос или шелест платья. Нравится держать вас в своих руках и слышать, как вы шепчете мое имя.

Лиза почувствовала, как невольно заливается краской при воспоминании об обстоятельствах, когда он мог слышать этот шепот. Благо, что ее лицо было спрятано в ладонях от его взгляда. И слезы… они уже текли, словно вторя его словам, каждое из которых острой иглой впивалось в ее сердце. Две противоположные эмоции — радость и неудержимое горе — разрывали Лизу сейчас на части, и каждая умоляла дать тот самый верный ответ на его признания.

— Все мои прежние проступки и беды: дуэли, бражничество, бретерство, безрассудная авантюра, которая привела в крепость… все оттого, что жить не хотелось прежде. Только и думал, чтобы все закончилось быстрее — этот бесконечный бег по кругу изо дня в день. В особенности, в последние годы. А нынче… нынче я понял, что живу. Хочу жить, понимаете? И как мне отпустить вас, когда вы стали тем самым огнем, что разогнал мрак вокруг меня? Ваши слова, ваши взгляды, ваши безрассудные и чистые чувства, которые вчера открылись мне. Я успел позабыть, каково это, вот так очертя голову… И совсем забыл, как должно говорить о своих чувствах.

Александр замолчал, и пауза затянулась, сопровождаемая лишь странным шорохом. Заинтригованная этим, Лиза не могла не отнять ладоней от лица и едва сумела сдержать изумление и восторг, когда увидела, что он опустился перед ней на колени. Но и при этой унизительной, должно быть, для его характера позе он сумел остаться хозяином положения. Сначала положил руки ей на талию, удерживая на месте, а после захватил в плен ее ладони, не позволяя снова спрятаться от него.

— Ведь именно так должно предлагать руку, верно? — с легкой усмешкой проговорил Александр, глядя в ее удивленные заплаканные глаза. В его взгляде светилась знакомая ей нежность, и последние бастионы Лизы рухнули с оглушительным треском. — Видите, как быстро вы сумели меня поставить на колени? Вы меня меняете. Вы перевернули мою жизнь. Каждый день я узнаю вас заново, ведь за считанные минуты вы способны превратиться из нежного цветка в неудержимую богиню ярости. Но я готов поклясться чем угодно, что мне это нравится! Elise, я… я… Вы мне нужны. Вы мой свет, которого мне так не хватало все эти годы. Останьтесь подле меня. Я смогу без вас жить, но вот желаю ли? А потому… взгляните на меня, не отводите взор, не сейчас! Elise… Лиза… Лизонька… я не хочу быть без вас. Без вас я погрязну во мраке. Станьте моей женой, и я обещаю вам — ни единой причины не будет у вас, чтобы вы пожалели о своем согласии! Ни единого мига!

— Вы не понимаете… — Лиза пыталась удержаться от того ответа, что так и норовил сорваться с губ. Но Александр уже видел ее слабость и стал медленно подниматься с колен, а потом обхватил руками ее лицо, беря его в плен. — Ничего благостного не будет в этом союзе… только худое…

— Я все решу, — твердо сказал он, глядя в ее глаза. — Вот увидишь, я смогу. Скажи мне только «да»… скажи от сердца, как вчера ночью… скажи, что ты будешь моей женой.

Лиза хотела возразить, она действительно хотела остаться твердой в своем решении отказать ему, и будь что будет. Лишь бы удержать его от первых шагов в сторону пропасти, куда она неминуемо поведет его, едва примет предложение. Но Александр, заглушая Лизин протест, стал медленно сцеловывать слезинки с ее лица, будто стирал один за другим все следы ее горя, а из головы — все мысли о предстоящем будущем. А потом он добрался и до ее губ, где замер на мгновение, едва касаясь своими губами.

— Скажи же!

Разве могла она ответить иное? Когда его глаза, чарующие своим светом, были сейчас так близко. Когда в голове не осталось ни одной мысли, кроме осознания, что он рядом, что он обнимает ее. И что он хочет, чтобы так было всегда.

Но Александр не стал дожидаться, пока Лиза решится, а принялся целовать так, чтобы последние возражения ее рассудка сгорели в обжигающей страсти его поцелуев. И когда в очередной раз он прошептал прямо ей губы: «Скажи!», Лиза покорно ответила «да», ощущая в душе невероятный восторг при виде его просиявшего в тот же миг лица и счастливого смеха, которым он встретил ее согласие.

«Не думать. Только не думать о том, что будет после», — мысленно убеждала себя Лиза, когда Александр снова поцеловал ее, страстно и глубоко, будто запечатывая данное ему слово, и закрыла глаза, когда он легко приподнял ее над полом и закружил.

Она держалась за его плечи, переплетая пальцы, чтобы сделать их объятие еще крепче. Вдыхала запах его кожи и волос. Чувствовала виском, как бьется жилка на его шее. И мечтала о том, чтобы этот момент длился вечно. Крепость его тела. Сила рук, круживших ее. Запах кожи. И легкий дурман, будто от вина.

А думать о том, что рано или поздно на смену опьянению всегда приходит горькое похмелье, Лиза не желала.

«После… Я буду думать обо всем после…»

Глава 20

Кольцо было тяжелым. Ободок из золота венчался крупным камнем небесно-голубого цвета в обрамлении мелких жемчужин. Несмотря на свою строгую красоту, фамильное обручальное кольцо Дмитриевских скорее тяготило Лизу. Быть может, из-за размера камня или потому что служило ей явным напоминанием о паутине лжи и о той пропасти, к которой она с каждым днем все ближе подталкивала Александра. Камень был изумительно красив. Даже сейчас, спустя столько дней, минувших с момента предложения, от его вида у Лизы захватывало дух.

— Вы носите на руке целое состояние, meine Mädchen, — поцокала языком Софья Петровна лишь только они остались наедине в собственных покоях. — Сибирский алмаз[196]! Говорят, они столь редки, а их цена непомерно высока… А ведь есть еще и la parure[197] с тем же камнем! И все это будет вашим! Вашим!

Но Лизу вовсе не волновала стоимость перстня или других драгоценностей, что перейдут ей после свадьбы. Она до сих пор ощущала тепло губ Александра на своих пальцах, которые он еще долго целовал, надев на один из них кольцо с топазом. И словно наяву она видела его взгляд, когда он взглянул после в ее глаза. Только это и волновало Лизу с недавних пор. А еще один-единственный вопрос, на который она не знала ответа.

Всякий раз, когда Лиза оставалась наедине со своими мыслями, разум убеждал ее разорвать пелену безумия этой fiançailles[198]. Но стоило ей оказаться подле Александра, увидеть его взгляд, почувствовать его нежность, жар его поцелуев…

Лиза не сдержала счастливой улыбки, вспоминая эти горячие и настойчивые касания губ и языка, от которых она совершенно теряла волю. Разумеется, следуя строгим правилам, жениха и невесту не оставляли наедине. Мадам Вдовина согласилась, что Александру и Лизе позволительно видеться чаще обычного при условии, что Пульхерия Александровна не спустит с них глаз. Но dame patronesse нерадиво блюла нравственность этих свиданий, неизменно засыпая после рюмки-другой вишневой настойки, о которой не забывал распорядиться заботливый племянник. И тогда Лиза поддавалась безумию, которое снова и снова влекло ее в объятия Дмитриевского, пробуждая в ней неутолимую жажду прикосновений его рук и губ. И пусть они были мимолетны, но их глубина и страсть так горячили кровь. Хотелось раствориться в них полностью… хотелось забыться и забыть.

И Лиза действительно забывала обо всем, когда Александр страстно целовал ее, прижимая к себе. И о лакеях, что могут невольно увидеть их в полуоткрытые двери, и о мирно дремлющей неподалеку Пульхерии Александровне. Она буквально задыхалась от переполнявших ее чувств, когда могла так смело проводить пальцем по скуле и далее вниз по щеке к высокому вороту рубашки, подвязанному шелковым галстуком. Или когда ласкала мягкие волосы, наслаждаясь теми ощущениями, что возникали при этом в кончиках пальцев и где-то внутри ее тела.

В эти моменты реальность отступала прочь, оставляя Лизу в чудесном мороке. И ей казалось, что счастье, от которого так сладко кружилась голова, будет вечным. Как и эта нежность в темных глазах мужчины. И огонь, в котором она, не обжигаясь, горела однажды ночью.

О, этот огонь! Это неукротимое по силе желание, которое Лиза читала в глазах Александра, когда их поцелуи становились все глубже, а объятия все крепче. Сознание собственной власти над ним в эти минуты действовало на Лизу крепче любого хмеля. И тогда она уже сама теснее прижималась к нему, удивляясь тому, что его напор и сила его рук больше ее не пугают. Любовь, проснувшаяся в сердце, совсем заполонила ее, заставила позабыть обо всем и вновь слепо довериться мужчине. И видит бог, в этот раз ей отчего-то не было страшно. И не было ни малейшей толики сомнений, когда она уступала воле Дмитриевского, когда подарила ему собственное сердце. И уже не было страха, когда шептала ему в ухо, едва касаясь того губами:

— Я люблю тебя… я безумно тебя люблю… ты стал всем светом для меня… целым светом…

И Александр, глядя в ее сияющие глаза, обнимал ее тогда еще крепче и целовал, не давая ей больше произнести ни слова. Губы от тех страстных поцелуев предательски распухали, выдавая позднее мадам их очередное своеволие и нарушение приличий.

Пытаясь хотя бы на мгновение забыть об Александре, Лиза распахнула книгу, которую, задумавшись, уже долгое время бесцельно держала в руках. В тишине библиотеки солнце ласково грело кожу ее лица через оконное стекло, играя бликами на камне обручального кольца и отражаясь в каплях, падавших с крыши. Голубое небо под стать топазу было удивительно чистым и светлым. Даже через стекло Лиза различала тонкие трели первых птиц, которые приветствовали весну, смело ступившую в Заозерное. Снег медленно таял, убегал с полей под темноту лесных деревьев и превращался в грязно-коричневую жижу на дорогах. А потому имение нынче было словно отрезано от всего мира, сохраняя мир и покой, воцарившиеся в нем. Весна, приведя с собой распутицу, будто благоволила к Лизе, позволяя ей дольше притворяться даже наедине с собой, и не думать о том, что принесет будущее, когда на Красную горку она выйдет из церкви Заозерного супругой графа Дмитриевского.

А еще Лизе было страшно взглянуть в другие мужские глаза. Ей казалось, что на ее лице без особого труда можно было прочесть, как счастлива она сейчас и как сильно любит. И оттого становилось не по себе всякий раз, когда вспоминала она прежнюю влюбленную Лизу и прежние свои чувства, которые нынче казались совсем иными. То, что поселилось в ее душе теперь, было намного глубже, Лиза знала это. Теперь едва ли обойдется царапиной, зажившей спустя несколько месяцев. В этот раз невозможно будет так легко вырвать любовь из сердца. Как Лиза сможет посмотреть в глаза того, другого, зная, что ныне все иначе, что то, что она когда-то чувствовала к нему, сгорело без остатка вместе с последней преградой, ее девичеством, в ту самую зимнюю ночь?

Из книги на подол платья выпал один из цветов, которые Лиза принесла из оранжереи несколько дней назад и заботливо вложила между страниц. В виде этих тонких нежно-розовых лепестков девушка хотела сохранить дорогие ей моменты. Как и тот, что так отчетливо стоял сейчас перед глазами.

Неделю назад Лиза с Пульхерией Александровной сидели после завтрака в оранжерее и составляли букеты для украшения столовой и салона. Лиза тогда даже обрадовалась этому занятию, ведь Александр уехал верхом еще на рассвете и до сих пор не вернулся. Девушка, конечно, никому бы не призналась в своей досаде на то, что она так долго — целую ночь, утро и уже часть дня — не видела его. Но срезала цветы чересчур резко, совсем не думая, какие хотела бы взять в букеты. И также рассеянно собирала их в вазы, которые по знаку уносил лакей.

Тихонько посапывала Пульхерия Александровна, сложив морщинистые пальцы на животе. С крыши оранжереи звонко капала вода, выбивая песенку весны в глубоких бороздах подле стен дома. Лизе же, справившейся с последним букетом, вскоре наскучило сидеть без дела, и она решила пройтись по дорожкам, чтобы осмотреть знаменитый цветник покойного графа. Тот поразил ее с первых минут — пышным цветением, яркими красками, изумрудной зеленью на фоне бело-черного пейзажа Тверской земли за высокими окнами. Особенно удивили Лизу некоторые цветы, ранее невиданные, а еще роскошные плетистые розы, обвивавшие деревянные решетки на противоположной стороне оранжереи. «Даже Лизавета Юрьевна не имела такой цветочной роскоши в имении», — невольно подумала Лиза, аккуратно трогая пальцем нежные лепестки роз. От сладкого дурмана цветов даже закружилась голова. Или потому что девушка вдруг распознала сердцем, что уже не одна стоит возле этих решеток, любуясь пышным розовым цветением?

Лиза даже не вздрогнула, когда сильные руки обвили ее талию и, чуть отклонив назад, прижали к крепкому мужскому телу. Только довольно улыбнулась, чувствуя, как отступает прочь мучившая ее все утро тоска.

— Vous n'avez rien contre?[199] — прошептал ей в ухо Александр, и от дыхания, скользнувшего по коже, по телу тут же пробежал легкий трепет. Будто среди тепла, которым была полна оранжерея, на нее подул легкий освежающий ветер.

— Против ваших рук? Едва ли, — игриво ответила Лиза, с улыбкой разворачиваясь к нему.

— Вы узнали мои руки? — притворно удивился он.

— Я узнала, что вы рядом еще прежде, чем вы дотронулись, — проговорила она, и Александр как-то хитро прищурился в ответ на эти слова. — Дивно, но это так…

— Действительно дивно, — согласился он и стал целовать ее руки, медленно проводя губами от пальчика к пальчику.

— Вы были на прогулке? — решилась завести разговор Лиза, чтобы не думать о той буре чувств, что снова поднималась внутри при этих легких поцелуях. Солнечные лучи мимолетным блеском отражались в его приглаженных назад чуть влажных волосах, и она поняла, что он пришел в оранжерею тотчас, как привел себя в порядок после поездки верхом. Вдруг захотелось запустить пальцы в его волосы и растрепать их, придавая ему мальчишеский вид, какой был у него тогда, той ночью в библиотеке.

— На границе с Вешним воды подмыли земли. Большая часть лога обрушилась, утащив с собой изрядный кусок, — пояснил Александр, прочитав легкое недовольство в ее голосе из-за его долгого отсутствия.

— С Вешним? Полагаю, вы также нанесли визит и в имение, раз уж оказались неподалеку?

Голос звучал раздраженно, выдавая ее с головой, но Лиза не могла ничего с собой поделать. Даже сама мысль о том, что он мог встретить сегодня прекрасную Лиди, больно кольнула ревностью. И радость от его появления несколько угасла, уступая этому дурному чувству. А еще злости, когда он посмотрел ей в глаза, и уголок рта иронично пополз вверх. Именно поэтому Лиза вдруг рванулась прочь, убегая от его насмешки над ее ревностью, но разве возможно было от него уйти?

— Оставьте! — Александр резко обхватил руками ее лицо, вынуждая Лизу замереть на месте. — Оставьте это… Вам нет нужды даже думать о том.

— Но она так красива… я всегда полагала, что ежели и суждено кому стать вашей женой, то только ей. Она первая красавица губернии. Наследница земель мадам Зубовой. Она истинная роза. Я же лишь… лютик!

Александр ничего не ответил. Он на мгновение отошел, огляделся, словно искал что-то, а потом, сорвав с одного из растений в горшках небольшой цветок, вернулся к Лизе. По соцветию цветок был схож с розой — так же плотно прижимались друг к другу лепестки, и Лиза поначалу решила, что именно розу протягивает ей Дмитриевский.

— Этот цветок довольно красив, как вы полагаете? Мой отец отдал немалую сумму за его корни. Цветок везли специально для него с Востока. Розы есть в каждой оранжерее в наших землях, но подите-ка отыщите этот цветок.

— Я вас не понимаю, — проговорила Лиза, но цветок из его рук покорно приняла, удивляясь необычной красоте и хрупкости этого нежно-розового соцветия. А Александр снова взял ее лицо в свои ладони и проговорил, с нежностью заглядывая ей в глаза:

— C’est renoncule[200]. Садовый лютик, который мой отец почитал более роз. И признаюсь как на духу, для меня теперь тоже нет краше цветка и никогда не будет… ma renoncule…

А потом поцеловал ее — сперва в повлажневшие отчего-то глаза, после потерся носом о кончик ее носа, чтобы вызвать улыбку на ее губах, и уже после — в эту улыбку, захватывая в плен приоткрытые губы.

Сейчас, вспоминая те поцелуи, Лиза не могла не улыбнуться. Солнце тогда ласково грело их своими лучами через стекла оранжереи, подсвечивая пылинки вокруг их силуэтов, словно создавая золотистый ореол. Сладко пахло розами, кружа и без того хмельную голову Лизы. И Александр обнимал ее, и под его губами она цвела подобно растениям этой оранжереи. Она тогда принадлежала ему. Целиком.

Поцелуи становились все жарче и настойчивее. Ее пальцы запутались в его волосах. Лиза сделала это намеренно, потому что слишком сильно было желание распустить тугой галстук и, распахнув ворот рубашки, проскользнуть ладонью прямо к коже, чтобы почувствовать силу мускулов под своими пальцами. Лиза даже не помнила, когда Александр успел прижать ее спиной к решетке с розами, придавив юбки своим коленом. Она опомнилась, только когда он сам прервал поцелуй, почувствовав, как сверху на них упали редкие лепестки роз, не удержавшиеся в бутонах, когда покачнулась решетка.

— Что ты делаешь со мной? — глядя на нее в упор, хрипло прошептал Александр.

Лиза безуспешно попыталась прочитать его мысли, удивленная немым вопросом, застывшим в темных глазах. А потом сдалась и только улыбнулась, заметив лепесток розы в его растрепанных волосах:

— Я люблю тебя…

Он долго и пристально смотрел на нее, а после снова поцеловал, прошептав наперед о том, что никогда еще с таким нетерпением не ждал Пасхи. И она рассмеялась, довольная его нетерпением, его желанием, его страстью.

— Lisette! Lisette, où etes vous?[201] — позвала Лизу пробудившаяся при звуке ее смеха Пульхерия Александровна, и ей пришлось выскользнуть из объятий Александра.

— Elise, — позвал ее Дмитриевский, и когда она обернулась, бросил ей садовый лютик.

Лиза прижала к губам этот хрупкий цветок, чувствуя как гулко, словно молот, стучит в груди сердце. Как же она любила его в тот момент! Как же хотелось, чтобы все действительно было так, как ему виделось!

— Я не могу потерять его…

Эта мысль мучила Лизу на протяжении последних недель после предложения Александра. Сказать ему правду сейчас — означало спасти его от уготованной ему участи, но в то же время потерять. А лишиться света, которым он согревал ее душу, когда Лиза только начинала понимать, что это такое — чувствовать человека всем своим существом…

Удивительно, но именно Софья Петровна подсказала Лизе тот самый путь, который мог бы стать для нее истинно верным. Они долго говорили в ночь после того, как было сделано предложение. Женщина выглядела тогда очень усталой, под ее глазами залегли такие глубокие тени, что Лизе она казалась смертельно больной.

— Вы едва не отказали ему, meine Mädchen. Отчего? Муки совести или нечто другое терзало вас в ту минуту? — Мадам задумчиво теребила крест на груди, выдавая свое волнение. — Ежели говорить начистоту, меня беспокоит ваше душевное состояние, meine Mädchen. На какие безрассудства толкнет вас очередной приступ? Помните ли вы о том, насколько шатко наше положение до венчания? Я неоднократно говорила вам о том. Или вы полагаете, что чувства к вам помешают ему выдать нас для честного суда? Едва ли!

— Вы полагаете?.. — Лиза так и не решилась спросить, думает ли Софья Петровна, что Дмитриевский действительно любит ее и, руководствуясь именно этими чувствами, а не из долга или по чести, сделал днем ей предложение.

Но мадам без труда прочитала невысказанный вопрос в глазах девушки и устало улыбнулась.

— О, Лизхен, вас совсем ничему не учит жизнь! Слова всегда красивы, но что таится за ними, в той глубине, куда не под силу порой заглянуть? Нет, я не могу утверждать, что он не питает к вам никаких чувств. Они есть. Вот только какова их природа? Надолго ли они и насколько глубоки? Вы новое лицо для него. Вы пробудили в нем жажду жизни и любви, вы вернули его из той темноты, где до сих пор пребывал наш Аид. Но по опыту вам скажу, meine Mädchen, вы не должны верить, что мужская любовь живет до гробовой доски. Порой она так мимолетна, что даже дуновения от нее не успеваешь почувствовать. И мужчины так легко жертвуют своей любовью, вам ли не знать того?

И Лиза не могла не покраснеть, осознав, что впервые вспомнила о том, другом, кого когда-то смело назвала бы своим любимым. Нынче же она с трудом могла воскресить в душе хотя бы толику прежнего чувства к нему. Или оно было? Ведь душа до сих пор замирала при воспоминании о том мужчине. И Лиза не могла понять — в тревоге ли или в прежнем волнении.

— Вы сейчас на перепутье, — продолжала Софья Петровна, словно читая ее мысли. — Вы вкусили иной любви. А эта любовь порой кружит голову сильнее чистых и непорочных чувств, что вы ведали ранее. Мой вам совет — не позволяйте себе забыться. Думайте только о себе, чтобы сохранить сердце в целости и не измучить душу. Коли встанет выбор, за кем идти и кому жизнь свою вверить, смело идите за тем, кто вас любит, а не за тем, кого любите вы. И помните, что в ваших руках столько судеб. Не только судьба нашего Аида. В противоположность ему многие другие жизни… Помните, meine Mädchen, помните!

Сомнения кружили голову. Даже холодный отблеск серебра медальона не помогал вернуть былое хладнокровие, даже рисунки брата, в которые Лиза вглядывалась, чтобы выбрать единственное верное решение.

И только рядом с Александром темнота в душе отступала прочь. Когда он брал ее пальцы в свои большие ладони, когда она прижималась к его груди и слушала, как бьется его сердце. Тот, другой, тоже обнимал ее, но разве пела ее душа в тех объятиях? Разве появлялась легкость в сердце, когда руки ласкали ее лицо и волосы? Тот другой тоже любил ее, но только любовь, горящая в глубине этих темных глаз, заставляла ее чувствовать себя такой живой и такой свободной.

«…Идите за тем, кто любит вас…» — снова вспомнила Лиза наставления Софьи Петровны, гладя пальцами засыхающий цветок. И вдруг, наконец, поняла, как ей следует поступить. Нет, груз ее сомнений никуда не делся, но стало намного легче, когда появилась надежда. И эту надежду подарил ей он, Александр…

— Когда вы так улыбаетесь, я готов любоваться вами бесконечно, — произнес от дверей библиотеки предмет ее мыслей, и Лиза просияла лицом, увидев его. — От кого вы прячетесь здесь? Неужто от меня?

— Просто хотела побыть в одиночестве, нынче это для меня такая редкость, — Лиза еще дальше отодвинула тяжелую портьеру, за которой скрывалась от посторонних глаз, сидя на широком подоконнике библиотеки с книгой.

Александр шутливо изогнул бровь.

— Быть может, мне стоит удалиться?

Девушка тут же покачала головой, и он, в несколько шагов приблизившись к ней, легко подхватил один из стульев у стены и уселся напротив.

— Я едва отыскал вас…

— С трудом в это верю, — парировала с улыбкой Лиза, и он рассмеялся ее кокетливому тону. А потом протянул руку и перевернул книгу, чтобы взглянуть на автора и название. — Сочинение Карамзина? Не слишком ли печальное чтение в такой благостный весенний день?

— Даже в благостные дни нужно помнить о том… — начала было Лиза, но тут же осеклась, не желая вспоминать о своей былой доверчивости и о том другом мужчине, что первым вошел в ее жизнь. Ведь следом неизменно приходило чувство вины перед тем, кто сидел сейчас напротив нее.

— О чем вы думаете? — вдруг спросил Дмитриевский, и она даже вздрогнула от неожиданной резкости его голоса. Прежняя мягкость, с которой он обращался к ней, исчезла без следа.

— Ни о чем существенном…

Но разве можно было обмануть его внимательные глаза? Лиза видела, что Александр не поверил ей. Отложив книгу в сторону, он потянулся и взял ее руки в свои ладони. И тогда предчувствуя повторение вопроса, она поспешила увести разговор в сторону:

— Расскажи мне… расскажи мне о себе. О своей семье. О том, как ты рос здесь, в этих стенах…

Дмитриевский долго смотрел на нее, не нарушая молчания, и Лиза уже решила, что ее просьба так и останется без ответа. Но, криво улыбнувшись, он все же заговорил:

— Честно говоря, большую часть своей жизни я провел вне этих стен. Здесь я жил только первые годы, пока меня не отправили в корпус на обучение. Вернулся я сюда во время войны, да и то — убежал тотчас же, как приехал. Француза бить хотел, а в итоге сам был нещадно бит розгами. Тут же, в конюшнях. Когда вернули из побега. Затем служба, которая не позволяла часто бывать в Заозерном. А после… в последнее время даже желания на то не было. Мы с отцом, случалось, часто спорили на сей счет. Он сетовал, что мне нет дела до земель и до фамилии. Называл паркетным шаркуном и viveur[202]. Посему я предпочитал держаться подальше от имения, куда удалился отец после смерти belle-mère[203] в 1817 году.

И тут же, практически без перехода, не давая опомниться зачарованно слушавшей его Лизе, задал встречный вопрос:

— А ты? Расскажи о своем детстве.

На короткий миг Лиза растерялась, не сразу вспомнив, что именно рассказывали ранее о прошлом Вдовины. А потом заговорила, аккуратно подбирая слова:

— Мои прошлые годы не особо полны событий. Родилась до войны. Отца впервые увидела, когда уже вступила в отрочество, — он вернулся домой в 1818-м. Но несмотря на это, мы стали удивительно близки. Отец не имел возможности взять учителя в дом и посему сам стал моим наставником. Я уже говорила, как он любил охоту и собак. Уверена, он был бы в восторге от выжленка, которого ты подарил мне. Хотя без сомнения воспротивился бы тому, что я держу его в спальне — это ведь не паркетная собака.

— Ежели позволишь, его надобно на псарню отдать, — кивнул Александр, словно соглашаясь с мнением ее отца. — Коли будет желание, станет твоим на гоне. Но в твоей спальне место вовсе не ему…

Пальцы Александра скользнули по щеке Лизы, заправляя за ушко непослушную прядь. Девушка в смущении покраснела, потупив на мгновение взгляд. Не столько от ласки, сколько от того, что прочитала в его глазах. Память услужливо напомнила, как она недавно отдалась в его власть в этой самой комнате, на кушетке, что стояла за его спиной подле камина.

— Néanmoins, Elise… — его пальцы пробежали по линии ее плеча, потом скользнули вдоль руки, закрытой узким рукавом из тонкого муслина, а после без особого труда обхватили в кольцо ее запястье. — Néanmoins[204], что вас тревожит? Что заставляет ваш лоб так очаровательно хмуриться?

Дмитриевский говорил шутливым тоном, но Лизе почему-то слышался в его словах некий подвох. Позднее она и сама не смогла себе объяснить, почему ей в который раз поневоле пришлось насторожиться. Так застывают звери на гоне, когда не понимают, с какой стороны ждать опасность, но отчетливо знают, что она совсем рядом.

— Мне по сей день непривычно, что мы с вами вскорости под венцы ступим. Что вы — мой нареченный и станете моим мужем. Непривычно, что мои чувства к вам взаимны. И мне неловко перед вами за мой обман.

Дни, что Лиза провела подле Лизаветы Юрьевны, научили ее многому. В том числе и одной простой истине: расскажи лишь часть правды, и тогда тебе поверит даже самый сомневающийся человек. Вот и нынче, чтобы избежать до поры ненужных расспросов, Лиза решила следовать этой тактике. «До того самого дня, как все решится», — твердо повторила она мысленно клятву, что дала сама себе некоторое время назад.

При словах об обмане на лице Александра, на ее удивление, не отразилось ровным счетом никаких эмоций. Он продолжал смотреть в ее глаза, словно пытался что-то разглядеть в их глубине, и лишь грустно улыбнулся уголком рта, когда она продолжила:

— Я обманывала вас. И маменька тоже. Едва ли не с самого первого дня было решено, что грех не воспользоваться моментом и не сделать попытки получить ваше расположение, а с ним ваше имя, состояние и титул. Мне неловко и больно признаваться в этом, но… вы ведь и сами знали. Не думаю, что нам удалось обмануть вас.

— Матримониальный прожект вашей матери был столь плохо замаскирован, что только слепец не разгадал бы его, — медленно проговорил Александр.

Лизе вдруг стало дурно от той лжи, которую они возводили с Софьей Петровной, от тех замыслов, что планировались за его спиной. И оттого, что она по-прежнему лжет ему. Но разве могла она нынче иначе? «До Красной горки… до Красной горки, а там…»

— Я не держу зла, — мягко сказал Александр, видя, как потускнела голубизна ее глаз. — Даже за то, что оказался в проигрыше в вашей игре. Хотя едва ли назову это проигрышем…

Его глаза вновь вспыхнули тем самым светом невысказанной нежности. И завороженная этим светом, Лиза не удержалась и коснулась его щеки, ласково провела пальцами по коже. Желание касаться его до сих пор было таким настойчивым. Быть может, оттого, что происходящее все еще казалось ей нереальным?

— Ты росла вместе с братом? — спросил Александр, и ей снова пришлось собраться с мыслями, чтобы ненароком не проговориться.

— Скорее нет, чем да. Несмотря на то, что дом наш был очень мал, мы росли на разных половинах, как и пристало брату и сестре. А вы? Вы росли вместе братом?

— Ты забываешь, что у нас с ним большая разница в годах. Павел был твоего возраста. Я воспитывался с Василем. Мы вместе делили детскую, покамест меня не отправили на учебу. Недолго — пару-тройку лет, но и этого хватило. Я не любил его. Мне он казался слишком мал годами, чтобы жить со мной в одной комнате. Когда нас свели в детской, мне было семь, а ему всего лишь два года от роду. И я безумно ревновал его позднее к своему отцу. Даже Павла так не ревновал, хотя, полагаю, виной тому возраст. Мне казалось, что Василя любят более. Да и как не любить послушного белокурого ангелочка? «Сущий ангелок», — так говаривала моя нянька. Я же для нее был «истинным бесенком». О, иногда в те годы я так ненавидел его! И Василь платил мне сторицей, — странно усмехнулся Александр, вспоминая прошлое. — Ведь это он выдал меня отцу, когда я сбежал летом 1812 года, чтобы присоединиться к армии. Я был тогда уверен, что именно мне суждено принести победу нашим войскам в войне с Bonaparte и никак иначе… Меня поймали по дороге в Торжок. Самое обидное во всей это истории, что я шел совсем в другую сторону, не к Москве.

— А нынче? — спросила Лиза, улыбаясь той давней досаде, что промелькнула в голосе Александра при воспоминании о побеге. Она так и видела темноволосого мальчика, недовольного больше не тем, что был пойман, а тем, что с самого начала его план был обречен на неудачу. — Я видела, что меж вами по-прежнему нет родственной близости.

— C'est faux[205]. Иногда мы пикируемся, иногда расходимся в суждениях. Но кровь Дмитриевских всегда берет верх. Что бы ни случилось, Василь всегда будет рядом. Правда… — Александр снова криво улыбнулся, на миг открывая Лизе легкую грусть, которую не мог не испытывать при этих словах. — Правда, Василь, как истинный Дмитриевский, забудет о зове крови, ежели дело пойдет вразрез с его догматами чести. Тогда, в 1812 году, он заявил, что я поступаю дурно, оставляя отца в столь тревожный час. Это же случилось и после неудавшегося восстания на Сенатской, когда меня арестовали как заговорщика против царской фамилии. И когда не стало Нинель…

Слышать имя покойной жены Александра Лизе было неприятно. Даже странная горечь наполнила рот при мысли, что он мог прежде кого-то обнимать и целовать, как ее. Что мог любить так же, как ее. Или даже больше…

— И вы не держите на него зла за былое? — спросила она, пытаясь загнать неприятные мысли в самый дальний уголок своего сознания.

— Нет, не держу, как бы странно это ни звучало. При всех наших разногласиях я верю, что он будет рядом в трудную минуту. А если не будет, то открыто заявит о том. Я доверяю ему точно так же, как доверяю Борису Григорьевичу. Ни больше, ни меньше. Есть единицы из числа моего окружения, кому я слепо доверю свою сущность, и они оба в том списке наравне.

— Foi aveugle est meurtrière[206], — не могла не произнести Лиза, сжимая в волнении его пальцы. — Так говорил мой отец…

И снова в глазах Александра мелькнула странная тень, природы которой Лиза, как ни пыталась, не сумела разгадать. И в тот же миг сердце болезненно сжалось, ведь она понимала, каково ему будет, если правда каким-либо образом вскроется. Ей уже однажды довелось пережить разочарование после того, как она слепо доверилась и пошла за собственным сердцем в мир иллюзий. Оттого вдвойне больнее, что именно ей придется разорвать ту тонкую нить доверия, что протянулась меж ними с недавних пор.

Лиза не могла долее смотреть ему в глаза, опустила взгляд к распахнутой книге, что по-прежнему держала на коленях. Александр проследил ее взгляд и заметил цветок садового лютика, быстро подхватил его из книги прежде, чем она успела ему помешать.

— Лютик? К чему он вам?

Что за странная нотка прозвучала в тот момент в его голосе? Или Лизе с ее расстроенными нервами уже начинало мниться всякое там, где и в помине ничего не было?

— Как память, — ответила она, глядя на цветок, который Дмитриевский вертел в руках. Тот казался таким хрупким в его ладонях — того и гляди переломится, и лепестки рассыплются по ковру.

— К чему вам один цветок, когда у вас будет вся оранжерея? — удивился он.

— Люди не могут быть рядом всегда, — нашлась Лиза после минутного замешательства. — Иногда обстоятельства складываются так, что они удаляются друг от друга. Пусть даже на короткий срок — на день, на час… И тогда я достану этот цветок и буду думать о вас.

— У меня есть иное предложение, — возразил Александр. — Я никогда вас не отпущу от себя. И вам не понадобится даже малейший знак в память обо мне, пусть и на короткий срок.

Лиза видела, каким холодным блеском отразилась твердость слов в темноте его глаз. Пальцы сжались в кулак. От всего облика мужчины веяло силой. И в то же самое мгновение к ней вернулся былой страх, который она когда-то испытывала в его присутствии.

Этот человек был действительно горяч в своих чувствах и решителен в своих желаниях. Он страстно любил, и она уже начинала понимать, что не менее страстно мог ненавидеть. Лиза тотчас вспомнила Александра тем, каким подглядела как-то украдкой — жестоким в гневе, слепо поддающимся ярости…

«После… я буду думать обо всем после…» А сейчас хотелось только одного — чтобы он обнял ее и прижал к себе и чтобы стук его сердца заглушил все худые мысли в ее голове.

За окном раздались чьи-то выкрики, стук колес экипажа по брусчатке, лошадиное ржание, и Лиза, движимая любопытством, повернулась, чтобы взглянуть на причину всей этой суматохи. Подъехавшая карета была изрядно забрызгана грязью. При взгляде на количество дорожных сундуков могло показаться, что в Заозерное пожаловала светская модница.

«Или модник», — поправила себя Лиза, видя, как выбирается из кареты, щегольски помахивая тросточкой, Василь. С другой стороны, широко распахнув дверцу и не дожидаясь, пока лакей откинет ступеньку, на землю спрыгнул Борис.

— О! Как они только не поубивали друг друга в пути, — насмешливо произнес прямо над ухом Лизы Дмитриевский, наблюдая поверх ее головы столь примечательное прибытие. — Это равно тому, чтобы поместить в один ящик кота и пса…

«Quand on parle du loup[207]», — помимо воли подумала Лиза, глядя на мужчин у подъезда усадебного дома. Она застыла не в силах пошевелиться в ожидании того момента, когда прибывшие почувствуют ее напряженный взгляд. И те, будто прочитав ее мысли, вдруг одновременно повернулись к окну библиотеки. Со стороны это выглядело забавно, и в любую иную минуту Лиза бы рассмеялась от схожести их телодвижения. Но не сейчас… не сейчас, когда в душу камнем упало осознание того, что все те игры, которые она вела прежде, станут только опаснее.

Потому что отныне ей предстояло играть за себя самой, отчаянно подбирая козыри. И помоги ей господь, ибо в этой игре ставки для нее были чересчур высоки — не только ее собственная будущность, но и тех людей, которых она любила сильнее всего на свете. Судьбы их нынче находились на разных чашах весов, опасно балансируя в обманчивом равновесии.

Быстро прошептав Лизе в ухо: «Надобно бы пойти встретить наших путников», Дмитриевский вышел вон. Девушка обернулась от окна и случайно заметила на ворсе ковра бледно-розовую тень цветка, что прежде так радовал глаз. Мужские пальцы чересчур сильно сжали тонкий стебель, и пышная головка садового лютика склонилась набок, а нежные лепестки частично осыпались. Хрупкая красота была смята в едином порыве чувств и отброшена в сторону…

Глава 21

Следующая неделя была наполнена для Лизы странным предчувствием грозы. Ей казалось, будто темные тучи сгущаются над ее головой, грозя разразиться бурей и играючи сломать ее, будто ствол тонкой березки. Но девушка вновь позволила внутреннему голосу усыпить себя. Убаюканная нежностью Александра, она забывалась в свете его глаз, подчас совсем теряя ощущение реальности. И убеждала себя, что все худое, что творила в те дни, непременно искупит позднее. Что сумеет испросить прощения за свое участие в авантюре, которую продолжала поддерживать, уже преследуя свои цели.

Лиза понимала, насколько изменилась за последние месяцы. Осознание собственной греховности камнем давило на душу, мешало дышать невыплаканным комком в горле. И даже когда она оставалась одна в тишине своей спальни и давала волю слезам, легче не становилось.

— Я искуплю… я все искуплю… Только прошу, помоги мне… лишь бы сохранить тайну… а дальше… — молила Лиза перед образами, в глубине души ужасаясь дерзости своей просьбы.

Она стала такой, какой и хотел видеть ее когда-то Marionnettiste[208]. Играла, тщательно просчитывая ходы наперед и обдумывая каждый свой шаг и каждое слово. Только игра уже велась не двумя противниками. Партия шла теперь а trois[209].

Решение, как следует поступить, пришло к Лизе в день приезда Василя и Бориса на Берещенье[210]. Такое простое и одновременно сложное: ничего не предпринимать до венчания, и только после, в два или три дня, открыть Дмитриевскому правду обо всем. Он будет предупрежден об опасности, но уже не сможет отвергнуть ее так просто. Потому что будет связан с ней неразрывными узами…

«Нет, я не могу потерять его… Не могу… Не могу!» — как заклинание мысленно повторяла Лиза всякий раз, когда презрение к себе и страх перед греховностью задуманного захлестывали ее с головой. Нервы ее были совершенно расстроены. И потому, найдя однажды на собственной подушке короткое послание, написанное знакомым почерком, девушка испугалась до безумия.

В прошедшие дни она без особого труда угадывала по мгновенно бледнеющему лицу, по напряженному развороту плеч, насколько больно и неприятно ее прежнему возлюбленному видеть мимолетные прикосновения Александра.

Terrible home. В тот вечер Лиза вспомнила, как в сердцах называла Дмитриевского прежде. Когда он, будто дразня мужчин в салоне, скользнул пальцами по ее обнаженной шее и объявил о предстоящем браке. В тот момент ей показалось это случайностью. Верно, он просто забылся, что теперь перед посторонними глазами они должны строго следовать приличиям. Но и после эти касания не раз повторялись. Когда вел ее в столовую к обеду, когда помогал занять место за столом, когда подходил после, во время игры в вист. Локоток, обнаженная шея, тонкая талия, обтянутая легкой тканью платья.

И эти прикосновения уже не приносили былой радости. Ведь Лиза буквально кожей ощущала злость того, другого, удивляясь ее неприкрытости. И готова была плакать от разочарования, увидев отблеск торжества в темных глазах Александра, когда он все-таки уловил напряжение, словно разлитое в воздухе.

«Я жду вас у дальнего грота или grotte de Apollon[211] после позднего завтрака», — гласила записка. Короткий приказ, заставивший Лизу затрепетать от смешанных чувств: страха перед встречей с ним лицом к лицу, смущения, тревоги при мысли о том, что их могут увидеть вместе, и тогда…

За завтраком Лиза с безмятежным видом сообщила, что поедет в церковь на освящение «лестниц»[212]. Она заранее знала, что сопровождать ее будет только Ирина: Пульхерия Александровна уже третий день мучилась болями в суставах, а Александр не отличался набожностью и посещал церковь только по особым праздникам. После недолгих уговоров и споров о благочестии так и вышло.

В церкви девушка пробыла недолго. Уж слишком проникновенен был голос отца Феодора, читающий житие угодника Иоанна:

— Как огонь сожигает и уничтожает хворост, так и слеза чистая смывает все нечистоты, как наружния, так и внутренния…

— Дурно мне что-то от ладана, — Лиза постаралась не обращать внимания на понимающий взгляд Ирины, когда, пошатнувшись, схватилась за ее ладонь. — Выйти бы…

— Сей же час, барышня, сей же час! — засуетилась горничная, уводя Лизу из церкви. — Вы только прямее держитесь да чувств не лишитесь. А то как бы злым языкам повод не дать. Венчание-то ранехонькое, скорое…

Ирина даже не удивилась просьбе барышни прогуляться пешком до усадебного дома и после свернуть в парк к дальнему краю. Только единожды нахмурилась, когда барышня, сев на мраморную скамью подле непотребной статуи, попросила ее сходить в дом за пуховой шалью. Сперва Ирина хотела возразить, а после вспомнила, что в доме глаза сторонние, не до свиданий теперь жениху и невесте. Решила, что барышня хозяина здесь поджидать будет, и с легким сердцем выбрала самый дальний путь к дому да еще завернула к кухне поболтать с помощницами поварихи.

Тихо журчала вода в гроте. Лиза задумчиво сидела, рассматривая цветы мать-и-мачехи, желтым ковром рассыпанные среди пожухлой прошлогодней травы. Но недолго мраморный красавец Аполлон был единственным ее компаньоном в этой весенней тишине. Через несколько минут позади скользнула тень мужчины, нарушая мнимое уединение девушки.

Он опустился рядом на скамью, и Лиза напряженно застыла в ожидании нелегкого разговора, к которому пыталась подготовиться на протяжении всей бессонной ночи. Но мужчина молчал. Просто сидел, положив ладонь на мраморную поверхность скамьи возле ее узкой ладошки. Смотрел прямо в глубину парка, как и она, подмечая признаки пробуждающейся весны. И это молчание помогло им обоим выровнять дыхание и, наконец, отыскать в себе силы взглянуть на своего vis-a-vis.

Еще вчера Лиза обратила внимание, каким нездоровым он выглядит, но вблизи признаки недавно перенесенной болезни были еще заметнее. И она с трудом удержалась, чтобы не сжать в волнении его ладонь и не коснуться пальцами бледного исхудавшего лица. Сейчас она ясно понимала, что по-своему он до сих пор был дорог ей, как бывает дорога вещь из далекого прошлого, вызывающая внутри странное тепло.

— Значит, случилось, — произнес он медленно, словно каждое слово причиняло ему необычайную боль. В этот момент он не смог смотреть ей в глаза, боясь прочитать в них свой приговор. — Теперь ты его невеста…

— Все, как и должно, — откликнулась Лиза. — Как и было оговорено.

— Как это произошло? Он… ты… — его пальцы дернулись на холодном мраморе, словно кто-то ударил его наотмашь, а после сжались в кулак. — Я и подумать не мог, что будет так… он дотрагивается до тебя… всякий раз… словно ты уже жена ему. Да и к жене едва ли на людях вот так… Вы?.. Как он решился на предложение? Что за причины?..

Скорее неким внутренним чутьем Лиза распознала в его голосе нотки гнева и ненависти, незнакомые ей прежде. Никогда ранее он не говорил о Дмитриевском с таким чувством. И это не могло не насторожить ее.

— Я следовала всем вашим наставлениям, — глухо проговорила она, в волнении теребя ленты шляпки.

Мужчина смотрел нее напряженно и пристально. Потому ей пришлось собрать все силы, чтобы голос не дрогнул, когда она повторила:

— Всем вашим наставлениям…

Очередная полуправда-полуложь. Но видит бог, разве могла она иначе, когда с такой силой сжимался кулак, когда так нервно ходили желваки на его лице, а голос был полон ненависти?

— Я удивлен, что это так, — с явным недоверием произнес он, вглядываясь в ее профиль. — Едва ли Alexandre по доброй воле сделал предложение. И он так касается тебя… словно ты ему жена. Жена, понимаешь?!

— Это все, что ему остается, — быстро возразила Лиза, краснея от волнения и неприличия разговора. — Граф ждет венцов. Таково было решение. Иначе как же?

Мужчина долго смотрел на Лизу, которая в лихорадочном волнении продолжала крутить ленты шляпки, и разрывался на части, не зная чему верить — то ли ее словам, то ли собственным глазам. Разве не видел он, как Дмитриевский глубокой ночью отнес Лизу в спальню? Разве не видел, что она была лишь в тонком капоте, а Александр — без сюртука? Разве не видел, как тот смотрел на Лизу, лежащую в его руках?

Но сердце, глупое сердце, так хотело верить — что все еще возможно, что она все еще принадлежит ему! И будет чайная трапеза под старыми яблонями, и будут дети с ее удивительными глазами, и будет счастье, о котором он так мечтал. Но будет после, а сперва… сперва хотелось ухватить еще одну мечту за хвост. Тем более сейчас, когда мечта была так близко.

Они снова замолчали, наблюдая, как медленно проплывают редкие облака в голубом небе. Он наслаждался короткими минутами рядом с ней, пусть ему было и непозволительно даже коснуться ее рукава. А Лиза не знала, что сказать, обуреваемая противоречивыми чувствами. Несмотря на все, что произошло, этот мужчина все еще был ей близок. Но теперь она как никогда остро ощущала разницу меж тем, что когда-то испытывала к нему, и тем, что вызывал в ее душе Александр.

Странная смесь жалости и тепла сплелись воедино. Особенно, когда взгляды их встретились над протянутой им пачкой бумаг. Письма и рисунки от брата, которые он бережно хранил за полой сюртука у самого сердца. А ведь сначала даже не хотел брать их с собой, чтобы сделать Лизе больно за те мгновения в тени коридора у ее дверей, за чужие руки на ее теле… Но не смог. Радость, которую он каждый раз видел в глазах своей bien-aimée, проливала елей на раны его истерзанной души.

— Николенька очень тоскует, — проговорил мужчина, и Лиза едва сдержала слезы, пряча свернутые в тонкую трубочку бумаги в рукав жакета. Перед глазами тут же возникло личико с большими голубыми глазами под белобрысой челкой. О, petit frère! Какой же невыносимо острой стала в эту минуту тоска по нему!

— Я мог бы устроить ваше свидание. Одно только слово, и я увезу вас к нему! — его голос вдруг сорвался в волнении, а потом он заговорил отрывисто и быстро, словно боялся передумать. Даже вскочил на ноги и лихорадочно заходил вдоль скамьи. — Я увезу вас к нему тотчас! Желаете того? Одно только ваше слово! Едемте нынче же!

Лиза не ожидала такого порыва и испуганно замерла, чувствуя, как сердце в этот миг рвется на две половины. Одна уговаривала ехать к Николеньке, ее маленькому братцу. Наконец-то обнять его, убедиться, что он жив-здоров, а сны дурные от лукавого приходят и только. Другая же была с Александром.

Лиза смотрела в глаза своего vis-à-vis и думала о том, что скажи он эти слова в начале их авантюры, она бы без раздумий вложила свою ладонь в его протянутую ныне руку. Стала бы ему верной супругой и никогда бы даже помыслить не посмела об ином мужчине, старательно оберегая свое счастье от любых невзгод и напастей.

Но все зашло слишком далеко. Все переменилось. И теперь Лиза понимала, что чувства, испытываемые прежде к этому мужчине, совсем не та любовь, о которой она грезила в отрочестве и о которой читала в книгах. Ныне она так любила Александра, что даже мысль о расставании с ним причиняла ей физическую боль.

Потому и медлила в эту минуту, испуганно глядя на протянутую в ее сторону ладонь, на умоляющие глаза и нервно бьющуюся жилку у виска. Она представила себе будущие дни без Александра, и сердце ее болезненно сжалось. Но Николенька… O mon Dieu, Николенька! Без него ей тоже не было жизни. Ведь только ради брата она и ступила на путь предательства и лжи.

Два противоположных пути. Тягостный ей предстоял выбор. Но, на ее счастье, не сложилось. Девушка с трудом сдержала возглас облегчения, когда мужчина вдруг схватился за голову, судорожно запустил пальцы в волосы и тихо проговорил-простонал:

— C’est impossible… impossible… pas à présent…[213]

Его плечи поникли, словно под тяжестью невыносимой ноши, а руки мелко дрожали, когда он снова опустился на скамью подле Лизы — только лицом не к парку, а к гроту, будто пряча лицо от ее взгляда.

— Он не отпустит тебя так просто, — проговорил, будто оправдываясь, понимая, что загнал себя нынче в тупик, что играть придется до конца. — И мне не спустит. Не такова натура. Отыщет везде и воздаст за унижение, которому подвергнется, коли уедем. Не будет жизни после… не даст! И жить не даст. Вызовет — и как всех остальных…

«Нет! — хотелось прокричать Лизе. — Александр не таков, как о нем говорят!» Теперь она бы спорила с любым, зная нежность, с которой могут обнимать эти сильные руки, зная мягкость его голоса.

— Знать, до самого конца… — со странной горечью произнес мужчина, признавая поражение, которое нанесла ему судьба.

Нет, ему было не жаль Александра. Муки ревности и сердечная боль, притупившись вдали от Заозерного, нынче вспыхнули с новой силой, как и ненависть, которая с недавних пор поселилась в его душе. Ранее он видел в Александре лишь препятствие к тому, что должно быть его по праву. Даже испытывал жалость, что так все сложилось. И если бы существовал иной способ получить то, к чему он так страстно стремился, он бы, верно, избрал этот путь. Но не теперь. Не теперь, когда видел, с каким нескрываемым удовольствием Дмитриевский дразнил всех, выставляя напоказ свою близость к Лизе, — словно демонстрировал трофей…

— Знать, так суждено, — проговорил он, и сердце Лизы на короткий миг окаменело от смысла этих слов. Но плохо спрятанная горечь в холоде его голоса и неприкрытая душевная мука, которую выражала его поза, вызвали у девушки очередной приступ жалости.

Лиза сама не могла объяснить природу охватившего ее чувства. Здесь было сострадание к нему и к его ставшей вдруг безответной любви, и стыд за то, что уже не любила его, а он по-прежнему любил и верил, что любим. Могла ли она судить его теперь, когда так переменились их роли? Когда сама стала игроком, а он лишь пешкой в ее руке? Наверное, именно в эту минуту она сумела понять его. И простить… наконец-то, простить.

А потом и вовсе не сдержалась, когда мужчина повернулся к ней и протянул на раскрытой ладони бутон бумажного цветка. Расплакалась, выплескивая в слезах все сочувствие, которое помимо воли испытывала к нему сейчас.

Слезы катились по Лизиным щекам, и не было сил остановить их, ведь она вдруг вернулась на несколько месяцев назад, в гостиную меблированных комнат, когда они впервые остались наедине после побега из дома Лизаветы Юрьевны.

Они сидели тогда по разные стороны большого круглого стола под бахромчатой скатертью, не поднимая друг на друга глаз. Лиза робела перед их близостью, вдруг ставшей реальностью, и молча наблюдала, как он вертит в руках белый лист бумаги, складывая и аккуратно прижимая сгибы. Поймав ее взгляд, мужчина несмело улыбнулся. Только тогда она поняла, что он взволнован не меньше. Помолчав немного, он произнес:

— Моя маменька выучила меня из бумаги цветы крутить. В отрочестве при сильном волнении я начинал расчесывать кожу. До крови, бывало. Доктора не могли найти средство от того. А маменька приучила: мол, как нервы разыграются, поделки из бумаги крути… Вот с тех пор и кручу…

Чувствуя неловкость от собственной откровенности, он тогда протянул ей через стол на ладони бумажный бутон. Тот был одновременно похож на тюльпан и розу — такой хрупкий, с тонкими изгибами.

Нынешний бутон, весь испещренный ровными строками чернильных строк, был так же красив и хрупок. И у Лизы защемило сердце от понимания, что ему тоже сейчас нелегко. Они оба были в ловушке, из которой не было выхода.

Мужчина сперва заробел, когда Лиза заплакала, бережно взяв цветок с его ладони. Но после крепко обнял ее одной рукой, прижимая лбом к своему плечу, позволяя ей облегчить душу.

— Тише-тише, ma bien-aimée. Не надобно плакать, — ласково шептал он, чувствуя отчаяние и невыносимое горе при виде Лизиных слез и ее склонившейся на его плечо головы. — Что с нами сталось? Что я наделал, господи? Ведь я не могу… Не могу видеть, как он касается тебя, понимать, что он мог ласкать… что он вправе целовать тебя. Я еле держу себя в руках… Ненавижу! За его поведение ныне, за вид хозяина, за maison verte[214]…

Лиза молча всхлипывала, поглаживая пальцами бумажные лепестки цветка. Тогда он набрался смелости и, приподняв ее подбородок, поцеловал в лоб, прямо у линии волос, едва не ударившись лбом о поля ее капора. Ему до безумия хотелось вновь ощутить вкус ее губ, как в те времена, когда она со счастливой улыбкой позволяла ему целовать себя, но он отчего-то не осмелился. Словно она была чужая ему. Хотя… разве не так оно?

— Я не сумею здесь быть. Ты гораздо сильнее меня, я же слаб… не смогу! — в волнении он сжал пальцы Лизы с такой силой, что она едва не поморщилась. — Иначе сорвусь. Как вижу его — злоба вскипает… Душит меня, травит… Не смогу стерпеть.

— Не надо, — тут же в испуге прошептала Лиза. Снова почувствовав угрозу своему тщательно выверенному плану. Нет, ей во что бы то ни стало надобно обвенчаться с Александром. Тогда люди не способны будут их разлучить. А смерть… она сумеет вовремя остановить эту костлявую старуху, что, следуя худому замыслу, уже простирала руки к ее любимому.

— Мне так… тягостно, когда вы подле, когда под вашим взглядом… — попыталась объяснить она и осеклась. От презрения к себе ей не хватало воздуха.

Он же истолковал ее слова по-иному.

— Тебе было бы… легче, ежели б я уехал? Как до того? Тебе было легче, когда меня не было в имении?

Лиза не смогла выдавить из себя ни слова, только быстро кивнула, отводя в сторону взгляд. И оба почувствовали невероятное облегчение, когда он согласился, что в таком случае для него было бы разумнее уехать. И каждый в этот же миг ощутил себя чудовищем из-за чувства невероятной душевной легкости.

— Я вернусь на Красную горку. Сама понимаешь, мне никак не уклониться от того, чтобы быть при нем на венчании, — мужчина стиснул пальцы в кулак, собираясь с силами, чтобы продолжить. За эти месяцы он так и не сумел приучить себя к мысли, что скоро она ступит под церковные своды с другим. — Через несколько недель все будет кончено, ma bien-aimée. Всего несколько недель, и ты увидишь своего брата.

— Вы устроите нам свидание? — чуть не подскочила на месте Лиза. Ее сердце быстро заколотилось, вызвав на щеках яркий румянец.

— Гораздо лучше, — улыбнулся он, ласково сжимая ее руки и лаская пальцем ее ладонь через тонкую ткань перчатки. — Всего несколько недель, и ты более никогда не разлучишься с ним. Никогда! Я увезу тебя в ночь после венчания, и все будет так, как оговорено меж нами. Уютный дом с мезонином, маленький садик и наше маленькое семейство: ты, я, твой братец до поры совершеннолетия, покамест он не уедет за границу, и наши дети…

— Вы прежде говорили о годе или половине года, не менее, — растерянно пролепетала Лиза, не понимая, отчего вдруг случились такие перемены, и, страшась даже подумать, что они могут ей сулить.

— Ты уже получишь его имя, а я буду при нем, чтобы в нужный момент все уладить. Тебе нет нужды находиться в Заозерном столько времени. Я не могу позволить, чтобы ты принадлежала ему, как жена. Ты моя. Только моя! Тебя предназначило мне в жены само Провидение, даруя нам встречу. Я никогда не позволю быть иному. Возьми…

В Лизину ладонь скользнуло что-то холодное и гладкое. Это был обычный флакон из зеленого стекла для духов или ароматических масел, который можно увидеть на туалетном столике любой барышни.

— Всего несколько капель — две или три на бокал вина, не более. И в ночь после венчания его члены охватит паралич. Он будет медленно подбираться от кончиков пальцев рук и ног все выше и выше. А после сморит сильный сон, такой крепкий, что из пушки не пробудить. На двое или даже трое суток, как повезет. За это время ты уже покинешь губернию. Есть одно место. Тебе оно непременно придется по нраву. Там ты поживешь до моего приезда. И именно туда тебе привезут Nicolas…

— Это яд? — в ужасе перебила Лиза. Она почти не слышала его слов, все мысли ее были сосредоточены на флаконе, что жег ей ладонь сквозь ткань перчатки.

— Это яд, коли более капель дать, — согласился он. — А иначе — сонная микстура. Или настойка от боли зубной. Только тут белены поболее. Так что будь осторожна — только три капли на бокал. Не забудь, ma bien-aimée, прошу тебя… Merde! — внезапно выругался мужчина, взглянув куда-то в сторону. — Похоже, твой выжленок увязался за твоей девкой.

Действительно, тишину парка поначалу еле слышно, а после все отчетливее разрывал восторженный звонкий лай. Лиза даже не успела удивиться тому, как он метко угадал, что это именно Бигоша. Из-за поворота на аллею сначала выкатился маленький щенок, продолжая заливисто тявкать, а следом показалась высокая мужская фигура, при виде которой сердце Лизы вдруг подпрыгнуло в груди и забилось с удвоенной силой.

— Alexandre! — с досадой прошипел ее vis-à-vis и отступил на шаг от скамьи, скрываясь от постороннего взгляда за камнями грота.

А Лиза уже поднималась, торопясь навстречу мужчине, что резкими размашистыми шагами шел по аллее. Иногда он склонялся к щенку, который в бестолковой радости путался у него под ногами.

— Лизавета, — тихо позвал голос от грота, и девушка чуть повернула голову, стараясь ничем не выдать себя тому, кто стремительно приближался к ней, свернув на боковую дорожку с аллеи. — Три капли, не более. А после я увезу вас к Николеньке, слово дворянина! Я вас увезу!

Лиза еле заметно кивнула, уже не понимая, с чем соглашается, а потом быстрым шагом пошла навстречу Дмитриевскому. Флакон из толстого стекла незаметно скользнул в маленькую сумочку. Туда же отправился и бумажный бутон, чьи лепестки при этом были безжалостно смяты. Лиза очень надеялась, что Александр не обратит внимания на тяжесть сумочки, и благодарила Бога, что ее собеседник вовремя ускользнул в тень грота. Значит, тайное свидание так и останется тайным.

О, как же хорош Александр! Какая гордая поступь, без слов говорившая о его статусе и положении! Сильный и властный мужчина. И в то же время может выглядеть таким по-мальчишечьи очаровательным, когда ветер треплет его волосы, как сейчас. Лиза невольно залюбовалась им. Ей до сих пор с трудом верилось, что совсем скоро, менее чем через три недели, этот мужчина станет ее мужем. И будет целиком и полностью принадлежать ей.

Но тут же эти благостные мысли сменились опасениями. А вдруг Дмитриевский уже знает о ее встрече с Marionnettiste, догадывается о содержании их разговора или вообще об авантюре, что разворачивается за его спиной? Не решаясь встретить пристальный взгляд графа, Лиза остановилась в нескольких шагах, приветствуя подбежавшего к ней Бигошу. Она увлеченно ласкала щенка, пока, наконец, Александру не надоело молча стоять рядом. И тогда он проговорил, протягивая Лизе руку, явно вынуждая девушку принять ее и выпрямиться:

— Щенок станет отличным выжлецом, когда подрастет. Великолепный нюх! Это у него от матери. Она лучшая в моей стае.

А когда Лиза уже стояла напротив, глядя ему в глаза, сменил тему без особого перехода, как обычно делал, желая застать врасплох:

— Я увидел подле черной кухни твою горничную. Странно, что она оставила тебя одну.

— Я отправила Ирину вперед за шалью, а сама решила прогуляться, — проговорила Лиза, стараясь изо всех сил, чтобы голос ее звучал ровно. — Озябла, когда возвращались из церкви.

— Аполлонов грот — изумительное место, не правда ли? От него удивительный вид на парк. Немудрено, что ты задержалась, — Александр некоторое время задумчиво смотрел на грот, а после предложил Лизе локоть, и она с готовностью положила пальцы на его рукав. Правда, они слегка дрогнули, когда он продолжил: — Странно лишь то, что ты так отклонилась от дороги в усадьбу… тем паче озябнув. Я бы хотел попросить тебя впредь не поддаваться импульсивным желаниям, так беспечно рискуя своим здравием.

Был ли какой-то иной смысл в его словах? Лиза так и не смогла понять, глядя в абсолютно спокойное лицо Александра. А он быстро отвернулся от нее, легко наклоняясь и подхватывая палку, чтобы подразнить Бигошу…

— Я буду благоразумной впредь, — пообещала девушка тихо, но он услышал и мягко улыбнулся, погладив ее пальцы на сгибе локтя:

— Очень на это надеюсь, — а потом улыбка слетела с его губ. — Ты вся дрожишь! Сущим сумасбродством было ехать в церковь, а после еще и устраивать прогулки пешком. Весенняя пора коварна — кажется, по-летнему пригревает, а ветер проникает до самого нутра. Надобно было оставить тебя в доме!

— Вы забываете, что я предприняла эту прогулку отнюдь не с праздной целью, — напомнила ему Лиза.

— А вы забываете, что я безбожник. Для меня забота о здравии телесном важнее, чем о вечном покое.

Одно дело слышать эти слова от других, и совсем иное — от него самого. Так открыто и честно. От греховности сказанного Лизе действительно стало зябко, несмотря на солнце, заботливо пригревающее через сплетения голых ветвей парковых деревьев.

— Разве в вас совсем нет веры в Бога? Не могу поверить… Как же жить без веры?

— Вера… Каждому человеку нужно во что-то верить, тут я соглашусь с вами. И я прежде верил. Верил в силу молитвы, верил, что кто-то свыше вершит наши судьбы и может переменить в любую минуту то, что суждено. Что он милостив. А потом, после долгий раздумий и проклятий, посылаемых в никуда, я понял, что все в моей жизни творится исключительно моими собственными порывами и желаниями. Если бы не моя безудержная страсть, моя покойная супруга не сошла бы в могилу, давая жизнь нашему сыну. Если бы я мог вовремя отступить, следуя наставлениям и просьбам, Нинель счастливо доживала бы свой век в покое. Если бы не мое стремление настоять на своем, что-то доказать наперекор здравому смыслу и долгу чести, мой брат был бы жив, а не принял бы пулю, которую прочили мне. И если бы я не посетил того офицерского кружка, имя Дмитриевских не было бы запятнано заговорщиком против царской фамилии. И сердце моего отца билось бы и ныне. А я не был бы заперт в этих землях и в этих стенах, ежемесячно подвергаясь унизительной для меня процедуре отчетности за свои деяния и мысли. Чья вина во всем происшедшем? Винить ли мне кого за эти поступки и неверно принятые решения, потянувшие за собой череду горестей?

— Все в длани Божьей… на то воля Его, — попыталась несмело возразить Лиза, понимая, что едва ли ее богословских познаний хватит для того, чтобы переубедить Александра. Если даже отцу Феодору этого не удалось… А еще она испугалась горячности, с которой говорил граф. Будто огонь полыхал в нем, пожирая его изнутри, и отголоски этого огня прорывались в гневливых нотках голоса и резких движениях.

— Воля Его? — Дмитриевский усмехнулся. — Как удобно для всех. Придумали, чем прикрыть собственные проступки. Его воля! Вот и все. Творю добро — Его воля на то. Творю зло — тоже Его воля! Люди просто прикрывают словами собственные деяния. Как прикрывают словом «любовь» низменное чувство похоти, дабы придать совсем иное значение тому, что движет ими.

Лиза замерла, потрясенная этими откровениями. Взглянула так растерянно, что он тут же опомнился и, обхватив рукой ленты ее шляпки, притянул ее лицо ближе к себе.

— Я имел в виду, что людям свойственно так поступать, во множестве своем. Но есть те, у кого все иначе … Я вас шокировал? Таков уж я… Простите мне мою откровенность, ma Elise, простите. Я совсем позабыл, что говорю с чистотой юности… со светлой душой.

Александр стал целовать лицо Лизы, не давая ей отвернуться, ведь ленты капора были туго намотаны на его ладонь. Будто хотел стереть из ее памяти все неприятные чувства, что могли вызвать его слова. И Лиза, как это бывало прежде, забыла. Особенно, когда его губы, наконец, нашли ее рот, когда поцелуи стали жарче, заставляя ее вцепиться в его сильные плечи. Бигоша громко залаял и стал прыгать на Лизу, пачкая грязными лапами подол ее платья. Только тогда они, тяжело дыша, отступили друг от друга.

— Я не верю в Бога, — тихо сказал Александр, ласково гладя ладонью ее лицо. — Но я верю в то, что мы сами творим свою судьбу. Я верю в это небо над нашими головами, в солнце. Верю, что весну сменит лето. И я верю в тебя, в твои губы и руки. В твою нежность и твой свет, которым ты наполняешь меня. Софья Петровна права — я Аид, истинное его воплощение.

При последних словах Лиза удивленно ахнула, и он криво улыбнулся уголком рта.

— Удивлена? В этом доме нет ничего, что укрылось бы от меня. Я гляжу на тебя и понимаю истину этого прозвища. Ты — моя Персефона. Ты — моя весна посреди холода и мрака, окружавших меня прежде.

Лизу вдруг забила нервная дрожь. Если бы она могла, то упала бы на колени перед ним и зарыдала, выплескивая всю свою боль и раскаяние.

— Ты дрожишь, — Александр обеспокоенно провел ладонями по ее рукам от плеч до ладоней. — Ты совсем озябла. Я не должен был задерживать тебя своими откровениями. Скорее в дом. К растопленному камину. Я прикажу подать чаю, укутаю твои ноги пледом, и будем сидеть вместе, как старички, у огня…

Только вечером Лиза аккуратно развернула изрядно помятый бумажный бутон, почти потерявший форму на дне бархатной сумочки. Ровный красивый почерк. Знакомые строки, пропитанные чувством глубокой тоски, и, конечно же, любви, о которой кричала буквально каждая из них. И каждая из этих строк была мерилом глубины ее падения…

Как и слова Александра, которые она вспомнила, спрятавшись после в кровати под одеялом, когда дом погрузился в темноту. «…Я верю в тебя…» — шелестел его шепот среди ночи, отражаясь от стен комнаты и заполняя пространство под потолком. И от этого голоса нельзя было скрыться. «…Я верю в тебя…»

Лиза откинула одеяло, аккуратно встала с кровати, стараясь не потревожить спавшего в ногах Бигошу, и опустилась перед иконой, освещенной тусклым светом лампадки.

— Помоги мне, Господи, — прошептала она, в мольбе прижимаясь лбом к холодному полу. — Помоги мне, ибо не ведаю я, что мне делать дальше. А каждый день только множит грехи мои… и нет пути назад… Помоги мне, Господи. На тебя уповаю…

Святой лик грустно смотрел с иконы на ее слезы. Мигал неровными отблесками огонек лампадки, словно порывался что-то ей подсказать. И эти отблески, падая на туалетный столик, отражались в зеленом стекле флакона, будто выделяя его среди прочих склянок. Как знак, что порой посылается свыше. Знак, о котором так молила Лиза в эту ночь под тихий шелест первого весеннего дождя, что смывал последние следы зимы в Заозерном и его окрестностях.

Глава 22

В последние ночи Лиза никак не могла уснуть. Все обдумывала, как же должно ей поступить. Что, если мадам не права? Что, если душа Александра не так темна, как всем представляется? Разве может быть жестоким человек, который с такой нежностью укутывал ее ноги вязаным пледом и был так заботлив за чайной трапезой, которую они по привычке разделили с дремлющей Пульхерией Александровной?

«Со мной Александр становится другим, — убеждала себя Лиза. — Как со своей тетушкой»

Девушка хорошо помнила первые дни пребывания в Заозерном. И свое удивление при виде того, как всякий раз менялся Дмитриевский в присутствии Пульхерии Александровны: взгляд его моментально смягчался, а голос становился непривычно ласковым. И Лизе очень хотелось верить, что и с ней он был иным…

Именно такому Александру можно открыться. Рассказать обо всем. О раннем сиротстве, о малолетнем брате, о жизни у Лизаветы Юрьевны на правах приживалки и о своем отчаянном положении после бегства из ее дома. Он смог бы понять. А понимание разве не первый путь к прощению? Пусть и на фундаменте жалости… И тогда можно строить нечто новое. Светлое. Не оглядываясь назад.

«Да, — убеждала себя Лиза, — все так и должно. Всем будет только лучше» Александр непременно поможет мадам Вдовиной и ее невезучему сыну. И отыщет Николеньку. Она не выдаст ни доктора Журовского, ни Marionnettiste. Раскрыть роль доктора в авантюре ей почему-то казалось неправильным. Она помнила смятение, которое без труда читалось в маленьких глазах за стеклами очков, и не могла не жалеть его — всего лишь очередную жертву. А Marionnettiste… его она не выдаст при условии, что он вернет ей брата. И так будет лучше всем… и даже ей! Даже если Александр прогонит ее прочь…

«Нет-нет! — тут же уверяла она себя, чувствуя, как испуганно бьется сердце при этой мысли. — Он не прогонит. Разве смогут оттолкнуть меня эти руки, чьи касания так нежны?»

И ослепленная, зачарованная словами любви, Лиза едва не переступила через собственные страхи. Всего лишь один короткий миг отделял ее от признания, когда судьба так жестоко сорвала флер любви и покоя, которым Лиза была окутана в последние дни. Когда снова явился прежний Александр, столь пугающий ее. Когда в доме пролилась алая кровь… оставляя пятна, которые не вывести, не испортив ткань.

То было словно предупреждением для нее, как позднее думалось Лизе. Никогда не забывать, что мягкий свет в темных глазах в мгновение ока может сменить обжигающий холод.

Обстановка в доме накалилась, и все шло к ссоре, едва возвратился Василь. После об этом открыто скажет Лизе Пульхерия Александровна, когда они останутся наедине в гостевой спальне губернаторского дома, где их радушно разместит хозяин по просьбе Александра. Впервые тетушка будет так рассудительна, отбросив жеманный тон молодящейся старости, будто пытаясь всеми силами устранить трещину в отношениях Лизы и Александра.

— Василь всегда был зол на язык. Но при том ему надобно было помнить, что яд может обратиться и против своего обладателя, как и любое зло. Он привык пользовать имя Alexandre, зная, что едва ли кто призовет его к ответу за злые насмешки, помня о сродстве с графом Дмитриевским, трепеща пред знатностью и богатством, да славой знаменитого задиры, наконец! Но Василь совсем позабыл, что терпение самого Alexandre небезгранично… и что тот, будто бочка с порохом, к которой достаточно поднести фитиль. Хотя…

Тут старушка на короткий миг замолкла, а после продолжила, тряхнув головой в знак подтверждения собственным мыслям:

— Я убеждена, что Василь отчего-то намеренно подносит огонь к этому фитилю. Так и тогда случилось. Буду откровенна, моя милочка: полагаю, мальчику тяжело принять будущий брак Alexandre с вами. Я, может, и выгляжу со стороны petite sotte[215], но подмечаю многое. И многое понимаю. Alexandre — буря, сметающая все на своем пути, если вывести его из себя. Но я говорю вам, и вы должны верить: вам не надобно опасаться его. Он вспыхивает, как порох, и так же быстро перегорает. Вот увидите, пройдет время, и все наладится. И я уверена, что именно Alexandre первым протянет руку Василю. Потому что у него большое сердце и благородная душа, моя милочка. И мне больно видеть, что вы потеряли веру в это из-за недавнего происшествия…

— Не будем о том, прошу вас, — пробормотала тогда Лиза, делая вид, что безмерно устала.

И Пульхерия Александровна замолчала, устроилась удобнее в своей постели и спустя несколько минут уже спала.

А вот Лизе под крышей губернаторского дома не спалось. Она все думала о случившемся в Заозерном. Сопоставляла то, что узнала, с тем, что могла додумать сама. И почему-то чувствовала себя уже не такой счастливой, как прежде, когда Василь еще не переступал порог усадебного дома.

Да, Пульхерия Александровна права. Именно Василь отчего-то первым начал зло и едко поддевать Александра. Но ведь и граф не остался в долгу и, на удивление Лизе, вдруг принял вызов кузена на словесную дуэль. Пока не случилось то, что случилось…

В первый же вечер за ужином Василь с деланным удивлением поинтересовался, отчего в губернии ни одна живая душа не знает о предстоящем радостном событии.

— Оставим Тверь в покое… в конце концов, действительно, откуда им знать? — будто рассуждая сам с собой, говорил Василь. — Но уезд! Он молчит. В станционном трактире, этом рассаднике сплетен, тишина. И соседи наши ближайшие, что встретились нам с Борисом Григорьевичем в пути, ни словом не обмолвились. Женитесь ли вы, мой друг?

— Свои печали и радости я волен оставлять при себе в стенах своего дома, а не ставить в известность весь свет, — жестко отрезал Александр.

И Лиза заметила, как слегка прищурил при этом глаза Василь, словно хищник, почуявший добычу.

— Но помилуйте, разве ж так не принято? — не унимался он. — Ваша женитьба, mon cher, событие не только для местных умов и языков. Но они первыми должны были донести эту весть до столицы… а тут тишина. И ни полсловечка в листках, ни малейшего слушка меж соседей. Вы следуете у него на поводу, Lisette? Не думаю, что при вашем воспитании вы позволили бы себе пренебречь полагающимися случаю визитами.

— Вас беспокоит, что окрест не знают о венчании? В таком случае могли бы сами стать глашатаем и разнести весть по гостиным. Как вы подчас и делаете в столице, mon cousin.

Реплика, произнесенная холодным равнодушным тоном, попала в цель. Василь слегка побледнел и недовольно поджал губы. Александр же продолжил спокойно разрезать кусок жирной стерляди в тарелке (в отличие от соседей по столу Великий Пост он не держал и ел все, что вздумается) и так же спокойно и медленно произнес:

— И я был бы безмерно благодарен вам, Василий Андреевич, ежели бы вы соблаговолили обращаться к вашей будущей кузине не столь sans gêne[216].

Лиза испуганно взглянула на Василя, и сердце ее тревожно забилось. Она уже знала, что ее жених не склонен к пустословию. А значит, он заметил расположение Василя к ее персоне, которое тот и не думал скрывать после известия о предстоящем венчании.

Борис хотел переменить тему разговора и отрыл уж было рот, но Василь опередил его, резко бросив своему кузену:

— Вы назвали меня сплетником?! — и еще больше разъярился, когда Александр все так же хладнокровно ответил:

— Я не позволил себе этого. Вы, mon cher Vasil, и только вы вольны говорить о своей сущности.

— Неудивительно, что в округе нет слухов о предстоящем венчании, — голос Лизы чуть дрожал от волнения и страха из-за гнетущей атмосферы, что воцарилась в столовой после слов графа. Но разве могла она допустить продолжения этой ужасной ссоры?

Девушка выразительно посмотрела на Василя, взглядом приказывая ему промолчать и прекратить этот злой разговор, способный привести лишь к оскорблениям. Знала, что он подчинится ее немому приказу, как знала и то, что едва ли смогла бы проделать подобное с Александром.

— Мы сговорились с Александром Николаевичем аккурат перед Великим постом. Оглашение было сделано во вторник после особого молебна. Как вы понимаете, едва ли кто мог пустить толк о том, ведь на службе присутствовали только домашние. А что до визитов, так пост! Грешно по гостям ездить. Вот после Светлого праздника, я полагаю, и визиты сделаем, — Лиза нерешительно взглянула на жениха, внимательно наблюдающего за ней поверх бокала: — Верно я говорю, Александр Николаевич?

— Я подчинюсь любому вашему решению, — флегматично ответил он.

Казалось, только Пульхерия Александровна пришла в восторг от этой идеи. Как и от того, что Лиза сумела увести разговор в сторону и не дала кузенам поссориться прямо за столом.

— Вы умница, моя девочка. Так ловко ввернули про визиты и про оглашение. Мы и вправду что-то запамятовали, что надобно бы во всем традициям и правилам следовать. Даже не готовимся вовсе. А ведь событие-то какое! — шепнула она Лизе по дороге из столовой в салон. Там уже поставили ломберный столик и разожгли огонь в камине.

— Сердце что-то закололо. Лизавета, милочка, распорядитесь тайком, чтобы мне капель сердечных принесли, — попросила Пульхерия Александровна позднее. — Не хочу мальчиков тревожить. Давненько я так не огорчалась их ссорам. Да и ссор таких давненько не было. Только когда у Нинель оба ходили в поклонниках. Вот тогда, как у петухов в птичнике, только пух с перьями и летели…

— Василий Андреевич был влюблен в супругу Александра Николаевича? — удивилась Лиза. Она даже подумать не могла о таком, и это знание вдруг отразилось в ней неприятным уколом в сердце.

— О, безумно! Мой маленький мальчик! Он так рыдал, когда Alexandre увез Нинель. Хотел даже послать ему вызов, да отговорили, слава господу. Василь редко после бывал в Заозерном, где жили молодые. И, помнится, очень тяжело перенес смерть Нинель. Словно в насмешку над бедным Alexandre мадам Дубровина позволила именно Василю проводить в последний путь свою дочь. А Alexandre выкинула вон из имения. Василь тогда промолчал, чтобы остаться у гроба, не заступился, считая, что тот виновен в смерти Нинель. И Alexandre долго не мог простить ему этого предательства.

Сразу после похорон старый граф узнал одним из первых, что сын его вызвал кузена на мужицкий бой на палках, понимая, что пошли он настоящий вызов Василю, мог бы убить того или покалечить. Бил тогда аккуратно, издеваясь над неповоротливостью кузена, и сломал тому два ребра. Пульхерии Александровне о том тайно донесли домашние слуги.

За драку Александр получил пощечину от отца. И это было лишь толикой кары, что готовил сыну старый граф Дмитриевский. Только Пульхерия Александровна своими уговорами смогла смягчить разгневанного брата.

— Но они ведь примирились! — озадаченно воскликнула Лиза, вспоминая слова Александра о кузене.

— Примирились, — согласно кивнула Пульхерия Александровна. — А потом случился тот страшный день в декабре 1825 года, когда заговорщики вывели полки на Сенатскую. И когда полк Alexandre тоже вывели на площадь, и когда он повел своих солдат против тех отступников[217].

— Я ничего не понимаю, — растерянно пролепетала Лиза, застыв на месте с пледом в руках. Она как раз помогала старушке удобно устроиться в кресле у камина. И не могла не оглянуться на Александра, который о чем-то напряженно беседовал с Борисом. — Разве он сам не… не заговорщик?

— О, моя милочка, как все запутанно в этом мире! — грустно улыбнулась Пульхерия Александровна. — Это уже после, когда начались аресты и розыски, обнаружилась связь Alexandre с неким тайным обществом. Le lien![218] Тонкая ниточка, которой оказалось достаточно, чтобы на мальчика легло пятно заговорщика. Пусть будет проклят тот, кто упомянул его имя на допросе, желая смягчить себе наказание! Как об Alexandre говорили тогда! Мое сердце разрывалось на куски от боли. Никто не встал подле него в первые недели. Брат мой был нездоров из-за потери Павлуши. Василь, друзья и сослуживцы Alexandre отвернулись от него. Они полагали, что мой мальчик предал сперва честь офицера, нарушив присягу царю, а после и самих заговорщиков, выступив против них. Он остался один. Только Борис, дай господь ему здравия, бился за него… Это только после, когда мы узнали, что Alexandre не состоял ни в одном тайном обществе, все поспешили к нему с примирением. Но было слишком поздно. С тех пор Alexandre никому не доверяет… и именно поэтому он никого не принимает в Заозерном, лишь изредка позволяя гостям поучаствовать в его охотах.

И снова сердце Лизы болезненно сжалось. Какую страшную боль она причинит Александру своей ложью! Как должно поступить ей? Открыться ли, пытаясь удержать этим откровением хотя бы крупицу его расположения?

В таких тяжких раздумьях девушка провела еще одну бессонную ночь, и наутро следы усталости не могли не отразиться на ее лице. В нарушение всех приличий это не преминул отметить Василь. Облокотившись на клавикорды, за которыми сидела Лиза, полушутя-полусерьезно он проговорил:

— Я, конечно, не такой безбожник, как мой кузен, но, да простит меня Всевышний, порой очищение перед Светлым праздником отнюдь не во благо. Вам нездоровится? Вы так бледны, ma Lisette.

— Зачем вы делаете это? — нервно прошептала Лиза, не отрывая взгляда от нот. Но от волнения, что он в присутствии Александра столь близко склонился к ней, допустила ошибку в игре. Слишком высокая нота неожиданно резко прозвучала среди мерного течения музыки, и все, кто был в тот момент в музыкальном салоне, обернулись в их сторону.

— Зачем вы дразните его?

— А зачем дразнят зверя на гоне? — Василь улыбнулся странной улыбкой и с легким поклоном перевернул нотный лист прежде, чем она сама подняла руку. — Ради азарта. Это так… м-м-м… будоражит кровь. Разве вы еще не поняли, ma Lisette? Я люблю дразнить людей. Когда они доходят до пика в своих чувствах, вскрывается истинная их сущность. Скрытая от глаз…

Он так долго и пристально смотрел в ее глаза, что Лиза невольно покраснела. И именно тогда, как поняла впоследствии, она совершила первый свой промах. Или это случилось раньше, когда только решила, что ей вполне по силам вести свою собственную игру?..

— Венчание на Красную горку? — озабоченно спросил Головнин тем же вечером, когда они все сидели за ломберным столиком, разыгрывая партию в вист. Александру выпало быть в паре с Борисом, Лиза с Василем играли против них.

— Довольно недальновидно в плане бумаг. Слишком скоро. Как поверенный, я не могу смолчать. Я ничего не успею. Пасую!

Лиза заметила, что Борис при этом явно нервничал и старательно избегал смотреть ей в глаза.

— Как влюбленный жених, отвечу, что мне это безразлично, — пожал плечами Александр.

— Как влюбленный жених вы слишком равнодушны к грядущему событию, mon cher cousin, — иронично обронил Василь, делая ход. — К примеру, я весьма удивлен, не обнаружив приготовлений к свадьбе. У всех распоряжения о Светлом празднике и только. Вистую!

— Каких приготовлений вы ожидаете, mon cher cousin? Неужто что-то может быть важнее Пасхи? — усмехнулся Александр, забирая взятки. — И потом, я бы не желал большого празднества.

— Я помню, что вы не особо жалуете даже церемонии в кругу семьи, а предпочитаете… как это назвать?.. интимную церемонию. Только вы, шаферы и ваша невеста.

В этой фразе без особого труда читался плохо скрытый намек, и Борис с Лизой быстро опустили взгляды к картам, делая вид, что не поняли подтекста.

— А ведь это особый день для любой девицы! К нему готовятся едва ли не с рождения, — продолжал Василь будто между делом.

Лиза безуспешно пыталась сосредоточиться на картах. Больше всего ее злило то, что эти двое вели себя так, словно ее и не было за столом. Да еще упомянули имя той, о ком, она предпочла бы, чтобы и вовсе никогда не вспоминали в этих стенах. О, если б можно было, словно мел с грифельной с доски, стереть любое напоминание о Нинель! Услышав замечание Бориса, что не должно обсуждать предстоящее венчание в подобном ключе, Лиза не выдержала. Хотя, верно, следовало все же промолчать.

— Ежели вы держите в уме, что я могу быть недовольна данным обстоятельством, то смею вас заверить, что мне нет ни малейшего дела до того, сколько гостей будет на праздничном обеде, и состоится ли он вообще. Вистую!

— И зря! — парировал Василь, и непонятно к чему относилось его неодобрение: к Лизиному ходу, что неминуемо вел ее к поражению, или к ее словам о свадьбе. — Признаюсь, впервые вижу женщину, которую не интересует даже подвенечный наряд.

— Я всегда полагала, что день венчания должен принадлежать только двоим — тем, кто под венцы ступает, — тихо сказала Лиза, делая вид, что сосредоточена на картах, и смущаясь взглянуть на мужчин за столиком. — А венчаться я могу и в венчальном платье моей маменьки… тем более оно принесло ей счастье в браке. Это ли не залог того, что и мое замужество будет не менее счастливым?

— Вы полагаете? — вкрадчиво проговорил Василь, и тут же раздался резкий оклик Бориса: «А! Василий Андреевич! Фальш-ренонс! Попались-таки, голубчик!»

От этого торжествующего восклицания Лиза вздрогнула и невольно бросила взгляд на своего партнера по игре. Тот грустно улыбнулся ей:

— Спешите, Lisette, отречься от меня, следуйте правилам[219]…

Взгляд Александра буквально прожигал ее, но она так и не посмела посмотреть на жениха, когда покачала головой и, улыбнувшись Борису, предложила списать штраф с обоих партнеров. Естественно, в той партии они с Василем так и не выиграли.

— Осторожнее, meine Mädchen, кузены явно ведут меж собой какую-то игру, — говорила ей в тот же вечер перед сном Софья Петровна. — Не станьте заложницей этой игры. Быть меж двух огней весьма опасно. И, похоже, нашего Аида сжигает ревность. Вы бы видели, ведь он готов испепелить взглядом своего легкомысленного кузена, едва тот оказывается подле вас…

На короткое мгновение она замолчала, прищурив глаза, а после вновь повторила:

— Осторожнее. Особенно теперь, когда до цели всего несколько шагов. Нынче наш Аид выспрашивал меня про венчальное платье. Мол, пойдут ли к нему сибирские алмазы из парюры фамильной. Он бы желал видеть ее на вас в день венчания.

— И что вы ответили? — взволнованно спросила Лиза, чувствуя, как страх перед возможным промахом мадам, а также какое-то неясное предчувствие заполонили сердце.

— Умудрилась усыпить его любопытство. Стала упирать на то, что я против вашей идеи облачиться в него. Что невесте графа не пристало под венец в старом платье идти, пусть и материнском. Он отправит вас с теткой в Тверь за покупками. У графа неограниченный кредит в Гостином дворе. Я, конечно, предпочла бы, чтобы вы поехали в столицу или в Москву, да тетка стара, а Аид не желает, чтобы вы уезжали надолго. Я бы и сама поехала с вами, да только вот до сих пор обездвижена.

Взглянув на ногу, аккуратно устроенную на подушках, Софья Петровна огорченно вздохнула. А потом снова напомнила Лизе:

— Осторожнее, meine Mädchen. Порой одна-единственная оговорка способна разрушить самую прочную крепость обмана. Я-то не позволю ему застать себя врасплох, а вот вы?.. И держитесь подальше от нашего Диониса. Иначе грянет гром, ihr werdet noch an meine Worte denken![220]

И гром действительно грянул — за одним из так похожих друг на друга обедов, после той памятной игры в вист.

Казалось, накал страстей наконец-то пошел на спад. Кузены стали мягче друг к другу в своих подтруниваниях и насмешках, и остальные обитатели Заозерного облегченно вздохнули.

— Дивная нынче погода, — вполне невинно начал Василь. — Я имел превосходную прогулку в парке. Заглянул в самые дальние его уголки. Вы уже ознакомились с усадебным парком, Lisette? Он таит в себе столько тайн и открытий…

От Лизы не укрылось, какими взглядами посмотрели на Василя при этом Борис и Александр. Предупреждение и приказ. И даже мурашки пробежали по рукам от напряжения, которое буквально повисло в воздухе, когда Василь так неосмотрительно продолжил гнуть свою линию:

— В особенности прекрасен уголок в западной части парка, где maison verte[221]. Наяды! Великолепные и чарующие создания. И это не только мраморный ансамбль, что сотворил в начале прошлого века итальянский скульптор, выписанный нашим знаменитым с Alexandre предком.

— Вы полагаете, что это та самая тема, что следует обсуждать при дамах? — с явным упором на словах «та самая» проговорил Борис. Левая бровь его даже пару раз дернулась, выдавая волнение. — Ваши рассуждения о древнегреческой мифологии нынче совсем неуместны.

— Просто я подумал, что la Belle должна знать обо всех уголках замка, где ей предстоит обитать после свадьбы, — с притворным недоумением пожал плечами Василь. — Чтобы не осталось никаких тайн и недомолвок. Разумеется, ежели la Belle все же решится…

— Вы говорите загадками, Василий Андреевич, — улыбнулась мадам Вдовина, и тот с готовностью ответил, будто ожидал этих слов:

— Какие загадки, милая Софья Петровна? Дивлюсь я вашей прозорливости… Кому решились отдать свою Belle? Хотя разве в той французской сказке отец не поступил в точности тем же образом?[222]

— En voilà assez![223] — вдруг тихо произнес Александр, но от холода в его голосе всем сразу стало неуютно. — Я бы попросил тебя, Василь, держать свои соображения при себе. По поводу французских сказок, греческой мифологии, приготовлений к венчанию и прочего. Иначе отныне ты будешь вынужден довольствоваться собственной компанией.

— Уверен, нашей дорогой тетушке будет весьма не хватать в этом случае моего общества, — смело парировал Василь, уверенный, что едва ли ему укажут на дверь из опасения огорчить старушку.

— Уверен, общество Лизаветы Петровны настолько скрашивает ее досуг, что эта потеря не станет столь ощутимой. Тем паче после Рождества ты уже дважды побаловал нас своим присутствием в Заозерном сверх обычной меры. Я даже предположить не смею причины этого. Или смею?

В последнем вопросе настолько явно прозвучала плохо скрытая угроза, что у Лизы задрожали руки. Ей пришлось очень медленно и аккуратно сложить приборы на тарелке, чтобы не выдать эту предательскую дрожь.

— Господа! — укоризненно произнес Борис, призывая мужчин обратить внимание, что они не одни в столовой. А потом смущенно улыбнулся притихшим дамам, сидящим по другую сторону стола: — Прошу прощения за эту неловкость… В последнее время они столь часто забываются…

— Ну что вы! — иронично отозвалась Софья Петровна. — Мы ведь почти одна семья. Какие могут быть неловкости меж сродственниками?

Впрочем, ее саркастичная улыбка мгновенно угасла, когда на нее упал тяжелый взгляд графа. Удостоверившись, что у мадам Вдовиной начисто отпало желание далее упражняться в остроумии, Александр перевел взор на Василя:

— Не соблаговолите ли, mon cher cousin, после обеда заглянуть в библиотеку? Полагаю, вы определенно еще не все мне сказали. Я бы вовсе не желал, чтобы неловкости подобного рода, что возникают от нашей милой беседы, испортили обед остальным.

— Mon cher cousin, — натянуто улыбнулся ему Василь. — Возможны ли секреты меж сродственниками? Или у вас они имеются?

«Зачем он это делает?» — думала Лиза, удивляясь тому, насколько смело и настойчиво Василь пытается вывести Дмитриевского из себя. Или намекнуть на что-то собравшимся за столом… Но на что? Она снова хотела вмешаться, как несколько дней назад, но в этот раз так и не набралась смелости, встретив пристальный взгляд Александра, устремленный на нее с торца стола. Он приказывал молчать, и Лиза подчинилась, снова ощущая в груди неясный трепет перед этим человеком, таким знакомым ныне и все же… все же таким чужим.

Василь продолжал дразнить кузена, по аналогии со сказкой называя его lа Bête[224]. И с удовлетворением наблюдал, как, отвечая ему, Александр все больше теряет самообладание.

— Я не привык говорить за трапезой о деньгах, — в какой-то момент холодно начал Дмитриевский, зная, что ударит в самое слабое место Василя. — Эта тема извечно портит аппетит. Но вы вынуждаете… Так извольте! Я хотел говорить с вами о том, что с недавних пор ваше содержание обходится мне слишком дорого. Что ваше поведение не по возрасту и недостойно нашей фамилии. Что вы в который раз пренебрегли советом и моими дружескими хлопотами касательно вашей будущности и отвергли должность в Коллегии[225]. Вам нравится, что в вашей подписи значится чин «недоросль»? Хотя нет… верно, не нравится, иначе вы не опускали бы его в переписке, ставя это жалкое — «литератор». Я имел удовольствие прочесть одно из ваших творений. Не буду упоминать инициалы адресата, к которому вы обращались. «Любовь» и «кровь» отменно рифмуются даже под моим пером, но я не льщу свое тщеславие, как это делаете вы… Дмитриевский и рифмоплет… admirable![226] Прошу меня простить, уважаемые дамы, Борис Григорьевич, что не буду иметь удовольствия разделить с вами трапезу… Василий Андреевич, жду вас в библиотеке!

Он уже почти подошел к дверям, которые услужливо распахнули перед ним лакеи, когда Василь ядовито бросил ему в спину:

— Вы правы, Дмитриевский и заговорщик — сочетание…

И тут же осекся, не вынес пристального взгляда, которым кузен, резко обернувшись, буквально пригвоздил его к месту. «В библиотеке!» — повторил ледяным тоном Александр и вышел вон.

Обед завершился в полном молчании. Уходили по одному, тихо прощаясь до ужина. Сначала Василь, который изменил своей привычке и, не поцеловав руки дамам, ускользнул, пряча глаза. Вскоре, проводив до салона Пульхерию Александровну и Лизу, вышел явно чем-то встревоженный Борис. Женщины продолжали молчать и в салоне. Но через некоторое время, не выдержав, Пульхерия Александровна вдруг поманила к себе Лизу и прошептала ей на ухо:

— Христом Богом вас заклинаю, моя милочка, ступайте в библиотеку. Машку мою в провожатые возьмите и ступайте. Alexandre смягчится при вас… вы его отрада, елей для израненной души. Ступайте, покамест не стало совсем поздно. Mon pauvre garcon![227] Молодость кружит ему голову и заставляет говорить глупости! А Alexandre слишком непримирим…

Но Лиза опоздала. Когда она, добежав до библиотеки, застыла в нескольких шагах от дверей, внутри уже вовсю бушевала буря. Лакеев поблизости не было. Верно, предусмотрительный дворецкий отослал всех прочь, чтобы не слышали барской ссоры. Да, и Лизе не следовало стоять и вслушиваться в глухие крики за дверью, не пристало то благородной девице. Но тут она услышала собственное имя и сделала знак сопровождавшей ее Машке отойти подальше, к дверям анфилады.

— …кто она для тебя? Кого ты видишь в Lisette?

— Я повторяю тебе который раз — не смей называть ее по имени! Я запрещаю тебе!

— Вот! Вот оно! Ты снова делаешь это! Как и тогда — с Нинель… как с mademoiselle Зубовой! Я видел, как ты смотрел на нашу гостью еще тогда, на новогоднем бале у предводителя. И не говори, что я не прав. Сперва она не привлекла твоего внимания. Ты сам говорил об этом, сидя здесь, на этом вот самом месте. И вдруг такой интерес! Это я своим расположением невольно вызвал его… Я сам! О господи! Сам!..

— Полно, mon cher, не ищи того, чего нет. И не перекладывай с дурной головы на здоровую… Быть может, ты и не отболел чувством, что кружило тебе голову в те годы. Меня же уволь! И повторяю — я решительно запрещаю тебе говорить о ней. Запрещаю!

— И как ты заставишь меня, mon cher cousin? Выгонишь за порог? Нет, не выгонишь, потому что tantine никогда не позволит того. Лишишь содержания? Так tantine и тут мне в помощь! Вычеркнешь из духовной[228]? Так моего имени там нет, мне ли не знать? И не смотри на господина Головнина. Не он мне сведения о том дал… О, я даже вообразить не могу, как он, должно быть, радовался, когда составлялась духовная! Так что я волен говорить то, что мне угодно! Бедная несчастная девочка! Знает ли она, кому вручает свое сердце? Да, я зол! Ты прав, я зол до исступленья, до безумия! Она же влюблена в тебя отчаянно, до дрожи… Невинная чистая душа, к несчастью ее, наделенная сходством с Нинель. Ты погубишь ее, как погубил Нинель! И меня пугает то, что я вижу… Угодно ли тебе вообще венчаться, или это очередная твоя забава? Как та, что привела девицу Парамонову к краху всей ее жизни, и стоила жизни Павлу и несчастному брату Парамоновой. Ты заскучал, mon cher? Тебе захотелось любви этого наивного существа? Или просто тепла в спальне? Так ступал бы в maison verte и предавался бы там плотским и иным радостям жизни!

В ответ на эту бурную речь за дверью послышался голос Александра, но столь тихий, что Лиза не смогла разобрать ни слова. И в ту же минуту раздался возмущенный возглас Бориса: «Господа! Александр, опомнись! А вы, Василь, имейте благоразумие и замолчите, наконец!»

— Отчего никто в округе не ведает о венчании? Отчего нет никаких приготовлений? — наседал Василь и умолкал только, когда ему отвечал Александр, также тихо и размеренно. — Сомневаюсь ли? В твоем благородстве?

Тут в библиотеке раздался шум, будто кто-то резко сдвинул мебель, и отчаянный крик Бориса: «Господа! Господа!» А потом его же резкое и злое:

— Василь, вы, право, безумец! Чего вы добиваетесь? Вызова?

— Зачем? Ответь мне! Скажи мне — зачем?! — не слушая Бориса, требовал Василь. А потом крикнул с горечью, от которой у Лизы сжалось сердце: — Для кого-нибудь она бы стала целым миром, а будет для тебя лишь ожившим списком с портрета! Несчастная глупышка!

А затем снова раздался шум сдвигаемой с места мебели и крики Бориса, призывающего Александра образумиться. И странный звук, который Лиза, как ни напрягала слух, так и не сумела распознать. Что это был звук ударов, она поняла только после, когда распахнулась дверь, и из комнаты с безумным взором буквально вывалился Василь. Волосы его были растрепаны, одежда — в беспорядке. И что самое ужасное — лицо его заливала кровь.

Он уже пробежал несколько шагов от библиотеки, когда заметил Лизу, стоявшую у него на пути. На короткое мгновение он замер, а потом в два шага подошел к ней и, пользуясь растерянностью девушки, схватил ее за руку.

— Будьте… будьте… — поспешно начал он, но так и не сумел договорить, и только страстно прижал ее ладонь к своим губам.

— Будет вам, Василий Андреевич, не надобно! — Лиза испуганно и смущенно выпростала руку из его цепких пальцев. Потом суетливым движением достала из узкого рукава платья шелковый платок и протянула ему. — У вас кровь на лице. Возьмите.

— Ах, оставьте меня! — в голосе Василя вдруг послышались странные нотки, и она поняла, что у него совсем сдали нервы. Да и можно ли было винить его в том? Ее саму сотрясала нервная дрожь такой силы, что платок в руке так и трепетал.

Позади раздался испуганный вскрик Машки, и только тогда Лиза перевела взгляд от Василя, все еще склоненного над ее рукой, в сторону библиотеки. Там, облокотившись о дверной косяк, стоял Александр и с мрачной улыбкой взирал на развернувшуюся перед ним картину. Это был тот самый человек, что вызывал в ней ранее безумный страх. И снова от трепета, в который ввергал ее один лишь взгляд этого мужчины, задрожали колени и закружилась голова.

Так какой же он настоящий? И что было лишь притворством, маской? Жестокость и непримиримость Александра, так явно читавшиеся сейчас на его лице? Или невероятная нежность, с которой он брал ее лицо в плен своих ладоней? И тогда Лиза впервые честно призналась себе, что совсем не понимает и не знает своего будущего супруга.

Глава 23

Стоя на низкой кушетке, девушка наблюдала из окна бельведера за спешным отъездом. У крыльца, ожидая, пока погрузят багаж, в нетерпении расхаживал Василь. Она знала, что он уедет. Знала, но до последнего надеялась, что все будет иначе.

Тишину комнаты нарушил звук приближающихся шагов, и Лиза поспешно соскочила с кушетки на пол. Не было нужды говорить, кто, даже не запыхавшись от ходьбы по длинной лестнице, поднялся в бельведер и остановился неподалеку за ее спиной. Взгляд Лизы упал на рукав собственного платья. На светлой ткани даже в сумерках на удивление отчетливо выделялись пятнышки крови — крови Василя, который запачкал ткань, когда целовал ей руку. И теперь, казалось, эти капли жгли ее кожу через рукав.

Лиза вспомнила тяжелый взгляд Александра, которым он недавно смотрел на нее в дверях библиотеки. Темные глаза графа ясно выражали недовольство тем вниманием, что она оказывала Василю, пытаясь остановить кровотечение из его сломанного носа. Быть может, Лиза была неправа, когда вела себя, будто хозяйка, отдавая распоряжения прибежавшим на звук колокольчика дворецкому и лакеям. Но разве можно было допустить, чтобы Василь истек кровью? Борис неожиданно выступил ее союзником, и сделал все, чтобы не допустить Пульхерию Александровну к пострадавшему племяннику, а также не дать проведать о скандале. Лиза полагала, что Головнин и нынче сидел подле старушки, развлекая ее карточной игрой, дабы, по его выражению, скрасить минуты уныния в преддверии ужина.

Интересно, зашел ли Василь попрощаться к ним перед отъездом? Или только к ней он поднялся в бельведер, разузнав от лакеев, где спряталась барышня? Нарушая все мыслимые приличия… Александр не мог не узнать об этом. Лиза спиной чувствовала тяжесть его взгляда и ощущала себя крайне неловко из-за томительного молчания, повисшего в воздухе. Значит, знает…

— Вы не провожаете Василия Андреевича? — спросила она, когда не стало сил долее молчать.

— Вы полагаете, ему необходимы мои напутствия в дорогу? — задал он встречный вопрос, и Лиза все-таки обернулась, чтобы видеть его глаза. Впрочем, вид у него, как всегда, было совершенно невозмутимый.

— Вы должны были остановить его. Ни один здравомыслящий человек не отпустит другого в дорогу на ночь глядя.

— Ни один здравомыслящий человек не путешествует по темноте, — парировал Александр, на пару шагов приблизившись к ней.

Лиза отвлеклась на звук отъезжающего экипажа и потому не сразу заметила этот маневр. А когда взглянула на него, дыхание сразу же сбилось в груди. Он не подошел вплотную — меж ними было еще около двух шагов, но ей почему-то казалось, что Александр заполонил собой все пространство вокруг нее.

— Ваш кузен не мог остаться после случившегося, — заметила Лиза. — Разве вы не понимаете? Пусть даже он был в некоторой степени виновен в том. Иногда наступает такой момент, когда должно благоразумию взять верх над чувствами. Долгу взять верх. Мой отец говорил мне так. А еще всегда напоминал, что старший должен быть мудрее и снисходительнее к младшему. И я бы хотела… хотела, чтобы вы тоже помнили о том. Да, Василь далеко не ангел, но…

— Сожалеете, что Василий Андреевич уехал? — вкрадчиво поинтересовался Александр. — Отныне некому будет переворачивать вам нотные листки или петь с вами дуэтом. Некому будет услаждать ваш слух строчками собственного сочинения… Он вам по нраву? Он ведь иной. С ним всегда благостно, ни уныния, ни тоски… Ваша мать тонко подметила: он — истинный Дионис. Бог безудержного веселья, блаженного экстаза и любви.

Только сейчас Лиза заметила мрачный огонь, которым горели в эти минуты глаза Александра. И радость мгновенно вспыхнула в ее груди. Не ревнуют, если нет никаких чувств в сердце. А ведь именно ревность разъедала сейчас душу ее жениха и плескалась в глубине его глаз.

— Чему вы улыбаетесь? Я и предположить не мог, что вы способны на кокетство, — произнес меж тем Дмитриевский чуть резче, чем хотел, и тем самым вновь невольно оттолкнул ее от себя. Взгляд Лизы сразу стал напряженным, а лицо таким настороженным. А после она и вовсе похолодела, когда он бесстрастно заявил: — Мой кузен писал к вам. Я знаю. Я собственными глазами видел его стихи, посвященные вам. И перед отъездом… Разве он не был здесь? Зачем?

Что Лиза могла ответить, кроме как признать, что Василь поднимался в бельведер попрощаться и извиниться перед ней? И что она сама понимала, какую ошибку совершила, позволив случиться этому разговору наедине.

— Что он говорил вам? — продолжал расспрашивать Александр, и Лиза невольно отступила еще на шаг, чувствуя себя неуютно из-за его мощи и властности голоса. — Что бы Василь ни сказал, вы не должны это полностью принимать на веру. Нет, я не хочу сказать, что он лжет, просто… Он был некогда влюблен в мою покойную жену. И как мне кажется, винит себя в том, что не смог уберечь ее от смерти, от брака со мной… от меня. Как вы знаете, я был виной тому, что Нинель умерла. Моя в том вина и только! Поймите, он видит в вас Нинель, вот причина его влюбленности. А посему стремится защитить. Пусть даже от меня.

— А вы? — не выдержала Лиза. — Вы тоже видите во мне Нинель?

Александр так долго смотрел на нее и молчал, что девушка разнервничалась и даже захотела уйти, смутившись от своего вопроса. Боже, как же она глупа! Спросить у него про первую жену… да еще вот так — в сравнении с собой…

Но прежде чем Лиза двинулась с места, Александр вдруг резко шагнул к ней и обхватил ладонями ее лицо, вынуждая смотреть в свои глаза.

— Когда я впервые встретил тебя там, на дороге, я видел только тебя. Это уже после, в доме, я стал подмечать некое сходство с Нинель: наклон головы, черты лица, хрупкость фигуры. Но все же это была ты. И сколько бы я ни смотрел, сколько бы ни пытался поймать хотя бы тень прошлого, я видел тебя. Я даже обмануть себя пытался. Тогда, в день верховой прогулки… приказал подать тебе ее любимый наряд для езды. Чтобы увидеть в тебе ее. Чтобы убедить себя, что чувства в груди лишь остатки былого огня.

— Синее платье… это вы приказали? — не смогла сдержать удивления Лиза. Она ведь тогда так злилась на того, другого мужчину, думая, что он намеренно подложил ей этот наряд. А оказалось, сам Дмитриевский вызывал призрак прошлого.

— Все оказалось напрасно, — Александр улыбнулся уголком рта, и сердце Лизы вновь учащенно забилось. — Везде была ты. Везде и всюду. Наполняя мой мир какими-то странными эмоциями и чувствами. Меняя его и меня самого. Как бы я ни желал обратного. И когда я смотрю на тебя, я вижу только тебя. Это Лиза прикусывает губу, когда у нее не выходит чистого музицирования. Это Лиза звонко смеется над проделками своего выжленка. Это глаза Лизы становятся такими голубыми, когда она понимает, что я вот-вот поцелую ее…

Действительно, с каждой фразой голова Александра все ближе склонялась к ее лицу, и уже в середине его речи она понимала, что последует за тем сближением. И уже заранее предвкушала его поцелуй. Знала, что он заставит позабыть ее о том Александре, который вызывал в ней безотчетный, почти панический страх. Как однажды в салоне, когда ударил кого-то хлыстом, как нынче в библиотеке. Само воплощение возмездия и ярости…

— Я тебя совсем не знаю, — прошептала Лиза позднее, когда они сумели хотя бы на миг прервать поцелуй. — Нынче днем твоя тетушка весьма удивила меня, сказав, что ты не был в рядах заговорщиков на Сенатской.

— Так вот почему ты столько времени проводишь подле нее, — пошутил Александр. А потом посерьезнел и сказал: — Но ведь и я тебя не знаю. Брак для того и создан, чтобы люди узнавали друг друга. Разве нет? У нас впереди много-много лет, чтобы разгадать все загадки нашего прошлого.

— И все же кое-что я хотела бы знать уже теперь, — Лиза упрямо уклонилась, когда он вновь хотел ее поцеловать. Ей действительно хотелось разобраться в том, что же случилось в жизни Александра, чтобы лучше понять его. И может быть, это поможет ей решить, когда же лучше во всем ему признаться. — К примеру, о восстании и вашей роли в нем… Расскажите мне. Вас, я бы хотела услышать только вас… и тогда, уверена, я забуду все чужие слова, что слышала ранее.

— Барышня! — вдруг раздался от дверей резкий шепот Ирины. — Барышня, вас маменька кличут! Велели идти тотчас же. Сильно гневаются, что вы… что вы тут!

— Пошла вон! — последовал резкий окрик Александра, в душе которого еще не погас огонь ярости, медленно и верно разожженный кузеном. От недовольства, что им помешали, едва погасшие угли вспыхнули с новой силой. И новая вспышка его гнева снова напомнила Лизе злой прищур глаз и резкий свист хлыста. Она отступила сперва на шаг, а после и вовсе выскользнула из его рук, чтобы убежать из темного уже бельведера вслед за Ириной.

— Простите, я не могу ослушаться madam ma mere, — быстро прошептала Лиза, извиняясь. При этом старалась не думать о том, как разочарованно упали его руки, которые он протянул к ней, в попытке остановить. — Никак не должно более разочаровывать ее своим ослушанием.

Когда Лиза уже ступила на первую ступеньку лестницы, голос Александра заставил ее на мгновение остановиться:

— Elise! Мне бы хотелось, чтобы только я владел вами после венчания. И мне кажется, что вашей маменьке лучше бы вернуться в свое имение. Быть может, вы позволите мне разрешить ее трудности, позаботиться об этом?

— Позаботиться о чем? Вы желаете, чтобы я осталась здесь одна после нашего венчания? — Лиза не сумела при этом совладать с приступом страха, сковавшего горло, и хриплость голоса выдала ее испуг с головой.

— Разве вы будете одна? Я буду подле вас, — мягко отозвался Александр из темноты. — Мне просто кажется, что ваша мать слишком опекает вас. А я хочу увидеть именно ваши поступки и услышать ваши слова. Потому что…

— Потому что? — требовательно повторила за ним Лиза, когда Александр на мгновение смолк. Она думала, что он не станет продолжать, и после минутного ожидания уже стала спускаться вниз, когда он все же произнес ей вслед:

— Потому что я до сих пор подвержен сомнениям. Мне кажется, что принять мое предложение вас в значительной мере заставило материнское желание, а не столько чувство ко мне.

Наверное, Лизе следовало тогда остаться в и убедить его в обратном. Но у нее к той минуте совсем сдали нервы, и она поспешила уйти, с трудом спускаясь по лестнице на трясущихся ногах.

В покоях девушку уже ждала разгневанная мадам, которая обрушилась на нее с упреками за вольное поведение с Василем. Кто-то, верно, уже успел доложить ей об их прощании в бельведере.

— Разве я не говорила вам об осторожности? Любой шаг нынче может привести нас к падению в пропасть. Любой! К чему вам понадобилось это прощание с Дионисом? Отчего не отослали его прочь тотчас же, или не ушли сами? Или… O, mein Gott! Неужто это Дионис? — при этой мысли рот Софьи Петровны так презабавно открылся от удивления, что не будь Лиза так вымотана душевно, непременно бы рассмеялась.

— Ежели это Дмитриевский-младший, то глупо! Глупо возбуждать в его сиятельстве невольное подозрение. Слишком рискованно! И потом — не та натура у этого прожигателя жизни, чтобы вы бежали с ним… Вот управитель…. Хотя какой из Головнина соблазнитель? Слишком аккуратен во всем. Но ежели это Василий Андреевич… о, тогда он дьявольски хитер и вдвойне опасен. Отвести от своей персоны подозрения, старательно бросая на себя тень. Что вы молчите, meine Mädchen? Ни единого возражения? Кто же таинственный покровитель нашей авантюры? Кто ее создатель? Младший Дмитриевский или господин Головнин? Ах, ступайте же! Вижу по вашему лицу, что вы ни намека не позволите себе о том! Хотелось бы надеяться, что и с нашим Аидом вы так же неприступны, как скала…

В тот вечер в усадебном доме впервые за время пребывания Вдовиных царила мрачная и явно тягостная атмосфера. Ужин, к которому Александр так и не спустился, остальные провели в молчании, пряча друг от друга взгляды. Пульхерия Александровна к концу и вовсе расплакалась и ушла к себе, не дождавшись последней перемены.

А Лиза, позабывшая из-за всех волнений и тревог переменить платье, никак не могла оторвать взгляда от злосчастного рукава, где по-прежнему темнели пятна крови. Кровь и слезы. Вот, что принесла она в эти стены. И кто знает, сколько еще прольется крови и слез? Но открыться Александру было до безумия страшно. И теперь уже не только от осознания, что она потеряет его…

Перед отходом ко сну Лиза пересказала мадам странное предложение Александра заняться делами Вдовиных, чтобы Софья Петровна покинула Заозерное после венчания. Та не особо разделила тревогу девушки и только беззаботно отмахнулась:

— Ранее ему не повезло с belle-mère, неудивительно, что он не желает моего присутствия, — а потом слегка нахмурилась и кивнула: — Но я запомню ваши слова. Видно, я чересчур убедительно играю свою роль и выполняю обязанности, что она налагает на меня. Стало быть, надобно стать мягче…

На следующее утро Александр вышел к завтраку и напомнил дамам о предстоящей поездке в Тверь, которая была запланирована еще несколько дней назад.

— Ежели ваше здравие, ma chère tantine, позволяет вам выдержать этот путь, то я считаю, следует выехать вместе с Борисом Григорьевичем. Он в Калугу едет и вызвался проводить вас до Твери. Не стоит более откладывать это путешествие, тем паче времени до венчания мало.

Лиза страшно огорчилась отъезду из Заозерного, до которого, как неожиданно выяснилось, остались считанные часы. А еще разозлилась, что ее желаниями так вольно распорядились, даже не спросив мнения по поводу поездки. Софья Петровна же, как обычно строила планы, радуясь тому, что Лиза получит от предстоящего выезда не только новый гардероб.

— Ежели Дионис был прав, ежели действительно есть что на уме у нашего Аида, то вы обязаны сделать все возможное, чтобы повернуть колесо удачи в нашу сторону, — и, встретив вопрошающий взгляд Лизы, пояснила: — Ежели никто не знает в городе о предстоящем венчании, в ваших силах сделать так, чтобы о нем заговорили. И тогда у Аида не останется ни малейшего шанса передумать.

— Вы полагаете, что Василий Андреевич говорил именно о том? — встревожилась Лиза и высказала свои сомнения, что мучили ее на протяжении нескольких прошлых дней и ночей. — Разве возможно это? Что не будет венчания…

— Vorsicht ist besser als Nachsicht![229] — благоразумно заметила мадам. — И осторожнее с управителем. Он что-то стал много выспрашивать у меня в последние дни, будто на чем-то поймать пытается. Нюх у поверенных почище, чем у любой выжловки будет. Недаром именно Головнина граф дает в сопроводители до Твери. Нет, он не Кербер… он Гермес, которому есть свободный доступ в царство Аида. Тот еще хитрец, или грош цена моему опыту.

При прощании у подъезда Лиза была бледна, скованна и непривычно молчалива. Даже от Пульхерии Александровны не укрылось ее состояние, что уж говорить о Дмитриевском, который с позволения тетушки отвел невесту в сторону.

— Что вас тревожит, Elise? Что заставляет так озабоченно хмуриться ваш очаровательный лобик? — Он взял обе ее руки в ладони и сжал, словно передавая тем самым ей часть своих сил и уверенности.

— Я не знаю. Мне сегодня снова снился тот ужасный сон. Там были вороны и снег… И снова я умирала среди поля в одиночестве, — нервы Лизы в эту минуту были так расстроены, что она была готова умолять его отменить поездку в Тверь. Привычный кошмар вернулся, и даже нежность рук жениха не могла прогнать ощущение неотвратимости чего-то дурного.

— Это всего лишь сон, — Александр был скептиком и не верил в пророчества и вещие сны, а потому не воспринял слова Лизы всерьез. И страхи ее отнес на счет волнения перед дорогой и переживаний от предстоящей разлуки с матерью. — С вами ничего не случится в пути. Борис Григорьевич позаботится о том. А в Твери вас примет Петр Адрианович. Всего лишь одна неделя, и вы вернетесь… А после минет и Пасха, и будет Красная горка… И тогда вы никогда более не покинете меня, ежели будет ваше желание на то.

— Нет, никогда! Никогда! — с трудом сдерживая слезы, воскликнула Лиза. Почему-то казалось, что стоит ей только уехать, как непременно случится что-то худое.

Александр улыбнулся успокаивающей улыбкой, как улыбаются чересчур взбудораженному ребенку, поцеловал холодные пальцы невесты, переплетенные с его пальцами, а затем скользнул в поцелуе губами ото лба до самых губ. Так мимолетно, но так нежно, что у Лизы подкосились ноги.

— Езжайте с легкой душой, Elise, — прошептал он. — Вам никак нельзя не ехать. Тетушка столь воодушевилась поездкой, что едва ли возможно ее остановить. И она никогда не простит мне, коли вы пойдете под венец в наряде, недостойном вашей прелести.

Лиза с трудом заставила себя разомкнуть пальцы, чтобы отпустить на волю его руки. И чтобы занять место в карете и уехать от него. Даже забылось в тот миг, что они не одни, что за ними наблюдают десятки глаз: Пульхерия Александровна, Борис, дворовые. И когда уже сидела в карете, а их маленький поезд (карета с дамами и коляска Бориса) тронулся в путь, покидая усадебный двор, Лиза вдруг снова выглянула из оконца. Александр стоял, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Волосы его слегка развевались от порывов весеннего ветерка, глаза в прищуре от яркого солнечного света. «La Bête[230]», — вдруг шепнул в голове голос Василя, и в тот же миг вспомнилась французская сказка. Красавица также уезжала из Замка Чудовища, чтобы вернувшись найти его бездыханным…

Лиза тихо плакала, отвернувшись к оконцу, за которым медленно проплывали деревья, окутанные нежно-зеленой дымкой молодой листвы. Она была предоставлена сама себе: Пульхерия Александровна, по обыкновению, выпила несколько глотков вишневой и, сложив руки на животе, мирно похрапывала напротив. Но это одиночество, некогда столь желанное, нынче тяготило Лизу. В голову то и дело лезли мысли и воспоминания, а разум снова начал нашептывать, словно вторя стуку колес: «Смотри, не прогадай… не прогадай… не потеряй… не потеряй».

Именно поэтому Лиза обрадовалась, когда по крыше кареты забарабанили тяжелые капли дождя, и Пульхерия Александровна наконец проснулась. Обеспокоенная непогодой, старушка тут же настояла, чтобы Борис пересел к ним, несмотря на все его возражения и напоминания о приличиях.

— У вас давеча грудная случилась, мой мальчик, потому даже слышать не желаю возражений.

Когда Пульхерия Александровна так уморительно поджимала губы, отказать ей было решительно невозможно. Вот и Борис не стал долго спорить и занял место напротив дам, внеся в карету запах влаги от его промокшего сюртука.

— Вы были больны? — переспросила Лиза, и Борис медленно, словно нехотя, перевел взгляд с Пульхерии Александровны на нее.

— При частых разъездах немудрено, — всем своим видом он выражал нежелание разговаривать с девушкой, но Лизу это отчего-то только раззадорило.

— Я знаю, что у вас есть несколько имений. К чему вам тогда эти разъезды по делам его сиятельства? Вы могли бы жить собственными делами.

— Наверное, оттого, что я привык быть при нем. А еще оттого, что Александр Николаевич не волен сейчас покидать границ имения, а значит, не может сам вести свои дела. На его благо, на поездки в пределах губернии местная полиция закрывает глаза, но вот далее… А доверить дела стороннему человеку — так не всякому вера есть.

— Именно, мой мальчик! Именно! — Пульхерия Александровна растроганно протянула Борису руку, и он почтительно коснулся ее губами. — Ты — сущий дар небес для нас… в особенности в те дни.

— Не будем о том, иначе вы снова станете плакать, — нежно пожал ее руку Борис.

После они некоторое время ехали в полном молчании, слушая монотонный стук дождя по крыше экипажа. Убаюканная этим звуком и мерным покачиванием кареты на размытой дороге, Пульхерия Александровна вновь задремала, а Головнин и Лиза наблюдали за дождем, уставившись каждый в свое оконце.

— Alexandre говорил мне, что всем нам были даны прозвища, — вдруг произнес Борис, не отрывая взгляда от забрызганного каплями стекла. — Он сам стал Аидом или Гадесом, хранителем мрачного подземного мира. Василь — Дионис, вечный юноша, бог, соблазняющий девиц оставить прялки и бежать из дома предаваться удовольствиям. А я Кербер…

— С недавних пор у вас иное прозвище, — спокойно возразила Лиза. И поймав его вопросительный взгляд, продолжила: — Гермес…

— Вестник богов и проводник душ в подземное царство Аида. Что ж, по крайней мере, отныне я не собака, а бог, — усмехнулся Борис, и эта усмешка вдруг напомнила Лизе Александра. — А вы знаете легенду о Дионисе и Ариадне? Вспомнилось что-то… Дионис встретил Ариадну во время своего путешествия, когда проезжал через остров Наксос. Ее бросил спящей на этом острове Тесей, которому Ариадна помогла убить Минотавра и сбежать с Крита. Вы, верно, слышали эту историю с клубком? Дионис полюбил девушку и проникся уважением к ней. Ради него Зевс даровал Ариадне бессмертие — вечную жизнь и вечную молодость. Дионис помог ей восстать из пепла предательства и лжи, причиной чему послужила ее слепая любовь.

— К чему вы говорите это? — срывающимся голосом спросила Лиза, внезапно почувствовав, что недаром Борис рассказал ей эту легенду. Девушка вдруг вспомнила намеки Василя и открытые обвинения, брошенные в пылу скандала между кузенами. И даже холодок пробежал по спине, когда заглянула в глубину серых глаз своего собеседника и уловила в них тень жалости.

— Просто вспомнилось, — ответил Борис с улыбкой. Но глаза при этом остались серьезными, снова ввергая Лизу в водоворот тревожных мыслей.

— Василий Андреевич тогда сказал… сказал…

— Тот, кто подслушивает, никогда не услышит доброго слова, — напомнил Головнин, чуть прикрыв глаза, словно пряча за веками отражение своих истинных мыслей. — Вы отказываете Alexandre в благородстве?

— Но ведь та история… с девицей Парамоновой…

— Лизавета Петровна, я не люблю говорить о вещах, коих не был свидетелем, — отрезал Борис. — Я искренне верю, что подозрения Василя беспочвенны, даже несмотря на прошлое и настоящее Alexandre.

Настоящее? И снова тот самый холодок по спине. Борис некоторое время с участием смотрел на нее, а после уткнулся в книгу, что лежала у него на коленях. Лизе бы расспросить его, но она боялась услышать даже мимолетный намек на что-то, что может пошатнуть ее чувства к Александру. Ведь единственное, что ныне удерживало ее от пучины отчаяния, — надежда на то, что после венчания он примет ее раскаяние и простит.

— Отчего вы так не любите Василия Андреевича? — вдруг резко спросила Лиза, и сама удивилась своему тону. — За то, что он не поспешил на помощь Александру Николаевичу после ареста? Но граф ведь простил его проступки. Все до единого…

— Раз уж мы заговорили откровенно, Лизавета Петровна, я не стану отпираться. Вы когда-нибудь читали сочинения господина Крылова? В одной из его басен есть замечательные персонажи — стрекоза и муравей. Так вот, муравью никогда не бывать другом стрекозы. Уж слишком они разные. Так и я никогда не смогу понять Василия Андреевича. Всеми своими поступками и житейским укладом он вызывает во мне одно лишь неприятие. А что до прощения Alexandre… Можно принять проступки, но не прощать их. Принять, потому что прошлого не изменить. Полагаю, это тот самый случай.

Высказавшись, Борис вновь погрузился в книгу, оставив Лизу наедине с ее тягостными размышлениями о странных отношениях между кузенами.

Дождь вскоре прекратился. Но Головнин покинул карету только под вечер. Вышел до заставы, чтобы не бросать тень на имя юной попутчицы. С Лизой он больше не заговаривал, только учтиво беседовал с пробудившейся через пару часов Пульхерией Александровной. Когда прибыли в Тверь, Борис проводил дам до губернаторского дома, видимо, выполняя просьбу Дмитриевского передать их из рук в руки Петру Адриановичу.

В передней маленькая компания неожиданно столкнулась с ротмистром Скловским, тем самым, что был так явно увлечен Лизой на новогоднем бале. При виде девушки, следующей за Борисом и Пульхерией Александровной, глаза улана так и вспыхнули страстным огнем.

— Mademoiselle Vdovina! J'ai de la chance de de vous voir![231] — обратился ротмистр к Лизе после общих приветствий, заставив ее премило покраснеть от смущения. — Не могу в полной мере выразить свою нечаянную радость! Я полагал, что вы и ваша маменька уже продолжили свой путь, и мне более не представится шанса насладиться вашим обществом. Я пару раз приезжал в Заозерное, но, увы, мне было отказано в визите. А в последний раз и вовсе сообщили, что вы уехали…

— Неужели? — Лиза удивленно перевела взгляд на Бориса, а молодой улан стал сыпать вопросами о здоровье ее матери, длительности визита в Тверь и ее планах на время поездки.

— Да, нынче пост, но, быть может, вы изыщете возможность взглянуть на обновленный сад Путевого дворца Его Величества? Говорят, он великолепен!

Тут Борис, который с самого начала с явным недовольством взирал на ротмистра, поспешил вмешаться:

— К сожалению, вынужден напомнить вам, сударь, что мы проделали долгий путь, и дамы устали. Нынче не время для светской беседы… И еще — не уверен, что у Лизаветы Петровны выдастся свободная минута для прогулок. Время ее визита весьма ограничено, а ведь ей предстоит немало хлопот. Подготовка к свадьбе, знаете ли, иной быть не может.

— К свадьбе? — ошеломленно переспросил улан, и Пульхерия Александровна, которая уже успела позабыть об усталости и с живым интересом прислушивалась к разговору, с удовольствием ответила на его вопрос:

— Да, истинно так. С моим племянником, графом Александром Николаевичем Дмитриевским.

Лиза готова была поклясться, что при этом старушка заговорщицки переглянулась с Борисом.

— Зачем вы сказали господину Скловскому об этом вот так? В передней? — сокрушалась позднее Лиза, когда они с Пульхерией Александровной остались наедине в отведенных им покоях.

— Я спасла его голову, моя милая. Alexandre явно не пришел бы в восторг оттого, что его невесту столь настойчиво зазывали на прогулку в парк… Мальчик безумно ревнив, держите это в памяти. И потом, все едино мы открылись в том семейству Петра Адриановича. А завтра в лавки едем и к портнихе. Вы полагаете, никто не узнает, что со счета моего племянника будет оплачено венчальное платье? Да после визита к мадам Робэ об этом заговорит весь город! Или вы желаете сохранить все в тайне? Уж не надумали ли от венцов повернуть?

Но весь город говорил о свадьбе уже на следующее утро. Вероятно, ротмистру, так и не оправившемуся от шока, не терпелось с кем-нибудь поделиться. По крайней мере, когда Пульхерия Александровна и Лиза выехали в коляске за покупками, многие из встреченных знакомцев по новогоднему балу после приветствий спешили принести свои поздравления. Некоторые обещались непременно нанести им визит, чтобы еще раз засвидетельствовать свое почтение и расположение.

Последующие дни превратились в сплошную круговерть из покупок многочисленных тканей, кружев, готовых предметов дамского туалета, постельного белья и милых безделушек для интерьера (так пожелала Пульхерия Александровна). А еще надо было принимать в губернаторском доме чуть ли не всех представителей тверского светского общества и наносить им ответные визиты.

Поэтому Лиза даже не удивилась, когда во время очередной примерки венчального платья в мастерской портнихи, увидела через щель в занавесях, отделяющих мастерскую от лавки, мадам Зубову. Выражение лица пожилой дамы явно указывало на то, что ей уже поведали о предстоящем венчании на Красную горку, и она пришла сюда лично удостовериться в правдивости слухов. А кто может быть лучше осведомлен, чем портниха невесты?

— Беретные рукава — это просто находка! Уж доверьтесь мне, барышня, это я в «Московском телеграфе» подсмотрела. Первой мне журнал доставили среди прочих, — щебетала в тот момент мадам Робэ, ловко закалывая ткань в складки на широких рукавах будущего свадебного платья, в которое облачили Лизу. Из-за ее болтовни девушка не смогла расслышать, о чем заговорили мадам Зубова и Пульхерия Александровна, безропотно ожидающая во время примерок на диванчике в лавке.

— Voilà, мы готовы показаться! — портниха, заколов последнюю складку на рукаве, отступила, чтобы полюбоваться своим творением.

Она сделала знак своей помощнице, и та отодвинула занавесь. Пульхерия Александровна так и ахнула, восторженно всплеснув руками, а мадам Зубова смерила девушку холодным взглядом от подола до самого лифа, украшенного кружевом и шелковыми цветами. Ее взгляд медленно пополз выше, и, встретившись глазами с Лизой, Варвара Алексеевна неодобрительно поджала губы.

— Voile de mariée![232] — вдруг спохватилась Пульхерия Александровна и поманила к себе мадам Робэ. — Милочка моя, вам доставили блонды, что мы из Москвы выписывали? Успели ли вы раскроить?

Портниха утвердительно кивнула и отправила помощницу куда-то в задние комнаты. А сама поспешила подать руку Лизе, чтобы девушка сошла с табурета, и подвела ее к зеркалу. Подоспевшая помощница протянула хозяйке фату, и та аккуратно опустила ее на голову Лизы. Мадам Робэ стала что-то обсуждать с Пульхерией Александровной, но Лиза уже не слышала их. Она зачарованно рассматривала свое отражение, поражаясь тому, насколько платье изменило весь ее облик.

Невеста. Сейчас она и в самом деле ощутила себя невестой, в этом роскошном платье из нежного шелка слоновой кости, щедро украшенном блондами и шелковыми цветами по широкому подолу. На гладко зачесанных кверху волосах белели цветочки флёрдоранжа[233], который по последней моде, как уверяла мадам Робэ, сотворили для Лизы из шелка и украсили жемчугом. Длинное прозрачное кружево фаты окутывало ее, будто облаком…

Лиза представила лицо Александра в тот момент, когда он увидит ее в подвенечном наряде, и счастливо улыбнулась. А потом поймала в зеркале недобрый взгляд мадам Зубовой, и улыбка дрогнула на ее губах.

Пожилая дама вдруг шагнула к Лизе и, делая вид, что поправляет кружево фаты, тихо проговорила:

— Рано улыбаетесь, mademoiselle! Я знаю, кто вы… я определенно знаю, кто вы есть!

Глава 24

От злого свистящего шепота по спине Лизы пробежал неприятный озноб. Она еще раз встретилась в зеркале взглядом с мадам Зубовой и увидела в глубине ее глаз неудержимую ярость. А еще нечто такое, чего не сумела разгадать. И даже дыхание затаила, чувствуя внутри странную смесь страха и облегчения при мысли, что, верно, авантюре пришел конец. Где только силы нашлись, чтобы удержаться на ногах и не умолять Зубову молчать?.. Бессмысленная попытка.

— Я определенно знаю это! — продолжала тем временем Варвара Алексеевна. — Я знала это с первой же минуты, как граф решил оказать вам гостеприимство, еще когда вы сели в мои сани… Вы и ваша маменька — авантюристки и охотницы за завидным женихом! Коих тут побывало немало… Но вы… О, вы оказались самой-самой! Я даже помыслить не могла, что его сиятельство поддастся на ваши уловки…

С каждым ее словом смятение в душе Лизы ослабевало. Девушка смело выдержала в зеркале взгляд Зубовой и медленно проговорила:

— Я не понимаю вас, мадам.

— Неужели? — скептически вздернула бровь Варвара Алексеевна.

В глазах ее теперь помимо ярости читалось предупреждение. И Лиза поняла, что отныне у нее появился противник — расчетливый и гораздо более опытный, чем она и, возможно, даже, чем Софья Петровна.

— Я вижу вас насквозь, моя милая, — фамильярно обратилась к ней Зубова прежде, чем отойти. — На своем веку я повидала немало искательниц Фортуны. Вы можете обмануть Пульхерию Александровну, вы можете одурманить своими чарами графа Дмитриевского. Но я вижу вас насквозь! Задумывались ли вы, сколько судеб ломаете ныне?

— Я вас не понимаю, мадам, — спокойно повторила Лиза, поправляя фату и меняя складки на свой манер, словно исправляя те, что были сложены рукой Варвары Алексеевны. — Но тем не менее вы вольны думать, что вам угодно. Разубеждать вас мне не пристало…

Глаза пожилой дамы сверкнули опасным огнем. Не совершила ли Лиза ошибку, поддавшись мимолетному желанию показать своей собеседнице, что ее нисколько не тревожит мнение посторонних? Примеряя на себя маску Лизаветы Юрьевны, которой та отменно пользовалась против тех, с кем не желала продолжать разговор на неприятную тему.

— Воротничок, мадам, — вежливо обратилась к Зубовой помощница мадам Робэ, протягивая той якобы причину ее визита в лавку.

И Варвара Алексеевна была вынуждена отступить к широким окнам, делая вид, что внимательно осматривает тонкую работу. Лиза же обернулась к Пульхерии Александровне, которая с улыбкой продолжала разглядывать будущую племянницу, а после и вовсе с восторгом захлопала в ладоши. При этом шаль, укрывавшая ноги женщины, соскользнула на пол, и Лиза, повинуясь выработанной годами привычке быть услужливой, быстро шагнула к креслу Пульхерии Александровны, подняла шаль и заботливо укутала ее колени.

— Вы истинное чудо, дитя мое, — улыбнулась старушка, ласково погладив Лизу по щеке. — Душу Alexandre исцелит только доброта и нежность, и в вас ее доволь…

— Ах! — вдруг раздалось от окна, и Лиза, вздрогнув от неожиданности, обернулась. Варвара Алексеевна порвала кружево воротничка, но смотрела не на дыру в тонком сплетении, а на Лизу и Пульхерию Александровну. Смотрела так, что у Лизы снова пробежал холодок по спине.

Впрочем, Зубова более не сказала ни слова, лишь вежливо попрощалась и приказала мадам Робэ завернуть ей поврежденный воротничок. Она вышла так скоро, словно не могла более ни минуты оставаться в лавке. Через стекло больших окон Лиза видела, как услужливо распахнулась перед Варварой Алексеевной дверца кареты, и как раздраженно взглянула та на лакея, замешкавшегося опустить перед ней подножку. И эти короткие доли минуты позволили Лизе разглядеть в глубине кареты темный силуэт хрупкой барышни, что так и вздрагивал от рыданий.

Всего лишь на мгновение Лизе так отчетливо вдруг открылось чужое горе, при виде которого в ней вновь пробудилась совесть. А ведь после обручения казалось, что этот голос более никогда не раздастся в ее голове…

Наверное, поэтому все оставшиеся дни до возвращения в Заозерное Лиза была молчалива и грустна. А также весьма рассеянна с многочисленными визитерами, которые то и дело приходили в губернаторский дом, и холодно-равнодушна к разговорам о будущей свадьбе. Ее состояние не могли не заметить. Толки и предположения о причинах предстоящего на Красную Горку венчания разгорелись с новой силой. Люди удивлялись, что не было ни объявления в газетных листках, ни билетов на обручение и обед. К тому же было неясно — ждать ли билетов и на само венчание, или граф предпочтет тихое семейное торжество. «Странно, — шептались в гостиных, — все-таки не простой дворянин, титулованный… что-то нечисто здесь…видали, как печальна невеста? То-то и оно…». Вспоминали также прошлую репутацию графа и строили самые невероятные предположения касательно причин свадьбы.

А ротмистр уланского полка Скловский, тот самый, что никак не мог подавить в себе глас ущемленного самолюбия, на одной из офицерских попоек взгромоздился на стол и заявил, что ставит пару новых дуэльных пистолетов на то, что венчания не будет. Его тогда быстро осадили, стащили со стола, испугавшись, что, если слух дойдет до Дмитриевского, барьера улану не миновать.

Лиза же и Пульхерия Александровна за хлопотами подготовки приданого даже не догадывались, какую смуту посеяли своим приездом в Тверь. На протяжении всех оставшихся до отъезда дней девушка только и думала о том, что принесет это венчание всем участникам авантюры. Совесть не умолкала ни на миг, грызла ее изнутри. Даже Пульхерия Александровна заметила странное состояние Лизы и несколько раз пыталась выведать о его причинах. Но после безуспешных попыток сдалась. Только спросила прямо, когда уже тряслись в карете, выезжая за городскую заставу:

— Любите ли вы Alexandre, дитя мое? Без уловок и отговорок ответьте старухе…

— Всем сердцем, — горячо воскликнула Лиза, в этот раз не уходя от ответа. — Дни вдали от него были для меня сущей мукой… и что бы он ни творил в прошлом или в будущем, моих чувств уже ничто не переменит.

«А если он отвергнет меня, то убьет мою душу», — добавила про себя Лиза, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Действительно, дни, проведенные в разлуке с Александром, казались ей вечностью, и она уже отсчитывала часы до возвращения в Заозерное. Отбивала пальцами ритм дороги и думала о нем. Что он делает сейчас? Ждет ли их встречи, как она? Гонит ли вперед стрелки часов, приближая минуту свидания?

— Я все хотела спросить вас, моя милочка, — уже при подъезде к границам имения обратилась к Лизе Пульхерия Александровна, мирно проспавшая всю дорогу. — В Твери все недосуг было, а в пути что-то сморило… а уж дома, боюсь, и не вспомню о том. Позвольте узнать, что вам тогда Варвара Алексеевна на ушко нашептала?

Лиза мгновенно покраснела и вспомнила о страхах, которые всколыхнул в душе тот холодный шепот. Думать о том и уже тем более расстраивать старушку не хотелось. Но прежде чем она сумела найти достойный ответ, Пульхерия Александровна вдруг положила ей ладонь на колено.

— Не пытайтесь придумать ответ, коли не желаете говорить, милая. Полагаю, мало она вам там нашептала приятностей. Лиди — единственная ее отрада. Варвара Алексеевна долго билась с семьей belle-fille[234] за право опеки над девочкой после смерти сына, а вскоре и его жены. За внучку она и жизнь отдать готова. В губернии все считали, что Alexandre посватается к Лиди. Это было лишь вопросом времени. А тут ваше дорожное происшествие, и вот итог… Не думаю, что Лиди в восторге от того. А Варваре Алексеевне ее слезы горше некуда… Но полагаю, теперь мы нескоро их увидим. Едва ли они прибудут в Заозерное на Пасхальный праздник, а нам тем паче не до визитов в Вешнее. К чему я, собственно, веду? К тому, что хотелось бы мне, старухе, дать вам совет — верьте только словам Alexandre. Завистников в эту пору великое множество, как и радетелей за благостное будущее. И прежде чем суждение выносить, спросите его самого… К примеру, что надумали о ссоре той с Василем? Вы так и не ответили мне ни разу.

— Разве? — улыбнулась Лиза. — Я же призналась вам, что ничто не изменит моего чувства к нему. Ничто!

Последнее слово девушка произнесла так восторженно, что Пульхерия Александровна радостно рассмеялась. Ее кудряшки так забавно затряслись на фоне шелковых полей шляпки, а носик так сморщился, что Лиза тоже вдруг рассмеялась, чувствуя, как все тревоги последних дней отступают прочь. И это приподнятое настроение только множилось с каждым мгновением приближения к усадьбе. Наконец, миновав ворота и сторожку с выбитым на камне гербом Дмитриевских, выехали на длинную подъездную аллею. А когда показалась громада дома, сердце Лизы забилось с такой силой, что шум его биения отдавался в ушах. Пульхерия Александровна что-то говорила ей, но она уже ничего не слышала. «Он! Он! Он! — кричало ее сердце. — К нему! К нему! К нему!»

Они возвратились в Чистый четверг, потому суета во дворе ничуть не удивила. Под пристальным наблюдением дворецкого усадьба готовилась к Светлому Пасхальному воскресенью: натирали полы, расколачивали оконные рамы, все вокруг намывали и начищали. Во дворе крепостные выдирали редкую поросль травы между каменными плитами подъезда. Едва показался экипаж, они тотчас же вскочили на ноги и, стянув шапки и склонив головы, выстроились вдоль дороги. Но Лиза лишь мельком взглянула на них, торопясь пройти в дом.

Он не встречал их на крыльце, как она представляла себе последние часы пути. Только крестьяне да дворовые кланялись ей, и спешно выбежали лакеи, чтобы услужить прибывшим. Последним на крыльцо вышел важный дворецкий и принялся следить за разгрузкой багажа.

— Что Александр Николаевич? — несмело спросила у дворецкого Лиза, пока тот обеспокоенно наблюдал, как лакеи помогают выйти из кареты Пульхерии Александровне. Прошло уже довольно времени, чтобы ее жених вышел встречать их, но его по-прежнему не было.

Лиза окинула взглядом дом. Легкий весенний ветерок развевал в окнах светлые кисейные занавеси. В том числе и в окнах библиотеки, где, как ей показалось, мелькнула чья-то тень. Впрочем, это мог быть и не Александр — дворовые девушки мыли оконные стекла, потому то в одном проеме, то в другом появлялся чей-то силуэт.

— Как только крикнули о приближении экипажа, я тотчас послал доложить ему и мадам Вдовиной, — ответил дворецкий. — Его сиятельство в библиотеке, барышня. Мадам Вдовина в салоне первого этажа.

— Ступайте же к нему, милочка моя, — тяжело опираясь на одного из лакеев, прокряхтела Пульхерия Александровна и подмигнула Лизе. — В свете того, что вся губерния уже знает о венчании, есть ли в том грех?

Больше девушку упрашивать не пришлось. Так чинно, как только могла, она поспешила подняться на второй этаж в библиотеку. Быть может, надо было сначала отдать дань приличиям и зайти к Софье Петровне. Но Лизе так не терпелось увидеть Александра, что она позабыла обо всем. Даже через ступени иногда перешагивала, торопясь быстрее дойти до библиотеки.

У самой двери у Лизы отчего-то закружилась голова, и ей пришлось на миг остановиться. Она прислонилась лбом к стене, пытаясь выровнять дыхание. Говенье Страстной недели и нервное напряжение последних дней не могли не сказаться на ее здоровье. Но как еще попытаться снять хотя бы часть грехов со своей души, ежели не строгим постом?

Головокружение быстро прекратилось, и Лиза поспешно распахнула дверь, совсем позабыв постучаться. И снова ей пришлось замереть: ведь кровь так и прихлынула к голове, когда на фоне светлого окна она разглядела силуэт Александра. Сердце билось и билось в груди, а всю ее охватила такая слабость, что, казалось, она вот-вот лишится чувств прямо на пороге библиотеки.

Он был так красив. Он был таким родным и домашним нынче — без сюртука, в жилете и рубашке. И она любила его без памяти…

— C’est vous[235], — коротко произнес Александр, по-прежнему не двигаясь. За шумом биения своего сердца Лиза не сумела распознать, что за нотки при этом промелькнули в его голосе. А от радости, что видит его спустя столько дней разлуки, ей даже не показалось странным, что он не двинулся к ней навстречу, а стоит и смотрит на нее — пристально и цепко, как раньше.

— C’est moi[236], — согласилась она, остановившись у двери и отчего-то заробев.

Они смотрели друг на друга через всю комнату, словно встретившись впервые, или заново знакомясь, словно что-то успело позабыться в разлуке и теперь требовалось время воскресить это что-то в памяти.

Лиза первая нарушила молчание, за короткое мгновение поборов свое смущение и робость перед ним. Это ведь был ее Александр… Она смотрела на его лицо, на слегка растрепанные волосы и говорила себе с восторгом: «Мой»! Чувствуя, как сердце буквально разрывается на части от любви к этому мужчине.

— Я считала дни до этой минуты… и, бывало, ругала вас за то, что отправили меня в Тверь. Я так скучала… И вот наконец я здесь!

Александр даже не улыбнулся в ответ на ее признание и сопровождавшую его счастливую улыбку. Глаза Лизы так и сияли, он же только вглядывался в нее, наблюдая за такой стремительной переменой: только что такая серьезная и напряженная, а теперь взволнованно-счастливая. И Лиза на миг отметила себе странность его поведения. «Разве так встречают невесту после долгой разлуки?»

Она произнесла это вслух игривым тоном, пытаясь вызвать улыбку на его губах, как это бывало прежде, но Александр так и остался серьезным.

— Я отчего-то полагал, что вы не вернетесь.

— Не вернусь? Отчего? — Лиза настолько удивилась его словам, что не сумела скрыть изумления, так явственно прозвучавшего в голосе. Так простодушно, так по-детски. И уголки его губ чуть дрогнули в улыбке. Правда, вышла она несколько кривой и непонятной для Лизы.

— Поцелуй меня.

Почему она совсем не удивилась тогда этому короткому и резкому приказу? девушка и сама потом не понимала. Наверное, радость, что, наконец, видит его воочию после стольких дней, совсем затуманила ей разум.

Лиза медленно направилась к Александру, сознавая, что нравится ему, как может нравиться женщина. Он пробуждал в ней нечто, что заставляло ее становиться игриво-манящей, заставляло хотеть пробуждать в нем желание. А его холодность отчего-то подстегивала ее еще больше. Удивляясь своей смелости, Лиза приблизилась к нему и обхватила ладонями его лицо, чувствуя, как вмиг бросило в жар при одном только взгляде в его глаза, при одном лишь касании его кожи. От запаха его кожи…

Александр не сделал ни малейшей попытки склониться к ней, словно и не желал этого прикосновения. Но Лиза видела, как дрогнули уголки его губ, как смягчилась линия рта и как знакомо потемнели глаза, в которых вскоре заполыхает знакомый огонь. Она улыбнулась этой незнакомой игре, и, приподнявшись на цыпочки, аккуратно коснулась губами его губ. И не было никаких сомнений или страхов оттого, что первой целует мужчину. Ведь это был он… И от первого же касания так сладко закружилась голова…

Лиза продолжала целовать его, постепенно забывая робость первых касаний и делаясь смелее раз от раза. Но Александр так и не шевельнулся под ее руками, не ответил на поцелуй, и она отстранилась, удивленно заглядывая в его глаза. Он странно смотрел на нее, и Лиза никак не могла разгадать выражение его глаз.

— Кого я поцелую, тот и есть, — прошептал он, вдруг обхватывая ее голову пальцами и сминая поля ее шляпки. — Кого поцелую, тот и есть…

— Что? — переспросила Лиза, морщась оттого, что ленты шляпки сильно натянулись и впились ей в шею. И тогда он рванул одной рукой ленты, разрывая узел, и сбрасывая шляпку на пол. Лиза даже не успела испугаться этого резкого движения, как Александр уже притянул ее к себе и впился в губы глубоким страстным поцелуем, сминая ее робкое сопротивление. Его нетерпение, его желание спустя короткий миг передалось и ей, и Лиза ответила на этот поцелуй, цепляясь за его плечи, обтянутые тонким батистом рубашки. При воспоминании о том, что случилось несколько недель назад в этой самой комнате, кровь быстрее побежала по жилам, а в теле разлилась незнакомая прежде истома, жажда объятий и поцелуев. Чтобы они стали горячее и глубже. Чтобы исчезли все преграды стать единым целым. Как прежде…

Но Александр поймал ее пальцы, уже смело забравшиеся под рубашку, и сжал их, не давая продолжить ласки. Он прервал поцелуй и, обняв ее одной рукой, уткнувшись лицом в ее шею, замер, вынуждая и Лизу зачарованно застыть на месте.

— Я даже испугалась, что вы не желаете меня видеть, — прошептала она, наслаждаясь крепостью его объятия и прерывистым дыханием, обжигавшим ее шею. — Скажите, что ждали моего возвращения… скажите, что тосковали, как я… скажите же!

Если бы Александр не ответил, Лиза бы, наверное, разрыдалась, настолько сильно было нервное напряжение, когда она говорила, упрашивая его, а он все молчал и молчал. Но он заговорил, и все страхи в тот же миг отступили:

— Дни, что ты была в отъезде, были сущим мучением… настоящий ад. И врагу бы не пожелал подобного.

— Скажи, что думал обо мне, — молила Лиза, прижимаясь к нему так тесно, как только могла. Никогда более она не желала расставаться с ним. Даже на день… на час…

— Каждый Божий день, — прошептал он в ее шею, с силой обнимая ее. — Каждый день…

А потом Александр снова целовал ее, и она упивалась этой близостью, по которой так тосковала в прошедшие дни. Странное умиротворение вошло в Лизину душу, словно после долгих и мучительных скитаний она вернулась домой. И они все никак не могли расстаться, разомкнуть рук и губ. Только еле слышный стук в дверь и напоминание дворецкого, что мадам Вдовина желала бы видеть свою дочь, разорвали эти нити.

В тот день у Лизы было странное состояние — ей все казалось таким знакомым, и в то же время она смотрела на все, словно узнавая заново. Ей показалось, что за время отсутствия комната ее как-то изменилась, что даже Бигоша стал иным: щенок не сразу признал ее, даже зарычал на пороге. И Софья Петровна привиделась какой-то отчужденно-усталой.

— Я, верно, давно вас не видала, — призналась Лиза во время их привычного откровенного разговора перед сном. — Мне все нынче мнится каким-то чужим и отстраненным… Вы, дом, эти комнаты… Бигоша не признал… и Александр Николаевич встретил как-то странно.

— Les hommes[237], — рассеянно отозвалась Софья Петровна. — Перед венчанием для них немудрено вести себя так, особенно для нашего Аида. Не могу знать, что у вас там было в Твери, но его тут просто одолели визитеры поздравлениями с предстоящим венчанием. Уже на третий день он затворился у себя и велел говорить, что его нет в имении, что он болен… Рычал на всех неделю с лишком. Но думаю, вы сумеете вернуть ему благостное настроение. Ведь нынче он впервые спустился в столовую. Обычно мы все в покоях трапезничали.

К удивлению Лизы, Софья Петровна, хотя и расспрашивала про Тверь, про новые наряды, приданое и венчальное платье, мыслями витала где-то далеко, за сотни верст. Лиза знала, что срок оплаты долгов сына мадам истекал с началом полковых маневров, а ведь летная пора была не за горами. Да и венчание уже через каких-то девять дней. Как тут не быть рассеянной и нервной?

В ночь после приезда Лизе снова приснился кошмар. Она проснулась мокрая от пота, когда ее грубо затрясла испугавшаяся ее крика Ирина.

— Я умирала… умирала, — рыдала Лиза без слез, изо всех сил хватаясь за девушку, — и никак не могла дойти! Я умирала… не могла дойти… я так хотела дойти…

Это был не привычный ее кошмар. Но в то же время увиденное во сне, ускользающее от нее, когда она пыталась воскресить его в памяти, было чем-то на него похоже. А когда Лиза поняла, что сон привиделся ей с четверга на пятницу, совсем впала в истерику. Ее безумие становилось только яростнее, и Ирина безуспешно пыталась успокоить ее. Софья Петровна внимательно прислушивалась из своих покоев, бессильная чем-либо помочь. И только когда Лиза закричала в бессвязном бреду: «Он знает! Он все знает!», громко приказала горничной ударить барышню по лицу, чтобы замолчала.

— O mein Gott, — шептала Софья Петровна позднее, гладя волосы Лизы, когда та, успокоившись, устроилась на ночь в ее постели. — Бедная девочка… бедная девочка… бедные мы все… Никому не выйти из этой авантюры без потерь… никому!

Далее так продолжаться не могло. Хранить в себе это страшный груз грехов для Лизы было невозможно. В пятницу днем, когда вся усадьба вновь погрузилась в приготовления к Светлому празднику, а Александр выехал в поля проверить первые всходы, Лиза тайком ускользнула из дома. Через парк направилась к деревянной церкви, купол которой так и манил ее к себе за зеленью деревьев.

Отец Феодор ничуть не удивился, когда после службы, она подошла к нему и попросила ее исповедовать. Сначала Лиза боялась говорить, ее голос глухо звучал из-под епитрахили, словно она надеялась, что священник не разберет ни слова из ее исповеди. А потом словно дверца потайная отворилась, и признание хлынуло бурным потоком: лихорадочное и сбивчивое от волнения, которое по-прежнему сотрясало ее тело мелкой дрожью. Только однажды дрогнула рука отца Феодора поверх епитрахили на ее голове. Когда Лиза ответила на его вопрос, чего же добивается таинственная персона (имя кукловода девушка произнести так и не решилась).

— Смерти Александра Николаевича. После венчания он должен умереть, не позднее следующего лета.

— Вам должно открыться графу, — мягко сказал отец Феодор. — Нельзя молчать ни единого дня.

— После венчания, — твердо возразила Лиза, чувствуя, как после признания к ней возвращаются душевные силы. — Я непременно все расскажу ему. Только мне надобно…

— …узами его привязать? — закончил за нее отец Феодор. — Венчаться должно с чистыми помыслами и сердцем. Как сможешь иначе?

— Тогда я потеряю его, — Лиза изо всех сил старалась снова не заплакать, как во время исповеди. — Ежели откроюсь во всем, потеряю его расположение… его любовь…

Тогда отец Феодор взглянул на нее с мягким укором в глазах, как мать смотрит на неразумное дитя.

— А разве она твоя, чтобы ее терять? Разве тебе он отдавал свое сердце? Нельзя потерять то, чего нет…

Но Лиза только упрямо покачала головой. До венчания восемь дней. Молчала она столько недель, уж эти дни сумеет перетерпеть. Перед ее уходом отец Феодор вновь попробовал убедить ее открыться Александру:

— На лжи не выстроить прочного дома. А ведь единение в союзе венчальном есть дом, и фундаменту у него на лжи не бывать… не прочен тот фундамент. И как мне грехи твои отпустить, коли нет в тебе раскаяния? Ты говоришь, что хочешь грех с души снять, но продолжаешь упорствовать. А упрямство, оно всегда до беды доводит…

— Он не простит, коли расскажу.

— Не простит, — кивнул иерей, и Лиза ужаснулась, с какой легкостью он с ней согласился. — Но у тебя есть шанс свою душу грехом не запятнать… Грехом лжи и притворства.

— Не могу я иначе, отче, — Лиза уже жалела, что пришла сюда в попытке найти понимание. И хотя после исповеди стало легче, но это облегчение было недолгим. А сомнения и страхи только умножились после разговора с отцом Феодором. Потому и не стала слушать его долее — убежала из церкви так быстро, как могла. И бежала так через парк, тяжело дыша, спотыкаясь, будто гнался за ней кто-то. Только разве можно убежать от самой себя и совести своей?

Венчальное платье привезли накануне Пасхи, и все сочли это добрым предзнаменованием. Все как-то оживились в тот вечер за последним постным ужином. И в церковь ехали в приподнятом настроении, а Александр вдруг занял место в коляске возле Лизы и всю дорогу гладил ее пальцы. Оттого ей хотелось, чтобы путь до церкви был бесконечным.

Казалось, на службу съехались со всего Клинского уезда, если не со всей Московской губернии, а то и с соседней Тверской. В храме было так многолюдно, что прихожане стояли едва ли не плечом к плечу. При таком наплыве господ со всей округи крестьянам места внутри почти не досталось, и они робко жались в дверях притвора.

Лиза так и не смогла сосредоточиться на литургии. Ей было душно. Пристальный взгляд мадам Зубовой прожигал насквозь. Лидия же беззвучно плакала, подняв свои лучистые глаза к образам, будто в эйфории веры в воскрешение Господа. Но Лиза видела, как девушка при этом то и дело бросала взгляд на Александра, и каждая слезинка, сбегающая по прекрасному лицу, будто камнем падала на сердце Лизы. И не было ощущения праздника, чего-то светлого и волшебного, что всегда обычно ощущала Лиза при пении Пасхального тропаря.

Когда зычный голос отца Феодора по обряду возвестил о воскрешении Христовом, по толпе в церкви вдруг пошла тревожная волна. Повернув голову в сторону шума, Лиза увидела, что Лиди без чувств лежит на руках у бабушки, и над ее лицом изо всех сил машут веерами и эшарпами окружившие их дамы.

— Aidez lui, Alexandre[238], — проговорила Пульхерия Александровна, выпуская локоть племянника, на который до того опиралась. И он без лишних слов поспешил на помощь соседке: легко подхватил ее и под перешептывания толпы вынес из душной церкви.

— Дурной знак, — пробормотала старушка, глядя ему вслед и неистово крестясь в приступе суеверия, а Лиза даже головы не повернула, словно стеной отгородившись от всего происходящего.

«Я не буду об этом думать, — как заклинание твердила она себе. — Не буду об этом думать…» Она повторяла эти слова, и когда как-то по-особому на нее взглянул отец Феодор, напутствуя прихожан в конце праздничной службы. И когда обнаружила, что ни Александр, ни Зубовы так и не вернулись в церковь, и им с Пульхерией Александровной пришлось возвращаться в усадьбу в одиночестве. И за Пасхальным завтраком, когда оказалась за столом подле Варвары Алексеевны, которая вдруг стала с ней необычайно мила и любезно выспрашивала обо всяких пустяках: о прошлой Пасхе и о каком-то монастыре в Нижнем Новгороде.

Лиди за столом не было. Доктор Журовский, что по счастливой случайности также присутствовал на Пасхальной службе, сообщил, что причина ее недомогания — всего лишь слабость организма ввиду чрезмерного говенья, и что он рекомендовал больной полный покой. Лизе не понравилось, как переглянулись за столом гости, как некоторые из них многозначительно повели глазами в сторону Александра. Граф же, казалось, ничего не замечал — был по привычке немногословен и невозмутим. Только слегка улыбнулся Лизе, когда они встретились глазами. И она понимающе кивнула ему — ей самой до безумия хотелось, чтобы все гости, наконец, разъехались, оставив их наедине. Нет, решено окончательно. Как бы ни настаивала Пульхерия Александровна, нынче же она поддержит Александра в его решении не рассылать свадебных билетов. Никаких гостей на венчании… никого, кроме них двоих.

После завтрака гости разъехались в несколько удрученном настроении, так и не получив заветного приглашения на предстоящее торжество в Заозерном. Остались только Зубовы: Лиди по-прежнему отдыхала в одной из комнат, а ее бабушка с азартом играла с Пульхерией Александровной в карты, демонстративно игнорируя Софью Петровну. Александр удалился сразу же после трапезы, любезно раскланявшись с гостями, и Лиза вдруг поняла, что ни минуты не желает сидеть в окружении дам, а хочет к нему. При этой мысли сердце сдавило странное предчувствие чего-то дурного. Оно же и подсказало, где ей искать своего жениха.

Он действительно был в салоне, куда поместили Лиди. Лиза зло прикусила губу, когда через распахнутые двери услышала их голоса. «Что же это Варвара Алексеевна не блюдет благочестие своей внучки? Или полагает, что все еще может перемениться?» А потом замерла, когда уловила в сбивчивой речи Лиди собственное имя.

— …Вы должны узнать нечто о mademoiselle Вдовиной, Александр Николаевич. Бабушка оставила этот факт на мое усмотрение, и я решилась, пусть вы и будете корить меня после. Пусть будете даже ненавидеть! — слезы прервали ее взволнованные слова, которые Лиза с трудом разбирала. — Но вы должны знать! Должны!

— Ma chère Lydie, — прозвучал в ответ спокойный голос Александра, и Лизу при этом обращении охватил приступ ревности невероятной силы. — Я не уверен, что вы можете поведать нечто такое, что еще неизвестно мне касательно персоны моей невесты. Оставим этот разговор. Вы самое нежное и милое создание, какое я только встречал в своей жизни. И я прошу вас, не лишайте меня удовольствия думать о вас именно так…

Лиза едва успела спрятаться за створкой двери, когда Александр стремительно вышел из комнаты. Он ненадолго задержался на пороге, Лиза ясно видела его профиль в узкую щель, и ей даже показалось вдруг, что он знает, что она стоит сейчас за дверью, так близко от него. Что он слышит ее взволнованное дыхание. Но спустя пару мгновений Александр продолжил свой путь, даже не повернув головы в ее сторону, и Лиза спешно покинула свое укрытие, когда стихли его шаги. Неслышно убежала прочь под звук тихих рыданий Лиди.

— Вы уверены, что прежде не встречали Зубовых? Я-то определенно! Mein Gott, когда же Красная Горка?! — простонала Софья Петровна, когда, вернувшись в свои покои, Лиза рассказала ей о том, что подслушала в салоне. — Ожидание сводит меня с ума. Это просто невыносимо! Осталось шесть дней… шесть дней…

Они обе независимо друг от друга вели тайный отсчет дней. И обеим казалось, что дни эти тянутся невыносимо медленно. Лиза уже жалела, что открылась в Страстную пятницу отцу Феодору. Что, если он вдруг решит нарушить тайну исповеди, уступая долгу открыть опасность, нависшую над Дмитриевским? Ее ведь предупреждали на его счет — он давний и верный приятель Александра, а значит, вполне может все тому рассказать. Ну почему?! Почему она тогда решилась открыться?

Лиза пыталась разгадать, не было ли между отцом Феодором и Александром разговора на сей счет. Ведь священник присутствовал на пасхальном завтраке, а после имел долгую беседу с Дмитриевским в библиотеке. На вопрос Лизы, о чем шла речь, Александр ответил, что обсуждали чертеж каменной церкви, о которой так давно мечтал отец Феодор. Но кто знает — только ли о церкви они говорили?

Лиза наблюдала за своим женихом, полагая, что, если разговор все же состоялся, она непременно подметит перемену в его поведении. Но Александр был таков, как обычно: они по-прежнему проводили все возможное время вместе. А еще теперь, когда до венчания оставались считанные дни, им отчего-то позволили столь желанное для них уединение. Они подолгу гуляли в парке или сидели в библиотеке: он работал с бумагами, она читала. И счастливее этих дней, как думалось Лизе, никогда прежде у нее не было. Особенно она любила, когда он вдруг притягивал ее к себе и начинал страстно целовать, не скрывая своего желания. И она в ответ целовала его с неменьшей страстью, забывая в эти мгновения обо всем. «Если бы Александр пожелал продолжить, я бы без раздумий позволила ему», — с краской стыда на щеках думала в те дни Лиза в тишине своей спальни. Настолько чувства к нему заполоняли для нее весь мир. Он был всем ее миром…

Правда, Лизе казалось, что в своих ласках и поцелуях Александр стал несколько грубее. И, набравшись смелости, она спросила, не кажется ли это странным Софье Петровне.

— О, meine Mädchen, когда мужчина не имеет возможности… м-м-м… выплеснуть свою страсть, он становится таким необузданным! — заговорщицки улыбаясь, сказала та. — Но в такие моменты у женщины в руках неограниченная власть… вы еще поймете это позднее. То, что случилось тогда с вами — словно приоткрыть дверь. Полностью вы ее откроете только позднее, полагаю. В ночь после венчания. Аид, определенно, тот мужчина, который умеет открывать двери.

Во вторник Александр уехал из усадьбы с самого утра и вернулся только с наступлением ночи. Лиза не спала, волнуясь из-за столь неожиданного отъезда, хотя никто не видел в нем ничего особенного.

— Сейчас поднимаются поля, а Alexandre — хозяин земель. Ему должно присмотреть за всем, — говорила Пульхерия Александровна. А после, когда пришла записка, что Дмитриевский будет поздно, только пожала плечами: — Заехал на станцию в кабак. Что здесь такого? Мужчина имеет полную свободу… как вольная пташка.

«Пташка» вернулась домой под хмелем. Лиза с тревогой наблюдала в окно возвращение Александра и не сразу поняла, почему он так странно спешился с седла и направился к крыльцу какой-то нетвердой походкой. Ему что-то говорил суетящийся вокруг камердинер, по всему видно, весьма раздражающий Дмитриевского, потому что тот вдруг резко его оттолкнул. Но сам не удержался при этом на ногах и упал на колени, прямо на каменную кладку подъезда. Лиза с трудом подавила порыв сорваться с места и бежать прямо в ночной сорочке через анфиладу темных комнат, чтобы помочь ему подняться. Как будто расслышав ее легкий вскрик (что было совершенно невозможно из-за разделяющего их расстояния), Александр повернул голову и взглянул на темное окно ее комнаты. Он долго смотрел на него, не отрывая взгляда, и Лиза запаниковала: не виден ли ему ее силуэт через занавеси. Но вот он поднялся с колен, в который раз оттолкнув от себя старого Платона, и на удивление прямо зашагал в дом.

К завтраку Александр не спустился. Женщины понимающе переглянулись, когда лакей передал его извинения. После завтрака Пульхерия Александровна в который раз попросила Лизу примерить венчальное платье — «дабы убедиться, что отменно сидит». Девушка и сама с большим удовольствием не только облачилась в платье, но и медленно покружилась в нем по комнате, упиваясь восторгом зрителей. Ирина отчего-то плакала, вытирая глаза краем передника, Пульхерия Александровна хлопала в ладоши, а лицо Софьи Петровны сияло, как начищенное серебро. Глядя на них, Лиза даже позабыла, при каких обстоятельствах через несколько дней ступит под венцы. Все кружилась и кружилась, радостно смеясь и любуясь на взлетающий плавными волнами подол платья.

Этот восторг не утих и тогда, когда ей передали просьбу Александра присоединиться к нему в библиотеке. Лиза с такой счастливой улыбкой перешагнула порог комнаты, что могла бы легко осветить даже самый темный ее уголок. Правда, ее радость несколько померкла, когда она взглянула на своего жениха. Его внешний вид удивил ее. Странно, что он позвал ее, будучи одет по-домашнему, без сюртука. Волосы Александра были еще влажными после ванны, а лицо чисто выбритым, но покрасневшие белки глаз выдавали, что прошлой ночью он мало спал. И было что-то еще, чего Лиза никак не могла объяснить. Что-то неуловимо изменилось вдруг в его облике…

В нарушение всех приличий вдобавок к неподобающему виду Александр не поднялся с кресла за массивным письменным столом, а лишь указал рукой на стул по другую его сторону.

— Я позвал тебя, чтобы ты своей рукой подписала бумаги, — произнес он, едва она заняла место напротив него. — Ничего эдакого… Я думаю, ты можешь подписать их без сомнений. Твоя мать знает обо всем.

— Что это? — Лиза в недоумении пробежала взглядом поданные ей бумаги. — Духовная?

— Моя духовная. Твоя мать права, я должен позаботиться о твоем будущем, ежели меня вдруг не станет. Неисповедимы пути Господни, разве не так? И мы должны быть готовы…

Лиза аккуратно положила бумаги на стол, хотя ей хотелось бросить их тотчас же, как он произнес эти слова. Настолько они вдруг обожгли ей руки.

— Я не понимаю, отчего так скоро…

— Я так пожелал, — холодно отрезал Александр. — Проставь свое имя в бумагах, и покончим с этим. Все мое имущество, движимое и недвижимое, все души и прочее, за исключением отдельных случаев, отойдут тебе после моей смерти. Проставь имя, Лиза. Сейчас.

Она резко вырвала перо из его пальцев, раздраженная спешкой Софьи Петровны и тем, как быстро завертелись события. Что ей сулит этот неожиданный поворот? И вдруг замерла, заметив, что в духовной стоит пропуск в месте, где должно стоять ее имя.

— Отчего твои поверенные не проставили его сразу же, когда писали бумаги? — спросила Лиза, склонившись над бумагами с пером в руке.

— Видишь ли, — Александр расслабленно откинулся на спинку кресла, в привычном жесте скрестив перед собой пальцы домиком. Веки его были полуопущены, скрывая глаза от яркого света. — Видишь ли, мои поверенные не могли проставить твое имя, потому что не знают его.

— Почему они не осведомились у тебя на сей счет? — Лиза уже распознала подвох и насторожилась, как зверь, почуявший приближение хищника. Но верить… как же ей не хотелось в это верить!

— Видишь ли, ma chère, я бы не сумел им помочь в данном вопросе. Потому что и сам его не знаю.

Глава 25

Мир словно рассыпался на сотни мелких осколков. В одно мгновение все мечты и надежды обратились в прах.

При последних словах Александра Лиза с трудом удержала на лице маску безмятежности. Только уголки губ ее слегка дрогнули да рука, застывшая с пером над бумагой. С кончика пера сорвались чернила и черной слезой капнули на ровные ряды строчек. И именно вид этой расплывающейся кляксы привел Лизу в чувство.

— Не знаете мое имя? — удивленно переспросила она, гордо выпрямив спину.

Теперь Александр уже не пытался делать вид, что он безмятежно расслаблен. Его глаза внимательно следили за малейшей переменой на ее лице.

— Представьте себе, — он медленно поднялся с кресла, словно предугадав внезапную мысль, молотом застучавшую в ее голове в такт биения пульса: «Бежать! Бежать, пока еще не поздно!»

Лиза попыталась собраться с мыслями, но безуспешно. Единственное, что она ощущала сейчас, — горькое сожаление, что вообще здесь оказалась. А еще непреодолимое желание спрятаться от этого пронзительного взгляда. Лиза никогда не представляла подобную ситуацию в деталях. Ранее ей удавалось гнать от себя неприятные мысли об этом. Она внушала себе, что тот, кто задумал их авантюру, всегда будет рядом и в случае опасности все решит, оттого и нет причин для тревоги и страхов.

Но сейчас его не было. И Лиза прекрасно понимала, что в лучшем случае он появится в имении ближе к воскресенью, когда было назначено венчание. Если все-таки появится, принимая во внимание все то, что случилось в последние недели…

С Софьей Петровной Лиза тоже никогда прежде не обсуждала, как они будут действовать в случае разоблачения. Она страшилась поднимать эту тему, а со временем… Надо признать — со временем Лиза настолько отдалась чувствам, что даже мысли не допускала о подобном повороте событий. Тем более, когда до венчания оставалось всего три дня. Глупо… Боже, как глупо!

«Что бы делала Софья Петровна?» — Лиза ухватилась за эту мысль, как за спасительную соломинку, пытаясь успокоиться и заглушить внутренний голос, уже вопивший, а не шептавший, о бегстве из этой комнаты и от этого мужчины, лениво облокотившегося на спинку кресла. Но при всей расслабленности его позы Лиза понимала, что Александр в мгновение ока будет готов к атаке. Он напоминал ей сейчас большую кошку, что уже загнала мышь в угол и теперь разлеглась, преградив все пути отступления и желая подразнить жертву.

«Что бы сделала Софья Петровна? Скорее всего, попыталась бы узнать причину этой странной просьбы, прежде чем снова браться за перо. Написать имя… Имя… Неужто отец Феодор все же нарушил тайну исповеди? Или Зубовы?.. Хотя откуда Зубовым знать, что Вдовины — вовсе не Вдовины и никогда ими не были?»

— Извольте, коли такая потребность в том, — проговорила Лиза и быстро написала: «Елизавета Петровна Вдовина, девица». Потом раздраженно бросила перо на стол, пытаясь за этой бравадой скрыть свой страх. Она даже не заметила, как вдруг перешла на «вы» в попытке возвести между ними невидимую стену. — И я совсем не понимаю, что происходит, и что за странные вопросы вы мне задаете.

— Не понимаешь? — с сарказмом переспросил Александр и, легко потянувшись через стол, взял со стола бумаги, чтобы их просмотреть. Лиза же тем временем аккуратно, шаг за шагом, стала отступать к дверям. Ей до безумия хотелось оказаться сейчас где угодно, лишь бы подальше от Дмитриевского. Желательно — подле Софьи Петровны. Уж она-то определенно найдет выход!

Отступая, Лиза машинально отметила, как Александр быстро скользнул взглядом по имени на бумаге и медленно двинулся вокруг стола к ней. Повинуясь инстинкту, она снова сделала шаг назад. Разум же приказывал остановиться, твердя голосом Софьи Петровны, что каждый шаг назад служит доказательством ее вины. Но остановиться Лиза не могла: выражение глаз Александра вдруг вселило в нее панический ужас. Лучше бы он был таким, как после ссоры с Василем или как тогда, когда бил кого-то хлыстом. Но только не таким, как сейчас: опасно медлительным и холодно расчетливым…

Если бы кто-то случайно зашел сейчас в библиотеку, ему показалось бы, что эти двое танцуют какой-то странный танец: пока один делал шаг назад, другой медленно и неумолимо приближался.

— Восхищен твоей смелостью. Я думал, все будет несколько иначе, — мягко проговорил Александр.

При этом он мимолетно улыбнулся такой грустной улыбкой, что Лиза остановилась, совершенно сбитая с толку. К тому же она решила, что уже достигла той самой безопасной зоны, где может начать разговор. Или убежать, если ей не хватит духа, или ее блеф потерпит неудачу. Все происходящее стало вдруг напоминать ей игру в вист, что недавно вели они друг против друга за ломберным столом, блефуя и скидывая взятки. Только тогда она была не одна против него, за тем столом…

— Я принимаю ваш комплимент, — проговорила Лиза, переведя дыхание и всячески стараясь не показать своего страха. — Но еще раз скажу, что не понимаю, что здесь происходит… Потрудитесь объяснить. Я не просила вас составлять духовной. И уж тем паче не давала никакого повода для подобных странных вопросов и просьб.

— Действительно, — сказал Александр, приближаясь к ней опасно близко. Теперь меж ними было расстояние вытянутой руки. — Только безумец в чем-то заподозрит истинного ангела, коим ты являешься на вид, верно, Елизавета Петровна Вдовина? Это ангельское лицо, эти невинные большие глаза… тихий голос… девичья скромность…

Уголок его рта дернулся в презрительной усмешке. Притворяться более не имело смысла, Лиза видела это в его глазах.

— Я вас не понимаю…

— Хватит! Довольно! — отрезал Александр. От звука его голоса закружилась голова, и каждое последующее слово, будто хлыстом, било наотмашь: — Согласно записям в губернских книгах, Елизавета Вдовина действительно проживает в собственном имении под Нижним Новгородом. Ее маленькое владение — крохотная деревенька в десять душ — действительно отдана в залог, но еще до войны двенадцатого года. Только имя ее отца вовсе не Петр. Старушка с трудом ходит и подслеповата, что неудивительно в ее возрасте — ведь ей более шести десятков лет. И у нее нет ни кровных родственников, ни персон одной фамилии. Allons? C'est à vous de jouer![239]

Страх бился в голове Лизы, как птица в клетке, вытесняя все разумные мысли. Последнюю фразу Александр произнес прежним тихим и ровным голосом, и это окончательно выбило Лизу из равновесия. Этот человек был гораздо опаснее, чем представлялся ей прежде.

«Бежать!» — вновь крикнул ее внутренний голос. И она бездумно подчинилась ему, надеясь укрыться где-нибудь от этих темных обвиняющих глаз, от осознания, что весь ее мир рухнул, хороня под обломками хрупкие надежды на возможное счастье. Как в детстве, ей захотелось спрятаться в темноту, под одеяло… укрыться от всего.

Лиза рванулась к двери. Всего несколько шагов! Ее юбки так и взметнулись, когда Александр одним быстрым движением ухватил ее за локоть. Пальцы его так больно обхватили ее руку, что Лиза не смогла сдержать крика. А при виде его лица, с которого уже упала маска отстраненной холодности, обнажая бешеную ярость, ей показалось, что она сейчас упадет в обморок.

— Allons! Je l'attends![240]

Лиза попыталась что-то сказать, но при взгляде в эти горящие яростью глаза, при взгляде на его сжатый рот и перекатывающиеся под кожей желваки, ее словно парализовало, и из горла не вырвалось даже жалкого писка. А потом и вовсе случилось самое худшее, что только могло с ней произойти. И что отняло у нее возможность для оправдания и навсегда переменило ее судьбу. Нервное напряжение, достигшее своего пика, на фоне строгого говения последних недель сделало свое дело. Ноги Лизы вдруг стали такими мягкими, а из углов комнаты скоро потянулась к ней чернота, с готовностью принимая в свои объятия. Благословенная темнота, о которой она так мечтала в тот момент…

Первое, что услышала Лиза, придя в себя, — приглушенный голос, мягко, но настойчиво зовущий ее по имени. Потом кто-то прикоснулся чем-то мокрым к ее лбу, и по коже поползла неприятно холодная капля влаги, от которой так хотелось отмахнуться. Но сил поднять руку не было. Девушка распахнула глаза, с трудом фокусируя взгляд на темном силуэте на фоне светлого окна.

— Добро пожаловать обратно в грешный мир, mademoiselle, — мягко проговорил доктор Журовский. — Что же вы, девицы, так себя не бережете? Прямо пандемия у меня в уезде, не иначе… Вон mademoiselle Зубова все никак от нервной хвори не оправится, а нынче вы…

Упоминание имени Лиди тут же повлекло за собой мысль об Александре, а воспоминание о женихе привело Лизу в чувство быстрее лекарства, которое уже протягивал ей в бокале доктор. Она послушно глотнула горькую микстуру и вдруг резко вскочила в постели. Господину Журовскому пришлось даже придержать ее за плечи, чтобы унять это порыв.

— Где я? Где я нахожусь? Что это за место? — приступ паники усиливался с каждым мгновением, ведь комната, которую Лиза сейчас оглядывала, была ей совсем незнакома. Это определенно не ее скромная спаленка в покоях, отведенных Вдовиным. И она сама не поняла, почему вдруг среди лихорадочно мечущихся в голове мыслей мелькнула странная догадка: — Я в зеленом доме?

— Бог с вами, mademoiselle! Помилуйте, конечно же, нет! Вы ведь барышня, невеста его сиятельства! Что вы говорите! — вырвалось у доктора, прежде чем смущение сковало его язык. В тот же миг он покраснел, неловко поправил очки на своем носу и озабоченно оглянулся на застывших у двери дворецкого и двух девушек из дворни, чьи лица были Лизе незнакомы. Те выглядели не менее смущенными и шокированными, чем доктор. Лишь дворецкий быстро справился со своими эмоциями и взглядом пресек смешки девиц.

— О чем вы? — недоумевая, спросила Лиза. Но доктор вдруг засуетился, стал собирать в свой саквояж расставленные на столике подле кровати склянки с порошками и каплями, снова завел речь о соблюдении режима, хорошем питании («непременно скоромном!») и, по возможности, отсутствии тревог.

— Хотя разве ж обойдетесь без волнений? До Красной горки считанные дни…

И Лиза быстро отвела глаза от неожиданно прямого взгляда господина Журовского, боясь выдать ему, что все совсем не так, как ему представляется. Он и так отчего-то разволновался сверх меры — руки так и тряслись, когда закрывал свой саквояж.

— Я должен спросить у вас, mademoiselle… мне надобно убедиться… лично у вас, — доктор снял очки с носа и стал протирать их платком, старательно избегая взгляда своей пациентки и при этом понизив голос почти до шепота: — Ваши… м-м-м… ваши регулы… ваши очищения ежемесячные… Девица ваша говорит, что все без нарушений. Просто причина может быть… ежели регулы…

— Она права, — вновь настала Лизина очередь отводить глаза. Даже сердце кольнуло от тех подозрений, что могли быть у доктора на ее счет.

— Благодарю вас, — Журовский ободряюще коснулся ладонью ее руки. — Стало быть, я заверю вашего жениха, что ваше здравие вне опасности и зависит исключительно от вашего питания и образа жизни. До свидания, mademoiselle.

Лиза опомнилась, только когда доктор поклонился и зашагал к дверям. Ей до безумия захотелось сорваться с места и вцепиться в рукав его сюртука. Оставаться здесь одной было страшно. И, кроме того, разве господин Журовский не был частью всей этой авантюры, которая рассыпалась нынче, как карточный домик? Но пристальный взгляд дворецкого заставил ее остаться на месте, подавив собственный страх. А поймав на себе любопытные взгляды дворовых девиц, Лиза вспомнила, что она урожденная дворянка, которой не пристало скакать по комнате и биться в приступе истерического страха. Это помогло собраться с духом, выровнять дыхание и хотя бы на толику унять бешеный стук сердца в груди.

«Всегда помни о том, кто ты есть», — наставлял ее отец. Лиза гордо вздернула подбородок: «Да, помни, кто ты есть. Несмотря на то, что ты сродни последней прислужнице старой графини. Несмотря на то, что ты давно потеряла право с честью носить свое имя. Несмотря на ту черноту, что пустила в свою душу. Помни о том, кто ты есть…»

— Где я? Это не мои покои, — обратилась Лиза к дворецкому, когда дверь за доктором закрылась.

— Верно, — коротко согласился тот, сохраняя вежливо-предупредительное выражение лица.

— Я желаю пойти к себе. — Лиза продолжила прощупывать почву, пытаясь понять, где она находится и не пленница ли здесь.

— Его сиятельство решили, что вам лучше пожить до дня венчания в этих покоях, — возразил дворецкий. — Они гораздо удобнее, чем ваши прежние.

Действительно, комната, в которой находилась Лиза, была намного больше, чем ее спаленка. И намного пышнее обставлена и декорирована — дорогая мебель, акварельные пейзажи в позолоченных рамах, расписной потолок, тяжелые бархатные занавеси. Через полураспахнутые створки дверей Лиза заметила напротив кровати угол бюро. Значит, далее был будуар… Богатые покои…

— Mademoiselle нужен отдых, — поклонился дворецкий, подавая знак девицам послужить барышне, приготовив ее к дневному сну. Те тут же направились к Лизе, но она выставила ладонь вперед, безмолвно приказывая им держаться на расстоянии.

— Я не желаю отдыхать. Я уже достаточно оправилась после обморока, — солгала Лиза дворецкому, который своим вежливым равнодушием в совокупности с твердой настойчивостью, что звучала в его голосе, все больше напоминал ей надзирателя. — Я желаю пойти к себе.

— Это ваши покои, mademoiselle, — тоном, каким обычно обращаются к больным, проговорил дворецкий. — И господин Журовский настоятельно рекомендовал вам провести в постели весь день. Агафья и Дарья послужат вам, ежели позволите. Они готовы исполнить любое ваше пожелание…

— А вы? — спросила Лиза и, когда дворецкий вежливо поклонился, сказала: — В таком случае, я желаю увидеть madam mere. Могу себе вообразить, как она встревожена…

— Смею предположить, что мадам Вдовина аккурат в эту минуту беседует с господином доктором о здоровье mademoiselle. Нет нужды отрывать ее от столь важного разговора. Уверен, она поддержит решение доктора о полном покое для вас, mademoiselle. Позвольте себе отдых хотя бы до ужина… Это будет только на благо при вашем состоянии.

Просьба увидеть Ирину была им также решительно отклонена. Что происходит? Как она поняла, теперь эти покои из нескольких комнат были отданы в ее полное распоряжение, как и эти две девицы. Словно она уже стала графиней. Но в то же время Лиза ясно чувствовала, что при всех этих благах нынче она далеко не в выигрышном положении в доме. Не хозяйка даже самой себе. А кто? Пленница? Но ведь дворецкий сказал, что она здесь только до венчания… Что же происходит? О, она бы многое отдала, лишь бы узнать, что творится сейчас в усадебном доме, и какие намерения касательно нее у хозяина Заозерного!

То ли сказалось волнение, то ли организм Лизы действительно был истощен, но, оставшись одна, она почти сразу же провалилась в глубокий сон без сновидений. И, пробудившись, была благодарна этому сну, что позволил ей хоть на время отрешиться от всего, что произошло утром. Ведь с пробуждением снова вернулись вопросы. Что происходит? Чего ей ждать? И почему до сих пор никто так и не пришел к ней?

Когда Лиза распахнула незапертую дверь покоев, из глубины коридора к ней тут же шагнул высокий лакей. Он поинтересовался, что ей угодно, и напомнил о распоряжении хозяина: барышня должна оставаться здесь, ибо так рекомендовал господин доктор; ей не следует выходить из комнат, а все, что барышне потребуется, ей тут же принесут.

Все-таки она пленница, поняла Лиза в тот момент, глядя в глаза лакея в полумраке коридора. Потому что в вежливости его слов ясно читалась твердая решимость не пустить ее дальше порога. Девушка закрыла дверь и, упав на постель, разрыдалась от страха и отчаяния. Но спустя некоторое время пришло осознание, что едва ли ей нынче помогут слезы. Нет, сейчас ей нужна ясная голова… как никогда! Лиза вытерла глаза, поправила волосы и с гордым видом прошагала к двери, где потребовала от лакея немедленной встречи с матерью. Тот, явно предупрежденный, ответил, что мадам Вдовина изволит отдыхать после обеда.

— Хорошо, — уступила Лиза. — В таком случае я желаю видеть Ирину. Мое платье изрядно помято, а волосы растрепались. И я хочу видеть именно ее.

Но несмотря на Лизин приказ, спустя несколько минут в покои шагнула вовсе не Ирина, а одна из уже знакомых дворовых девушек. На вид лет пятнадцати, смущенная, но такая довольная новой ролью, Агафья сделала перед Лизой неумелый книксен и заверила, что готова во всем услужить «барышне — будущей хозяйке». Лиза не стала спорить. В конце концов, ей было неловко от собственного неряшливого вида, и она милостиво изъявила желание переменить платье и причесаться.

Ей до безумия хотелось поскорее узнать у этой девочки, аккуратно водившей щеткой по ее длинным волосам, что же происходит в усадьбе. Но Лиза понимала, что едва ли та знает обо всем, да и вряд ли скажет, если и знает.

То ли из хитрости, то ли наоборот по простоте душевной Агафья все же отвечала тотчас и без разбора на все Лизины вопросы. Вот только ответы были такие, что требовалось задать еще с пяток, чтобы хоть что-то прояснить.

— Мне сказали, моя мать отдыхает.

— Сказали, знать, так оно и есть.

— Так отдыхает ли? Я бы желала ее видеть…

— А мне, барышня, то не ведомо. Я же здесь, с вами. А барыня, маменька ваша, стало быть, в своих покоях. Не могу знать, отдыхает она или нет.

— А можно ли узнать, могу ли я видеть ее?

— Узнать-то можно. Но ведь вы уже справлялись, коли ведаете, что она отдыхает.

И непонятно было, говорит ли Агафья без лукавства, или за нос Лизу водит. Лиза пыталась понять, действительно ли ее новая горничная так глупа и наивна. Она завела разговор о каких-то пустяках — о погоде, о минувшей Пасхальной службе, о подарках, что раздали в усадьбе к празднику. А после попросила рассказать ей об этих покоях.

И Агафья с готовностью бросилась открывать двери, демонстрируя богатое убранство комнат, с восторгом касаясь предметов и тканей. Вот спальня, а за ней небольшой будуар, где хозяйке полагалось заниматься делами дома и отвечать на письма. Туалетная комната с ванной на ножках в виде львиных голов и расписным фарфоровым набором. Гардеробная, где еще толком не развесили все ее наряды, как успела отметить Лиза мимолетным, но цепким взглядом.

— Мы позднее тут все приберем непременно, — краснея от неловкости, прошептала Агафья, и только тогда Лиза поняла, что девушка не играет перед ней сейчас.

Не лукавство то было, а сущая невинность, действительно не знавшая ничего. Лиза не стала более мучить Агафью расспросами. Но все же не могла не спросить о том, что вдруг пришло в голову, когда взглянула через прозрачные кисейные занавеси на парковые деревья за окном.

— Отчего все так удивились, когда я про зеленый дом спросила?

— Оттого что барышне не пристало знать об том, — тут же ответила девушка. — И я не скажу.

— Отчего?

— Оттого что девицы об том не говорят. А я девушка честная.

— Тогда просто скажи мне о доме, — Лиза попыталась зайти с другой стороны, уже привыкнув за это время к странной манере Агафьи отвечать на вопросы. — Что за дом? При усадьбе ли? Отчего зеленым кличут? Живет ли кто в нем?

— При усадьбе. Флигель один в дальнем углу парка, — ответила Агафья, явно обрадованная, что Лиза оставила опасные для нее расспросы. — Зеленым кличут оттого, что выкрашен под стать зелени парковой. Чтобы неприметным был. Дед аль прадед барина выстроил, чтобы жена его и полюбовница не видались. Так и повелось…

— Что повелось? — спросила Лиза, позволяя Агафье снова уложить себя в постель и удобнее устроить подушки за ее спиной. Но сердце отчего-то сжалось и будто шепнуло, что не стоит далее выспрашивать. «Остановись! — голосом Александра прогремело в голове. — Остановись тотчас!» Но его тут же заглушил другой голос, вкрадчиво шепнувший: «Наяды! Великолепные и чарующие создания… наяды!»

— Что повелось, то повелось, — уклончиво отозвалась Агафья, словно почувствовав, что лучше ей замолчать. — Чему суждено вестись, то и ведется. Коли так принято. Нам многого не понять в делах барских. Да и негоже понимать-то…

— И он не пустовал и при молодом барине, ведь так? — Лиза даже глаза закрыла, словно пытаясь скрыться от ответа на этот вопрос. — Он не пустовал…

«… Я знаю», — упало в тишине поначалу невысказанное продолжение этой фразы. И поверившая ей Агафья вдруг с горячностью затараторила:

— Вам Ирина, что ли, поведала о дамочке барина? Вот ведь! А я ей не верила, когда она говорила, что все равно при вас останется, что иначе и быть не может при вашем расположении к ней… Понадеялась, что я буду при вас, — у Агафьи даже руки задрожали от огорчения. — Значит, сказала она вам все. Ишь, смелая-то какая! Не убоялась на конюшне побывать, как барин пригрозил… а уж он-то слов на ветер не бросает.

— Так она там… во флигеле… ныне? — Лиза с трудом разлепила внезапно пересохшие губы. И удивилась тому, насколько ровно прозвучал ее голос при той буре, что бушевала сейчас в ее душе.

— Нет, барышня. Нету дамочки сейчас в имении. Уехала аккурат перед Вербным воскресеньем. Она завсегда уезжает из Заозерного по весне до середины лета. Потом сызнова уедет на Покров, а воротится перед Рождеством, как повелось уже…

Агафья еще что-то говорила, но Лиза уже не слышала. На нее словно обрушилась снежная глыба. Все это время… все эти дни в усадьбе жила другая женщина. Лиза уже не была столь наивна, чтобы не понимать, в каких отношениях состояла та с Александром. Любовница… Ничего удивительного, многие держали при себе любовниц, не желая портить дворню. Лиза вспомнила Лизавету Юрьевну: та так и не простила покойному супругу многолетнюю измену со столичной актеркой. В свое время эта служительница Мельпомены часто занимала флигель в подмосковной графской усадьбе, выезжая туда, словно на дачу, из Петербурга и ничуть не смущаясь присутствием в имении законной супруги.

Теперь, когда грудь жгло огнем боли и невыплаканных слез, Лиза поняла ненависть Лизаветы Юрьевны, которую даже годы не смогли притушить. Это чувство буквально разрывало ее изнутри, вытеснив из головы даже мысли о своей незавидной доле и о том будущем, что ждет впереди.

Агафья вышла из комнаты, а Лиза даже не заметила. Она медленно отматывала нити прошлого, вспоминая все, что могло хоть как-то опровергнуть слова, разъедающие душу. Вспомнилось равнодушие Александра, сменившееся вдруг неожиданным желанием получить ее расположение; его настойчивость в стремлении завоевать ее сердце. А ведь до того он наверняка так же без особого труда получил сердце Лиди. Потом Лиза вспомнила, как долго и настойчиво Александр слал ее прочь в ту самую ночь, когда она, движимая незнакомыми ей прежде чувствами, пришла к нему сама. а еще — силу и напор, с которыми он буквально вырвал у нее согласие стать его женой.

Да, Дмитриевский никогда не терял головы, как она, во время их свиданий. Верно, его кровь не убыстряла свой бег от этих горячих поцелуев, как то происходило с ней. Его, по обыкновению, цепкий взгляд, его ровный голос… У него даже дыхание редко сбивалось от той страсти, которая так и кружила ей голову. И Лиза вспомнила каждое из признаний, что срывались с ее губ в такие моменты, а также его ответы на них.

Никогда Александр не говорил ей, что любит. Никогда…

— Я все придумала себе сама…

Произнесла ли она вслух эти слова, или это душа ее простонала в тишине комнаты?

За окном легкий ветерок ласково играл ветвями старых яблонь, таких нарядных в свежей зелени листвы и нежных бело-розовых бутонах. А в душе Лизы завыла вьюга, сковывая ледяной стужей и бережно укутывая своим белоснежным покровом. Только маленький огонек еще теплился под толщей льда и упрямо не желал гаснуть, тонко трепетал, пытаясь растопить холод.

Ни одной слезы не скатилось по ее лицу. Глаза ее лихорадочно блестели, уставившись в одну точку. Разве можно так целовать, так касаться и уходить после к другой женщине, чтобы точно так же целовать и ее губы? Разве могут глаза светиться такой нежностью при этом? Лиза с головой завернулась в покрывало, да так и пролежала до самых сумерек. Когда Агафья, постучавшись, внесла в комнату поднос с обедом, Лиза, упрямо поджав губы, от еды отказалась, и горничной пришлось уйти. Но рано девушка торжествовала. Вскоре в ее покои ступил дворецкий и решительно заявил, что у них имеется строгое распоряжение его сиятельства касательно барышни.

— У нас есть позволение накормить вас, ежели вы откажетесь от обеда. Его сиятельство весьма обеспокоен вашим здравием после визита господина доктора и намерен твердо придерживаться всех его рекомендаций.

— Вы будете кормить меня силой? — не поверила своим ушам Лиза.

— Нам бы этого очень не хотелось, mademoiselle, но таково распоряжение его сиятельства…

— А вы всегда им следуете?

— Он здесь хозяин. Мы все в его власти, — невозмутимо проговорил дворецкий, и Лиза готова была поклясться, что он говорил в эту минуту не только о дворне. Более вести расспросов девушка не стала, покорно заняла место за столиком у окна и принялась за еду под одобрительным взглядом дворецкого.

— Его сиятельству будет приятно знать, что вы идете навстречу его просьбам, — произнес старый слуга перед уходом. — Вы поступили верно, решив уступать ему. Простите мне это вольное замечание…

До того, как он важно удалился в сопровождении Агафьи и лакея, уносящего поднос, Лиза еще раз спросила о Софье Петровне. И совсем не удивилась, когда получила ответ, что мать, быть может, посетит ее только завтра.

Оставшись одна, Лиза в который раз прошлась по комнатам в поисках дверей, через которые можно было незаметно покинуть покои. Но, увы, таковых не оказалось. В коридор можно было выйти только через одну единственную дверь, которую сторожил лакей. Правда, нашлась еще одна, прежде незамеченная Лизой — за толстой портьерой с искусной вышивкой в углу спальни. И Лизе даже страшно было подумать о том, куда может вести эта дверь, надежно запертая до поры до времени. «Графские покои», — сказала ей ранее Агафья, демонстрируя комнаты. А это означало… В приступе паники Лиза метнулась к окну, но, на ее удивление, оно оказалось плотно заколочено.

Пленница! Она, действительно, пленница в руках этого чудовища. Девушка уныло побрела к своей постели и вновь укрылась с головой под покрывалом. «Он не посмеет ничего мне сделать. Не посмеет… Но ведь он хозяин в этих землях… он волен делать здесь все, что угодно, — лихорадочно размышляла Лиза. — Даже держать при себе любовницу в зеленом домике!» И только тогда она горько расплакалась, вспомнив вдруг нежный цветок, безжалостно смятый мужскими пальцами и брошенный на ворс ковра.

Выплакав свои обиды, Лиза снова задремала и проснулась только от звука шагов в комнате. Кто-то зажигал свечи, как она видела через узкую щель своего укрытия. И это была не Агафья. Шаги были тяжелее, поступь явно мужской. Но не лакей. Ведь после того, как в комнате стало достаточно светло, до Лизы донесся тихий шелест одежды и легкий скрип кресла. Она тут же угадала, кто мог так смело шагнуть в ее покои и так вольготно расположиться неподалеку от ее кровати. И при этом осознании душу захлестнула смесь страха, злости и странного предвкушения, что вот-вот что-то случится сейчас… что-то между ними…

Прежде чем откинуть покрывало, Лиза долго собиралась с духом. И он все это время молчал. Хотя Лиза была уверена, что он знает о том, что она уже давно догадалась о его присутствии.

Наконец девушка смело откинула покрывало и села в постели, вопросительно уставившись на Александра. Как она и предполагала, он удобно расположился в кресле в нескольких шагах от ее постели, поставив то таким образом, что лицо его оказалось в тени. А вот Лиза наоборот была перед ним как на ладони в свете канделябров, расставленных на столиках возле изголовья. Как на ладони. Открытая. Беззащитная.

Вид Александра потряс ее до глубины души. И не только явно подчеркнутым пренебрежением к ней: он вновь был одет недолжным образом — вернее, раздет. Ведь завязанный небрежно на поясе халат, вместо сюртука и жилета, едва ли можно счесть уместным перед девицей. Но, ко всему прочему, этот вид и расслабленная поза напомнили Лизе о той самой ночи в библиотеке. И она вдруг совершенно смутилась под его пристальным взглядом. Но взора своего не отвела — так и смотрела ему в лицо, безуспешно пытаясь заставить сердце перестать так бешено стучать в груди.

— Прежде чем, ты заговоришь, я задам один-единственный вопрос, — холодно произнес Александр. — Кого-то толкает на тропу лжи и интриг страсть к деньгам. Кого-то — страсть к власти над человеческими судьбами, а кого-то — ненависть. Есть люди, которых к этому ведет любовь, как известную нам Софью Петровну или mademoiselle Sophie, как некогда она звалась. Единственная вечная любовь — любовь матери к ребенку. А мне бы хотелось знать, что толкнуло тебя? Любовь к отцу? К матери?

Вот он! Тот шанс, о котором так давно мечтала Лиза. От волнения она даже не смогла сразу подобрать слов, обрадовавшись, что наконец-то расскажет ему о тех причинах, что привели ее сюда. И совсем не обратила внимания на интонацию, с которой Александр произнес последние слова, сложив перед собой пальцы «домиком» и внимательно наблюдая за ней.

Ее маленький братец… ее сердечко… ее Николенька… О, Александр непременно поможет ей вернуть брата. Ведь он поймет…

— У меня есть брат. Совсем еще мальчик… лишь ради брата… иначе бы никогда! Не смогла бы! Он для меня все…

Она нервничала, путалась в словах. Ей вдруг захотелось подойти к Александру и опуститься у его ног на ковер, взять его за руку и рассказать все-все о маленьком Николеньке, об их сиротстве и тесной связи, намного более крепкой, чем бывает у сестры и брата.

— Как его имя? Сколько ему лет? Где он сейчас? Что за нужда у него?

От отрывистого и резкого тона Александра Лиза совершенно растерялась. Оттого и отвечала неуверенно, а на последние вопросы только и смогла пролепетать: «Я не знаю…»

Александр резко встал с кресла и шагнул к столику у окна, на котором Лиза с удивлением заметила поднос с графином и бокалы. Он плеснул в бокал темно-красного вина и одним махом осушил его до дна, а потом вдруг бросил об пол. Бросил с такой яростью и силой, что Лиза с трудом удержалась от крика. Осколки хрусталя разлетелись в разные стороны, а часть их с жалобным звоном захрустела под подошвами мужских туфель.

Заметив, что граф направился к ней, Лиза резко отпрянула и стала отползать от него вглубь постели. Но Александр оказался гораздо проворнее и успел придавить коленом подол ее платья.

— Значит, причиной твоего появления здесь явилась любовь к брату, — бесстрастно проговорил он, но теперь, когда был так близко, Лиза разглядела, каким огнем горят его темные глаза, ставшие почти черными от едва сдерживаемой злости. — Именно любовь к брату привела тебя сюда, заставила лгать и изворачиваться и даже довела до моей постели.

Лиза невольно ахнула от грубости этих слов. Никогда и никто не разговаривал с ней в таком тоне. Но больнее всего было понимать, что эти слова не несут в себе ничего, кроме правды.

— Вы не смеете со мной так разговаривать! Как и не смеете находиться здесь в таком виде и в такой час… Ни один благородный мужчина не явится в комнату к девице и не будет вести себя подобным образом.

Она изо всех сил дернула подол на себя, пытаясь высвободиться, однако ее попытка не увенчалась успехом: он пошатнулся, но все же удержал равновесие.

— Смею ли я напомнить тебе, что здесь не столько твоя комната, сколько мой дом? И что я волен делать в этих стенах все, что пожелаю. И что еще неизвестно, насколько благородна кровь в твоих жилах.

— Что это значит?! — ошеломленная его заявлением Лиза даже перестала вырываться.

— Что это значит? — переспросил Александр, упираясь руками в постель и придавливая подол ее платья теперь не только коленом, но и ладонью. — Я полагаю, едва ли мое состояние и титул был целью в игре, что затеяна была вами, mesdames. Венчание — да, но вот что должно было стать истинным итогом вашей авантюры? Чего вы так желали в этом браке? Если бы алчность сподвигла вас на то, не было бы нужды появляться под чужим именем в моих землях. Значит, здесь иное… значит, союз с вами должен принести мне что-то такое, что стало бы мне поперек горла. А что могло быть слаще, чем соединить меня узами с особой мещанской крови? Или того более — с крепостной. Удивительно тонкая месть!

Лиза была настолько поражена его словами, что не смогла сдержать громкий нервный смех.

— Какая чушь! Вы сошли с ума!

При этом она упустила момент, когда он придвинулся еще ближе. Ей пришлось выгнуться, чтобы хоть немного отстраниться от него. Но дальше деваться было некуда, колено Александра уже почти вплотную прижималось к ее бедру, скрытому подолом платья. С легким трепетом в душе, она не могла не подумать, что еще немного и он нависнет прямо над ней на руках… совсем как тогда…

— Чушь? Крестьянку можно нарядить в барские платья и обучить манерам, как девицу благородных кровей. И едва ли кто отличит в таком случае дворянку от холопки, — Лиза возмущенно дернулась, когда он попытался обхватить пальцами ее подбородок, словно желая разглядеть ее лицо со всех сторон. При этом она не удержалась и все-таки упала спиной на постель. Хотела тут же подняться на локтях, но рука Александра одним быстрым движением придавила ее плечо к кровати.

— Но ты не крестьянка. Я знаю то доподлинно, — задумчиво произнес он. А потом провел указательным пальцем свободной руки по ее лицу — от самого виска до уголка губ. — У нас здесь совсем иная история…

— Немедленно уберите руки, — твердо проговорила Лиза, несмотря на то, что внутри вся дрожала от страха перед тем, что вдруг вспыхнуло в его глазах. Ей показалось, что сейчас Александр сомкнет ладони на ее шее. — Оставьте меня…

— Это ведь не наша история, моя милая, — прошептал он издевательски, будто не слыша ее последней фразы. — Тобой действительно двигала любовь. Именно она привела тебя сюда, в эти стены. Но не к брату, милая. Нет! Ты не холопка в барских одеждах. Ты наивная девица, покинувшая родной кров в попытке поймать за хвост птицу удачи. Твоя история похожа на сотни других. Соблазненная и обманутая. Проданная во имя придуманной для девичьих ушей нелепицы. Разве ты не знала, что именно такая судьба ожидает тебя в итоге, как и всех соблазненных? Ведь эта прекрасная сказка о счастливой любви до гроба и делает со временем из невинных овечек последних распутниц и шлюх, верно?

От грубых слов Александра у Лизы закружилась голова и зазвенело в ушах. А рука, несдерживаемая его хваткой, вдруг взметнулась сама собой и отвесила ему звонкую оплеуху. Странное чувство дежавю. Ведь когда-то это уже было — и тяжесть его тела на ней, и пощечина, от которой так больно загудела ладонь.

— Что он пообещал тебе? — не обращая внимания на пощечину, продолжал Александр. Он просто поймал свободную ладонь Лизы и с силой прижал к постели, теперь уже вовсе ее обездвижив. — Обещал ли он, что стоит тебе только покинуть отчий дом вместе с ним, и ты обретешь все радости рая? Обещал ли, что у вас будет идеальное семейство, а он станет самым лучшим на свете супругом для тебя? Что будет холить и лелеять тебя всю жизнь до гробовой доски? Что еще он обещал тебе, когда целовал твои губы и ласкал тебя? Мы все лжецы, моя милая… Мужчина всегда говорит то, чего требуют обстоятельства, лишь бы получить желанный приз. И то, что ты была со мной, что ты была моей, что отдалась мне — явное свидетельство того, что все мы лжецы.

«…Слова всегда красивы, но что таится за ними, в той глубине, куда не под силу порой заглянуть?..» — вспомнились тут же слова мудрой Софьи Петровны, которая предупреждала Лизу, что не следует так безрассудно вверять собственное сердце мужчине. Как же она была права!

Сил выносить эти жестокие слова больше не осталось. Лиза закрыла глаза, отгораживаясь от Александра блаженной темнотой. И если бы могла, если бы он не держал ее руки, то закрыла бы и уши, чтобы ничего не слышать. Боль раздирала ее тело с такой силой, что стало трудно дышать. А слез, от которых в таких случаях становилось легче, не было.

Внезапно тяжесть его тела исчезла. Александр слез с кровати, снова отошел к столику и налил себе вино в единственный уцелевший бокал. Лиза слышала, как с шумом полилось вино из графина, как звякнул хрусталь. Потом были долгие минуты тишины, к которой оба прислушивались с каким-то напряженным вниманием. И именно Лиза нарушила ее, когда, сев в кровати и устремив взгляд в его спину, глухо проговорила:

— Ты ведь тоже отменный лжец.

Она заметила, как слегка дрогнули его плечи, как напряглась шея над воротом халата. А потом он равнодушно произнес:

— Наипервейший и наиотменнейший из всех. Разве ты не знала прежде?

— Знала, но почему-то отказывалась верить, — так же бесстрастно, как он, сказала Лиза, удивляясь спокойствию своего голоса. Ее душа рыдала, а голос был таким безмятежным, словно и не было этой дикой боли в сердце. — Я не удивлюсь, если ты знал о многом еще до того, как я ступила тогда в библиотеку.

— Тяжко было, моя милая? — презрительно ухмыльнулся Александр, и она невольно прикрыла глаза, задетая его тоном. — Каково это отдать свое тело по приказу? И чем ты тогда отличаешься от той, кого сводники поставляют распутникам на потеху?

Впервые за все время разговора Лиза распознала странную нотку в его голосе. Некий отголосок горечи. Но настолько мимолетный, что она решила, что ей просто показалось.

— Спроси у той, что во флигеле живет. Ей чаще приходилось предлагать свое тело на потеху. Она скорее ответит, — холодно ответила Лиза и тайно порадовалась тому удивлению, что на миг промелькнуло на его лице, когда он резко обернулся при этих словах.

— Тебе сказали? Кто? Василь? Недаром он с тобой так долго прощался в тот день. Или давал указания напоследок? Ведь сводник твой — кто-то из дома моего, под моим кровом столуется.

Александр вдруг сорвался с места и в несколько шагов приблизился к кровати. Жестко обхватил пальцами подбородок Лизы, вынуждая ее не только замереть на месте, но и взглянуть на него снизу вверх. Глаза в глаза…

— Удивлена? Всему есть цена, ma chère Elise! Всему! И всегда найдется тот, кто согласится на предложенную цену. Не было смысла выдумывать жалостливые истории. Предел моего милосердия был исчерпан уже на истории твоей мадам, — он зло прищурил глаза, прежде чем продолжить, и Лиза в ужасе содрогнулась. — И не смей говорить о том, чего не знаешь. Да, она предлагает мне свою ласку и тепло, дарит мне свое тело, но делает это открыто и честно, не прикрываясь мнимой невинностью. И от нее никогда не будет удара в спину. В этом она несравненно выше тебя…

— Я тебя ненавижу, — глухо проговорила Лиза.

От смеси ревности и злости на собственную наивность у нее сдавило в горле. Если бы могла, она бы сейчас кусалась и царапалась, чтобы причинить ему физическую боль, как слабый отголосок той боли, что рвала ее сейчас на части. Лиза до последнего не могла поверить, что это правда, — что когда он целовал и ласкал ее, точно так же он целовал и ласкал другую женщину.

В этот миг последний огонек надежды медленно погас, задавленный толщей льда, сковавшей ее душу.

— Я так ненавижу тебя…

В ответ Александр только криво усмехнулся:

— Наконец-то я слышу правду, ma Elise…

Глава 26

Лиза могла бы разубедить его. Но злость, ревность и душевная боль заглушили голос разума.

— Ты ожидал иного? — дерзко осведомилась она, изо всех сил стараясь, чтобы голос ее не дрожал. — При всем том, что составляет твою сущность? При всем, что хвостом тянется за тобой? При всем, что ты творишь?.. Да, я тебя ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!

Александр отступил от нее еще при первых словах, вернувшись к столику с графином. С невозмутимым видом налил вино в бокал. И даже рука ни разу не дрогнула при всех обвинениях, что так легко срывались с ее губ. Эта его хладнокровная отстраненность разожгла в Лизе еще большую злость: на Александра — за его притворство и на себя — за то, что до последней минуты верила, что он опровергнет все домыслы и слухи касательно любовницы. О боже, как же ей хотелось, чтобы так и случилось!

— Не утруждай себя излишними словами, — лениво произнес Александр, удобно располагаясь в кресле, словно в театральном партере в ожидании действа. — Не ровен час, удар хватит от таких порывов. Осторожнее, ma Elise…

Некогда такое знакомое ласковое обращение причиняло больше боли, чем его издевки. Даже плечи поникли от осознания того, что ее недавнее прошлое, наполненное нежностью и светом, оказалось лишь миражом.

— Donc?..[241] — темная бровь слегка изогнулась, выдавая нетерпение ее обладателя. — Расскажи же мне о вашей авантюре. С самого начала.

— Разве Софья Петровна не открыла тебе всего? — удивилась Лиза.

— Прошу прощения за мой каприз, но я желаю услышать эту занимательную историю вновь. Кроме того… — Александр сделал глоток вина, ни на миг не спуская взгляда с ее лица. — Кроме того, я надеюсь, что ты поведаешь мне детали, которые твоя мадам по рассеянности могла упустить. Итак, расскажи мне.

Это была отнюдь не просьба. И Лиза не могла не подчиниться. Она вспомнила первую встречу с тем, другим, на одном из раутов. Мимолетный обмен взглядами в течение вечера. Несмелые улыбки и сияние глаз, которое так трудно было скрыть от посторонних. Теплое ощущение где-то в области сердца под корсажем ее платья. Все это Лиза выразила крайне скупо, произнеся всего несколько фраз тихим бесцветным голосом:

— Я встретила его на одном из раутов. Он был так не похож на прежних моих знакомцев, так очарователен. Ему легко влюблять в себя…

Но ее будничный тон не ввел Александра в заблуждение. Он легко представил, как Лиза влюбляется, медленно проваливаясь в пропасть, от которой так стремятся удержать юных девиц их мамаши и опекунши. Представил, как подкупленный дворник во время сборов на прогулку украдкой сует Лизе записку от ее поклонника, полную страстных слов и заверений в глубокой любви. И она перечитывает ее снова и снова, захваченная водоворотом неизвестных ей ранее чувств. Александр готов был поспорить, что она даже целовала эти строки…

— И ты убежала с ним, — он прервал ее нетерпеливым жестом, явно демонстрирующим раздражение этими скучными для него подробностями.

Видя нетерпение Дмитриевского, Лиза постаралась сократить рассказ о побеге, упуская все лишние, по ее мнению, детали. Как она плакала два вечера кряду до назначенного момента. Как долго молилась в ночь побега, страшась того, что нашептывал ей внутренний голос. «Пусть это только к добру, — просила она тогда. — Пусть это будет тем самым настоящим… как у родителей моих…»

Вспомнив о том сейчас, Лиза горько усмехнулась. И в тот же миг исчезло с ее лица выражение девичьей невинности, оставив только усталость да сожаление в глазах. Будто с этими воспоминаниями она повзрослела на годы.

— Мне жаль, — произнес вдруг Александр, уставившись в темно-красную глубину бокала.

Очнувшись от своих мыслей, Лиза подняла на него потрясенный взгляд. Но вспыхнувшая в ней надежда на понимание тут же угасла, когда он добавил:

— Странно было ожидать иного. Твоя история стара как мир. Разве не твердила тебе о том твоя мать? Уверен, девиц с отрочества предупреждают о подобном.

И тут же, не давая ей опомниться, переменил тему разговора:

— Когда ты узнала о его планах? Тут же после побега или спустя время?

— Следующим вечером…

Александр окинул Лизу таким взглядом, что у нее на миг даже пропал голос от страха перед огнем, полыхнувшим в его глазах. По побелевшим костяшкам его пальцев она видела, насколько сильно он сжал бокал, рискуя раздавить тонкое стекло.

— Он сказал тебе, что ты должна приехать сюда и соблазнить меня, дабы стать моей женой? Уверен, он отменно наставил тебя, как следует себя вести со мной, на какие хитрости пуститься и какими слабостями воспользоваться.

— Слабостями? — теперь настал Лизин черед иронично и зло изогнуть губы. — Разве они есть у тебя? Нет, он не говорил мне о слабостях. Только о твоих грехах и пороках. О твоем непримиримом и жестоком нраве. О твоем прошлом и настоящем… чтобы я знала обо всем.

— Разумеется, — согласился Александр так же иронично, но в то же время с легким оттенком грусти, на короткий миг промелькнувшим в голосе. — Смерть чудовища принять легче… И ты согласилась сыграть свою роль до самого финала, до вдовьей вуали… Стать пособницей в смертоубийстве. Никто бы не подумал примерить на сущего ангела подобную роль. Отменно задумано.

Он прав. И искать оправдания для себя Лиза даже не пыталась. Только смотрела на этого гордого прекрасного мужчину, боясь задохнуться от боли, молнией ударившей при его словах. За все воздается — всем известная истина. И ее заслуженная кара — лишь доказательство тому.

— Сколько мне было отмеряно? Сколько бы я наслаждался блаженством нашего союза, милая? Год, два? — его слова били наотмашь, оставляя кровоточащие раны в ее душе. — Сколько он отвел мне лет жизни с тобой? И ты бы подле меня подсчитывала месяцы… дни… Воистину, кого целую, тот и есть…

Александр вдруг резко вскочил с кресла и лихорадочно заходил по комнате. Было видно, что он уже с трудом владеет раздирающими его эмоциями. Тщательно лелеемое равнодушие, с которым он допрашивал Лизу, упало, словно маска, и теперь все, что было у него в душе, стало явным. Злость, ненависть, отчаяние…

— Ответь же мне! — повернулся он неожиданно к ней. — Какая участь меня ждала? От чего бы пришел конец? Несчастный случай на охоте? Неведомая болезнь? Отвечай же! Сколько ночей ты бы лежала подле в ожидании желанной свободы?

— Я не знаю! Не знаю! — со слезами выкрикнула Лиза, цепляясь за столбик кровати, как утопающий хватается за бревно в надежде остаться на плаву. — Я никогда не спрашивала его! Любая мысль о том была настолько тягостной, что я пыталась не думать. Он сказал лишь, что брак продлится год, не более. И только зимой я стала понимать, что едва ли… это… будет естественным. И только ныне, когда…

Лиза внезапно замолчала, и Александр напрягся, вглядываясь в ее лицо, словно пытался разгадать то, о чем она хотела умолчать.

— Когда? — настойчиво переспросил он.

Но она только смотрела в его темные глаза и молчала, прокручивая в голове слова, что чуть не сорвались с ее губ в напряженной тишине:

«…Когда я полюбила тебя, когда мое сердце стало биться в унисон с твоим. Тогда я начала понимать, как низко пала, и как глубока мера моего предательства… Но я никогда не скажу тебе об этом. Ведь нынче мы квиты. Я предавала тебя, а ты предавал меня, целуя и лаская другую».

Александр вдруг в несколько шагов преодолел расстояние между ними и обхватил лицо Лизы ладонями, вынуждая ее смотреть на него неотрывно.

— А знаешь, я ведь не лгал тебе, когда говорил, что твое появление наполнило мою жизнь смыслом. Пусть и на короткий миг. Жить здесь затворником в течение стольких лет… Жить столько времени без сердца… По крайней мере, во мне проснулся интерес. Но le sort en est jeté[242]. И снова на весах судьбы моя жизнь. Как в прежние времена.

— Что? — растерянно переспросила Лиза, не понимая, о чем он говорит, завороженная странными нотками, что звучали в его голосе. И тем, как ласково скользили его пальцы по ее коже.

— Кто он, ma Elise? Назови мне имя.

Прежде Лиза тут же открыла бы ему все, что знала. Но теперь она отчетливо видела, что, несмотря на ласку, темные глаза Александра были холодны, как лед. А в их глубине читался приговор тому, о ком он так настойчиво выпытывал. «…Он не отпустит тебя так просто. И мне не спустит… Жить не даст. Вызовет — и как всех остальных…» — отчего-то всплыл в голове голос другого мужчины. И его грустные глаза, какими он смотрел на нее в парке у грота Аполлона.

— И что будет далее? Ты вызовешь его? — прямо спросила Лиза, по-прежнему отказываясь верить словам своего кукловода. Равно как и тогда, когда все еще слепо верила в то, что никто не знает истинного Александра. «Как же глупо! — при воспоминании об этом кольнуло сердце. — Боже, как глупа и наивна я была тогда!»

— M'a étonné[243], — Александр действительно выглядел слегка удивленным ее вопросом. — Неужто ты так отменно узнала меня? Или он сам заранее предугадывал свой конец? Что ж! Кто бы то ни был, он прав. Я желаю его смерти, — и Лиза вздрогнула от тона, каким Александр произнес эти слова. — Отныне на этом свете нет места нам двоим. Или он, или я — пусть судьба решает.

— О Господи! Ведь это сущее безумие! — от волнения Лиза даже начала задыхаться. — Ведь ничего же не случилось! К чему все это? Остановись!

Она вдруг вспомнила ярко-красные струйки, стекающие по его лицу, вспомнила, как восприняла этот знак. Ведь она как никто знала, насколько горячо желание кукловода увидеть Александра мертвым. Знала, что несколько лет назад тот даже задумывал убить его, вызвав на дуэль. Специально брал уроки фехтования на саблях и выучился стрелять. На весах судьбы их шансы будут равны. И это означало… Смерть! Страх сковал ее движения и речь, затруднил дыхание и отразился в широко распахнутых глазах. Александр не смог долго смотреть в ее лицо, объятое ужасом, а потому опустил руки и отступил к окну, хмуро уставившись через стекло в темноту весеннего вечера.

— Заклинаю тебя! — в отчаянии взмолилась Лиза, и этот ее полустон-полуплач заставил его вздрогнуть, словно от боли.

— Увы, не я начал эту забавную игру! — не оборачиваясь, холодно обронил он. — Зато мне ее вести до конца. Теперь мы все в игре, моя милая. Сбрасываем ставки…

— Игра? — переспросила Лиза, по-прежнему не веря своим ушам. Перед ней был тот самый человек, о котором она знала с чужих слов. Играющий чужими судьбами, как в прежние годы в столице. От скуки, ради забавы выходящий к барьеру. Ломающий жизни. Нет, это не может быть правдой! Ведь он иной… иной! Сердце все никак не могло смириться с тем, что уже принял разум.

— Почему? — прошептала Лиза. — Почему ты не остановил все с самого начала? Зачем позволил всему зайти так далеко? Неужто ради забавы? Возможно ли? Я ведь начала верить, что ты иной…

— Что ж, — Александр равнодушно пожал плечами. — Не ты первая, кто ошибается на мой счет.

Лиза удивилась пустоте его глаз, когда он, наконец, повернулся к ней от темноты окна. Сердце тут же умолкло в груди, уступая доводам разума.

— Тебе было интересно вести эту игру? Разве ты не понимал, что разрушаешь мою жизнь, поддаваясь этому интересу? — Лиза не обвиняла его. Просто пыталась понять, как могла так ошибиться. Ведь знала же, как черна его душа. Знала, но упорно не желала верить.

— Ты меня обвиняешь в том, что сотворила сама, милая, — мягко возразил Александр. — Не я рискнул всем ради химеры, которая зовется любовью. Не я отбросил без сожаления прошлую жизнь. И не я приехал сюда, держа в уме смертоубийство…

— Ты думаешь, все это оправдывает то, что ты намереваешься делать сейчас? Правосудие должен вершить суд, да еще Господь, но не ты.

— Правосудие? Ты желаешь суда? — он насмешливо прищурил глаза. — Petite sotte[244]. Ведь перед судом при любом раскладе предстанете только вы — ты да Софья Петровна твоя. За подделку государственных бумаг, за мошенничество. Ты ведаешь, что за содеянное каторга полагается? Что станется с твоей женской прелестью, когда еще до суда в камере уездной тюрьмы ты пройдешь через руки надзирателей? Не смотри на меня так возмущенно! Оставь свою девичью скромность и послушай! И каждое слово запомни! Ведь тюремщики будут лишь малой частью того, что придется вытерпеть по этапу. Эти тонкие запястья натрут до крови кандалы. Кожа загрубеет, нагноятся раны. Кровососы будут пить твою кровь каждый Божий день, а грязь въестся в каждую частичку твоего тела. Хотя, быть может, то и к лучшему — грязная и смердящая женщина мало привлекательна для похоти. Грязь, верно, благом для тебя будет. Пока какая-нибудь зараза или хворь не подкосит. Но к тому моменту, уверен, ты уже будешь молить о смерти. Быть может, ты думаешь, что твой возлюбленный сумеет спасти тебя от неминуемой расплаты? Сомневаюсь… Donc? Ты по-прежнему желаешь светского правосудия? Или все-таки предпочтительнее иная судьба?

— Открыть тебе имя? — Лиза изо всех сил старалась не выдать страха, который со словами Александра разросся в ее душе до невероятных размеров. Она ведь даже представить себе не могла, что может ждать ее, предстань она перед судом за участие в авантюре.

— Это ведь такая малость, — бесстрастно проговорил он.

— Эта малость приведет к тому, что прольется кровь. Я же не желаю ничьей крови, — и добавила, видя, как иронично изогнулся уголок его рта: — Истинно так. Я бы сделала все, чтобы ничего худого не случилось с тобой после… когда мы…

— Ты рассказала бы мне после венчания? — изумленно воззрился на нее Александр. По его глазам она видела, что он не верит ей, но в то же время почувствовала некую слабину в его броне.

— Рассказала бы. Мне с самого начала было тягостно даже думать о том, что может случиться с тобой. Потому вовсе неудивительно, что я так решила.

— Значит, после венчания, — медленно протянул он. — Почему именно тогда? Почему не ранее?

— Потому что я хотела стать твоей женой.

Вот и все. Карты сброшены. Лиза открыла ему свою душу и молча ждала ответа. Александр замер, устремив на нее долгий изучающий взгляд. Спустя минуту напряженного молчания он заговорил.

— Имелся ли у тебя иной выбор после того, что произошло меж нами? — вопрос был скорее риторическим, а потому он тут же продолжил: — И после того, как твой… хм… сердечный друг понял, что случилось. Ведь он явно догадался обо всем, и не думаю, что испытал при этом радость. Ни один влюбленный мужчина не смирится… Именно поэтому умные женщины пускаются на всякие ухищрения, чтобы оставить мужское племя в неведении касательно подобных случаев.

Эта вскользь брошенная реплика больно ударила Лизу, напомнив ей, что и она таким обманом пыталась удержать Marionnettiste от необдуманных шагов. Девушка всего лишь на миг отвела глаза от пытливого взгляда Александра, но и того ему было достаточно, чтобы понять, что попал в точку.

— Истинная дщерь женского племени! — усмехнулся он, намеренно причиняя ей боль.

И разве могла Лиза что-то возразить? Сама понимала всю глубину своего падения, когда при помощи лжи пыталась вести собственную игру. Потому и промолчала, ожидая, что последует за этой фразой. Но и Александр молчал. А после, так и не проронив ни слова, стремительно вышел вон, словно боялся, что она станет его удерживать.

В ту ночь Лиза не спала. Мысли беспорядочно метались в ее голове в поисках решения, как следует поступить при сложившихся обстоятельствах. О другом она старалась не думать, иначе тут же срывалась в слезы, не в силах бороться с горем, разрывающим ее на части. Теперь, возвращаясь в прошлое, Лиза все отчетливее понимала, что в каждом поступке Александра можно было найти иной смысл — второе дно. И что самое ужасное — она его находила. От этого становилось так горько на душе, что хотелось подбежать к окну и броситься прямо на камни, которыми был вымощен двор, или утопиться в озере, как ее тезка в сочинении Карамзина.

Лиза невольно сравнивала нынешнюю боль с той прежней, что мучила ее прошлой осенью. Но разве можно сравнить мимолетное касание и разрывающий удар, рана от которого истекала кровью? Как она была права, когда думала, что в этот раз ей не пережить предательства. Сердце превратилось в кусок льда и тяжело давило в груди, мешая дышать.

Что же делать, Господи? Что делать? Только под утро, когда розовые рассветные лучи окрасили волшебным сиянием комнату, она все-таки нашла ответ. Само прошлое подсказало его Лизе голосом умирающего отца: «Все недолговечно на этом свете, моя Лизонька. Все быстротечно. И так обманчиво. В поисках своей выгоды люди склонны предавать. И только кровь родная никогда не предаст. Береги своего брата. Настанет день, когда он будет беречь тебя и станет твоей защитой и опорой. Держитесь друг друга, вот мой завет тебе, Лизонька…»

Теперь девушка знала, как поступить. Отныне она не будет ни сожалеть, ни стенать о своей горькой участи. Она должна быть мудрой и сильной, чтобы, отставив в сторону все иное, позаботиться о своей родной крови. О брате, судьба которого, к жгучему стыду Лизы, в последнее время почти не занимала ее, завороженную дымкой обманчивой ласки и нежности.

А еще она поняла, что не желает более быть пешкой в чужих играх. И только сильнее утвердилась в том, когда поутру в комнату ступили Агафья и лакей. Один аккуратно держал вешало, на котором на плечиках висело венчальное платье, вторая несла на вытянутых руках, казалось, даже боясь дышать, тонкое кружево фаты с венцом из шелковых цветов и жемчуга. На вопрос Лизы, зачем они принесли это сюда, оба посмотрели на нее, как на умалишенную.

— Так венчание же! Всего ничего деньков-то осталось, — Агафья деловито расправляла складки фаты, которую бережно накинула поверх платья на вешале. — Нынче после заутрени отец Феодор снова оглашение делал.

Когда Лиза в ответ тихо прошептала: «Я ничего не понимаю…», Агафья посмотрела на нее, не скрывая усмешки, в которой сквозила жалость. Видать, не зря дворня по углам судачит, все ж таки хворая барышня, никак не выправится…

Лиза снова попросила о свидании с Софьей Петровной и снова получила отказ. Зато об Ирине вести были неожиданные.

— Иринку-то на скотный сослали. Нынче же и переберется со своим нехитрым скарбом, — Агафья даже поежилась, ведь перевод из барского дома в скотницы… что может быть хуже для дворовой девицы?

— В скотницы?! Что же она натворила? — изумленно воскликнула Лиза, отчего Агафья молча потупила взгляд. Весь ее облик выражал вину, даже уши покраснели. По ее виду Лиза сразу же догадалась, что стало причиной опалы ее бывшей горничной.

— Передай барину, что видеть его желаю. Очень желаю, — подчеркнула Лиза, страшась, что Александр может отказать ей в этой просьбе.

Но он не отказал. На ее удивление, явился тотчас, как ему передали ее слова. Вежливо-отстраненный, в темно-сером сюртуке, похожем на траурный, без единого отголоска прежнего света в глазах. Нынче эти глаза казались пустыми и равнодушными.

— Ты желала меня видеть? — произнес, без церемоний усаживаясь в кресло и снова нарушая все правила. Ведь Лиза так и осталась стоять. — Полагаю, у тебя есть вопросы.

— Есть, — согласилась она. И невольно улыбнулась, понимая, что он ждет от нее совсем не того вопроса, что она собиралась задать. — Почему Ирину перевели на скотный двор?

— Ты считаешь это мягкой карой для того, кто нарушил мою волю? — Александр быстро справился с удивлением от ее неожиданного вопроса, чем лишил ее мимолетного превосходства над собой. — Считаешь, следовало всыпать ей обещанных «соленых»?

— Ее вины пред тобой нет. Она не нарушала твоего приказа. Я узнала о… о la maison verte[245] не от нее. Потому прошу тебя быть милостивым к ней и вернуть в дом.

— Значит, это Василь. — По его тону Лиза не поняла, был ли это вопрос или утверждение, но все же отрицательно качнула головой.

— И да, и нет. Вернее, я поняла все сама. По обрывкам разговоров, по полунамекам. И Василий Андреевич, и Борис Григорьевич были щедры на них. Прямо не говорили, щадя мои чувства, но и молчать, верно, не могли.

Говорить о его любовнице было больно. Потому Лиза поспешила сменить тему и снова повторила просьбу вернуть Ирину. Александр, видимо, понял ее несколько иначе, иначе как объяснить, что, лениво пожав плечами, он вдруг произнес:

— Твоя горничная вернется к тебе. Пусть будет так.

— Ты возвращаешь мне Ирину? — переспросила Лиза, не веря собственным ушам.

— Почему нет? Ежели она была верна мне до сих пор при всем ее расположении к тебе, вряд ли предаст после того, как едва не очутилась в скотницах. Но вот, что касается Софьи Петровны, уволь — с ней ты сможешь увидеться лишь после Красной горки.

Он вновь расставлял для нее ловушку. Лиза видела это по его глазам. Хотел, чтобы она, умирая от любопытства о своей дальнейшей судьбе, забросала его вопросами. Но решив следовать его тактике, девушка лишь повела плечами и недоуменно улыбнулась:

— Отчего не ранее?

— Оттого что не желаю того.

И снова тишина, напряженная, тяжелая, словно густая дымка тумана разлилась по комнате. Они пристально смотрели друг другу в глаза, и, на удивление Лизе, первым сдался Александр. Уголок его рта медленно пополз вверх, а глаза вдруг заискрились смехом.

— Ты не спросишь меня о Красной горке? Удивительное хладнокровие! Что ж, тогда я сам скажу тебе о том, ma aimable fiancée[246].

При нынешних обстоятельствах это ласковое обращение прозвучало, как очередная издевка. Лиза на миг прикрыла глаза, желая спрятать от его взгляда свою боль. Еще одно напоминание, что отныне для нее все потеряно.

Занятая своими невеселыми мыслями, она не сразу заметила, что Александр неспешной походкой приблизился к ней. Теперь он стоял на расстоянии полушага, и эта близость невольно взволновала ее.

— Все неизменно, моя милейшая невеста. На Красную горку мы ступим под венцы, как и было задумано вашим возлюбленным.

Нельзя сказать, что Лиза не ожидала такого развития событий после того, как в ее покои принесли венчальное платье. Но услышав подтверждение из уст Александра, все же удивленно взглянула на него.

— К чему тебе все это?

— Прошлым вечером ты сама призналась, что хотела бы стать моей супругой. Представим, что ничего не было. Ни откровений твоей мадам, ни наших с тобой увлекательнейших бесед.

— К чему тебе все это? — уже настойчивее повторила Лиза. — Венчание не тот обряд, от которого можно так просто отмахнуться. Мы будем связаны узами…

— …которые при горячем желании вполне по силам разорвать и смертному, — с саркастической ухмылкой докончил за нее Александр. — Падение с лошади на охоте. Или случайный выстрел. В нашей жизни возможно всякое.

— Или неслучайная пуля на поединке, — механически продолжила Лиза, чувствуя, как ее все больше и больше затягивает пучина отчаяния. Нет, вовсе не благие намерения вели его с ней под венец, как мелькнула на миг в голове шальная мысль, — не честь, не совесть, а лишь холодный дьявольский расчет.

— Тогда ты будешь только в выигрыше, разве нет? — усмехнулся он, протягивая руку к ее лицу и ласково пропуская меж пальцами ее аккуратно завитый локон. — Разве не к тому ты стремилась, приехав сюда? Облачиться во вдовьи одежды и скорбно посыпать голову пеплом у могильной плиты…

— Этого не будет! — холодно отрезала Лиза. Решимость не допустить то, что он задумал, только окрепла в ней с прошлой ночи. Не будет крови. Не будет смерти…

— Как скажешь, — подозрительно легко согласился Александр, наматывая ее русый локон на палец. — Мне нет нужды его искать. Он сам объявится. По словам мадам, он безумно любит тебя. Даже готов был отказаться от всего ради тебя. Потому после венчания я не выпущу никого из имения. Пусть все разделят со мной счастье молодожена. Я готов биться об заклад, что он сам себя выдаст. Но сначала ему придется испить до дна всю чашу, что я ему уготовлю. Признаться, и здесь я должен благодарить вас за прекрасную возможность понаблюдать за человеческой природой. За его муками…

— La vengeance est un plat qui se mange froid[247], — полувопросительно произнесла Лиза, смело взглянув ему в глаза. Отчего-то вспомнилось его поведение во время последнего визита в имение Василя и Бориса. Как он выставлял напоказ свою близость к ней, как явно демонстрировал ее чувства к нему. И лишь горько улыбнулась, когда он не сделал ни единой попытки возразить на ее замечание. — Ты сущий дьявол!

— La Bête! — Александр намотал Лизин локон на палец еще туже, тем самым вплотную притянув ее к себе. Она уперлась ладонью в его грудь, не желая этой близости, но все же в итоге уступила его силе.

— Венчания не будет, — твердо сказала Лиза, когда они стояли уже так близко, что дыхание их смешалось. — Я не стану твоей женой.

— Однажды ты уже отказала мне, — усмехнулся Александр, напоминая ей, что из этого вышло. А потом добавил уже жестче, видя, что она упрямо качнула головой: — У тебя нет выбора, ma Elise. Ежели не выйдешь по своей воле в венчальном платье, тебя вынесут в чем есть. Желаешь устроить потеху для зевак — твое право.

— Ты можешь притащить меня в церковь силой, но заставить меня отвечать на вопросы отца Феодора не в твоей воле.

Их взгляды, полные решимости, скрестились в этот миг, как лезвия сабель.

— Я здесь хозяин, ma Elise. И отец Феодор сделает так, как скажу. Даже повенчает без согласия невесты. Желаешь совет? Смирись! По доброй воле ступи под церковные своды в это воскресенье, и даю слово, окажешься в выигрыше при любом раскладе. Останусь я жив или нет. Смирись, ma Elise!

И словно ставя точку в их разговоре, Александр вдруг наклонился и поцеловал ее. При первом же прикосновении губ, пусть оно и было жестким и властным, вся решимость Лизы куда-то улетучилась, а защитные барьеры пали один за другим. Руки сами собой довольно скоро обхватили его шею, а пальцы запутались в волосах. От странного тепла, охватившего ее тело, лед в душе дрогнул.

— Вот видишь, — глядя на ее распухшие губы и затуманенные желанием глаза, чуть хрипло проговорил Александр, когда они все же разомкнули объятия. — Ты явно не прогадаешь…

И вышел вон прежде, чем она осознала иронию этих слов, его злую насмешку.

Слово он сдержал. Ирина действительно вернулась в услужение к Лизе. Но замкнутость и молчаливая покорность горничной красноречиво говорили о том, что она не забыла, кто виноват, что ее едва не сделали скотницей. Вскоре Лиза оставила попытки вернуть расположение Ирины, рассудив, что только время способно восстановить то, что было разрушено.

После полудня в покои Лизы неожиданно внесли Софью Петровну, следом за которой, опираясь на трость, аккуратно ступала Пульхерия Александровна. Мадам была бледна, как смерть, и не находила в себе сил даже взглянуть на Лизу. Старушка, напротив, радостно щебетала в предвкушении приближающегося венчания. Она не могла усидеть на месте и даже снова попросила Лизу примерить фату. Наблюдая за ней, Лиза безмолвно стонала от мук совести, которая при виде этой невинной радости терзала ее с невероятной силой. Девушка прилагала неимоверные усилия, чтобы улыбаться старушке и лгать в ответ на ее расспросы, сильно ли она ждет воскресного дня.

Только когда Пульхерия Александровна вышла возвратить фату в гардеробную, Софье Петровне и Лизе удалось обменяться парой слов.

— Простите меня, дитя мое, я не сумела устоять перед его посулами, — с отчаянием проговорила мадам Вдовина, схватив Лизу за руку. — Вы сами знаете, meine Mädchen, что эти деньги… в них вся моя жизнь!

— Бог с вами, мадам, я не держу на вас зла…

Прочитав в этих лучистых голубых глазах, что Лиза не лжет ей, Софья Петровна даже расплакалась от облегчения. Бедная девочка, о судьбе которой она так беспокоилась, действительно простила ей предательство.

— Еще одно, Lischen. Граф явно благоволит к вам. Послушайтесь моего совета, уступите ему. — Лиза присмотрелась к взволнованной Софье Петровне и внезапно поняла причину, по которой им все-таки позволили свидание. Кто, как не мадам, могла повлиять на решения и намерения Лизы?

— Я подумаю об этом, — только и ответила она, в душе уже твердо уверенная, что не переменит своего решения. Пусть Софья Петровна передаст Дмитриевскому ее слова. Пусть он думает, что она все еще размышляет о том, как ей должно поступить.

Более возможности переговорить без посторонних ушей им не представилось. Пульхерия Александровна, вернувшись из гардеробной, никуда не отлучалась даже на минуту. Лиза смотрела на сияющую от радости старушку, и не могла не почувствовать странного привкуса горечи во рту. Единственная светлая душа в Заозерном — та, кто не держит камня за пазухой и не таит в мыслях ни капли худого. Пусть Александр хочет покарать виновных. Но почему он так жесток к tantine, сердце которой омоется кровавыми слезами, доведи ее старший племянник свой замысел до дуэльной черты?

Как не выдержит и собственное сердце Лизы. Она просто не переживет тех минут, когда судьба будет решать, чьей жизни суждено оборваться. Погибнет Marionnettiste — это навсегда омрачит ее душу. Но ежели умрет Александр…

И снова Лиза не спала всю ночь. Только теперь все было иначе. Нынче она твердо знала, как ей следует поступить. Оставалось только обдумать детали.

«Выбранный мною путь единственно верный, — убеждала себя девушка, стоя на рассвете перед дверью, разделяющей две спальни. — Иного и быть не может по существующему положению дел» Но отчего тогда так больно сжимается сердце? Отчего до безумия хочется повернуть дверную ручку и прижаться к широкой груди, спрятаться от всего мира в крепких объятиях? Как жаль, что это невозможно… и не станет возможным уже никогда…

Глава 27

Тот день был ничем не примечателен в череде других. Утром, по заведенному порядку, Ирина разбудила Лизу, аккуратно раздвинув тяжелые ночные занавеси. Затем подала ей подогретую воду для умывания и помогла облачиться в утреннее платье из белого муслина. После, когда горничная завивала ее непослушные волосы в тугие локоны, Лиза неотрывно смотрела в зеркало на это платье. Белый цвет. Цвет девичества и невинности. Цвет невесты, которой она должна ступить под церковные своды уже через день, не считая нынешнего. Всего один короткий день…

Этой ночью все будет кончено. Отныне у нее только два пути: обвенчаться и каждый миг ожидать, когда в Заозерное пожалует смерть, или разрушить планы Александра и навсегда потерять его. Хотя, разве он был когда-нибудь ее?..

Через некоторое время в дверь постучали, и Платон, старый камердинер Александра, тихо спросил у Ирины, выглянувшей через приоткрытую дверь меж покоями, готова ли барышня к завтраку. Лиза слушала их короткий разговор и не слышала его, глядя на дверь, уголок которой был виден ей в зеркале. И чуть шевельнула пальцами, вспомнив, как сильно билось этой ночью под их кончиками сердце Александра…

То же было и вчера утром. И медленное пробуждение после бессонной ночи. И солнечные лучи, заливающие спальню. И плеск воды в фарфоровом тазике, и шелест платья, в которое ее облачала Ирина. И стук камердинера в дверь, отныне не запертую на ключ.

Тогда Лиза безмерно удивилась вопросу пожилого слуги, готова ли она, чтобы барин сопровождал ее к завтраку. Неужто ее заточению пришел конец? Это был первый вопрос, который она задала Александру, ожидавшему ее в коридоре.

— Было бы странным держать свою невесту взаперти, — он бесстрастно пожал плечами, кладя ее ладонь на свой локоть. — Тем паче при ушах и глазах, что, по сведениям достопочтенной Софьи Петровны, имеются в доме у нашего с тобой знакомца. Не хотелось бы посеять в нем подозрения.

— Значит, моя клетка лишь расширила границы? Я все еще пленница, — горько улыбнулась Лиза. — А его от дверей моих ты уберешь? Не странно ли, что к моим покоям приставлен надзиратель?

Александр оглянулся на лакея. Тот буквально вжался в стенку, всей душой жалея, что невольно стал предметом столь пристального внимания.

— Можешь убирать, — дерзко заявила Лиза, удивляясь в глубине души своей смелости. — Мне некуда бежать и не на что. И потом, я никогда не оставлю здесь Софью Петровну в таком положении. Мы оба знаем, что сейчас ей не до путешествий.

Александр окинул ее долгим внимательным взглядом и молча потянул за собой по коридору к малой столовой, где уже сервировали завтрак. Только перед самыми дверями, которые вот-вот должны были распахнуть перед ними лакеи, прошептал ей тихо в самое ухо:

— Стоит ли человек, предавший тебя, такого расположения и таких жертв, ma Elise?

— Господь велел нам прощать — даже предательство. Отчего бы и мне не простить? — также шепотом ответила Лиза, втайне надеясь, что он поймет посыл, что она вложила в эти слова.

Александр понял. Именно поэтому губы его скривились в саркастичной усмешке, когда он зло произнес в ответ:

— Да-да, старая истина. Ударили — подставь другую щеку. Хотя нет… Думаю, другая цитата желаннее для тебя. «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас…» Я передам отцу Феодору, что вскоре в Заозерном все-таки появится персона, с которой он сможет вволю вести богословские беседы.

В столовой уже сидела Пульхерия Александровна. Она обернулась на звук открывшихся дверей и буквально просияла при виде племянника. Усадив Лизу, Александр подошел к старушке и с нежностью поцеловал ее простертые к нему руки.

— Богословские беседы, mon garçon?

В последние дни Пульхерия Александровна выглядела такой довольной. Вот и нынче ее глаза радостно блестели под широкими кружевными оборками чепца. Верно, поэтому лицо Александра в тот же миг смягчилось: ушли горькие складки у рта, а глаза наполнились тем самым светом нежности, который так любила Лиза. Только теперь она понимала, что это игра. И неприятно кольнуло осознание того, насколько искусно ему удавалось обмануть ее прежде.

— Небольшой спор, ma tantine, — Александр занял место во главе стола и тут же завладел рукой сидящей рядом Лизы. К удивлению девушки, он стал ласково гладить ее пальцы, одаривая ее улыбкой влюбленного жениха. Как раньше. Притворщик!

— По пути в столовую мы с Elise поспорили, из какой книги цитата одна. Не соблаговолишь ли помочь нам, ma chère?

— О, на память я не жалуюсь! Изволь, рискну! — с готовностью отозвалась Пульхерия Александровна.

Лиза же не посмела даже взглянуть на нее в этот момент. Да и едва ли смогла бы отвести взгляд от темных глаз Александра.

— Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя, — невозмутимо проговорил он, неотрывно глядя в глаза Лизы. На его лице по-прежнему была маска влюбленного, но в глубине глаз затаился холод.

— О! — рот Пульхерии Александровны при этом восклицании забавно округлился. — Вижу, поторопилась я, mon garson… Сюда бы отца Феодора на подмогу. Тот бы вмиг ответ нашел.

— Ветхий Завет, — тихо проговорила Лиза, аккуратно выпростав ладонь из пальцев Александра. — А теперь моя очередь загадывать. «Неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого, ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь тó же».

Она ожидала ярость или очередную колкость в ответ, но Александр вдруг широко улыбнулся и вкрадчиво произнес:

— Touche! Но я не сдаюсь, милая… отнюдь… — и снова поймал Лизину руку, чтобы поднести ее к губам с многочисленными комплиментами ее памяти и развитому уму. Он мог бы обмануть любого и тогда, и на протяжении всего дня, притворяясь заботливым и внимательным женихом. Но только не Лизу, которая теперь постоянно подмечала холодный отблеск в его глазах и знала причину этого холода. А потому была непривычно замкнута, на удивление Пульхерии Александровне.

Впрочем, Лизе удалось тогда обмануть старушку, сославшись на робость перед визитерами, что посетили в тот день Заозерное, в надежде получить свадебный билет. На протяжении визита они с жадным любопытством наблюдали за графом и его невестой. И после долго обсуждали странную холодность и отстраненность нареченной Дмитриевского и его непривычное для них поведение. Таким внимательным, любезным и радушным хозяина Заозерного еще не видели.

Александр продолжал отменно играть роль влюбленного, удивляя гостей и приводя в восторг Пульхерию Александровну. И только Лиза понимала истинный смысл его фраз. Потому что уже знала, в каждом из его слов и поступков следует искать иное значение, тщательно скрытое от других. Что лишний раз подтвердилось, когда речь зашла о дне венчания.

— Это будет сугубо семейное торжество. Только кровные сродственники, — говорил Дмитриевский одной из визитерш, явно разочаровывая ее своим решением. И тут же обратился к Лизе, ласково пожав ее руку: — A propos, ma chère, нынче поутру с почтой привезли ответ, на который я уж и не надеялся. Василий Андреевич поддался моим настойчивым уговорам и отписал мне, что непременно прибудет в Заозерное к Красной Горке. Вы рады сему известию, ma aimable fiancée[248]? Мой кузен почтит своим присутствием наше торжество…

Лиза выдержала его взгляд, даже не переменившись в лице. И в ответ заметила чуть снисходительно и так тихо, чтобы последнюю фразу слышал только он:

— Я не могу быть не рада, учитывая то, как вы распрощались с вашим кузеном, mon cher ami.

Если Александр надеялся, что она хотя бы невольным намеком или дрожанием ресниц выдаст своего тайного сообщника, он глубоко ошибался. Весь день он играл с Лизой, загонял в умело расставленные ловушки, чтобы она выдала ему то, чего он так страстно жаждал — имя кукловода.

От этой его игры в кошки-мышки к ужину Лиза чувствовала себя абсолютно опустошенной. Держать лицо перед визитерами, изображать счастливую невесту перед Пульхерией Александровной и избегать хитрых капканов Дмитриевского… Теперь девушка была даже благодарна Лизавете Юрьевне. Привычка столько лет скрывать истинные мысли за маской благочестия и учтивости и нынче пришлась весьма кстати.

Впрочем, к вечеру и Александр сбросил свою маску, вновь превратившись в холодного и надменного графа. Когда домашние собирались к ужину, всего пару часов назад распрощавшись с последними визитерами, в столовую вошел дворецкий. Почтительно склонившись, он шепнул хозяину нечто такое, отчего у того вмиг заледенели глаза.

— Пусть убирается к черту! — отрезал Дмитриевский и сделал знак, чтобы подавали первую перемену. Поймав на себе укоризненный взгляд тетушки, он пробормотал: «Je demande pardon!»

Явно смущенный ответом дворецкий озабоченно нахмурился, но все-таки приказал лакеям подавать ужин. Однако спустя некоторое время, набравшись смелости, он вновь склонился к барину:

— Смею заметить, что не с руки нам ссориться с управлением местным, ваше сиятельство… ежели позволите мнение высказать. Вот и Борис Григорьевич вам завсегда говорил, что отвергать эти визиты не стоит…

Помимо воли прислушиваясь к странному монологу дворецкого, Лиза не могла не взглянуть на Александра и густо покраснела, наткнувшись на его взгляд.

— У нас очередной гость? — вдруг проговорила Пульхерия Александровна, сидящая слева от Лизы, чем удивила ее безмерно. Всегда казалось, что у старушки трудности со слухом вследствие возраста, а тут — поди ж ты!

— В чем причина промедления с ответом, mon cher garçon? Неужто позабыл о манерах своих? Что там за карточка?

— Это тот гость, ma chère tantine, что приходит без карточки и не уйдет, покамест не получит того, что желает.

— Припозднился он что-то. Я думала, еще до Пасхи прибудет, — хитро прищурившись, сказала Пульхерия Александровна. — Ежели все это тебе так не по нраву, напиши прошение, как Борис Григорьевич рекомендовал.

Александр раздраженно смял салфетку и бросил ее на стол, вставая со стула. Лиза тут же принялась увлеченно разрезать на аккуратные кусочки копченую рыбу, поданную среди прочих закусок.

— Проводите нашего гостя в малую гостиную, — приказал Дмитриевский дворецкому. — Там, кажется, плохо топлено нынче. По теперешней сырости самое оно…

Нежеланным гостем оказался офицер жандармской команды. Позднее Лиза наблюдала его отъезд из окна своих покоев. Она видела, как он зябко поежился в коляске, пытаясь укрыться от дождя, затекающего за ворот шинели, как пониже опустил шляпу, чтобы капли воды не так сильно хлестали по лицу. До ближайшей станции, где он мог укрыться от непогоды, было несколько десятков верст, и Лиза не могла не сочувствовать ему сейчас.

— Есть ли в тебе хотя бы отголосок милосердия? — спросила она Александра, когда тот зашел к ней перед сном через тайную дверь меж их покоями.

Девушка уже не удивилась, когда он, стукнув пару раз для приличия, шагнул в ее спальню — вновь неприбранный, словно они уже были супругами, так явно демонстрируя свое пренебрежение к ней.

— Милосердие? — бровь Дмитриевского насмешливо изогнулась. — Ежели ты снова желаешь начать разговор о том, что мне должно простить и забыть обо всем, то напрасно. Я уже все решил, так тому и быть.

— Я об офицере, что приезжал нынче. По такой непогоде даже собаку грешно выгнать из тепла. А тут человек… При всей твоей неприязни должно было оставить его на ночь. Неужто в тебе нет ни капли сострадания?

— Поделись со мной своим, — иронично усмехнулся Александр. — Научи меня, как должно думать о другом. В тебе же милосердия и сострадания в избытке.

Очередной его словесный укол заставил Лизу отвести взгляд. Напоминание о ее собственных неприглядных поступках еще долго будет причинять боль, она знала это. Как и то, что просить о прощении за них у него, такого жестокого и непримиримого, было бесполезно.

По заведенной привычке Александр снова развалился в кресле с бокалом вина. Он расслабленно откинул голову на спинку кресла и вытянул ноги к огню камина, который затопили из-за прохладного вечера. Лиза устроилась на оттоманке у кровати, наблюдая то за игрой огня на стекле экрана, то за лицом Александра. Долгое время они просто молчали, и Лизе вдруг привиделось, что ничего худого меж ними не случилось, что они женаты и счастливы…

Тихо шелестел за окном дождь. То и дело потрескивали поленья за экраном камина, отбрасывая тень на профиль мужчины, уже почти дремлющего в вечерней тишине. У Лизы даже пальцы закололо от желания откинуть с его лба небрежно упавшую прядь темных волос. Она пошевелилась, уступая силе этого желания, но он тут же резко распахнул глаза и повернулся к ней.

— Я устала, — сказала Лиза первое, что пришло в голову, смутившись от его пристального взгляда. — И хотела бы лечь…

И тут же покраснела, осознав, как двусмысленно прозвучали ее слова, заметив, каким огнем полыхнули на миг его глаза.

— До Красной Горки осталось два дня, ma aimable fiancée, — вкрадчивым тоном напомнил Александр. — Надеюсь, ты уже подумала о том, как пойдешь к венцу. Учитывая то столпотворение, что вызвала новость о нашем венчании, я убежден, что в воскресенье на службе у отца Феодора будет не протолкнуться. Советую тебе хорошо подумать, в каком виде ты предстанешь пред любопытствующими…

— Остановись! — воскликнула Лиза, последний раз решив воззвать к его совести и благоразумию. — Это сущее безумие… Одумайся, прошу тебя…

Но его глаза остались холодны, а сердце не дрогнуло даже при виде слез, что сорвались с ее ресниц и медленно покатились по лицу.

— Ты станешь моей женой через два дня, — непреклонно проговорил Александр, и каждое слово показалось девушке гвоздем в гроб ее последних надежд. — Моей женой. Оставь даже мысли об ином. Иного не будет. Никогда. Ты никогда больше не будешь подле своего сообщника. И он никогда не будет подле тебя.

— Ты бы все равно обвенчался со мной, даже назови я его имя. — Лизу словно осенило. — Вот твоя месть для него и для меня — неразрывные узы брака. Ты бы все равно встал под венцы и сделал меня своей супругой.

— Во всех смыслах этого слова, моя милая, — хищно улыбнулся он ей, медленно поднимаясь с кресла. — Видишь, как непредсказуема и переменчива порой судьба.

Перед Лизой вновь был тот самый Александр, которого ей описывал кукловод, о котором шептались сплетники украдкой, вспоминая его прошлое. Темные глаза сущего дьявола, бездушного и неумолимого.

«Terrible home, — с горечью думала Лиза перед сном. — Ужасный, жестокий» А потом, уже засыпая, вдруг увидела белое полотно дороги, раненую лошадь и мужскую руку, что ласково гладила морду животного, пытаясь успокоить…

Лизе снова приснилось снежное поле, по которому она брела, проваливаясь в снег выше колена. Мокрые юбки тянули вниз, мешали идти. Вороны с хриплым карканьем кружили над головой, чтобы наброситься на нее, когда она упадет без сил. И когда Лиза упала в снег, а карканье и хлопанье крыльев стало оглушающим, ее вдруг резко выдернули из сна, тронув за плечо:

— Просыпайтесь! Пора уже! Пора! — звал Лизу из сна голос Ирины, увлекая ее из кошмара в утро, полное яркого солнечного света. Но страх никуда не ушел, так и остался в груди, и прогнать его Лиза так не сумела. Все думала о поле и воронах, пока умывалась, пока Ирина облачала ее в платье и причесывала. Опомнилась на мгновение, только когда горничная вдруг надела ей капор и стала завязывать ленты.

— Что?.. Куда? — растерянно пролепетала Лиза, а Ирина вдруг резко опустила вуаль капора, закрывая обзор темной пеленой полупрозрачной ткани.

— Заждались уж вас… мы и так припозднились, — с легким укором произнесла она, и только тогда Лиза заметила, что платье на ней чернильно-черное, а перчатки из черного кружева.

Озадаченная, девушка послушно пошла за горничной, стараясь не смотреть на лица лакеев, вытягивающихся в струнку при ее появлении. Так же безучастно позволила себя подсадить в коляску с траурными лентами на ручках, запряженную лошадьми в темных попонах.

В церкви сильно пахло ладаном и горящим воском. Шепот людей в темных одеждах и траурных повязках на рукавах давил на нервы. И все эти люди расступались перед Лизой, словно море перед Моисеем, пропуская ее туда, где на высокой подставке стоял утопающий в цветах гроб. Одурманивающий цветочный аромат сильно ударил в нос. В глазах потемнело. Кто-то тут же подхватил ее под руку, сжимая пальцы в знак поддержки, и она с благодарностью прижалась к сильному телу, опираясь на подставленную руку.

— Потерпи еще немного, ma bien-aimée, — проговорил тихий мужской голос, и при звуке его Лизины ноги подкосились. Она в ужасе повернула голову и встретила знакомый взгляд светлых глаз.

— Он всегда был излишне самоуверен… его погубила гордыня…

Сказал ли это мужчина, застывший рядом, или ее внутренний голос? Лиза так и не поняла, пораженная догадкой, разрывающей ей в сердце в эту минуту. Словно пуля вошла в плоть, обжигая болью, от которой не было спасения…

Профиль, которым она всегда так любовалась, был недвижим и скован печатью смерти. Темные волосы так отчетливо выделялись на белизне подушки среди цветов. Длинные пальцы переплетены в том самом последнем жесте.

— Это сон! — хрипло прошептала Лиза, откидывая вуаль, чтобы лучше разглядеть покойника.

Нет, ошибки не было. В гробу лежал Александр, холодный, бледный, с заостренными чертами.

— Это всего лишь сон! Это неправда! — взлетел под купол церкви полустон-полуплач.

— Ваше сиятельство! — к Лизе со всех сторон потянулись руки, желая помочь. — Ваше сиятельство…

— Нет! Нет! Не называйте меня так… я не графиня… это неправда! Это не может быть правдой! — отбивалась Лиза от участливых рук, с силой вырывая локоть из цепких мужских пальцев, не желая даже стоять рядом с ним. И тут же дернула ленты капора, чтобы скинуть с себя траурные одежды, сорвать темную вуаль вдовства. А потом передумала, в два шага оказавшись у самого гроба и простирая руки к тому, кто в нем лежал.

— Это всего лишь сон…

— Уведите ее отсюда, — откуда-то издалека донесся до нее властный мужской голос. — Гибель Александра Николаевича такой удар для графини… Бедняжка!

— Открой глаза, — тем временем просила она, гладя холодное лицо — по лбу, по носу и скулам, по рту, который так страстно целовал ее когда-то. — Открой глаза, прошу тебя… открой глаза… это все неправда… этого не может быть… я не могла… не могла…

А когда в ее плечи вцепились чьи-то руки, силой отрывая от гроба, в котором лежала только пустая оболочка того, кто владел ее сердцем, кто был всей ее жизнью, Лиза отчаянно закричала. Словно рыданием своим могла пробудить его от вечного сна.

— Александр! Александр! — А когда толпа стала смыкаться перед ней, закрывая его от ее взгляда, позвала так, как не осмеливалась ранее, — всей душой и сердцем. — Саша! Саша!

— Я здесь! Здесь! — крикнул Александр. — Открой глаза! Это сон… это всего лишь сон!

И Лиза словно вынырнула на поверхность из глубины казавшегося явью кошмара. Реальность с ее темнотой, нарушаемой лишь тусклым светом догорающего камина, вторглась в сознание вместе с крепостью мускулов под ее пальцами и резким звуком мужского голоса.

— Это сон! Это всего лишь сон! — Александр еще крепче стиснул хрупкие плечи через тонкую ткань ночной сорочки, испугавшись того безумия, что плескалось в глазах его невесты.

Лиза резко прижалась к нему всем телом. Это действительно был он! Она скользнула ладонью в распахнувшийся ворот рубахи. Кожа Александра была так горяча под ее пальцами, а сердце билось так сильно и размеренно.

— Саша, — шепнула она еле слышно. И повторила еще раз, наслаждаясь тем, как звучит в ночной тишине его имя: — Саша…

Именно тогда, в те самые минуты, Лиза вдруг отчетливо поняла, что ее сердце разобьется в тот же миг, если сердце этого мужчины, что сейчас так настойчиво отбивало ритм под ее ладонью, остановится.

Она не отстранилась, когда он склонился над ней. Могла бы, ведь видела, что его движения стали нарочито медленными, словно позволяли ей сделать выбор. Но смело подставила губы для поцелуя, с готовностью уступая его напору. Потому что нигде и никогда не ощущала она себя такой счастливой, как в его руках…

— Скажи еще раз, — жарко прошептал Александр прямо в губы.

Душа Лизы встрепенулась и запела от счастья, глаза радостно засияли. Она без лишних слов подчинилась его приказу и прошептала певуче, сама упиваясь каждым звуком:

— Саша… Саша… Сашенька…

Пусть он опомнится спустя некоторое время и грубовато отстранит ее, поправив ворот сорочки, едва не соскользнувший с ее плеча. Пусть эти мгновения нежности, перешедшей постепенно в огненную страсть, были так коротки. Но они были. И он был рядом с ней, прежде чем ушел, пожелав ей спокойной ночи. Такой горячий, такой настойчивый. Такой живой…

Очнувшись от воспоминаний о минувшей ночи, Лиза в последний раз взглянула на себя в зеркало, перед тем как выйти из комнаты и спуститься к завтраку под руку с Александром. Сегодня была пятница. До венчания оставалось всего два дня. Но видит бог, этого времени вполне достаточно! Внимательно вглядываясь в свое отражение, она еще раз проверила, не выглядывает ли из рукава белый уголок свернутой записки. И не заметны ли на лице мысли, что сейчас скрываются в ее голове. Если Александр разгадает их, тогда… тогда все пропало.

Но опасалась Лиза напрасно. Когда она вышла в коридор, он, конечно, окинул ее внимательным взглядом, но лишь улыбнулся уголком рта и предложил руку, чтобы сопроводить в столовую. Краем глаза Лиза отметила, что лакея у дверей уже не было, и с трудом удержала вздох облегчения. Не иначе, само небо благоволит ей…

И действительно, на ее счастье, в этот день Софья Петровна решила покинуть свои покои и позавтракать с остальными домочадцами, как бывало прежде. За столом Лиза боялась даже лишний раз взглянуть на мадам. И только при прощании после трапезы склонилась к ней и быстро сунула в ее ладонь клочок бумаги, на котором еще ночью написала всего пару строк. Софья Петровна тут же спрятала записку в краях своей шали.

Яркое весеннее солнце с каждым днем припекало все сильнее. Потому после завтрака было решено отправиться на прогулку в парк. Пульхерия Александровна тут же отстала, сказав, что лучше посидит на скамье у фонтана. И будущие супруги уже без пригляда зашагали по парку, наслаждаясь солнечной погодой и свежей зеленью листвы на деревьях. Шли и молчали, не глядя друг на друга. Но и в этой тишине Лизе вдруг почудилось прежнее настроение, что было меж ними, его легкость и нежность. Правда, в конце прогулки очарование развеялось, когда на крыльце дома Александр вдруг спросил ее, не выпуская ладони из своей крепкой руки:

— Нынче пятница. Смею надеяться, что ты вняла моему совету и хорошо все обдумала касательно венчания?

— Покамест решения нет, — слукавила Лиза, старательно пряча от его взгляда свои истинные мысли. — Но к вечеру… к вечеру я определенно дам вам ответ.

— Отчего же не теперь? — настаивал он. Словно ему было важно знать, по своей ли воле пойдет она в церковь, что виднелась крестом на куполе среди вершин парковых деревьев.

— Оттого что не желаю покамест думать обо всем, — игриво ответила Лиза, чем вызвала его улыбку. — Мигрень тут же начинается…

Как накликала! После прогулки у нее и вправду разыгралась головная боль. От долгих ли размышлений или оттого, что горько расплакалась, вернувшись в свои покои. Тепло его руки. Его улыбка. И тихий нежный голос из той прежней жизни: «…будем сидеть вместе, как старички, у огня…»

Нет, не будет. Ничего этого не будет — ни старичков, в которых они когда-нибудь превратятся, но не на глазах друг у друга, ни тихих вечеров за чаем у камина…

Так тепло и уютно было под одеялом, куда Лиза забралась сразу же по возвращении из парка. Так спокойно… К обеду она так и не вышла. Но волей-неволей ей пришлось покинуть свое укрытие, когда в комнату вползли вечерние сумерки, принося на своих крыльях длинные тени. Время пришло…

— Приготовь мне флакон с каплями, тот, что из стекла изумрудного. Зубы что-то разнылись… На ночь капель выпью. Глядишь, утихнет боль. И кошмары мучить не будут.

Ирина молча нашла среди прочих склянок нужную и без лишних вопросов поставила возле графина с водой. Она вообще почти не разговаривала с Лизой все эти дни. Словно и не было меж ними тех сердечных дружеских отношений — только необходимые в услужении вопросы и полагавшиеся по статусу подобострастные ответы.

Раньше бы именно Ирина помогла Лизе с облачением в наряд из кружева и тонкого полотна, подготовленный специально для первой брачной ночи, сопровождая процесс облачения многозначительными взглядами и подбадривающими улыбками. А сейчас Лиза осталась одна. Сама разыскала и сорочку на широких бретелях, и капот. Но надевать не стала, испугалась своей затеи и того, как этот открытый призыв может истолковать Дмитриевский. Нет, когда он придет, она будет в своей обычной сорочке для сна, скромной, как и полагается девице. И Александр ничего не заподозрит, когда она подаст ему бокал вина, который он, по обыкновению, выпивал в ее спальне по вечерам.

Но при выходе из гардеробной взгляд Лизы помимо воли упал на подвенечное платье, висевшее на вешале, и руки сами потянулись к нему. Захотелось в последний раз примерить этот образчик портновского искусства — символ ее не сложившегося, но такого возможного счастья…

Застегнуть на спине десятки крючков девушка не смогла, оттого и кружилась перед зеркалом, придерживая рукой корсаж. Она то любовалась своим отражением и широко улыбалась, то кривила губы, пытаясь сдержать слезы, когда в голову снова приходила мысль о том, что ждет ее впереди. И поглощенная своими мыслями, едва не пропустила тот момент, когда дверь между покоями отворилась. Обернулась в испуге только тогда, когда в зеркале отразился мужской силуэт.

— Что ты здесь делаешь? — удивленно спросила Лиза. А потом добавила, понимая абсурдность своего вопроса: — Отчего так рано нынче? Я не ждала сейчас…

— Вижу, — голос Александра прозвучал так мягко, что бедное сердечко Лизы радостно встрепенулось. Он с улыбкой протянул ладонь и ласково провел по ее распущенным локонам, по плечу, чуть скрытому тканью платья, по пышному рукаву.

— Это плохая примета — видеть невесту в венчальном платье перед обрядом, — тихо произнесла Лиза, пытаясь скинуть с себя путы его очарования.

И он снова улыбнулся в ответ, и снова открыто, без следа злой иронии.

— Ты не в полном облачении. И потом, я не суеверен, — Александр помолчал некоторое время, глядя в ее смущенное лицо, а потом так же мягко спросил: — Смею ли я надеяться, что эта примерка станет ответом на мой вопрос? Ты решилась?..

В глубине его глаз Лиза видела, что, несмотря на мягкость голоса, он сейчас сродни зверю перед прыжком, что по-прежнему разум его не замутнен чувствами. Ей нужно было что-то, что оправдало бы ее скорое отступление, и именно поэтому она с некоторой опаской проговорила:

— При одном условии. Мой брат. Мое полное и безоговорочное согласие при условии, что ты поможешь вернуть брата.

Его руки тут же упали, а сам Александр отступил от нее на пару шагов, чуть прищурив глаза, и с легкой усмешкой произнес:

— D’accord. Нельзя сказать, что я удивлен… ведь у всего есть своя цена. У всего в этом мире. Признаться, я и сам был готов торговать этой картой, но ты меня опередила… Что ж…

Когда он отвернулся, Лизе вдруг показалось, что в комнате повеяло холодом, скользнувшим по ее неприкрытым плечам. Захотелось отказаться от безумного плана, что пришел ей в голову позапрошлой ночью и оброс деталями после кошмара, лишь укрепившего ее решимость. На какой-то короткий миг в Лизе что-то дрогнуло. А потом Александр обернулся к ней от столика, где стоял графин с вином, и протянул ей тот самый бокал, который она заблаговременно наполнила.

— A la notre entente![249] — провозгласил он, протягивая ей бокал.

Лиза удивленно изогнула бровь и, приблизившись к нему, покорно приняла вино из его рук. Медленно выпила до дна, насмешливо глядя в его глаза, а потом кокетливо облизнула губы, чувствуя, как хмель резко ударил в голову. Ведь с самого завтрака ни крошки во рту не было…

— Мне вдруг подумалось, что я не готов лишиться головы, как Олоферн, — проговорил Александр, когда она, по-прежнему насмешливо изгибая бровь, поставила бокал на столик.

Лиза не знала, кто такой Олоферн, потому даже не обратила внимания на эти слова. Только смотрела на него, не отрываясь, совсем позабыв придерживать корсаж платья: на его глаза, опушенные длинными ресницами, на прямой нос и красивый изгиб губ, на твердую линию шеи в вороте рубахи. Смотрела и чувствовала, как в ней поднимается горячая волна любви к этому мужчине, смешанная с горечью при мысли о том, что никогда не случится.

Словно сама собой ее ладонь коснулась его лица, когда Александр наливал себе вино во второй бокал. Даже его удивленный взгляд не остановил этот неожиданный порыв. Коснулась сперва совсем несмело, лишь кончиками пальцев скользнув по скулам, чуть колючим от наметившейся щетины. А потом Лиза обеими ладонями обхватила его лицо, наклоняя к себе.

То ли от удивления ее смелостью, то ли намеренно, Александр склонился к ней, принимая ее робкий поцелуй, легкое касание губами его рта. А у Лизы не было никаких мыслей в голове, кроме одной — раствориться в нем, почувствовав хотя бы на короткое мгновение его тепло. И он дал ей то, чего она так жаждала. Обхватил ее руками, крепко прижимая к своему телу, буквально впечатывая ее в себя. Стал целовать жадно и горячо. И Лиза отвечала ему со всей страстью, которую в будущем ей уже никогда не суждено ему подарить, упиваясь этими последними мгновениями в его руках.

Она пропустила момент, когда с ее плеч на ковер белым облаком соскользнуло платье. Когда кровать приняла их в свои объятия, словно проводя границы между прошлым и будущим и этим сладостным настоящим. Когда под ее руками уже была не тонкая ткань рубашки, а обжигающе горячая кожа и твердые мускулы.

Лиза таяла в руках Александра, растворяясь в нем, цепляясь за него, как за последнее свое спасение, пытаясь забыться в его страстных ласках. Где-то в уголке сознания тонким огоньком еще горела мысль, что это все в последний раз и вовсе не по любви, а только «по велению похоти», как когда-то сказал Александр. Но этот огонек был погашен шквалом чувств и невероятных ощущений, которые Лиза испытывала в его объятиях.

В те мгновения он принадлежал ей. А она принадлежала ему, отдавая последнее, что могла ему оставить — свою бесконечную любовь. «Я хочу быть с ним… только с ним… всегда…»

И стало совсем неважно, что вовсе не взаимное чувство движет Александром, толкая его под венец. Ведь сейчас он так смотрит на нее, проникая не только в ее тело, но и в душу. Все глубже и глубже. И ей никогда уже не избавиться от его плена. Да и желает ли она того?

— Ma Elise, — ласково шептал Александр, держа ее после в колыбели своих рук и медленно целуя ее глаза. — Ma Elise…

И Лиза почти провалилась в сон под эти нежные ласки и тихий шепот, совсем позабыв обо всем, что было сделано или решено в последние дни. Ей было так хорошо сейчас — в кольце его рук, под его губами…

Очнулась она от дремы только тогда, когда Александр вдруг покинул ее в кровати и прошлепал босыми ногами к камину, где подбросил дров в огонь. Облокотившись на локоть и краснея от собственного смелого взгляда, Лиза залюбовалась его крепкой обнаженной фигурой, по-прежнему погруженная в некий транс от того, что произошло между ними, будто окутанная легкой дымкой.

А спустя миг эта дымка развеялась, когда Александр, улыбнувшись ей, подошел к столику, взял со стола бокал с вином и залпом опрокинул в себя. Потом он быстро вернулся к кровати и скользнул под одеяло, пытаясь поймать вдруг метнувшуюся от него Лизу.

— Что случилось? Ты недовольна… тем, что было? — он попытался удержать ее за плечо, но она ловко вывернулась и села чуть в стороне от него, закутавшись в одеяло. — Так остался всего один день… и одна ночь — и ты станешь моей женой. Я не вижу ничего зазорного или порочащего тебя… Или… или ты сожалеешь? Вспомнила о чем-то?

Лизе хотела сказать, что он ошибается, что все не так. Но она боялась, что как только откроет рот, с губ сорвутся слова признания и раскаяния в том, что она натворила. А это было бы ошибкой. Как стал ошибкой ее порыв снова коснуться его… быть с ним… почувствовать себя желанной и хоть на миг, но любимой… Поэтому девушка отвернулась и стала смотреть на пылающий в камине огонь, чувствуя, как снова покрывается ледяной коркой ее душа.

Александр еще раз попытался вернуть ее к себе под бок, но безрезультатно — Лиза упрямо выдернула руку из его пальцев, а он, опасаясь причинить ей боль, настаивать не стал. Так и остались: он лежал, закинув руку за голову, и нахмуренно смотрел на слезы, вдруг покатившиеся по ее лицу, а она сидела и напряженно следила за игрой огня, мысленно отсчитывая минуты.

На тринадцатой Лизе пришлось прерваться. Его пальцы вдруг вцепились ей в волосы, заставляя обернуться, и, похолодев, она подчинилась этому безмолвному приказу. Александр полулежал на боку, дотянувшись до нее из последних сил. Его лицо исказилось яростью, а глаза буквально прожигали насквозь.

— Ты!.. Ты!.. Чем ты опоила меня? — прошептал он зло, и Лиза прикрыла глаза, прячась от его колючего взгляда, в котором больше не было и отблеска недавней нежности.

Глава 28

И отчего она решила, что Александр будет полностью обездвижен под действием дурмана? Лиза в ужасе замерла, понимая, что вся ее затея с каплями оказалась на грани срыва. И испытала невероятное облегчение, когда спустя несколько мгновений он вдруг чертыхнулся и тяжело повалился на кровать. Тогда она резко выдернула пряди волос из его пальцев. Слезы чуть не брызнули из глаз, но ни жестом, ни взглядом Лиза не выдала своей боли — ни физической, ни душевной, что острыми когтями вцепилась в сердце.

— Настанет день, и ты поймешь меня, — глухо проговорила она, глядя на беспомощно лежавшего перед ней мужчину.

Карты были вскрыты. Finita la comedia …

— Нет! — отчаянно замотал головой Александр, словно пытаясь стряхнуть дурман, круживший ему голову. — Нет!

Лиза вновь чуть не пропустила момент, когда он совсем внезапно, по-кошачьи, дернулся в ее сторону, намереваясь ухватить за плечи. В последний момент она все же успела отпрянуть назад. При этом запуталась в одеяле и неуклюже повалилась на бок, отчего едва не пропустила еще одну молниеносную атаку — Александр снова рванулся к ней, потянувшись через всю кровать.

Отчего он такой проворный? В груди Лизы вспыхнул огонек страха при виде бешеной ярости, горящей в его глазах. Неужели она ошиблась с дозой? Нет! Не может быть! Она точно запомнила количество бокалов вина, поместившихся в графин, и внимательно отсчитала капли, держа в памяти все наставления кукловода. Неужели недостаточно? Ведь она так тщательно рассчитывала все, боясь ошибиться. Ошибка могла стоить Александру жизни, а потому Лиза после долгих раздумий все-таки уменьшила дозу. Недоставало всего нескольких капель, но, видимо, именно из-за них ее тщательно выверенный план сейчас потерпит крах…

Пытаясь уклониться от Александра, Лиза резко отшатнулась и, потеряв равновесие, сползла с кровати на пол. Одеяло смягчило падение, но по-прежнему сковывало ее движения, и она со страхом ждала, когда ее вот-вот схватят сильные руки Александра. Он же только торжествующе расхохотался. Его зловещий смех вселил в нее такой страх, что она так и осталась лежать на ковре, будто парализованная.

Но проходила минута, другая… Никто так и не склонился к ней, никто не схватил за плечи, готовый обвинять и карать.

Растерянная этим промедлением, Лиза приподнялась с ковра и удивленно уставилась на Александра. Он сидел в постели, вытянув руки вперед, и напряженно вглядывался в противоположную стену. Когда Лиза, набравшись смелости, все же поднялась на ноги, он обернулся на шелест одеяла, но только беспомощно взмахнул рукой. Движения его были замедленными, а взгляд — странно сосредоточенным. И смотрел Александр не на Лизу, а куда-то вправо.

Она переступила с ноги на ногу, и он снова попытался поймать воздух рукой. Лиза осторожно приблизилась. Глаза Александра были совсем черными, лицо же разрумянилось, будто от жара. Он наклонил голову, напряженно вглядываясь куда-то поверх ее плеча, а потом провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть пелену, которая с каждым мгновением окутывала его все плотнее. При этом он все-таки не удержался и упал в подушки, безуспешно хватаясь за воздух, как за опору.

— Где ты? Где ты истинная? Перед глазами с десяток… ворохом крутит, — тихо пробормотал Александр.

Лиза с трудом подавила внезапный порыв броситься к нему. Захотелось обнять его, прижать голову к своей груди и никогда не отпускать. Но разум тут же напомнил ей о прежней беспечности: когда, думая, что он уже одурманен, она едва не поплатилась за это.

— Где ты? — спросил он уже требовательнее, пусть и по-прежнему тихо.

И Лиза все-таки ответила, робко присев на кровать в его ногах:

— Я здесь…

Александр попытался приподняться на руках, но уже ослабевшие, они не держали его, и он снова откинулся на подушки. Девушка видела, как он из последних сил борется с дурманом и слабостью, сколько усилий прилагает, напрягая так и бугрившиеся под кожей мышцы… Она понимала, насколько плохо и больно ему сейчас. Ему, привыкшему держать все под контролем, всегда быть выше на голову при любых обстоятельствах… Она не желала такого, видит бог! Она думала, он просто уснет, так и не осознав, что сон вызван действием яда. И видеть его муки сейчас… Сердце рвалось на части, и даже слезы, струившиеся по ее лицу, не приносили ни капли облегчения.

— Что ты подлила мне? Когда? — голос Александра звучал глухо, срывался после каждого слова, будто ему было больно говорить. Пальцы все еще слабо цеплялись за ткань подушки, в попытках удержаться в этом мире и не упасть в объятия пугающей пустоты сна.

Что могла ответить Лиза? Да и зачем? Дело было сделано. Она заранее придумала, как одурманит его, вспомнив вдруг о флаконе с каплями. Угадала, что Ирина не утаит странную просьбу барышни подать капель с беленой, и потому заранее приготовила бокал у графина. Да, Лиза сумела предугадать все его последующие шаги. Но предвидеть ту боль, что все больше разрасталась сейчас в ее груди, она не могла.

Через несколько минут Александр затих, уткнувшись лицом в подушки. Мышцы его спины и рук расслабились, подсказывая Лизе, что он погрузился в глубокий сон. Только тогда она подползла от края кровати поближе к нему. Чтобы коснуться его… в последний раз. Крепко прижаться к его широкой спине, обнять его, с трудом обхватив руками.

Лиза никогда прежде не видела Александра спящим. Лицо его расслабилось, и появившееся на нем такое юное безмятежное выражение заворожило девушку. Рука ее сама потянулась откинуть со лба непокорную прядь волос, чтобы после губы поцелуем могли коснуться горячей кожи. И буквально тут же отпрянула, когда Александр медленно открыл глаза и хрипло прошептал:

— Юдифь… по нраву… тебе… моя голова? Возьми ее…

Его глаза, зрачки в которых практически заслонили радужную оболочку, казались дьявольски черными. И несмотря на то, что он был полностью парализован действием яда, проникшего в кровь, один лишь его взгляд полностью поработил Лизу. Она не могла ни пошевелиться, ни даже мотнуть головой, отрицая жестокое предположение, будто камнем упавшее в тишине спальни. Александр все смотрел и смотрел на нее, а потом его губы разомкнулись в последний раз, прошептав отрывисто:

— И ты — Иуда!.. Иуда в женском обличье!..

При этих словах Лиза не смогла сдержать слез. Поначалу заплакала совсем тихо, а после зарыдала в голос. Но Александр уже не слышал ее — темнота окончательно затуманила его сознание.

Так и лежали рядом на постели: он спал, погруженный в наркотический дурман, а Лиза, уткнувшись ему в плечо, все плакала и плакала не в силах остановиться. Сон смягчил его черты, запах и тепло его кожи сводили с ума. В эти минуты Лиза так остро ощутила, от чего ей приходится отказываться, покидая Александра, оставляя свое сердце в этой комнате… в этой постели… в его руках…

Спустя время разум все-таки возобладал над чувствами и приказал действовать. С огромным трудом Лиза заставила себя слезть с кровати и уйти в гардеробную, где уже было приготовлено дорожное платье. Почти весь старый гардероб и многочисленные новые наряды, которые доставили в Заозерное вместе с венчальным, она оставляла здесь. Из новых платьев брала с собой только вдовье чернильно-черного цвета. Шляпку к нему Лиза бережно уложила в картонку. Рядом с картонкой стояла небольшая коробка, в которую был спрятан весь Лизин нехитрый багаж. После недолгих раздумий девушка бросила туда и книгу Карамзина. Пусть роман о ее несчастной тезке всегда напоминает ей о том, что случилось однажды в ее судьбе. Хотя… разве сможет она забыть об этом?

Застегнув на груди пуговки темно-серого платья с кружевной отделкой, Лиза подхватила багаж и быстро прошла в спальню. Она намеревалась как можно скорее покинуть комнату, но сумела сделать лишь несколько шагов. Случайный взгляд на темноволосую голову, что так отчетливо выделялась на белоснежных подушках, и к горлу снова подкатил комок, мешая вздохнуть.

«Задержусь лишь на минуту», — убеждала себя Лиза, когда бросив коробку и шляпку на пол, приблизилась к спящему Александру. На миг испугавшись неподвижности позы, зеркальцем проверила его дыхание, а после опустилась на пол возле постели и сидела так, словно в оцепенении, сжимая пальцы его безвольной руки.

Как заставить себя уйти? Никогда еще Лиза не испытывала таких мук. Как можно покинуть его? Все равно, что оторвать часть себя. Как ей жить без него? Как сможет она дышать без него? Ведь даже сейчас при каждом шаге в сторону двери в груди перехватывало так, что она задыхалась.

Лиза понимала, что он никогда не простит. Ни один довод не смягчит ее вины перед ним, а печать Иуды еще долго будет жечь ее душу каленым железом. Но пути назад уже нет, как нет и места возле него. Все кончено…

Когда все же перешагнула порог покоев и вышла в темный коридор, еще долго стояла возле дверей, сжимая ручку. И шальная мысль крутилась в голове — вернуться в спальню, лечь подле Александра и принять любую кару, что ей уготована. Лишь бы провести еще несколько часов рядом с ним.

А потом, поборов искушение, круто развернулась от дверей, сделала сперва один шаг, потом второй… третий… Все быстрее и быстрее. К счастью, по пути к покоям Софьи Петровны Лизе не встретилось ни души. Условный тихий стук, и девушка проскользнула в спальню, где ее уже с нетерпением ожидала мадам.

— O, mein Gott! — воскликнула Софья Петровна, не веря своим глазам. До последней минуты она сомневалась, что Лизе хватит решимости осуществить задуманное. Но все же повиновалась просьбе, изложенной в записке, и тоже подготовилась к отъезду.

— У нас мало времени, — быстро проговорила Лиза, взглядом умоляя не задавать никаких вопросов.

Увидев блестящие от невыплаканных слез глаза и дрожащие губы, Софья Петровна промолчала. Только рукой указала на несессер в ответ на вопрос, где хранятся ножнички для рукоделия.

Также в тишине трудились они над тугими повязками на ноге мадам, высвобождая ту из навязанных ей обстоятельствами оков. Когда упало полотно и дощечки, Софья Петровна не удержалась и со вздохом облегчения буквально спрыгнула с постели. Осторожно прошлась по комнате, впервые за долгие месяцы с наслаждением чувствуя обе ноги.

— Nun endlich![250] — воскликнула она торжествующе и пошевелила пальцами, чувствуя, как с легким покалыванием по жилам все быстрее бежит кровь. А потом, посерьезнев, повернулась к устало наблюдающей за ней Лизе:

— Знать, кончено? Все кончено? Куда мы теперь?

— До ближайшей станции покамест. Но надобно торопиться…

Хоть и жаль было Софье Петровне бросать почти весь свой гардероб в имении, ни словом она не обмолвилась о том, надеясь, что их тайный сообщник сумеет впоследствии вызволить вещи из Заозерного. Лишь надежно спрятала на груди плотный сверток, в котором с недавних пор хранилось все ее богатство, и вслед за Лизой, не оглядываясь, покинула ставшие уже такими привычными покои.

Бесшумно миновали они храпящего в швейцарской лакея и вышли из дома. И теперь, удаляясь пешком от темного спящего особняка, Софья Петровна все еще питала надежды, что их бегство целиком и полностью подготовлено зачинателем всей авантюры.

— Где же экипаж? Далеко ли? — теряя терпение, спросила она, когда в который раз споткнулась в темноте о какую-то кочку по пути через парк.

— Экипаж? Поглядим еще, будет ли он, — рассеянно ответила Лиза, и в голове Софьи Петровны мгновенно заметались тревожные мысли.

— Как это?! Полагаете, он… — она с особым ударением произнесла последнее слово, — …бросил нас на произвол судьбы при нынешних обстоятельствах?

— По правде сказать, он даже не осведомлен о том, что произошло в последние дни, — призналась Лиза, перехватив тяжелую коробку другой рукой. — Так что отныне мы сами по себе. А что такое? Вам в тягость идти? Ваша нога?.. Выдержите ли вы путь до дома отца Феодора?

— Отца Феодора? — изумилась Софья Петровна. Неужто и иерей замешан во всем? Возможно ли? Но более вопросов она не задавала, решив не тратить силы на разговоры. С непривычки идти пешком и так было крайне тяжело.

Невысокий бревенчатый дом отца Феодора, стоявший неподалеку от церкви, был темен. Только собака, почуяв приближение посторонних, залилась неистовым лаем, чем до полусмерти перепугала Софью Петровну, которая всю дорогу ждала появления сторожевых псов из имения. Но, слава господу, караульные с собаками, судя по всему, были на обходе другой стороны парка. А эту псину, так и рвущуюся с цепи, быстро утихомирил высунувшийся из двери церковный сторож. Он уже привык к неожиданным появлениям посреди ночи, потому не выказал и тени удивления. Молча провел женщин в небольшую переднюю и отправился будить отца Феодора.

— Что я вижу? — были первые слова священника, появившегося на пороге спустя несколько минут. — Вы, барышня? И вы, мадам? Среди ночи? Что стряслось?

— Помогите мне, отец Феодор, — Лиза тут же опустилась перед ним на колени и, схватив его руку, порывисто прижала к губам. — Помогите, как некогда обещались после исповеди…

— Вы решились, — то ли с грустью, то ли с облегчением произнес он, несколько смущенный ее порывом, помогая девушке подняться на ноги. — Вы открылись ему.

Лиза посмотрела в его благородное, полное искреннего участия лицо, и ей вновь захотелось разрыдаться.

— И да, и нет… но итог един — его сиятельство все ведает. И теперь… теперь мне нет места здесь.

Отец Феодор нахмурился. Неужто Дмитриевский выгнал этих несчастных женщин, вынужденно поступившихся совестью и честью, посреди ночи? Без средств… на произвол судьбы.

Угадав его сомнения, Лиза поспешила развеять их. Нет, все не совсем так, она судорожно сжимала его ладони, словно в тех было ее спасение. Граф не выгонял их прочь из имения. Просто… просто они не могут здесь более оставаться и движимые страхом перед неминуемой расправой или передачей властям («что пусть и страшит менее, но блага не несет…»), решились на побег.

— Я молю вас, отче, помогите нам. Давеча вы обещались заступиться перед его сиятельством за нас. Нынче нам нужда в вашей помощи… Не оставьте нас. Нам никак не уйти без вашей поддержки.

— Но…

Отцу Феодору не удалось возразить. Лиза разразилась слезами, снова безвольно упав перед ним на колени. Захлебываясь рыданиями, она открыла отцу Феодору, всячески пытавшемуся ее успокоить, всю правду. Что игра велась не только с их стороны, что сам Дмитриевский, каким-то образом узнав все с самого начала, лишь подыгрывал им, а не шел на поводу. Что желает жениться он на ней только из мести, а также для того, чтобы принудить своего неизвестного противника к дуэли. И непременно доведет до смертоубийства. Потому что только кровь будет для него отмщением и никак иначе.

— Вы ведь не допустите этого? — Отец Феодор даже удивился тому свету надежды, каким вдруг вспыхнули ее глаза при этих словах. — Вы ведь удержите его?..

— Удержать Александра Николаевича? Едва ли это под силу смертному, — он мог бы обмануть ее, но не стал скрывать истину. — Только Господь способен вразумить его, и никто иной.

— Но вы… вы поможете нам, отче? — в отчаянии воскликнула Лиза, теперь окончательно убедившись, что поступила верно.

Отец Феодор все еще колебался, глядя в ее прелестное, залитое слезами лицо. Да, гнев Дмитриевского страшен, уж кто-кто, а он ведает это отменно еще по прежним дням в миру. И приход местный, в основном, зависел от графской милости, а не от пожертвований крестьян окрестных деревень или соседних бар. Но пренебречь своим долгом?.. Забыть о своем обещании? Отказать в помощи?

— Неужто вы оставите в беде это несчастное дитя? — заломила руки Софья Петровна, до сих пор молча наблюдавшая за тем, что творилось в комнате. И вторя плачу Лизы, разрыдалась, прижимая ко рту кружевной платок и причитая о «несчастных Божьих детях, оставленных Его милостью».

В ответ отец Феодор лишь коснулся губами холодного лба Лизы и вышел вон. Лиза и мадам Вдовина некоторое время сидели в растерянности, совершенно раздавленные неудачей, пока за окном не раздался скрип телеги и еле слышное конское ржание. Лиза бросилась к окну и увидела, как отец Феодор что-то втолковывает заспанному бородатому мужику в овчинной безрукавке. Тот только кряхтел в ответ, озабоченно хмуря кустистые брови и оглаживая свою черную бороду. В итоге после долгих уговоров он все же нехотя кивнул и ударил с отцом Феодором по рукам. Священник поспешил в дом.

— Вы поедете с Игнатом Пафнутьичем. Сам Господь послал его давеча сюда в кузню. Он не из местных, не крепости Дмитриевских. Хоть и страшится графского гнева, да все же согласился отвезти вас до станции. Далее ему не с руки. Правда, комфорта особого не обещаю, но хоть так…

Лиза так и засияла при этой вести, не обращая внимания на ворчание Софьи Петровны. Девушка была уже готова и пешком пуститься из Заозерного, видя, как начинает сереть небо, провожая весеннюю ночь на покой.

Пока Софья Петровна устраивалась в телеге, Лиза, смиренно склонив голову, опустилась на колени прямо на холодную землю у крыльца, где стоял отец Феодор.

— Благословите, отче, в дорогу… Боязно… нет света впереди… благословите…

— Благослови, Господи, рабу Твою Елисавету во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, — тихо, но твердо произнес отец Феодор. — Ступай с благословением Божьим, коли решила. Буду в молитвах поминать тебя.

И Лиза впервые за последние часы заплакала не от горя или боли. Странная легкость вдруг наполнила все ее тело. «К благу, все к благу», — твердила она мысленно, когда выехали из барского парка, когда проезжали через спящую еще деревню. Только однажды обернулась, желая в последний раз впитать в себя и надежно сохранить в памяти и зелень парковой листвы, что виднелась вдали, и зарево майского рассвета. И все те моменты, которые ей было суждено пережить здесь, начиная со встречи на зимней дороге и заканчивая нынешней ночью. Каждое мгновение воскрешала в деталях, подавляя горечь, тут же накатывавшую в душе. Чтобы запомнить. Чтобы помнить всегда, до последнего вздоха.

— Куда это мы? — встревожилась вдруг Софья Петровна, когда телега, тяжело переваливаясь на разбитой весенними дождями дороге, свернула с пути, ведущего к станции. В волнении женщина схватила руку сидящей подле Лизы, сжала ее и, склонившись к уху девушки, горячо зашептала: — Мне с первого же взгляда не понравился этот…. Этот… Ungeheuer![251] Вот увидите — завезет в лес и тогда… Смотрите, какие у него ручищи! Эдак придушит, как котят… О, meine Mädchen, что за напасти нам?! Как только он остановит, быстро спрыгивайте и бегите прочь! Нет-нет, не говорите ничего! Бегите тотчас же!

— Будьте покойны, Софья Петровна, этот человек ничего нам не сделает, — тронутая ее заботой и волнением с улыбкой заверила Лиза. — Это я попросила его свернуть. Прежде нам надобно кое-кому нанести визит.

— Кому же? — удивилась мадам Вдовина.

И удивление ее только возросло, когда Лиза назвала ей имя господина Журовского. Как объяснил девушке перед отъездом отец Феодор, доктора в конце недели можно было отыскать в одном из соседних сел, где местным землевладельцем-либералом была открыта больница для бедных. Софья Петровна дивилась не только причинам визита, но и тому, что этот заносчивый человечек в круглых очках лечил еще кого-то, кроме уездного барства. Ей почему-то казалось, что Журовский тот еще хитрец, коли был вовлечен в авантюру. Хотя… разве она сама по доброй воле стала ее участницей?

В этот ранний час село еще только просыпалось, когда неказистый экипаж беглянок въехал на его единственную улочку. Телега остановилась на другом конце села, у больницы. Лиза долго стучала в дверь, пока, наконец, ей не открыла заспанная ключница, что ходила за больными, когда доктор был в отъезде, а также выполняла обязанности докторской прислуги. Ключница долгим хмурым взглядом осмотрела Лизу, стоявшую на пороге, но все же посторонилась и пустила ее в дом.

— Господин дохтур ночью воротились с трудного случаю. Почивать изволят. Что за напасть такая? Рожать кому, что ль, приспичило? — ворчала она, кутаясь в старую шаль.

Лиза даже заробела от ее взгляда, полного укоризны и злой усмешки. Но тут в разговор вступила Софья Петровна, без приглашения зашедшая в дом вслед за своей юной спутницей. Смерив нахальную бабу ледяным взглядом, она потребовала, чтобы та немедленно позвала доктора, а также показала, где им его подождать.

— И поторопитесь, милочка, будьте любезны, — напутствовала Софья Петровна пренебрежительным тоном, от которого ключница вмиг сделалась подобострастной и предупредительной. Кланяясь, провела посетительниц в комнаты доктора на втором этаже, где оставила их ждать в узкой проходной гостиной.

Туда и вышел вскоре господин Журовский, спешно натягивая сюртук прямо на рубашку, без жилета. Увидев дам, он смутился своему неприбранному виду, но в ту же минуту на его лице отразился испуг.

— Вы, mademoiselle… что вы здесь делаете? — дрожащими руками Журовский стянул с носа очки и стал суетливо протирать их платком. Несмотря на столь явное волнение, он все же смог задать вопрос, что жег его сомнениями уже несколько дней: — Все открылось, не так ли?

— Открылось, — подтвердила Лиза. — Но у вас нет причин для тревоги. Его сиятельство не знает о вашей роли. Мы бежали из имения, как только подвернулась к тому возможность. И сейчас направляемся на станцию. Вам нет нужды опасаться…

— Неужто? — с иронией усомнился доктор, указывая дужкой очков в сторону Софьи Петровны. — Стоит графу только подумать, как побег стал возможен при переломе…

— Я не открыла ему ровным счетом ничего касательно вашего участия в этой истории. И думаю, что вы сумеете увести от себя подозрения его сиятельства, — отрезала Лиза. — Я не располагаю временем, чтобы обсуждать этот вопрос. Отныне у каждого из нас своя дорога. Авантюра обратилась в прах. Теперь мы все ничем более не связаны, кроме как коротким знакомством. И пользуясь правом этого знакомства, я вас прошу… прошу немедля… тотчас же выехать в Заозерное!

С тихим стуком Лиза поставила стеклянный флакон на столик, виновато опустив глаза. Журовский, каким-то удивительным образом сразу догадавшись обо всем, схватил флакон, откупорил и аккуратно понюхал.

— Hyoscýamus![252] О Господи! О Господи! — его пальцы буквально ходили ходуном, когда он затыкал пробкой флакон. — Вы… вы убили его? Вот почему вы здесь! Иначе он бы никогда… ни за что не позволил уйти… никому не позволил бы…

— Нет! Я не убивала его. Даже мыслей не было, господь с вами! — возразила смертельно побледневшая Лиза. — Только несколько капель… чтобы он уснул…

— Сколько? — резким тоном перебил ее Журовский.

Хладнокровие быстро вернулось к нему, и он уже звонил, чтобы как можно быстрее подавали коляску и его саквояж. Потом доктор заставил Лизу в мельчайших подробностях рассказать о том, сколько капель она налила в графин и сколько бокалов отравы выпил граф.

— А теперь позвольте откланяться, mesdames. Надеюсь, вы простите мне спешный отъезд.

Журовский уже направлялся к дверям, приняв из рук ключницы саквояж и плащ, когда Лиза вдруг удержала его за рукав.

— Господин Журовский, скажите мне… скажите, прошу вас, все обойдется без последствий для его здравия?

— Это отрава, mademoiselle, — честно ответил доктор, решивший не увиливать и не смягчать свой ответ. — Яд, как и многие нынешние лекарства. Все зависит от дозировки. Hyoscýamus может привести к полному параличу и остановке дыхания, и тогда даже самый искусный медик не в состоянии будет помочь графу. Я верю вам, когда вы говорите, что доза была ничтожной. Верю, потому что сам хочу в это верить. Скажите мне, у его сиятельства были судороги перед погружением в сон?

И получив отрицательный ответ, он с явным облегчением вздохнул — впервые с тех пор как распознал настойку белены во флаконе из зеленого стекла.

— Но даже при благополучном исходе, mademoiselle, я не уверен, что его сиятельство будет поминать вас добрым словом, когда отойдет от дурмана, — не мог не заметить Журовский, по-прежнему шокированный тем, что узнал. Всего на несколько капель больше, и в Заозерном свершилось бы смертоубийство. И что самое страшное — при его, Журовского, пособничестве! Осознание этого потрясло доктора до глубины души, ведь прежде он даже мысли не допускал о вероятности подобного исхода всей авантюры.

— Прошу еще раз простить меня, mesdames, мне надобно спешить. Действие Hyoscýamus обманчиво, и течение сна в любую минуту может перемениться, — Журовский хотел было откланяться, но вид бледного потрясенного лица барышни тронул его. Он вспомнил свои визиты в Заозерное, вспомнил, как эта девушка всегда смотрела на графа. И воспоминание о том, как светились при этом ее глаза, все же заставило доктора спросить напоследок:

— Быть может, mademoiselle желает передать что-нибудь его сиятельству, когда он будет в трезвом уме и памяти? Хотя бы на словах?

В ответ на его предложение Лиза лишь устало покачала головой. Ей нечего было передавать Александру. Все раскрылось, а об ином вспоминать не хотелось.

И снова неприятная тряска в телеге по разбитой дороге, от которой возникало неприятное чувство в желудке и кружилась голова. Теперь в душе у Лизы уже не было тягостного ощущения непоправимого, что не оставляло ее с того самого мига, как Александр закрыл глаза. Отступил страх, что она могла невольно убить его. Присутствие доктора возле постели одурманенного Дмитриевского привносило тонкий лучик света в тот мрак, что окружал ее сейчас плотной стеной.

Лизе казалось, что дорога до станции тянулась целую вечность. Наконец телега въехала на станционный двор. Лысоватый смотритель вышел взглянуть, кто же пожаловал к нему в таком странном экипаже, и тут же смекнул, что прибывшие дамочки остро нуждаются в лошадях. Цена, которую он заломил за коляску до Твери, заставила Софью Петровну побелеть от злости. Она до хрипоты спорила со смотрителем, благо на станции, кроме них и его семейства, никого в тот час не было. Лиза же безучастно сидела на продавленном диване в общей комнате. Она пребывала словно в полусне и никак не могла осознать, что все, что с ней происходит, правда. И этот жадный до денег смотритель, и этот спор, и маленькая душная комната станции с потемневшим от копоти потолком. Казалось, она сейчас откроет глаза и проснется в Заозерном, где ее ждут последние предсвадебные хлопоты, а уж назавтра — под венец… И от осознания того, что этого уже никогда не будет, навалилась такая тоска, что захотелось завыть в голос. А еще проснулось сильнейшее желание повернуть назад. И испугавшись этого внезапного чувства, Лиза резко вскочила с дивана и, подойдя к спорщикам, с силой хлопнула об стол парой ассигнаций.

— Подавайте лошадей, любезный, — сухим и повелительным тоном, который не раз слышала от Софьи Петровны, распорядилась она.

Смотритель быстро схватил деньги и, пятясь, вышел из комнаты, чтобы подготовить их экипаж.

— Откуда у вас деньги, meine Mädchen? — уже в пути поинтересовалась мадам Вдовина, до сих пор находившаяся под впечатлением от поведения Лизы на станции. — Не думаю, что вы располагаете большой суммой, посему не стоит поддаваться на шантаж таких жалких личностей. Он непременно бы уступил нам…

— Я не могла более ждать. Просто не могла, — отрешенно прошептала Лиза.

Софья Петровна хотела возразить, но не стала, заметив, как одна за другой по лицу ее юной спутницы потекли горячие слезы. Она прижала девушку к себе, позволяя выплакаться на своей груди. Софья Петровна как никто понимала, как тяжело было Лизе сейчас. Дважды обманутая в своих надеждах на счастливую долю. Преданная всеми.

Женщина вспоминала утренний разговор между доктором и Лизой и удивлялась, сколько решимости вдруг обнаружилось в этой хрупкой девочке, сколько смелости и, mein Gott, сколько глупого безрассудства. Даже у нее замирало сердце при мысли о том, что будет, когда Дмитриевский придет в себя после дурмана. Нет, надо как можно быстрее убираться из Тверской губернии и затеряться в одном из больших городов империи! А еще лучше, особенно Лизе, иметь надежного защитника от графского гнева!..

В первую же ночь в захудалой тверской гостинице, когда вновь, как когда-то прежде, лежали в одной постели, Софья Петровна постаралась аккуратно выведать, что Лиза собирается предпринять в будущем. Она прекрасно знала, что девушка совсем одна на этом свете, и помощи ей ждать неоткуда, средств на жизнь у нее самая малость, как и украшений, доставшихся от матери.

— Необходимо быть при мужчине, meine Mädchen. Женщина слишком слаба, чтобы со всем справляться самой, особенно принимая во внимание ваши нынешние обстоятельства. Не желаете ехать со мной, так дайте знать о себе вашему таинственному другу. Он любит вас. Я знаю, о чем говорю…

— Как я смогу жить с ним после всего? — горько прошептала Лиза. Свет от луны не падал ей на лицо, потому Софья Петровна никак не могла разгадать, что стоит за этим вопросом.

— Как все женщины живут. Забыть и простить. Или просто в притворстве.

— В притворстве… — задумчиво усмехнувшись, повторила Лиза. А потом гордо вздернула подбородок и возразила решительно: — Нет, довольно с меня притворства и лжи. Довольно быть пешкой в чужой игре. Отныне я никому не позволю играть моей судьбой.

Софья Петровна не стала тогда возражать, слыша, как дрожит голос девушки от еле сдерживаемых слез. Однако попыток убедить Лизу в безрассудстве жизни в одиночку, а тем паче — поисков брата, не оставила. Но когда юность слушала зрелость, а наивная решимость признавала правоту опыта прожитых лет? Так и Лиза замкнулась в своем упрямстве, и все слова мадам Вдовиной будто падали в пустоту.

Но необходимо было решать, что делать дальше, куда ехать, покидая губернию. Сердце Софьи Петровны разрывалось на части. Одна ее половина стремилась к сыну, радостно напоминая о ровных стопках ассигнаций, надежно спрятанных в свертке с бельем. Вторая же половина страдала из-за неопределенности в судьбе Лизы. Как можно было оставить ее в такой момент?

Софья Петровна до сих пор с трудом верила, что Лизе удалось так ловко обставить их побег, как и в то, что та обманом одурманила Дмитриевского. Девушка открылась ей в первую же ночь, а она только слушала безмолвно, пораженная тем, какой спектакль разыграла Лиза, никогда ранее не склонная к интригам. Даже Дмитриевского обвела вокруг пальца. Хотя… Софье Петровне казалось теперь, что только Лизе и под силу было такое сделать.

— Поедемте со мной, meine Lischen, — предложила женщина, потеряв всякую надежду убедить Лизу списаться с кукловодом. — Вы будете жить при нас с Вальдемаром как моя дочь.

— Благодарю вас, — Лиза в порыве признательности сжала ладони Софьи Петровны, но при этом упрямо покачала головой: — Я не желаю стеснять вас и вашего сына, зная о вашем положении. И потом, для меня в жизни теперь важно только одно — найти Николеньку. Лишь после я смогу подумать о собственной будущности. Простите, что отказываю вам. Быть может, позже я напишу к вам, ежели позволите.

Софья Петровна привлекла Лизу к себе и крепко обняла, пораженная ее глупым упрямством и недальновидностью. А потом в приступе неожиданной нежности стала гладить волосы девушки, обхватив ладонями ее голову и глядя в грустные голубые глаза.

«Нет, Lischen уже не дитя, ведь успела вкусить столько горечи предательства, коварства и интриг, успела познать силу подлинного чувства. Но и не женщина еще, увы, нет», — думала с легким оттенком грусти Софья Петровна.

— O, Lischen… Lischen! Разумеется, вы можете писать мне, meine Mädchen. Даже так — вы непременно должны мне писать, я настаиваю на том! Я тоже напишу вам. Куда и на чье имя слать почту? O, Lischen, почему вы такая упрямая? Хотя бы скажите, куда вы направитесь? Где будете поиски вести? Чтобы я не теряла вас…

Лиза посмотрела на нее долгим и внимательным взглядом, словно размышляя о чем-то, а потом произнесла:

— На рисунках Николеньки были строения, что он видел из окна своей комнаты или во время прогулки. И я думаю, что мне вполне по силам его отыскать. Я обойду все пансионы в городе, расспрошу всех учителей, и найду его!

— Unbesonnenheit![253] — в сердцах воскликнула Софья Петровна. — Это может занять месяцы! Годы! И все же… куда вы едете? Я должна знать, чтобы хотя бы в этом быть покойной.

— В Петербург, — ответила Лиза, уступая ее настойчивости. — Я поеду в Петербург.

Они проговорили тогда еще несколько часов, воскрешая в памяти наиболее приятные моменты из их совместного прошлого, как это часто делают перед расставанием. Даже порой смеялись, несмотря на горькую тоску, так и витавшую над их головами. И только однажды Лиза несмело спросила о том, о чем так болело ее сердце все последние дни:

— Как вы думаете, сможет он когда-нибудь простить меня и вспоминать обо мне без презрения? Если вообще будет вспоминать…

Но Софья Петровна молчала, потому что не знала, что ответить. Правду говорить не хотелось, чтобы не добавлять ударов истерзанному сердцу, а давать напрасную надежду женщина не видела смысла.

— Nur Gott weiß das, meine Lischen, — проговорила она все же после некоторого раздумья, чувствуя, что Лизе очень нужен ее ответ. И повторила по-русски: — Только господь знает.

Когда Лиза заснула, Софья Петровна еще долго лежала рядом и размышляла, вспоминая все, что приключилось с ними в Заозерном. Ей до боли хотелось найти ответ. Хотелось понять, что нужно сделать, чтобы в будущем на долю Лизы выпало как можно меньше страданий. И чтобы в душу ее, наконец, вошли покой и счастье.

Сон сморил женщину только под утро. Когда она открыла глаза, колокола на соседней церквушке уже звонили к обедне. Софья Петровна медленно приподнялась в постели, не сообразив сразу, где она находится и почему одна в комнате. А потом вскочила с кровати и стала спешно одеваться, путаясь в пуговицах и юбках. Ведь место у единственного стула возле двери, занятое прежде нехитрым багажом Лизы, теперь пустовало. А это могло означать только одно.

Хозяйка гостиницы, пожилая немка в чепце с множеством кружевных оборок, которая шла в общую столовую с самоваром в руках, лишь подтвердила подозрения Софьи Петровны.

— Die Frau hat am diesem Morgen verlassen. — Хозяйка аккуратно вытащила записку из кармана своего накрахмаленного передника. — Sie gab mir das Schreiben fur Sie, meine Dame.[254]

Послание было весьма кратким. Лиза писала, что не смеет более злоупотреблять добротой Софьи Петровны и задерживать ее в Твери. К тому же им обеим необходимо быстрее покинуть тверские земли, пока их не схватила местная полиция или люди Дмитриевского. Девушка напоминала, что Софью Петровну ждет сын, и обстоятельства его дела едва ли располагают к промедлению. «Езжайте смело к вашему сыну с моими наилучшими пожеланиями и молитвами о вас. Я никогда не забуду вашей доброты и расположения ко мне. Бог даст, мы еще свидимся, а ежели нет — пусть Он никогда не оставит вас своей милостью…»

Растроганная до слез, Софья Петровна медленно опустилась на стул, чувствуя острое сожаление оттого, что это нежеланное расставание все-таки случилось. Теперь она не сможет уберечь Лизу от новых ошибок. Теперь это юное дитя совсем беззащитно в этом жестоком мире…

Единственное, что утешало Софью Петровну, — она знала, куда именно отправилась Лиза. Хозяйка гостиницы подтвердила, что девушка уехала с дилижансом, что ходил между Москвой и Петербургом и чей путь лежал аккурат через Тверь. Дилижанс отбыл еще на рассвете, а значит, догонять Лизу уже не имело смысла.

А еще Софья Петровна порадовалась тому, что все-таки успела этой ночью спрятать в коробке, где хранила Лиза свой нехитрый багаж, часть денег, полученных от графа Дмитриевского в обмен на предательство. Пусть их было немного в сравнении с общей суммой, которую женщина берегла для расчета по долгам Вальдемара, но и того Лизе должно хватить на год экономной жизни в столице.

— Möge Gott dich beschirmen, meine Mädchen![255] — прошептала Софья Петровна, чувствуя какой-то странный холод в душе, несмотря на солнечный майский день, наполненный ароматами первых цветов… несмотря на то, что все вокруг пребывало в благостном ожидании лета.

Глава 29

Яркий свет ударил в глаза, вызывая острую боль, и Александр тут же снова сомкнул веки. Но было уже поздно. Боль пошла дальше — проникла в голову и распространилась по всему черепу, а после принялась вгрызаться глубже — в тело. Он не смог сдержать стона. Кто-то быстро взял его за руку, нащупывая пульс. Александр сразу узнал доктора Журовского, когда услышал тихое бормотание:

— Наконец-то… наконец-то… слава богу…

Потом пальцы доктора отпустили его запястье и принялись за его веки. Приподняли одно, затем второе, судя по всему, проверяя зрачки. При очередной вспышке яркого света в глазах тут же возникла боль, и Александр снова застонал. Доктор сделал знак, и к тяжелым занавесям подбежали два лакея, пряча комнату от прямых солнечных лучей.

— Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство? — участливо осведомился Журовский, щупая лоб в попытке определить, не вернулся ли жар, что мучил Дмитриевского последние дни. — Расскажите мне.

Александра ужасно раздражали эти прикосновения и то, что он отчего-то так слаб, что даже не может оттолкнуть от себя руки доктора. Единственное, чего ему хотелось сейчас — чтобы его оставили в покое и дали поспать. Он чувствовал себя безумно уставшим, будто несколько дней без отдыха скакал верхом. Болели все мышцы, даже пальцами шевелил с трудом. По-прежнему резал глаза яркий свет, который пробивался в комнату через узкую щель в занавесях. И мучила страшная жажда…

По знаку доктора Александру поднесли бокал, и он принялся жадно пить, но тут же сплюнул обратно.

— Merde! Что за пойло?!

Доктор не смог сдержать улыбки при этом тихом, но полном ярости восклицании. Значит, долгие часы у постели больного дали, наконец, результат. Двое суток и эта ночь без единой минуты отдыха. Бесконечные обтирания холодной водой, чтобы сбить жар. Кровопускания и очищение организма, чтобы как можно скорее удалить яд из крови. Вливания отвара, запахом которого, как казалось Журовскому, его одежда уже пропиталась насквозь, как и запахом болезни, стоявшим в покоях графа.

— Это отвар дубовой коры, ваше сиятельство, — стараясь сохранять серьезный вид, оповестил Журовский своего пациента. — И это пойло, как вы изволили выразиться, вам предстоит пить еще как минимум пару дней. А также крепкий чай… Да уж, на вкус те еще напитки, но, увы, того требуют обстоятельства.

— Что со мной случилось? Что за болезнь свалила меня с ног? Я не могу понять… Когда? Как?

При этих вопросах улыбка на губах доктора погасла, а находившиеся в покоях камердинер, лакеи и дворецкий, как по команде, опустили глаза в пол. Только эти четверо, помимо Журовского, знали истинную причину болезни графа. Остальные домочадцы и слуги были свято уверены, что его сиятельство уложила в постель неведомая доселе лихорадка.

Журовский явно колебался с ответом, но когда пальцы Александра пусть слабо, но настойчиво сжали его запястье, все же проговорил:

— Белена — яд, который приводит к умопомешательству, лишает памяти и вызывает удушье и бесноватость. Не мои слова. Авиценны. Все эти дни вы были под действием белены, ваше сиятельство. В ближайшее время к вам вернется память, и я убежден, вы сами найдете ответы на все ваши вопросы.

— Белена? Какого черта?.. — нахмурился Александр. Слова доктора ошеломили его. А потом он вдруг напрягся, пытаясь приподняться на руках, — в памяти всплыла последняя картинка, что была перед глазами до того, как все заволокло тьмой.

Стараясь не поморщиться от боли, что тут же ударила в затылок, Александр быстро повернул голову. Так и есть. Он не в собственных покоях и не в своей постели. Это женская половина хозяйских комнат. И сердце тревожно сжалось в груди при мыслях, что лихорадочно замелькали в голове.

— Что Пульхерия Александровна? Надеюсь, от нее скрыли? А Елизавета Петровна? Мне, верно, стало дурно близ ее покоев, оттого я здесь. — Попытка хоть как-то оправдать свое нахождение в этой постели оказалась явно неудачной. Александр заметил, как помрачнел доктор, и даже разозлился на него за это неверие. Потому и проговорил резко, обращаясь к дворецкому, которого разглядел в глубине комнаты:

— Пошлите тотчас же к Пульхерии Александровне и Елизавете Петровне и успокойте их касательно моего здравия, — а потом снова повернулся к Журовскому: — Вы сказали, что я провел здесь несколько дней… Сколько? Какой сегодня день?

— Понедельник, ваше сиятельство, — тихо проговорил доктор. — Вы были под действием отравы два дня и ночь.

— Понедельник? — ошеломленно прошептал Дмитриевский. И тут же обожгла мысль, каково было Лизе, когда дом осаждали визитеры, прибывшие поздравить молодых с венчанием. Каково ей было все эти дни, когда он метался здесь в бреду? И снова вопреки всем доводам рассудка возникло непреодолимое желание увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке. А мысль о том, что он мог впасть в беспамятство в ее объятиях (последнее, что он помнил), причиняла гораздо более сильную боль, чем яркий солнечный свет.

— Перенесите меня в мои покои и помогите с туалетом!

— Я бы попросил вас… — начал доктор, но тут же осекся под властным взглядом графа.

Лакеи проворно подхватили Дмитриевского под руки, ведь из-за слабости самостоятельно идти он не мог, и помогли перейти в графскую половину. Там его быстро вымыли, начисто выбрили и помогли облачиться в домашнее платье. Доктор все это время так обеспокоенно наблюдал за этими процедурами, что Александра так и подмывало отправить его восвояси. Не было нужды столь пристально смотреть за ним, ведь с каждой минутой он действительно чувствовал себя все лучше, хотя голова отчего-то по-прежнему была как шальная. Как в прежние дни, после бурных пирушек с полковыми друзьями.

Наконец, когда Александр нашел сносным свой внешний вид и был готов к визиту, он распорядился пригласить в покои свою невесту.

— Передайте мадам Вдовиной, что я прошу… — тут он запнулся, словно ему было тяжело произнести следующие слова: — Что я умоляю ее позволить Елизавете Петровне навестить меня в моих покоях. Тревожиться за честь моей невесты нет нужды. Господин Журовский будет тому порукой, как и мое бессилье после продолжительной болезни.

— Я не думаю… — снова попытался возразить Дмитриевскому доктор, но Александр одним взглядом остановил его и только повторил свою просьбу побледневшему дворецкому.

Камердинер Платон, поправлявший в это время плед, которым укрыли сидевшего в кресле барина, вздрогнул и засуетился пуще прежнего. Странное поведение слуги не укрылось от Александра, в голове которого почему-то тут же замелькали обрывочные видения.

Темно-красная глубина вина в бокале. Тихий голос Лизы, начисто лишенный каких-либо эмоций и чувств. Прикосновения и поцелуи, при воспоминании о которых потеплело в груди. И странное ощущение чего-то необратимого, по-прежнему скрытого за непроницаемой стеной, которой была частично окружена его память…

— Она больна, как был болен я? — Осознание того, что они оба пили вино, в которое, как он догадывался, была подмешана отрава, ударило наотмашь. Даже руки затряслись (впоследствии, Александр уверял себя, что все это лишь от слабости после болезни). — Она… как она?..

— Когда я видел ее в последний раз, mademoiselle находилась в полном здравии, — поспешил заверить его Журовский. — Поверьте мне…

— Вы сказали, что это яд! — резко перебил его Дмитриевский. — Мы пили одно и то же вино. И ежели в моем бокале была отрава, то… Я хочу ее видеть. Немедля. Немедля!

— Это невозможно, — возразил ему Журовский, до смерти желавший в эту минуту оказаться, где угодно, лишь бы не в этой комнате.

Его отказ будто подбросил Дмитриевского из кресла — так стремительно он вдруг вскочил на ноги. И конечно, тотчас же пошатнулся. Пришлось опереться на своего старого слугу, который тут же подставил плечо.

— Что вы делаете, ваше сиятельство? Я поступил неразумно, позволив вам покинуть постель! При вашем нынешнем состоянии!.. — пытался усмирить своего непокорного пациента доктор. И только прочитав в глазах Александра, что тот сейчас не намерен никого слушать, пока не получит желаемое, Журовский все-таки решился открыть ему все — отрывистыми, короткими фразами. Будто каждое слово причиняло ему боль.

— Mademoiselle не может прийти сюда. Потому что ее нет в имении. Она уехала в ночь пятницы. Мне жаль…

И память тотчас не преминула ударить шепотом из прошлого, полным сдавленных рыданий: «Мне жаль… мне так жаль… Когда-нибудь ты поймешь меня». И ее глаза, полные страха и раскаяния, когда дурман стал захватывать в плен его разум и тело. Ее удивительные глаза…

— Оставьте свою жалость при себе! — аккуратно опускаясь в кресло, бросил Александр. Платон поспешил поднять соскользнувший на пол плед и снова закутал от сквозняка своего барина, пытаясь не встречаться с ним глазами. — Подите все вон! Все! Даже вы, господин Журовский, прошу вас. Я позвоню, ежели мне что-нибудь понадобится.

Никто не ослушался его приказа. Даже доктор подавил в себе протест, решив, что все равно будет поблизости и в случае необходимости сможет оказать помощь. Уже за дверью Журовский вдруг почувствовал невероятную усталость. Но несмотря на желание последовать совету дворецкого и пойти отдохнуть в отведенную ему комнату, он поспешил в малую гостиную, где его ожидали с большим с нетерпением.

Старая тетка графа все это время держалась на удивление молодцом. Верно, причиной тому было присутствие подле нее младшего племянника, который пожаловал в Заозерное к свадьбе. Когда Журовский зашел в гостиную, Пульхерия Александровна сидела одна, задумчиво наблюдая за игрой огня в камине.

— Василь сызнова отъехал из имения. Ни минуты покоя. Все в розысках. Никак не может поверить в случившееся, — объяснила она доктору после того, как он подробно рассказал ей о состоянии графа. Ему показалось, что у старушки даже морщинки на лице немного разгладились при известии, что племянник идет на поправку и жизни его более ничто не угрожает.

— Вы сказали Александру Николаевичу о том, что?.. — Пульхерия Александровна не договорила, но доктор понял ее и признался, что вынужден был сделать это под давлением графа.

Журовский попросил старушку обнажить запястье, чтобы проверить ее сердечный ритм, а после при необходимости дать лекарство. Та с готовностью протянула руку и чуть склонилась к нему. Смесь запаха розового масла и спиртного тут же ударила доктору в нос.

— Mon pauvre garçon! — запричитала тем временем Пульхерия Александровна. — Я до сей минуты никак не могу понять, почему так вышло? Как? Отчего? Он был так счастлив! О, quel scandale! И сызнова наше имя у всех на устах! И сызнова ему боль сердечная! Когда же будет покой в доме? И Василь словно сошел с ума… Все ищет и ищет этих Вдовиных. И с Борисом Григорьевичем ругается. Страшно ругается! Тот все в уезд порывался послать за властями, говорит, что дело нечистое — и Вдовины сбежали, и Alexandre захворал… А вы что думаете, доктор?

— Я думаю, вам сейчас не мешало бы вздремнуть, моя дорогая Пульхерия Александровна, — задумчиво проговорил Журовский, стараясь не выдать своего волнения при известии, что графский управитель полон подозрений. А еще ему не нравилось, что старушка злоупотребляет вишневой настойкой. При случае непременно нужно обсудить это с графом или с его кузеном.

Но шанс переговорить о здоровье старой тетушки Дмитриевских представился Журовскому только спустя несколько месяцев. А тогда, в мае 1829 года, ему удалось еще раз увидеть графа лишь мельком, когда тем же вечером его вызвали в библиотеку. К удивлению доктора, Александр выглядел совершенно оправившимся, будто и не лежал в забытьи еще этим утром. Только бледность лица на фоне темной ткани сюртука и тени под глазами выдавали его недомогание.

— Я благодарен вам, господин Журовский, за ваши хлопоты о моей персоне и уже распорядился об оплате по вашему счету и даже сверх того. Борис Григорьевич позаботится о том, как обычно.

Сидя в кресле с высокой спинкой, граф держался подчеркнуто холодно, даже воздух вокруг него показался Журовскому ледяным. И от этого доктору стало так неуютно в этой богато обставленной комнате, что он был даже благодарен Головнину, когда тот, стоя у окна и задумчиво вглядываясь в темноту, нарушил повисшую паузу:

— Счет присылайте ко мне. И ежели у вас будут какие-либо просьбы, то смело обращайтесь к его сиятельству.

Дмитриевский при этих словах согласно кивнул и слегка нетерпеливо проговорил:

— Я вас более не задерживаю, господин Журовский. Желаете ехать сейчас, вам приготовят коляску. А ежели решите обождать до утра, комната по-прежнему в вашем распоряжении.

Получив заверения, что в случае нужды за ним пошлют тотчас же и, убедившись с позволения графа, что тот определенно идет на поправку, доктор поспешил откланяться. Но у самой двери остановился. Ему вдруг вспомнились полные тревоги, умоляющие глаза, тонкие пальцы, судорожно сжимающие рукав его сюртука, и он неожиданно для самого себя произнес:

— Александр Николаевич, вы не задумывались, откуда мне стало известно о вашем нездоровье? Кто поспешил ко мне, опасаясь за вашу жизнь?

— Вовсе нет интереса к тому, — холодно обронил Александр. При этом в глазах его мелькнула скука. — Хорошей вам дороги, доктор.

— А я бы полюбопытствовал, — заметил Борис, едва за доктором с легким стуком закрылась дверь.

— У тебя еще есть возможность догнать господина Журовского и подробнейшим образом расспросить его, — насмешливо изогнул бровь Александр.

— Может статься, и расспрошу. На днях. Надо ведь…

— Не надо! — отрезал Дмитриевский. — Я говорю тебе — не надо. Оставь это. Я не шутил, когда нынче говорил о том. И тебе, и Василю еще раз заявляю прямо — нет нужды в каких-либо розысках.

Это заявление давеча наделало много шума в салоне, куда по просьбе графа попросили прийти домашних и Головнина. Расцеловавшись с тетушкой и заверив ту, что он здоров, как никогда, Александр попросил всех выслушать его внимательно.

— Надеюсь, я говорю это единожды, и вы услышите меня с первого раза, — он облокотился на каминную полку и внимательным взглядом обвел всех собравшихся. Борис, наблюдавший за ним, готов был биться об заклад, что Александру до безумия тяжело стоять на ногах, но тот никогда бы не показал этого окружающим. И никогда бы не опустился в кресло, когда хотел возвышаться над остальными.

— Как вы понимаете, ни о каком союзе между мной и mademoiselle Вдовиной отныне не может быть и речи. В ночь на пятницу, следуя исключительно собственной воле, она с матерью покинула Заозерное. Полагаю, mademoiselle Вдовина осознала, что совершила ошибку, приняв мое предложение. Это никоим образом не связано с моей болезнью, как думает Борис Григорьевич, или с тем, что я нанес ей какое-то оскорбление или чем-то огорчил ее, как полагает Василий Андреевич. Во избежание ненужных вопросов и домыслов скажу прямо — сердце mademoiselle никогда не принадлежало мне так, как должно принадлежать будущему мужу. Потому я считаю, что это расставание только благо и для меня, и для mademoiselle Вдовиной.

Александр на мгновение замолчал. Дернулись мимолетно пальцы, будто он хотел сжать их в кулаки, но передумал. В наступившей тишине были слышны только всхлипывания Пульхерии Александровны, которая с самых первых его слов тихонько плакала в платок.

— Надеюсь, вы поймете меня, — продолжал он, — если я попрошу отныне не упоминать при мне имени mademoiselle Вдовиной или нечто иное, связанное с ее особой. Прошу вас забыть обо всем, как сделаю это я. А теперь, полагаю, можно пройти в столовую.

«Вот так в короткой речи перед ужином и отрекаются от прошлого», — с горечью подумал тогда Борис, ничуть не удивленный происходящим. Василь отреагировал иначе. Он как ошпаренный вскочил на ноги и завел спор о том, что все это совершенно не похоже на обыкновенный отъезд, что, скорее всего, случилось нечто такое, что вынудило Вдовиных покинуть имение. Что совесть и честь требуют от Александра узнать о судьбе бесследно исчезнувших женщин. Что сам он уже объездил все окрестности, но, увы, безрезультатно.

— Господи, ты же был так близок с ней! — горячился Василь. — Ты говорил, что любишь ее, а теперь вот так! У тебя просто нет сердца! Ты совершенно бездушный человек… Готов биться об заклад, что она узнала, каков ты на самом деле, оттого и сбежала в ужасе.

Он тогда все наскакивал на Александра, словно разгоряченный дракой петух. И от безразличного вида кузена распалялся все сильнее и сильнее, особенно когда, сославшись на усталость, салон покинула Пульхерия Александровна, не желавшая наблюдать очередную ссору. И только Борис видел через выставленные Александром заслоны боль. Потому и прервал Василя, вызывая огонь ссоры на себя.

Нет, Борис не станет лгать. Ввиду тех прохладных отношений, что сложились меж ним и младшим Дмитриевским, давить на больное место Василя — зависимость от расположения кузена — было приятно. Василь тогда взвился пуще прежнего, уверял, что не собирается ни минуты оставаться в имении, где его «всякий раз попрекают рублем и куском». Решив прервать, наконец, их привычный обмен «любезностями», Александр бесстрастно заметил:

— Никто не покинет Заозерное, пока я не позволю. Даже ты.

— Я не твой крепостной, чтобы ты мне указывал! — сорвался на крик не на шутку разозленный Василь.

Борис тут же напрягся, готовый вмешаться, если потребуется. В его памяти был чересчур свеж финал последней ссоры кузенов. А после странной болезни Александра соперники были отнюдь не равны по силам…

— Я волен делать, что мне угодно и когда угодно! Уеду сей же час, и ты мне в том не указ!

Александр и бровью не повел, пристально вглядываясь в разгоряченное лицо Василя.

— Нынче ведь не сезон. Куда тебе торопиться из имения?

— Куда угодно, лишь бы подальше от тебя!

— Что ж, воля твоя, — пожал плечами Дмитриевский-старший, а потом вдруг добавил холодно: — Только вот лошади и экипажи мои. Ежели только пешком до станции, mon cher ami, а далее за свой счет…

— Что ж, — в тон ему ответил Василь, зло поджимая губы. — Коли так, мне не остается ничего иного, как признать себя твоим пленником, mon grand cousin. Надеюсь, кандалы на руки и ноги надеть не прикажешь? Теперь я понимаю, отчего она сбежала от тебя. Это только в сказке la Belle et la Bête могут быть вместе.

— Я рад, что оправдал твои ожидания, mon cher, — насмешливо произнес Александр.

На том и расстались. Василь быстро откланялся, чувствуя, что в очередной раз проиграл кузену в словесной дуэли, и никто не стал уговаривать его остаться на ужин.

— Он все еще зол на тебя из-за сватовства к mademoiselle Зубовой, что ты ему не позволил, — Борис попытался найти причину горячности Василя.

Он чувствовал, что Александру необходимо выговориться. Как несколько лет назад в Москве, после того как Дмитриевского выкинула из усадьбы собственная belle-mère, не позволив похоронить жену. Но теперь отчего-то все было иначе. Все попытки узнать причины случившегося Александр умело заводил в тупик. В итоге Борису пришлось сдаться и перевести разговор на другую тему.

— Ты по-прежнему полагаешь, что я неправ? — с деланным удивлением приподнял одну бровь Дмитриевский. — Может статься, так и есть. Злость на тот запрет пробудила в нем нечто, чего прежде мы не замечали. Оттого он и стал таким.

— А ты все так же убежден, что не ошибся тогда? — спросил Борис. — Что, ежели ты не прав, и там были чувства, а не алчность и желание устроить свою судьбу? И вот тебе причина злости, что не остывает до сего дня. Будь ты виновен в невозможности для меня соединиться с той, кого бы я полюбил всем сердцем, думаю, я нападал бы на тебя с неменьшей горячностью.

— Какое превосходное замечание! — усмехнулся Александр. — Только вот отчего этот вулкан страстей мирно почивал до нынешнего Рождества? Отчего не было такой, как ты изволишь выражаться, горячности сразу же после моего запрета?

Борис долго смотрел на него, словно взвешивая, стоит ли ему высказывать предположение, которое недавно зародилось в его голове. А потом все-таки решился:

— Ты полагаешь, что Василь мог увлечься?.. Помилуй бог, ставить ли ему это в вину?! Ты же знаешь, что и меня не обошло сие стороной. Да и кто бы ни поддался ее очарованию? Как там было в виршах Василя? «Образчик дивной красоты и прелести, прекрасная богиня, лазуревых очей твоих…» Даже ты, позволь тебе заметить, потерял голову.

— Хочешь продолжить по обыкновению? «Я ведь тебя предупреждал!» — Александр криво улыбнулся: как же часто Борису приходилось произносить эту фразу за годы их знакомства. — Да, ты меня предупреждал. Да, ничего хорошего из всего этого не вышло. Я был неправ, признаю и каюсь. Но предлагаю оставить сей разговор.

Далее Александр говорил лишь о делах да расспрашивал об общих знакомых, которых Головнину довелось повстречать за время своей недавней поездки. А Борису только и оставалось гадать, что же произошло той ночью с пятницы на субботу, когда Вдовины так неожиданно исчезли, а самого Александра свалила непонятная хворь. Эта загадка не давала ему покоя на протяжении всего ужина и даже после, когда курили в библиотеке и пили обжигающе горячий кофе. А последняя фраза доктора Журовского только добавила сомнений в ворох различных предположений.

Спрашивать Александра было бесполезно. Дверца, через которую можно было проникнуть в его душу, утром захлопнулась даже для Головнина. Потому нынче он просто сидел напротив Дмитриевского и молчал. Чувствовал, что именно это и было необходимо тому сейчас.

— Я знаю человека, который способен ее отыскать, — все-таки решился через некоторое время нарушить тишину Борис. — Не из полиции или, упаси боже, жандармерии. Бывший армейский. Весьма толковый человек.

Александр взглянул на него из-под тяжелых век, медленно выпуская изо рта табачный дым:

— А почему ты думаешь, что мне это может быть интересно?

— Потому что она носила твое фамильное кольцо, была твоей нареченной. Исключительный случай, не думаешь? Кстати, надеюсь, она исчезла без кольца? Уж прости мне мое любопытство. Это многое может поменять…

— Смею тебя заверить, ежели бы было не так, я бы и сам приказал отыскать ее.

— Что ж, отрадно слышать, что хотя бы парюра[256] осталась в целости, — проговорил Борис и добавил после недолгого молчания: — И все же мне жаль, что так вышло. Хотя я и выступал против вашего союза и всего остального. Полагаю, надо составить новые документы наследования. По возвращении займусь этим. Кстати, есть ли у тебя письма? Я мог бы их передать …

Борис не просто так предложил передать почту. Александр часто поручал ему это, дабы избежать проверки своей корреспонденции органами надзора. Но в этот раз Дмитриевский только едва уловимо качнул головой:

— Нет, никому передавать не надо. Да и бумагами можно заняться позже. Я бы попросил тебя, mon cher ami, тоже не выезжать из имения. До начала лета.

Борис в растерянности не сразу нашелся с ответом, а потом саркастично усмехнулся и проговорил:

— Я тоже твой пленник, как и Василь?

— Это всего лишь просьба, — ответил Александр, не переменив тона и никак не отреагировав на насмешку. — Ты мне нужен здесь. И я прошу тебя остаться…

Разве мог Борис отказать Александру? Он молча согласился с этим полуприказом-полупросьбой. Во-первых, потому что не был уверен, что его возражения или желания возымели бы силу и были приняты к сведению, как это случилось с Василем. А во-вторых, ему почему-то казалось, что, несмотря на внешнюю невозмутимость, на душе у друга было отнюдь не спокойно. «Впрочем, возможно, я ошибаюсь», — подумал Головнин перед уходом из библиотеки, взглянув на расслабленно курившего Александра.

А еще Борису было до смерти любопытно проникнуть в тайну той ночи, когда все так переменилось. Только об этом и думал, ворочаясь без сна в постели и строя различные предположения. И сердце его сжималось при одной лишь мысли о том, что же было тогда.

При этом он даже не догадывался, насколько был прав, подозревая бурю в душе Александра. За холодом и привычной всем отстраненностью действительно бушевали обжигающие душу страсти. Чувства распирали грудь, душили, мешая свободно вдохнуть, крутили мышцы. Никогда прежде Александр не чувствовал ничего подобного, даже когда потерял самое драгоценное, что было в его жизни — отца и свою маленькую жену.

Ему до сих пор не верилось, что все это не дурной сон, что не раздастся больше тихий шелест ее платья, не взглянут на него эти удивительные голубые глаза из-под длинных ресниц, не скользнет по губам улыбка, при виде которой всегда так теплело на сердце.

Все вещи — платья, шляпки, дорожные сундуки и несессеры остались на своих местах в гардеробной. Щетки для волос, склянки с духами и маслами и прочие безделушки все так же лежали подле зеркала на столике. Небрежно брошенный капот висел на спинке кресла в спальне, а на его подоле тихо посапывал щенок, еще не знавший, что его хозяйка более не вернется сюда. Как можно было при виде такого уюта и покоя поверить, что это действительно случилось?

Отблеск свечи в темно-красном бокале. Язычок, скользнувший по губам, чтобы смахнуть последние капли вина. Лукавство и призыв в устремленном на него взгляде. И тихое «Саша» после, когда само время остановилось в спальне. Тягуче, нараспев, удивленно-восторженным шепотом прямо в его ухо, обжигая горячим дыханием. Шепотом, от которого, казалось, его сердце разорвется от счастья: «Саааааша… Сааааашенька…»

Бросив трубку на столик и откинувшись на спинку кресла, Александр рванул галстук, который вдруг стал невыносимо его душить. Как он ни дергал тугой узел, шелк не поддавался слабым от болезни пальцам. В висках застучало от напряжения. Или от ослепляющей разум ярости, которая вдруг полностью завладела им в этот момент.

Галстук так и не поддался, а ярость требовала выхода. Тогда Александр вскочил на ноги и перевернул столик, опрокинув его содержимое на ковер. За столиком последовали тяжелые кресла, грохнувшиеся с глухим стуком об пол. Затем безделушки и часы с каминной полки, обиженно звякнувшие музыкальным механизмом. Потом одним движением он смел все со стола, сбрасывая на пол бумаги, чернильный набор, перья, собственные записи и книги учета. Белым ворохом взметнулись исписанные и нетронутые листы и закружились в воздухе, словно раненые птицы.

В этот момент последние силы оставили Александра, и он тяжело упал на колени, с трудом переводя дыхание. Снова рванул галстук, пытаясь освободить горло, и на этот раз шелковый узел все же поддался. Он глубоко вздохнул. Голова кружилась, стук сердца отдавался во всем теле, даже в кончиках пальцев. Александр лег на спину, пытаясь собраться с силами, чтобы выйти из библиотеки на своих ногах, а не просить помощи у лакеев, как немощный старик, что с трудом передвигается даже по собственным покоям. Ложась, он успел заметить на ковре странный предмет и, протянув руку, обхватил его пальцами, чтобы рассмотреть получше.

Ровный овал серебра на тонкой цепочке. Мастерски выполненная узорная резьба. По толщине медальона можно было понять, что служит он не просто для украшения. Александр быстро провел кончиками пальцев по ободу медальона и нащупал механизм, после чего резко откинулась крышка, открывая изображение, спрятанное внутри.

Искусная рука живописца вывела миниатюрными мазками длинные русые локоны вдоль лица, по-детски широко распахнутые голубые глаза, маленький аккуратный носик, легкую улыбку на губах. И пусть это изображение не было точной копией оригинала, но все же сходство явно бросалось в глаза, больно ударяя в грудь в районе солнечного сплетения. При этом узнавании серебро обожгло пальцы, и Александру захотелось отбросить от себя этот медальон, но он сдержался и с какой-то странной смесью удовольствия и боли принялся еще внимательнее рассматривать миниатюру.

Могло ли кому-нибудь прийти в голову, глядя на это ангельское создание, что оно способно недрогнувшей рукой влить яд в заботливо приготовленное вино? Что это вовсе не небесное существо, а порождение ада, судя по той черноте, что скрывалась за невинной прелестью. Горечь, что зародилась где-то около сердца, поднялась прямо к горлу, снова затрудняя дыхание, а после разлилась по всему телу, наполняя его иным ядом, пропитывая его всего до самых кончиков пальцев.

Александр вспомнил снегопад, который снежинками целовал лицо и непокрытые локоны незнакомки, повстречавшейся ему тогда на дороге. Вспомнил, какими восхитительными ему показались ее глаза. Ее взгляды, настороженные и слегка испуганные, которые она бросала на него украдкой. Огонь возмущения и злости, который он, дразня ее, намеренно в ней вызывал. Поволока страсти, которой затягивались ее глаза при его поцелуях, и те необыкновенные ощущения, что он испытывал при этом. Тепло ее кожи и хрупкость обнаженного тела. Разве не мелькало в его голове еще тогда, в самом начале, что ему дорого обойдется эта игра, в которую он включился с такой готовностью?

«…Я впервые почувствовала крылья за спиной только подле вас…» — донеслось до Александра из прошлого, и он сжал зубы, борясь с очередным наплывом чувств. Именно здесь в этой комнате все перевернулось с ног на голову, спутав ему все карты. Нельзя было позволять себе заходить так далеко, хотя он и понимал, что следуя правилам игры, ему должно это сделать. Но ее голос и ее глаза, обещающие нечто неземное, завораживающие его, сделали свое дело. Как и ее признания. И внутри что-то дрогнуло при ее словах. И поверилось вдруг, что все это правда… до последнего слова. А последовавший на его предложение отказ только укрепил эту веру.

Александр вспомнил, как ломались последние ледяные наросты на его душе в те минуты, когда он слышал ее дрожащий голос. И сердце впервые одержало победу над разумом. Оно тогда было переполнено надеждой. Надеждой, что она любит. Не по принуждению или правилам авантюры. Что всей душой и сердцем расположена к нему. И что признается ему во всем сама, и тогда он сам решит, какой найти выход.

Но шло время, а Лиза молчала. И тогда Александру начинало казаться, что он сходит с ума. Порой ему думалось, что все реально: и мнимое имение под Нижним, и обстоятельства, что толкнули женщин на поездку в Петербург, и самое главное — ее любовь к нему. А порой он злился до безумия, осознавая, что все эти нежные взгляды, ее отклики на его поцелуи, ее признания — всего лишь притворство, продолжение игры. И страшился вырвать у нее признание в том. До дрожи в пальцах.

Он пытался быть холодным и равнодушным с ней, отстраниться, провести границы. Но сил уже не было, и он понимал это. Ничто не помогало: ни напоминания разума о причинах ее приезда сюда, ни свидетельства надежного человека, который проследил весь путь женщин от местной станции до одного постоялого двора в Москве, откуда и началась вся эта авантюра. Проследить далее не представлялось возможным — женщины прибыли в съемные комнаты поодиночке, а в гостинице не запомнили, ни когда именно это произошло, ни других деталей. Сказали лишь, что женщина в летах снимала номер с самого августа, а девушка появилась осенью.

Бессонными ночами Александр боролся с желанием подняться в покои своей невесты и вырвать у нее признание или покориться тому огню, что всякий раз вспыхивал в его груди при виде нее. Размышление о том, что является финалом затеянной игры, остужало его порывы. Он строил гипотезы, искал связи и снова заходил в тупик. Пока не решился в который раз разузнать что-нибудь у Ирины, подослав к той старого Платона, что явно в прошлой жизни был хитрым лисом. Лиза в те дни уехала в Тверь закупать приданое, а потому разговор камердинера с горничной остался для нее незамеченным.

Платон, вернувшись, долго мялся, прежде чем рассказать все, что удалось разведать. И Александр тогда сразу понял, что самые худшие его предположения сбылись.

— Девка не уверена, что ей не приснилось, сразу сказать надобно. Но говорит, как-то ночью выжленок пискнул, и она, пробудившись оттого, в полудреме слыхала, как барышня с мужчиной разговоры ведет. — Слова старого слуги прозвучали так обыденно, что Александр только укрепился в своих подозрениях. Но совсем не был готов к той обжигающей боли, что ударила душу наотмашь в тот же миг.

— Повтори! — прохрипел он тогда, с силой сжимая нож для бумаги, что вертел в руках, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце.

— Вроде как барышня сказала, что быть не хочет с кем-то, что слишком долго для нее. Что сроку дает меньше года. Ну а мужчина тот пообещал, что так и бу… — Даже привыкший к вспышкам ярости своего барина Платон испугался, по собственным словам, «до чертиков», когда Дмитриевский вдруг резко всадил нож для бумаги в столешницу письменного стола, разрезая сукно и дерево под ним. От удара тонкое лезвие переломилось, вызвав усмешку на губах барина — кривую и ужасающую, как показалось Платону.

— Дерьмо все-таки, а не набор… распорядись заменить! — сухим будничным тоном приказал Александр, отбрасывая от себя остатки сломанного ножа. Словно не ему только что сообщили о том, что сроку жизни для него отмеряно всего-то год после свадьбы. — И касательно стола тоже. Пусть мастер наш перетянет сукно к вечеру.

«И хорошо, что барышни нет в имении, — подумал тогда Платон, наблюдая, как почернели при этом от ярости глаза барина. — Ей-ей, прибил бы!»

Чтобы не пойти к Софье Петровне и вынудить ее, наконец, открыться ему, Александр уехал тогда в лес, где пару дней жил в охотничьем домике. Все это время он медленно вытравливал из своей души то живое, что проклюнулось в ней по этой весне.

При мысли о собственной глупости и слепой вере даже скулы сводило от злости. Наверное, прав был Платон, когда утверждал, что «надобно было дамочек куда следует еще в генваре сдать, как прознали, что самозванки они».

Но более всего Александра терзала другая мысль — кто он? Кто он, тот мужчина, который настолько подчинил себе это хрупкое нежное создание, что она решилась на подобное? Чем он держит ее при себе? И разум тут же заботливо подсказывал: «Известно чем, раз был ночью в ее покоях. Не думай про это, mon cher, пустое… Давай лучше поразмышляем, кто таков. Из домашних или из редких гостей, что бывали с ночлегом в Заозерном. Это ведь многое меняет…»

Он наблюдал тогда из окна за ее возвращением из Твери, удивляясь лживости ее натуры и тому, насколько она вжилась в роль. И ее радость, когда она ступила к нему в библиотеку, и ее нетерпение — все фальшивка! А ее готовность целовать его в губы, зная, что над головой его занесен топор, только сильнее разжигала в нем еле сдерживаемую ярость…

Александр тогда не смог продолжать игру. Просто не смог. Впервые привычное хладнокровие изменило ему. Захотелось вдруг вынудить ее признаться, сказать, что она ни при чем, что ее заставили. Угрозы, шантаж, что угодно! Но только не то, о чем ему рассказала мадам Вдовина, которую он в те дни подкупил. Вернее, перекупил, разузнав, сколько ей было обещано за весь этот маскарад.

— Угрозы? — горько рассмеялась тогда Софья Петровна. — Да он готов с Lischen пылинки сдувать! Как он может причинить ей вред?! Даже намеревался отказаться от всего, да вы своим предложением его опередили. Единственное, что способно толкнуть такое создание, как Lischen, эту чистую наивную душу, на подобную авантюру — только вера в счастливую будущность, что обещает любовь. Ведь она оставила дом ради него! Не каждая девица способна на такое, не имея сильных чувств. Не корите ее, заклинаю вас! Бедное дитя, она не виновата в том, что ее сердце досталось подобному… подобному Schurke[257]! Из ненависти рискнуть любовью ангела! Бедное, бедное дитя!

Александр с легким щелчком захлопнул крышку медальона, не в силах более смотреть в эти проникающие в самую душу голубые глаза. Они до сих пор кружили ему голову, заставляли забыть обо всем на свете, как и об осторожности, которая почему-то всегда отступала прочь при виде этого милого лица, при звуке ее голоса. Он вспомнил тонкий аромат вина, шуршание платья, сбрасываемого с плеч и открывающего ослепительно-белую наготу тела, жар, пылающий в крови. И шепот, ставший для него сладким ядом, вместе с тем, что она влила в его жилы, пытаясь отравить его: «Саша… Сашенька…»

А ведь он тогда почти поверил ей. Ее слезам. Ее смелым ласкам, которые она так щедро дарила ему в ту самую ночь. Ее нежности, с которой она после ослепительного обоюдного финала посмотрела на него, как только распахнула глаза. Ее любви…

Александр отбросил в сторону медальон, подавив в себе желание взглянуть, в какую сторону тот упал. Медленно, аккуратно опираясь руками о шкаф, поднялся на ноги и тут же почувствовал, как все его тело сотрясает мелкая дрожь. Вот и настиг его озноб, о возможном появлении которого предупреждал доктор Журовский. Это медленно выходил яд, который все еще мог оставаться в крови. Александр из последних сил шагнул к низкому диванчику и тяжело опустился на него, уронив голову на подлокотник.

«Белена — яд, который приводит к умопомешательству, лишает памяти и вызывает удушье и бесноватость», — пришли вдруг на ум слова доктора, и Александр горько усмехнулся. Нынче он бы с полной уверенностью подставил в эту фразу вместо слова «белена» иное. Именно этот яд медленно покидал его тело с остатками отравы, он знал это, чувствовал. И снова только звезды с сочувствием наблюдали за ним в распахнутое окно, заботливо подмигивая с высоты ночного неба.

Глава 30

Первые дни лета едва ли чем-то отличались от прошлогодних. Все так же зеленели парк и сады вокруг усадебного дома, все так же сладко дурманил голову душистый аромат луговых цветов. Хотелось вдохнуть полной грудью запах свежескошенной травы, пустить коня в галоп, наслаждаясь прохладным ветерком, бьющим в лицо. Повсюду царила атмосфера неги и покоя в преддверии жарких дней. Даже Василь, по обыкновению, с удовольствием переменил свои модные наряды светского льва на à la villageois[258], как он сам называл себя в письмах к знакомцам. Да, это была удивительная пора. Когда само сердце поет, вторя природе, с восторгом подставляющей себя ласковым лучам июньского солнца.

Только сердце Александра молчало, а грудь будто цепями опутали — глубокого вдоха не сделать. Все это было уже знакомо ему по прежним дням, когда горе накрывало ядовитым облаком, но нынче иные эмоции даже спустя недели заставляли кровь вскипать в жилах. Злость — невероятная по силе — буквально скручивала его всякий раз, когда в голове мелькали воспоминания о Лизе.

Они приходили всегда нежданно, не давая покоя израненной душе. Порой казалось, что отпустило, что удалось, как удавалось прежде, загнать глубоко в душу все мысли о пережитом. Но нет — спустя некоторое время воспоминания вновь вырывались на волю. И тогда сердце Александра начинало кровоточить. Снова настигала его череда бессонных ночей, и в спальню полноправной хозяйкой вступала необузданная яростная злость. Она нашептывала ему, каким легковерным дураком он был, приоткрыв свое сердце в попытке обрести счастье. «И жизни едва не лишился. Отменный урок, не правда ли? — усмехался при этом его внутренний голос. — Или же месть Провидения за все содеянное тобой. За все смерти, что случились по твоей вине…»

В прежние дни Александр часто бывал зол на себя, но, даже ощущая свою вину, всегда пытался найти оправдание своим поступкам. Нынче же злость нашла иного обвиняемого, защитить которого перед ней Александру было не под силу. Это поначалу он полагал, что теперь-то есть время беспристрастно обо всем поразмыслить. Но каждый раз, прокручивая в голове события той ночи, убеждался лишь в одном.

Лиза пыталась его отравить. Она недрогнувшей рукой влила яд в графин с вином, предварительно рассчитав все ходы. Она соблазнительно улыбалась ему, сводя с ума, чтобы он все-таки выпил ту отраву… И тут же память услужливо рисовала Александру, как, допив последние капли, Лиза отсалютовала ему бокалом. И дурнота накатывала от осознания, насколько черна была душа у этого невинного создания с ангельским ликом.

Александр пытался забыть и забыться. Вино не помогало, потому он решил взяться за книги. На Пасху Борис привез модные новинки печатных лавок. Но первый же перевод английской пьесы вскрыл едва затянувшиеся раны, когда на глаза попались строки: «Я пополудни, как обычно, спал. Неслышно твой ко мне подкрался дядя с фиалом сока белены…» Книга тотчас же была отброшена в сторону.

Тогда он решил вышибить, как говорят, клин клином — погрузиться в иное прошлое, затмить одну память другой — памятью о самых счастливых днях в своей жизни, как казалось ему ранее. Но печальные синие глаза, смотревшие на него с портрета, были уже иными. И руки, губы, волосы — все было иным, той, другой женщины, что напрочь вытеснила из головы облик покойной супруги. Это та, другая, неясной дымкой скользнула из прошлого в полумрак портретной. Другая склонила чуть набок аккуратно причесанную головку, кутая хрупкие плечи в ажурную шаль. Александр не солгал тогда — она действительно была не похожа на его покойную Oiselet[259]. Ни единой чертой лика и души. И злость снова шагнула из темного угла комнаты, склонилась к уху со свистящим шепотом: «Вот видишь, она украла у тебя даже память о прошлом…»

К большому удивлению домочадцев, в один из дней акварель с изображением Нинель сняли с подставки и повесили среди других портретов, а саму комнату заперли на ключ.

Когда завершилась посевная, Дмитриевскому стало совсем худо. Если раньше дни были заняты насущными делами и хлопотами, и бороться с памятью приходилось только длинными ночами, то с окончанием полевых работ до самой жатвы свободными стали еще и дни. И тогда Александр впервые переступил порог запертых покоев, куда ни разу не входил с весны. Пришла пора избавляться от прошлого. Выжечь его огнем, обратить в пепел все, что причиняло боль.

Засуетились лакеи и девки по комнатам, вынося платья и коробки со шляпками и бельем, усердно выметая и вычищая последние следы пребывания в Заозерном недавней гостьи. Если багаж Софьи Петровны еще после Пасхи был аккуратно упакован и вынесен на чердак, то здесь более двух месяцев все оставалось нетронутым и уже успело покрыться изрядным слоем пыли. Воздух был спертым из-за плотно заколоченных окон, но по-прежнему, и Александр готов был поклясться в том, хранил легкий аромат ее духов…

Вмиг закружилась голова, и так больно сдавило сердце в груди. «Верно, недавняя болезнь тому виной», — мысленно уверял Александр, ненавидя себя за эту слабость.

— Прикажете упаковать и на чердак для хранения? — осведомился дворецкий, внимательно наблюдавший за работами в покоях.

— Все сжечь! — не задумываясь, бросил в ответ Александр. — Дотла. И ежели кто из дворни хотя бы платок ручной или безделку какую тайком возьмет, порот будет на конюшне нещадно. Все сжечь!

— И даже?.. — дворецкий кивком несмело указал в сторону гардеробной, где белело венчальное платье.

— Мне кажется, я выразился без недомолвок, — голосом, в котором будто прозвучал свист хлыста, произнес Дмитриевский. — Все, что ранее принадлежало или могло принадлежать барышне Вдовиной, вынесите вон и сожгите. Надеюсь, теперь мой приказ ясен?

«Никогда и никому более!» — как заклинание билось в его голове, когда на заднем дворе пылал костер, в котором сгорало прошлое. Чтобы не было соблазна дотронуться до этих тонких тканей и кружев. Чтобы не возникло желания спрятаться от всего мира в стенах этой комнаты, где еще витал флер обманчивых надежд и слышался ее тихий шепот: «Саша, Сашенька…»

Позднее Александр стоял у окна и неотрывно смотрел на разведенный во дворе огонь, который радостно пожирал свою добычу. Он всей душой желал, чтобы и его боль и память так же превратились в пепел. Но тяжесть в груди только разрасталась с каждым брошенным в костер предметом…

Небесно-голубое платье, в котором Лиза впервые переступила порог большой столовой. Он словно наяву слышал ее голос, несмело звучащий в общем разговоре, видел ее робкую улыбку, когда она изредка осмеливалась поднять взгляд…

Синяя амазонка, некогда принадлежавшая его жене. Но не Нинель, другая женщина скакала верхом через снежные просторы ярким цветным пятном, словно луговой василек посреди зимы. И он не в силах забыть. Ее маленькую ладонь на коре березы. Ее глаза, полные удивления и восторга, когда она осматривала символ любви, созданный самой природой…

Бархатный наряд, в котором Лиза выезжала на гон и пропала в лесу, где ее выследила его верная Ора. Ее дерзкий взгляд. Холодная ладонь, обжегшая пощечиной. Маленькая, но такая сильная…

Платье из тонкой темно-синей шерсти с большим гипюровым воротником. Александр хорошо запомнил его. В нем она была в день Масленичных гуляний. Каким светом вспыхнули тогда ее глаза, когда он ступил в буфетную. От этих чу́дных глаз немудрено было потерять голову, что и случилось с ним…

Кружевное нательное белье. Александр не мог точно разглядеть со своего наблюдательного поста, но отчего-то ему казалось, что это тот самый капот, в котором она в одну из ночей шагнула в библиотеку. Ее смятение, ее волнение и тревога. Голубоватая жилка, бьющаяся в бешеном ритме на ее шее. Хрупкое обнаженное плечо, которого так хотелось коснуться. А еще больше — схватить ее в свои объятия и не выпускать никогда, даже против ее воли. Лишь бы не отпускать от себя никогда…

Больнее всего было, когда в огонь упал венчальный наряд — символ чистоты и невинности, символ надежд и предвкушения счастья. «Как злая ирония», — думал Александр. Ведь этот наряд и для него стал символом. Только вот смысл у этого символа совсем иной. Вспомнилось, как он наблюдал за Лизой, невидимый в полумраке комнаты. Ее радость от собственного вида в подвенечном наряде в отражении зеркала. Сияющее счастьем лицо. Кого она видела в тот момент подле себя в своих мечтах? Или это тоже было лишь частью игры?

Ни следа. Ни памяти. Только пепел. Именно этого желал Александр. Ничего, что напоминало бы о ней. Особенно, когда обнаружил, что из имения исчезла книга сочинений Карамзина, которую любила читать его бывшая невеста. Нет, не в книге было дело. А в том, что хранили ее страницы… И Александр вдвойне возненавидел ту, память о ком уничтожал сейчас в огне. Боже, каким же глупцом он был! Никогда более! Никогда!

— У нас после Троицы вдруг Масленица приключилась? — не преминул уколоть в тот вечер за ужином Василь. — Жаль, не кликнули, когда чучело сжигали… Ты ведь сотворил чучело, mon grand cousin? Мне порой думается, что ссылка вовсе лишила тебя рассудка.

Странно, но нынче злые насмешки кузена не вызвали в душе ничего, даже желания осадить. Они не проникали за ту стену, которой Александр вновь отгородился от всех вокруг.

«Зря оставил их в имении, — думал он тогда, сидя во главе стола и лениво наблюдая за своими домочадцами, — надо бы всех вон…» Чтобы остаться совсем одному, как в первые дни ссылки. Ни визитеров, ни гостей на гон. Только тетушка в своих покоях. Да Амели в парковом домике… Она тогда, помнится, все бросила в разгар театрального сезона, чтобы быть здесь, с ним, когда мир в одночасье рассыпался на осколки. Смерть Павла, восстание на Сенатской, последовавший затем арест и суд…

— Это правда? — спустя неделю ворвался в библиотеку без стука Василь. — Это правда, что ты вызвал в Заозерное свою maîtresse[260]?!

— Не стану отрицать. — Выслушав его без всякого интереса, Александр вернулся к расчетной книге. — И, полагаю, ничего удивительного в том нет. Пришла летняя пора, mademoiselle Amelie, по обыкновению, будет здесь…

— Ты просто чудовище! — Василь изумленно воззрился на кузена. — Я полагал, что ты изменишься со временем, но, увы. Зачем тогда нужна была вся эта история с супружеством? Осталось ли в тебе хоть что-то человеческое, Alexandre?

— Я решительно не понимаю тебя. Что такого случилось, что должно меня волновать более обычного?

— Ты спрашиваешь, что случилось? Твоя нареченная бежала из имения под покровом ночи. Беззащитная девица и ее маман. Без сопровождения. Без лошадей и экипажа. А ты даже пальцем не шевельнул, чтобы узнать причины. Хотя бы мне позволил. У меня до сих пор сердце не на месте!

— Отчего же не на месте? — Александр впервые за все время разговора взглянул на Василя, удивленно изогнув бровь.

— Оттого, что оно есть! Оттого, что оно милосердно к слабому. И горит огнем при любой несправедливости, встречающейся на пути.

— Не слишком ли ты горячишься, mon cher? Полегче… Право, не по летам в тебе сантиментов. В твоем возрасте уже надо быть мудрее.

— Или циничнее, как ты, верно? — Бровь Василя иронично взлетела вверх, отчего в его чертах вдруг мелькнуло явное сходство с кузеном.

Некоторое время мужчины молча сверлили друг друга взглядами, а потом Александр неожиданно широко улыбнулся:

— Mon pauvre romantique![261] Пора бы тебе перестать витать в облаках и познать самую суть человеческого бытия.

При этих словах Василь кожей почувствовал умело расставленную ловушку, но и помыслить не мог о том, что последует за ними.

— Ты некогда спрашивал моего позволения на брак с mademoiselle Зубовой, — вкрадчиво продолжал Александр. — Что ж, мое тебе благословение в том. Думаю, в один из своих визитов к соседям, кои в последнее время так часты, ты волен просить ее руки. Коли желаешь…

Он внимательно следил за меняющимся выражением лица Василя и видел, что своим заявлением изрядно того удивил. Впрочем, Василь достаточно быстро овладел собой и с иронией в голосе произнес:

— Благодарен тебе за позволение, однако оно припозднилось более чем на два года.

— Разве у любви есть срок? — с напускным удивлением поинтересовался Александр.

— Тебе ли говорить о любви? — жестко парировал Василь.

— Donc?[262] — нетерпеливо отмахнулся Александр. — Мне бы хотелось знать…

— …о моем сватовстве? — Василь нарочно тянул время, пытаясь разгадать, что за мысли бродят сейчас в голове у кузена, отчего такая настойчивость. Но оставив безуспешные попытки что-либо прочесть на непроницаемом лице Александра, в итоге сдался: — Благодарю тебя, mon grand cousin, но боюсь, что уже нет нужды в твоем благословении. Я не намерен делать предложение mademoiselle Зубовой.

— И что же изменилось, позволь узнать? — не отступал Александр. С каждым словом голос его звучал все требовательнее: — Что изменилось нынче? Два года назад ты готов был, с твоих слов, землю перевернуть, лишь бы получить разрешение. И вот я тебе его даю, а ты уже и думать забыл о своих намерениях. Что послужило тому причиной?

— Иди к черту! — процедил сквозь зубы Василь, сбросив с лица привычное выражение ленивой расслабленности. Линия челюсти отвердела, под кожей заходили желваки.

Он шагнул вперед, сжимая кулаки, и только разозлился пуще прежнего, когда заметил на лице кузена довольную улыбку. «Есть ли предел его бесчеловечности?» — ужаснулся Василь. Кровь ударила ему в голову, как несколько месяцев назад на этом же самом месте, когда речь зашла о предстоящем браке Александра. Сломанный в той ужасной ссоре нос уже не вызывал беспокойства, но в эту минуту неожиданно заныл, словно только-только был задет мощным ударом.

— Иди к черту! Отправляйся в самый ад, где тебе и место, mon cher cousin. Только дьявол способен так хладнокровно играть чужими жизнями, как это делаешь ты. Когда-нибудь тебе воздастся по заслугам за все горе, что ты принес, за все судьбы, что ты поломал. Тебе воздастся! Пусть ты и не веришь в Провидение, но настанет день, и ты…

Александр с шумом встал из-за стола. Морщинки недовольства пересекли его лоб при первых же словах кузена, а глаза сверкнули яростным огнем. Однако Василь в этот раз ожидал подобной реакции и приготовился дать отпор.

Но тут в дверь постучали, и из-за нее донесся приглушенный голос лакея:

— Его преподобие отец Феодор по вашей просьбе, ваше сиятельство…

В тот же миг тень гнева слетела с лица Александра, сменившись привычной маской отстраненности и превосходства. Криво улыбнувшись кузену, он медленно опустился в кресло и отрывисто приказал впустить посетителя.

Двери библиотеки распахнулись, на пороге показался иерей.

— Тебя интересовала судьба твоей пропавшей Belle, mon cher cousin Vasil? Ты должен задать этот вопрос не мне, а нашему дражайшему блюстителю духовной чистоты и морали. Долг чести и правдолюбия по сану не позволят ему отказать тебе в этом любопытстве. Ведь так, мой наичестнейший пастырь людских душ? — Александр перевел взгляд за спину Василя, где замер удивленный отец Феодор. — Меня поражает один-единственный факт. Вы знаете меня не год и даже не два. И все же полагаете, что можете играть со мной… Увы, вынужден разочаровать вас. Я все тот же. Ничто не изменило мне, и я ничему не изменил в себе. Вы ожидали строительства новой каменной церкви, любезный отец Феодор? Я рассмотрел представленный мне прожект, и меня он, увы, не заинтересовал.

— Церковь нужна не только вашему сиятельству, позволю себе смелость заметить. Церковь нужна нуждающимся в ней, — тихо произнес иерей, наконец справившись с волнением.

— Тогда пусть нуждающиеся и позаботятся об ее строительстве, мне же нужды в том нет, — развел руками Дмитриевский и следом добавил, окончательно ставя крест на чаяниях отца Феодора: — Только не на моей земле.

Сказав это, он вновь углубился в расчетную книгу. Василь же удивленно наблюдал за Александром, с трудом сдерживая всевозрастающее возмущение. Определенно, у этого человека нет души, коль его не трогает даже самое святое. Отец же Феодор, казалось, ожидал такого решения от хозяина Заозерного, потому что вовсе не выглядел удивленным.

— Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом, — произнес он прежде, чем выйти вон. И, как мысленно отметил про себя Василь, даже не испросил на то позволения у Александра.

— Блажен, кто верует! — бросил в спину уходящему священнику Дмитриевский, но даже это не поколебало умиротворения отца Феодора. Тот только понимающе улыбнулся, словно перед ним было неразумное дитя, и с достоинством проговорил:

— Именно. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Сцена, разыгравшаяся перед глазами Василя, стала для него в тот день последней каплей. Он поспешно вышел вслед за отцом Феодором, не желая продолжать разговор с кузеном. За ужином и уже после, в курительной, он был на удивление молчалив. И даже попытался выступить заодно с Борисом, который тщетно убеждал Александра переменить решение насчет строительства церкви. Но как невозможно сдвинуть скалу с места, так невозможно было заставить графа Дмитриевского отказаться от своих слов. В итоге в тот вечер роли переменились — теперь горячился Борис, а Василь, как мог, пытался его успокоить.

В последние недели Головнин и так был до крайности раздражен заточением в границах имения, оттого и вспыхнул, словно искра в очаге от дуновения ветра. Василь тогда с удивлением наблюдал, как обостряются от злости черты извечно спокойного Бориса. Он даже помыслить не мог, что этот всегда собранный, расчетливый человек способен на подобные эмоции. Если уж Борис пришел в такое негодование от поступков Александра, то тому точно пора поразмыслить, не перешел ли он границы дозволенного в своих действиях.

«Удивительно, — размышлял Василь, наблюдая за мужчинами из угла курительной, где предусмотрительно расположился на стуле. — Удивительно, что этот верный пес, оказывается, может дать отпор своему хозяину, да еще так искусно, что Александр впервые стушевался и замолчал»

Самому Василю едва ли хватило бы духа вот так смело и открыто противостоять кузену. Тут же в голову невольно пришла мысль о том, что даже самая преданная собака может укусить, если наступить ей на хвост. Он пару раз наблюдал подобное на псарне, когда измученная болезнью или защищающая свои позиции собака кусала псарей. Интересно, что нужно было бы посулить Головнину, чтобы тот предал Alexandre?

При мыслях о псарне Василь незаметно отвлекся от происходящего в комнате. Задумался о том, как ему будет не хватать псовой охоты, скачек по окрестностям и вообще всего того, что наполняло его дни в Заозерном. Все-таки было нечто мистическое в том, насколько дух родовых земель Дмитриевских проник в его кровь… Но иначе нынче было никак нельзя…

Следующим утром графа Дмитриевского ожидало несколько сюрпризов. О первом сразу же после его пробуждения тихо, чтобы не услышал лакей, наливающий воду в таз для умывания, поведал Платон:

— Упорхнула ночью наша пташка, барин. Не терпелось ему, сердешному. Пешком к станции ушел…

Александр в ответ даже бровью не повел, но на душе отчего-то сделалось тревожно и горько. Он полагал, что Василь гораздо раньше осмелится пойти наперекор его приказу. По крайней мере, сам бы он при таких обстоятельствах скрылся сразу же после запрета, а не спустя пару месяцев. Ежели это действительно Василь… Хотя это ведь могло быть всего лишь очередной уловкой.

Второй сюрприз ожидал Александра, когда он вернулся с утренней верховой прогулки. У парадного крыльца стояла коляска, запряженная лошадьми, а рядом, заложив руки за спину, прохаживался Борис. Он заметил Александра еще на подъездной аллее и замер, терпеливо ожидая, пока тот подъедет к крыльцу.

— Что-нибудь случилось? — спешиваясь, равнодушно осведомился Александр.

Левая бровь Бориса дрогнула, выдавая его волнение и недовольство.

— Ежели вы спрашиваете о состоянии ваших дел, то можете быть покойны, — ответил он таким же равнодушным тоном, глядя Александру прямо в глаза. — Ежели интересуетесь касательно моей скромной персоны, то да, случилось. Я уезжаю. Мне надобно проведать мать в Херсоне, привести в порядок свои мысли…

— Что не так с мыслями? Что изменилось за последнее время?! — зло оборвал его Дмитриевский, вспыхнув как порох оттого, что и Головнин решил ослушаться его распоряжения. Хотя… может, и не злость то была, а нечто иное, доселе ему неизвестное. Смесь огорчения оттого, что даже Борис оставляет его сейчас, когда в жизни вновь все пошло кувырком, и страха, что он может остаться в одиночестве навсегда.

— Многое, — сухо ответил Головнин. Более он не произнес ни слова.

Александр первым не выдержал затянувшегося молчания:

— Когда ждать обратно? Или ты желаешь совсем оставить должность? — и когда Борис коротко ответил: «Я не знаю», окончательно вышел из себя: — Это все из-за нее, верно? Ты не можешь простить мне всего, что случилось? Я ведь знаю… я видел, как она дорога тебе. С самого начала. С самого первого вечера. Я видел, что ты пленился ею. Не стоит то страданий, mon cher ami, как не стоит оно и того, что ты делаешь ныне. Fosse![263] Тот образчик совершенства, обвороживший тебя, всего лишь фальшивка, подделка, обманка, как ни назови. Marchande d'amour[264]. Они все…

Только привычка всегда быть начеку спасла Александра. Он успел перехватить занесенный кулак Бориса, пораженный тем, что тот едва не ударил его. Да и сам Головнин, казалось, был ошеломлен своим поступком. Впрочем, он опомнился первым и резко выпростал кулак из пальцев Александра.

— Теперь ты понимаешь, что я не могу остаться? Не нынче… Не могу!

«Пусть едет, — думал Дмитриевский, хмуро наблюдая со ступенек крыльца, как медленно удаляется от дома коляска, постепенно превращаясь в темную точку в конце подъездной аллеи. — Пусть едет! Пусть они все оставят меня! Быть может, так даже лучше…»

Но убедить себя в этом никак не получалось. Покоя не давала одна мысль: Борис поднял на него руку… И пусть удара не было, но лицо так и горело огнем, а сердце распирало от обиды и злости.

«Это все из-за нее», — ядовито напомнил внутренний голос, и тогда Александр не выдержал — размахнулся хлыстом и ударил ближайшую колонну. А потом хлестал еще и еще, сбивая резкими ударами штукатурку, пока не выпустил весь гнев, что пожирал его изнутри. Только спустя несколько минут он в изнеможении опустил хлыст и, тяжело дыша, привалился к этой самой колонне.

Из дома к нему тут же шагнул лакей, за последние годы уже привыкший к картине редких, но весьма буйных вспышек барского гнева. Он держал в руках серебряный поднос, на котором белело письмо, и от души надеялся на благие вести, опасливо поглядывая на графа.

Удача в тот день явно сопутствовала лакею. Хороших вестей в письме, вероятно, не было, однако и худых тоже. Прочитанное ни капли не тронуло Александра, он смял листок и небрежно швырнул его на поднос. Отчего-то эти строки на французском, написанные аккуратным почерком, вмиг привели его в чувство и погасили ярость. Столь явная женская хитрость даже заставила криво улыбнуться. Это все уловки и только. Следует послать к ювелиру, чтобы было чем унять недовольство Амели, когда она приедет в Заозерное, невзирая на все доводы, изложенные в ее послании.

Через неделю она действительно приехала. Дмитриевский, которому успели доложить о приближении коляски к границам усадьбы, встретил ее, сидя на крыльце паркового флигеля, ставшего за последние годы привычным местом их встреч. Амели вышла из коляски и молча прошла в дом, едва задев его подолом шелкового платья. Александр даже обрадовался подобной выходке, чувствуя, как медленно просыпаются в душе иные эмоции, отличные от тех, что владели им безраздельно на протяжении последних месяцев. Он бодро вскочил и последовал за ней в маленькую гостиную. Облокотившись о дверной косяк, он с легкой усмешкой стал наблюдать за этой очаровательной женщиной, нервно дергающей ленты своей шляпки. Наконец темные глаза, так походившие на глаза лани, гневно сверкнули, и Амели приняла вид оскорбленного достоинства.

— Вы, видимо, забылись, Александр Николаевич! — начала она без предисловий. — Меня безмерно удивило ваше письмо. Этой весной вы попрощались со мной навсегда. Я приняла нашу разлуку как должное и уехала. И тут, спустя несколько недель, вы пишете мне, чтобы я вернулась в Заозерное. Забывая, что у меня ангажемент, обязательства, желания, в конце концов…

— Забылся? — переспросил Дмитриевский, саркастично усмехаясь. — Я думаю, что забылись вы, ma Belle Voix[265]. — Он специально назвал ее прозвищем, данным ей восхищенными поклонниками, особо подчеркнув короткое «моя». — Я волен приказать своей крепостной. Она же обязана сделать то, что желаю. А вы, коли запамятовали за давностью лет, — моя крепостная!

— Что же вы не напомнили мне о том в своем письме? Чтобы уж непременно получить желаемое!

— Разве я когда-нибудь принуждал вас к чему-либо, ma Belle Voix? — бровь Александра при этом так знакомо изогнулась, что сердце Амели дрогнуло, уступая ему в который раз. — Даже нынче ты могла не приезжать в Заозерное, остаться в Москве. При ангажементе, обязательствах, желаниях… Как и написала мне.

Амели пристально смотрела на него, не произнося ни слова. Словно пыталась прочитать на лице своего любовника, что же стоит за этими словами. А потом, как обычно бывало при их ссорах, первой шагнула ему навстречу и смело обняла, пытаясь хоть так унять его боль, разгаданную ею без особых усилий. Она знала о тех демонах, что ранее терзали Александра. Но разве не удалось теплу ее объятий растопить лед, сковавший его душу несколько лет назад? Правда, нынче, она остро чувствовала это… нынче все было совсем иначе.

— Мне очень жаль, что так случилось. Но лишь потому, что это ранило тебя, mon cher ami, — тихо прошептала Амели.

— Откуда узнала? — резко спросил Александр, не поднимая рук и не отвечая на ее объятие.

— Тверь не так уж далеко от Москвы, как кажется. Слухи доходят быстро. — Показалось ли ей, или он действительно разочарованно выдохнул, опуская плечи. — Ежели бы я могла заставить их замолчать! Что они говорят! Эти злые языки!

А потом осеклась, понимая, что едва не допустила ошибку. Она могла мысленно жалеть его, страдая вместе с ним, но показывать свою жалость Александру не следовало. Никогда. Иначе он так же оттолкнет ее от себя, как и других.

— Что произошло? — Этот вопрос мучил Амели с того момента, как она услышала, что свадьба графа Дмитриевского расстроилась за пару дней до венчания. Большинство слухов, что ходили по Москве, молодая женщина сразу отвергла, так они противоречили тому, что она видела своими глазами в имении. Только один из них приняла во внимание.

— Я была права, mon cher ami? Она по воле матери шла под венец, против своего сердца? И сбежала отсюда не одна, не так ли? Был мужчина…

— Именно так судачат в Москве? Можешь смело выкинуть это из головы! Сущий вздор и нелепица! — вскинулся тут же Александр, сбрасывая ее руки. — Причина нашего расставания исключительно во мне. Я и никто иной. Можешь вторить именно этой сплетне! Да, наше супружество не состоялось, но по моей вине и только!

Но Амели не собиралась следовать его грубому совету. Напротив, теперь она была уверена, что с радостью подтвердит, коли речь коснется бывшей графской невесты, что именно та нарушила данное слово, и что слухи о побеге из-под венца с мужчиной верны. Ведь желание Дмитриевского даже перед ней защитить эту девицу вдруг обожгло обидой и ревностью. Эта девица не стоит того… не стоит!

— Ежели бы то были только сплетни, я с готовностью развеяла бы их. Но, увы, этот дым не без огня. Я сама видела их. И ее, и мужчину… Здесь, в имении. У грота Аполлона. Он…

Договорить она не успела. Дмитриевский вдруг налетел на нее, словно ураган, и схватил за плечи, больно вцепившись в кожу через ткань легкого летнего платья.

— Кто он? — прохрипел Александр, и Амели в ужасе застыла при виде того, что плескалось в его глазах.

— Я не уверена… Я видела издалека, и посему могу ошибаться, — быстро прошептала она, лишь бы он отпустил ее руки. И предугадывая следующий вопрос, добавила: — Это было на Лествичника, коли не ошибаюсь… Да, определенно был Лествичник, ведь тогда святили «лестницы».

Александру хватило доли секунды, чтобы вспомнить, кто был в имении в ту пору. И словно огнем опалило, когда подтвердились все его подозрения, которые множились и множились в течение полугода.

— La petite cousin? Это был он?! Скажи же мне!

Глава 31

Амели взглянула в темные глаза без тени страха, лишь чуть вздрогнула от крепкой хватки. И даже заметив, каким напряженным и пристальным сделался взор Александра, глаз не отвела.

— Я же сказала, что видела издалека, — проговорила она спустя минуту тяжелого молчания. — Не могу сказать с полной уверенностью, кто был подле твоей невесты… подле той барышни в тот день.

Дмитриевский еще какое-то время смотрел в глаза Амели, а потом горько усмехнулся.

— Только вот ведь какая ирония… Ты едва ли ответишь, даже будь то действительно Василь, — с легкой грустью произнес он, отпуская ее руки. — Я на миг позабыл, что он близок тебе…

— Что с того, ежели твоя невеста увлеклась Василем? Ты ведь знаешь, им легко плениться. Он без особых усилий очаровывает любую особу женского пола. И все же я уверена, что Василий Андреевич никогда бы не пошел против тебя.

— Ужели? — иронично осведомился Александр. — Незадолго до твоего приезда в Заозерное, он именно так и поступил. Впрочем, хватит о том! Не желаю говорить ни о Василе, ни о… о другом.

Он обхватил лицо Амели ладонями, притянул к себе и коснулся лба быстрым поцелуем. После чего с улыбкой проговорил:

— Благодарю, что приехала ко мне, ma Belle Voix. Теперь отдыхай. Ты, должно быть, устала с дороги. Нынче я не побеспокою тебя…

Молодая женщина даже не успела ничего ответить, как Александр резко развернулся и вышел вон. В передней тут же послышался шум: лакеи заносили в дом багаж. Амели опустилась в кресло и рассеянно наблюдала за суматохой, извечно сопровождавшей приезды и отъезды. Она до сих пор ощущала на лбу мимолетный поцелуй Александра и думала о том, что не ошиблась в своих предположениях: точка невозврата в их отношениях была пройдена еще этой зимой.

Амели знала Александра и Василя с детства. Тогда еще Алена, дочка одной из белошвеек Заозерного, она тайком наблюдала за обитателями усадьбы, особенно за барчуками и барыней, первой женой графа Дмитриевского. Девочку восхищала эта красивая высокая женщина в светлых платьях, обожавшая музицировать и петь. Даже на прогулках графиня частенько пела в полный голос романсы. Алена слушала внимательно и выучила все до единого. Тайком убегая в лес, она громко распевала их, запрокидывая личико к небу, видневшемуся меж верхушек деревьев.

Но однажды девочка осмелела настолько, что присоединила свой голос к голосу графини, когда в беседке за вечерним чаем та решила спеть acapello один из романсов Сумарокова. Впервые маленькая Алена пела на публике, пусть и прячась в кустах за беседкой. И чувствовала себя при этом так, будто у нее за спиной выросли крылья, и она вот-вот воспарит к небесам. Голос ее становился все громче и увереннее, и завороженная его звуком, что так красиво вторил голосу графини, она пропустила момент, когда барыня замолчала. Опомнилась Алена лишь тогда, когда ее вытащили из укрытия сильные руки лакея на обозрение удивленным господам. Девочка обмерла от страха, думая, что ее строго накажут за своеволие. Но графиня вдруг восторженно захлопала в ладоши, заливаясь радостным смехом:

— Charmante! О, Nicolas, c'est charmante! Elle est tres talentueuse! O, Nicolas![266]

Алена тогда не поняла ни слова из того, что сказала барыня, и о чем после говорили друг другу господа. Но к матери она вернулась только до конца лета. В сентябре хозяева собрались в Петербург, где Александру, их единственному за столько лет брака сыну, предстояло поступить на обучение в Пажеский корпус. И перепуганную Алену взяли с собой.

Ехать пришлось в одной карете с господами. Девочке было страшно, хотелось плакать, но она не проронила ни слезинки. Сидела почти всю дорогу прямо, словно жердь проглотила, под пристальным усмехающимся взглядом молодого барчука. Даже на мать не взглянула, что бежала возле барской кареты, желая в последний раз поймать взгляд дочери. Знала бы Алена тогда, что более им встретиться не доведется. Через два года белошвейка сгорит от грудной и упокоится на сельском кладбище.

С того самого дня, как Алена решилась подпеть графине, ее судьба совершила крутой поворот. По приезде в Петербург девочку несколько раз прослушали какие-то важные господа. Сперва — Нарышкин, приехавший с визитом к графине после ее записки, а затем и господин Кавос, ставший впоследствии ее преподавателем.

— Не бриллиант, — сказал тогда Кавос графине. — Но после искусной огранки засверкает, помяните мое слово!

Через неделю Алену определили на обучение в театральную школу, и она покинула дом Дмитриевских. Первое время девочку навещала графиня, приезжавшая в Петербург на время сезона. А после и этих редких визитов не станет, ведь в 1811 году мать Александра скончается в родах.

Кавос выпустил на сцену шестнадцатилетнюю Алену в 1817 году, доверив ей маленькую роль в двух актах премьерного спектакля. В тот день наивная крестьянская девочка Алена из тверских земель умерла, а вместо нее на свет явилась Амели, ставшая впоследствии Belle Voix de Moscou. Именно в Москву она переехала спустя год, движимая честолюбивыми мечтами стать госпожой, так похожей на графиню Дмитриевскую.

В столице, как известно, пробиться тяжело, а вот в Москве она стала первой. Ее боготворили поклонники, а литераторы вознесли на пьедестал в своих одах и стансах. Здесь она получила все, о чем когда-то мечтала. Стала первой! Она творила свою судьбу, не оборачиваясь и не прислушиваясь ни к кому.

А потом… Потом на одном из ужинов после очередной триумфальной премьеры ей представили Василя, как «подающего надежды литератора». Именно Василь позднее свел ее и Александра, прибывшего в Москву уже кавалергардом в свите императора Александра Павловича…

И все изменилось в одночасье. Ради Александра Амели отвергла всех своих поклонников, заслужив ироничное прозвище Un femme fidele[267]. Ради него стала отказываться от ролей и даже всерьез подумывала об уходе из театра и возвращении в Петербург. Она полюбила Александра без памяти, не обращая внимания ни на чьи напоминания о пропасти, что лежала меж ними, и даже на сделанное им однажды признание, что он испытывает к ней совсем не те чувства, коих она заслуживает. Тогда они расстались впервые, полагая, что навсегда.

Грешно признаться, но Амели вовсе не огорчилась, узнав через некоторое время о безвременной кончине супруги Александра. Больше ее потрясло, как после этого он медленно, но верно принялся разрушать свою жизнь. Пьяные кутежи, безумные выходки, резкие слова часто приводили Дмитриевского к барьеру и заканчивались гауптвахтой, а однажды даже ссылкой в Малороссию.

Сущее безумие, но Амели тогда вдруг сорвалась из Москвы, уверяя всех, что желает посетить Одессу и впервые в жизни увидеть море. До Одессы в итоге она так и не доехала, задержавшись по пути в одном губернском городе, где квартировал полк Александра. «Compagne de ma vie»[268] — называл ее Дмитриевский. И она действительно стала его спутницей, его ангелом-хранителем, его другом. Именно другом. Потому что в те дни в Малороссии Александр откровенно провел меж ними черту, за которую ей так и не удалось перешагнуть.

В итоге Амели все-таки уехала, и их пути не пересекались долгое время. Она снова пела в Москве, а Александр все же вернулся в гвардию, а значит, в Петербург. Им довелось увидеться лишь в конце 1825 года в Заозерном. Узнав о приговоре Дмитриевскому, а также о несчастьях в его семье, Амели снова бросила сцену и приехала в имение, чтобы верной compagne de ma vie остаться с ним на долгих четыре года. Большего она уже не ждала, как и призналась ему в откровенном разговоре через несколько дней после приезда.

— Я мертв в душе, — говорил ей тогда Александр. — Ничего не чувствую и вряд ли когда смогу. Ты не заслуживаешь такого, ma chère. Ты должна быть любимой… нет, даже не так. Ты должна быть обожаемой! Иного и быть не может…

— Я нужна тебе. И поэтому я остаюсь, — твердо возразила она тогда и первая поцеловала его, начиная тем самым долгую череду дней и ночей, проведенных вместе.

Но страх потерять эти хрупкие отношения ни на миг не покидал Амели. Она так ждала этого момента, что тут же поняла, когда тот настал. Волнение, которое молодая женщина заметила в один из зимних вечеров в движениях и голосе Александра, можно было списать на прошедшую днем охоту. Но каким-то истинно женским чутьем Амели разгадала, что не только удачный гон был тому виной. Александр менялся с каждым днем. В линии его рта исчезла жесткость. Глаза блестели, словно от возбуждения. И он улыбался! Не привычной улыбкой уголком рта, а широко и открыто, как прежде, еще до брака с mademoiselle Дубровиной.

Он стремительно становился прежним: тем Дмитриевским, что залезал на верхушку яблони, чтобы достать самое спелое яблоко и тем самым произвести на нее впечатление; тем, что на ходу запрыгивал в ее коляску, когда она выезжала на прогулки; тем, что однажды влез в окно ее спальни на третьем этаже особняка, пройдя по тонкому карнизу, после чего она окончательно покорилась его желаниям и напору.

И осознание этих перемен отдавалось горечью при всей радости, что чувствовала за него Амели. Ведь для нее это означало только одно — скоро ей не будет места в жизни Александра. И потому она ничуть не удивилась, когда в один из редких и таких коротких визитов Дмитриевский взял ее руки в свои ладони и мягко начал говорить о том, что весьма ценит ее расположение и заботу о нем, что ему безумно дороги их отношения, но…

— Ты сделал предложение той барышне, — докончила за него Амели, видя, как тяжело ему подбирать слова. — Я рада, что это свершилось. И рада, что ты счастлив, что твое сердце ожило…

— Это не так, — возразил ей тогда Александр, и на лицо его тут же набежала странная тень. — Все совсем не так…

— Это ты так думаешь, mon cher compagnon, — улыбнулась она радостно, хотя душа ее разрывалась от горя. — Я рада, что это свершилось. И уеду тотчас после оглашения…

— Я не гоню тебя, — поспешно заверил ее Александр. — Ты вольна уехать, когда пожелаешь. Но бывать здесь с визитами я более не стану.

— Я понимаю, — кивнула Амели. — Ежели позволишь, я задержусь на несколько дней. С могилой матери прощусь…

Но уехать в указанный срок не вышло: наступила оттепель, дороги превратились в непролазную грязь. И Дмитриевский прислал записку, чтобы она и думать не смела пускаться в путь по такому бездорожью. «Путешествие ныне представляется мне неразумным, потому прошу тебя задержаться. По такой распутице недолго застрять где-нибудь в полях. А одинокой путешественнице это было бы весьма нежелательно…»

С того самого дня, как Александр сообщил о своем решении жениться, Амели его больше не видела. И нынче пребывала в ужасе от тех перемен, что случились с ним за столь короткое время. Из него словно вынули душу. Как тогда, после смерти жены. И меж ними тоже многое переменилось. Амели полагала, что Александр впервые позвал ее, потому что она нужна ему как женщина. Но теперь, после его поцелуя, поняла, что это не так. Ранее он никогда не оставлял ее в ночь после приезда в одиночестве. «С его-то горячей кровью», — горько усмехнулась Амели. И ранее он никогда не целовал ее в лоб на прощание…

Compagne de la vie. По-иному и быть не могло. Но даже их прежние отношения нынче переменились, как и сам Александр. И ее весьма занимала причина подобных перемен. Едва ли побег невесты и ее возможная связь с другим могли так опустошить этого сильного мужчину.

Следующим вечером Амели внимательно наблюдала за ним во время ужина, аккуратно вела разговор и подмечала каждую эмоцию на его лице. И ужасалась тому, что поселилось нынче в груди Александра — ярость и ненависть. Жгучий клубок из ядовитых чувств… Но это только разжигало ее любопытство.

А он весь вечер задавал и задавал вопросы, тоже пытаясь ее подловить. Перескакивал с темы на тему, чтобы застать врасплох и понять, не обманула ли она его, утверждая, что толком не разглядела спутника его невесты на Иоанна Лествичника.

— Что за горячее желание узнать его имя? — в конце ужина напрямую спросила Амели. — Что будет, коли ты узнаешь его?

— Он умрет, — равнодушно пожал плечами Александр, но она видела пламя, мелькнувшее в его глазах, и не поверила этому равнодушию.

— Если эти двое любят друг друга, то допускаю, что они могли обвенчаться, покинув границы Заозерного. Ты готов взять на себя такой грех: разлучить мужа и жену? Разрушить своей местью чужое счастье? Я полагала, ты не настолько жестокосерден. Не ты ли когда-то говорил, что любовь нельзя подчинить никому и ничему? Что это единственное чувство, на которое не накинуть сеть… Быть может, не стоит множить свои грехи? Прости им эту слабость… и отпусти их…

— Значит, все-таки Василь, — с усмешкой прервал ее Александр. — Иначе ты бы не вступилась столь горячо… И не уверяй, что лишь о душе моей печешься.

— Никогда прежде не замечала в тебе подобной мстительности, — проговорила Амели и осеклась под тяжелым взглядом своего собеседника.

Более эту тему они не поднимали. Ужин завершили, мирно беседуя. Говорили даже о политике, о гибели русского посланника в Персии, о вестях с русско-турецкого фронта. Светские новости мало интересовали Дмитриевского, навсегда отринувшего от себя прошлую жизнь. А вот о военных событиях он жаждал услышать как можно больше, до сих пор переживая, что его прошение о восстановлении в армии и последующем направлении на войну между Россией и Оттоманской империей было отвергнуто царем.

В тот вечер Александр остался на ночь, но не было в том и намека на их прошлые отношения. Амели заметила, как он смотрел из-за занавесей балдахина, когда она распускала свои длинные волосы цвета темного шоколада. Поймала его взгляд в зеркальном отражении и сердцем вдруг разгадала, что видит он сейчас в зеркале совсем иное лицо. И что-то такое было в том взгляде… Нет, не простой побег из-под венца случился на Красную горку, она чувствовала это. Но открывать свою душу Александр никогда не спешил… И Амели уже не верила, что сможет ему помочь и на этот раз.

Все было иначе в это лето. «Как дешевая постановка», — с горечью думала Амели. Со стороны могло показаться, что все у них по-прежнему: Дмитриевский приходил в ее флигель трижды в неделю, после ужина оставался на ночь, а на рассвете возвращался в усадебный дом. Но это было лишь подобие прежнего Александра: он вспыхивал, словно порох, на любое замечание, горячился, когда Амели пыталась намеками вывести его на откровенность.

А ведь зимой 1826 года это сработало… Получив злосчастное письмо о смерти Михаила в полку, Александр вдруг разговорился, выплеснув всю боль от потери близких — брата, отца, друга. Да, он не стал мягче или дружелюбнее с того дня, но Амели видела, что не было более той тяжести, что давила его к земле. А нынче…

Александр же прекрасно видел все уловки Амели. Отец Феодор верно говорил — исповедь помогала облегчить груз на душе, он помнил это еще по прежним дням. Но нынче мысль о том, чтобы открыться кому-нибудь, обжигала. Никому он не мог рассказать о случившемся — ни Борису, от которого с момента отъезда получал лишь скупые отчеты, ни своей верной Амели. Он пробовал как-то написать Головнину, но вспомнил о том, как уже однажды написал, поддавшись порыву, другую исповедь, и рука сама скомкала лист бумаги.

Признать свою слабость для него было чем-то совершенно невозможным. А еще очень тягостно было признавать, что его отчаянная просьба, отправленная Амели, оказалась ошибкой. Не помогло ему, как ранее, ее присутствие. Не внесло покоя в его душу ее тепло и внимание, а их совместные ночи растравили только сильнее. По прошествии нескольких летних недель к не оставляющим его переживаниям добавилось привычное чувство вины. Вины перед Амели, в глазах которой он легко читал грусть и разочарование, несмотря на все ее старания скрыть их. Вины перед Лиди, с которой иногда встречался в церкви на праздники и на верховых прогулках по окрестностям. Девушка всегда смотрела на него с такой тоской в глазах, а уголки губ ее дрожали, словно она с трудом сдерживает рыдание. В каждом вздохе, каждом движении рук, каждом наклоне головы Александр чувствовал ее боль, и снова возникало сожаление, что он не мог поступить иначе. И снова возвращались мысли, что, быть может, он действительно все это заслужил, что он и вправду Чудовище, погубившее всех, кто был ему близок, причиняющее боль всем, кто его любит. Верно, прав Василь, называвший его la Bête, прав во всем?

Подозрения Дмитриевского подтвердились в начале сентября. Когда случайно обнаружил, что за его спиной ведется активная переписка Амели и petite cousin, не смевшего даже носа показать в эти месяцы в имение. Александр первым встретил человека, посланного в уезд за почтой, и потому в его руки попали два конверта, подписанные знакомым почерком. И тут же ему признались, что барыня из флигеля получает по три письма за месяц и ровно столько же отправляет обратно.

Едва утихший огонь снова вспыхнул жарким пламенем. Память в который раз услужливо напомнила слова и поступки, указывающие на вину Василя. Разум попытался было возразить, что уж слишком покоен нынче его кузен. Сперва прибыл в Москву, после уехал в имение друзей под Тулу — в общем, продолжал, казалось, вести свой привычный праздный образ жизни. «Он любит ее без памяти», — уверяла Александра Софья Петровна, и он чувствовал, что это правда. Тогда разве поступал бы так любящий столь сильно мужчина? С другой стороны, Василь мог догадываться, что Александр пустил по его следу людей, так что… И разум тут же умолк, уступая новой волне ярости и ненависти.

За сцену, случившуюся позднее во флигеле, Александр потом еще долго будет испытывать жгучий стыд. Он ворвался туда, как безумный, желая раз и навсегда узнать правду. К чувствам, разрывающим грудь, примешивалась еще и горечь оттого, что Амели предала его. Единственная женщина, которой он бы смело доверил свою душу и жизнь.

Амели сначала растерялась, не понимая причины его гнева.

— Ты удивляешь меня, — попыталась она оправдаться перед Александром. — Мы и ранее вели с ним переписку, вспомни! И никогда ты не был так зол из-за того. Теперь, видя то, что вижу ныне, я понимаю, почему он просил ничего не говорить тебе о его письмах.

— О чем вы пишете друг другу, ma chère amie? — рявкнул Александр, и она, испугавшись этого рыка, метнулась к бюро и принесла ему и письма, и пакет, который обещалась передать Пульхерии Александровне.

— Ты опустишься до того, чтобы читать чужие письма? — спросила с издевкой, буквально бросая их ему в руки. — Что же, читай! У меня нет от тебя тайн. Moucharde![269] Так обо мне ты еще не думал! Уж лучше putain[270], чем moucharde!

Но Дмитриевский даже не попытался поймать брошенные ему письма, и они, ударив его в грудь, упали на пол. Он недовольно поморщился при грубых словах Амели. Они больно царапнули его сознание, даже ярость несколько поугасла.

— Вижу, ты превосходно овладела французским за эти годы. Отменный словесный запас, поздравляю!

— У меня были хорошие учителя, mon cher! — тяжело дыша от злости, парировала Амели. Прошелестев кружевным капотом, опустилась в кресло перед зеркалом и принялась резкими движениями расчесывать волосы.

После минуты молчаливого наблюдения за ней в отражении зеркала Александр вдруг почувствовал себя виноватым. Ее слова напомнили ему о том, какой нынче была ее жизнь, и о том, какую роль сыграл в этом не только он, но и вся семья Дмитриевских. Он опустился на корточки и стал собирать письма, ворохом рассыпавшиеся на ковре. Но внезапно взгляд его выхватил одну фразу: «Убеди его в том, что он поступает неверно. Он должен понять, что значила для него la Belle. Так будет лучше…»

И снова обжигающим жаром полыхнуло в груди от проснувшихся подозрений. Александр не видел окончания фразы — уголок одного из писем закрывал его от взгляда. Он чуть было не развернул письмо, чтобы прочитать, но вовремя поймал в зеркале пристальный взгляд Амели. Быстро сложил письма в одну стопку, стараясь не показать стыда, от которого, как ему казалось, запылали уши. Ему, Дмитриевскому, читать чужие письма! Господи, до чего он дошел? Что с ним сталось?

— Прости меня, — Александр аккуратно положил письма на край кровати, а потом шагнул к Амели и поцеловал ее в макушку. — Прости…

Прежде чем он успел отстраниться, Амели поймала его руку.

— Василий Андреевич беспокоится о тебе. Оттого в переписке имя твое. Он же кровь родная, не чужой…

— Это он был у грота? — как-то отстраненно спросил Александр, словно его уже не волновал ее ответ.

Амели некоторое время смотрела в его глаза, а потом сказала:

— Подумай сам. Коли он тогда был у грота, к чему ему печься о том, чтобы ты разыскал свою бывшую нареченную?

— А ежели я скажу, что есть причины? — Александр криво улыбнулся. Мысль о том, что Василь так и не нашел Лизу вдруг согрела приятным теплом, но и заставила встревожиться.

— Что, ежели ему крайне необходимо, чтобы я отыскал ее и, вновь поддавшись чарам, повел под венец? Чтобы она стала моей женой. Чтобы получила все, чем я владею. Чтобы после передать все это через право наследования своему супругу.

— Я тебе не понимаю… — рассеянно проговорила Амели. — Какому супругу?

— Тому, кто займет мое место, когда покину этот суетный мир. А покинуть его я должен вскорости после венчания с дивной Belle, как он ее называет.

Удивленно распахнув глаза, Амели взглянула на Дмитриевского, завороженная его вкрадчивым шепотом. А в Александре словно плотину прорвало: бурной рекой полились слова о том, что случилось зимой в Заозерном, и какие последствия повлекло простое дорожное происшествие. Амели, затаив дыхание, слушала его рассказ. А еще она надеялась, что, как и прежде, откровение принесет ему облегчение и покой, поможет примириться с происшедшим. Как это было тогда, летом 1826 года…

— Но почему именно Василь? — мягко возразила она, с трудом разлепив пересохшие губы, когда Александр, наконец, замолчал. Амели поразил накал чувств, бушевавший в его душе. И ненависть… Ее огонь буквально пожирал его изнутри, Амели видела его в глазах Александра, угадывала в резкости движений, слышала в голосе. И ей очень хотелось ошибаться. Потому что она боялась… Боялась, что этот огонь уничтожит его. Поглотит полностью, оставив лишь пепел.

— Потому что не было иной персоны в имении на Лествичника. Взять хотя бы этот факт…

— Неужто? Ни гостей, ни проезжих персон? Никого?

— Ты же знаешь, я никого не принимаю. Заозерное не постоялый двор. И гостей не было. Только Василь и Борис.

Он вздрогнул и посмотрел на нее с невысказанным вопросом в глазах, а потом оба, словно опомнившись и устыдившись, покачали головами.

— Чтобы обогатиться за мой счет, Борису нет нужды в таких планах… Он и так держит все в своих руках.

— Он вытащил тебя из той истории. Пусть и ссылка в имение, но не в Сибирь же… и в солдаты не разжаловали, как Михаила.

Михаила упоминать не следовало. Амели тут же поняла это, едва заметила, какое жесткое выражение приобрели глаза Александра. Он снова закрывался от нее.

— Повторюсь, ежели позволишь. Много неясностей в этой истории, — поспешно проговорила она. Отчаянно пытаясь удержать момент откровенности, даже схватила Александра за запястье. — Не странен ли ее отказ тебе, когда ты шагнул в расставленную ловушку? Не странен ли ее побег перед самым венчанием? Не странно ли, что она пыталась отравить тебя прежде срока?

— Не желаю думать о том, — холодно отрезал Александр.

И Амели поняла, что далее спрашивать бесполезно. А самая верная тактика в таком случае — отступить. Но заметив в глубине глаз Дмитриевского странную тень, она почему-то снова попыталась удержать его:

— И все же… однажды тебе стало легче, после того, как ты открыл мне свою душу. Быть может, и ныне…

— Удивительно слышать это от тебя, ma chère amie. Ты же знаешь, я не сторонник распахивать душу. Я не верю, что это облегчает жизнь. Порой, открывая свою душу, мы рискуем не столько получить прощение и понимание, сколько израниться вконец.

— Мне очень жаль, что так случилось… — прошептала Амели, без особого труда разгадав, о ком он говорит. И в очередной раз с трудом подавила приступ неприязни к той, что без сожаления вскрыла едва затянувшиеся за прошедшие годы раны.

— Пустое! — оборвал он ее. — Все едино ныне. Я сам позволил всему случиться. Кого теперь винить, кроме самого себя?

— И все же… — вновь повторила Амели, протягивая ему руки, которые он принял в свои широкие ладони. — И все же…

Что-то смущало ее во всей этой истории. Что-то, что постоянно ускользало от нее. Она все размышляла, пытаясь понять, что же именно. Днями, когда во время визитов Александра то и дело видела тень на его лице. Ночами, когда просыпалась в одиночестве и замечала у распахнутого окна мужскую фигуру, наблюдающую за звездами. Даже в силуэте его без труда читались напряжение и злость. Амели старалась, как могла, унять его боль, сделать его жизнь светлее, окружала его заботой и лаской, пытаясь принести ему утешение. Александр не сказал ей о том прямо, но Амели поняла и попросила Василя не писать ей более в Заозерное, обещаясь переговорить обо всем лично по возвращении в Москву. К ее облегчению, младший Дмитриевский последовал ее просьбе, упомянув, впрочем, что станет «первым визитером в ее московской гостиной, едва она начнет принимать».

Дни незаметно летели за днями. С полей убрали урожай. Серые тучи, пришедшие на смену лазури летнего неба, не принесли облегчения Александру, а только вогнали в странную тоску. Он надеялся, что когда исчезнет эта лазурь, так схожая с цветом глаз, что он так часто видел во сне, погаснут и яркие воспоминания. Но увы… Всякий раз, когда он слышал шелест женского платья, ему до безумия хотелось, чтобы в комнаты вошла именно она. Обняла его своими хрупкими, изящными руками, прислонилась лбом к его подбородку, как то бывало прежде.

Но это были другие женщины… Его tantine. Амели, дружеское расположение к которой сгорало в огне вины перед ней. Лиди, иногда заезжавшая в Заозерное после службы «справиться о здравии». С ней Александр тоже не мог общаться, как ранее. Ведь каждый раз, встречаясь с ней взглядом, он читал в глубине ее глаз то, отчего в душе поднималась горечь, оставляя неприятный привкус во рту.

От Зубовых он все-таки отделался. Стараясь не думать о ясном взгляде Лиди, просто запретил принимать какого-либо в Заозерном. Это была крайняя мера. И Александр пошел на нее, зная, что даже размытые дороги не смогут удержать mademoiselle Зубову от визита. Более им пересечься было негде: он не посещал службы, несмотря на робкие уговоры отца Феодора, а местами своих прогулок избирал наиболее отдаленные от имения Зубовых окрестности.

Амели уехала сама. Совершенно неожиданно. Или Александр просто не заметил ее сборов. Ведь как можно было упаковать багаж — все эти дорожные сундуки и коробки — за один короткий день? Но как бы то ни было, однажды вечером Амели попросила лошадей, и он без особых раздумий ответил, что распорядится на сей счет.

Она уезжала на Покров, навестив накануне могилу матери на сельском кладбище. Он запомнил это, как и глаза Амели, внимательные, печальные, полные невысказанной тревоги. Она погладила его по гладко выбритой щеке, чуть наклонившись из кареты, возле распахнутой дверцы которой он стоял.

— Мне очень жаль, что так вышло. Ты же знаешь, я готова на все, чтобы твоя душа обрела, наконец, покой и радость. Но в этот раз не я должна быть твоим утешением…

— Ты говоришь загадками, — с улыбкой произнес Александр.

— Вовсе нет, — улыбнулась она ему в ответ. — Ты и сам знаешь это. Только не хочешь признать.

Улыбка мгновенно пропала с его лица, и он попытался отстраниться, но Амели быстрым движением обхватила его затылок, не давая отойти от кареты. Приблизив губы к его уху, она горячо зашептала:

— Ты запретил, но я говорила… со всеми. Mon cher ami, люди видят то, что хотят видеть, порой отвергая очевидное ради своих заблуждений. Подумай! Подумай об одном — твоя жизнь была в ее руках. Но она сделала все, чтобы ты остался жить… Даже в ущерб себе… Просто подумай от том, почему ты еще дышишь!

Он все-таки отстранился, грубее, чем хотелось бы, скинул ладонь Амели со своего затылка. Но в последний момент поймал ее руку и поцеловал через прозрачную кисею перчатки, прежде чем затворить дверцу кареты. Потом передал ей узкий футляр, который по знаку протянул ему стоявший рядом лакей.

В тот же момент зычно крикнул кучер, хлестнув лошадей, и карета медленно покатилась к главной аллее. Амели страшно разозлилась на Дмитриевского за подарок, который ей буквально впихнули в ладонь, и за его ослиное упрямство. Ее уязвило, что он низвел их отношения до заурядной связи благородного господина и театральной певички. Захотелось схватить с бархатной подложки украшение и швырнуть ему прямо под ноги, и она резко распахнула крышку футляра.

В футляре лежала свернутая бумага. Амели не требовалось разворачивать ее, чтобы понять, что за документ поднесли ей в дар. Вольная. Это была ее свобода, оформленная и заверенная должным образом. И это было их прощание… Но под бумагой все-таки оказалось и украшение — удивительно искусная подвеска в виде птицы, переливающейся в свете дня блеском камней. А под украшением — записка: «Я желаю, чтобы твоя жизнь была наконец-то устроена должным образом, ma Belle Voix, и чтобы ни один осколок моей жизни никоим образом не помешал тому. А.».

Амели с трудом подавила желание высунуться в окно, чтобы в последний раз взглянуть на Александра, понимая, что он бы этого не хотел. Никаких лишних слов. Никаких лишних взглядов. Никаких слез… Она понимала его, как никто иной. Ему было комфортно с ней, как только может быть комфортно с женщиной при его характере. Но удерживать ее при себе ради удобства…

Александр смотрел тогда, как карета удаляется по аллее, уже почти обнажившейся в преддверии зимы, и чувствовал благодарность за то, что Амели так и не взглянула на него, открыв футляр, а еще — странное возбуждение в душе, которое вызвал в нем ее шепот. «Твоя жизнь была в ее руках… Но она сделала все, чтобы ты остался жить!..».

А потом вдруг небеса обрушились на землю крупными белыми хлопьями. И Александр замер у крыльца флигеля, подставив лицо первому снегу. Снег падал на его горячую кожу, на ресницы, заставляя моргать, попадал в рот, отчего пришлось плотно сомкнуть губы. Александр раскинул руки и долго стоял под этим первым снегом, не обращая внимания ни на холод, пробирающий до самых костей, ни на удивленные взгляды застывших подле него лакеев. И впервые почему-то, пусть и ненадолго, чуть поутих пожирающий его огонь ненависти, словно уступив мягкой ласке этих снежных хлопьев…

Снежный покров окончательно укрыл землю к началу декабря. Зима ступила в Заозерное, принеся в подоле своего белого плаща очередной виток боли и тоски. Каждый раз, когда за окном в странном танце кружила метель, Александр не мог не смотреть на эту снежную круговерть и не думать о той, которую когда-то метель привела на порог его дома.

Он стал забывать ее лицо. Осознание этого в одну из ночей едва не ввергло его в панику. Он тогда перерыл весь комод с бельем, пытаясь найти то, что спрятал среди складок полотна. Серебряный медальон — единственное, что осталось ему на память, единственное, что сохранил верный Платон, когда он пытался уничтожить любое напоминание о ней.

Александр, правда, попытается избавиться и от медальона. Однажды, поддавшись порыву, бросит его в камин. И будет отрешенно смотреть, как языки пламени подбираются к серебряной безделушке. А спустя несколько минут сам же будет отнимать у огня добычу, уступив липкому страху потерять эту последнюю нить в прошлое. К ней.

Состояние племянника весьма огорчало Пульхерию Александровну. О чем она все-таки решилась заговорить в один из вечеров, когда Александр пришел ее навестить. С недавних пор старушка редко покидала свои покои и почти не вставала с постели, предаваясь унынию, сетуя на многочисленные болячки и слабость. А когда поняла, что Василь впервые за долгие годы не приедет на Рождество, и вовсе захандрила: все больше молчала, отказывалась от еды и даже от любимой вишневой настойки.

— Перед смертью я хочу услышать детский смех в этом доме! — заявила вдруг Пульхерия Александровна своему племяннику. — В конце концов, это ваш долг — дать фамилии Дмитриевских наследника, мой мальчик. Я устала… и я бы ушла… Но хочу уйти в окружении семьи, а не сжимая лишь вашу руку — руку старого бобыля!

— Вы хотите, чтобы я ступил под венцы? — сухо осведомился Александр, мысленно кляня себя за тон, которым говорил сейчас с теткой.

— Я хочу, чтобы в Рождество этот дом не напоминал унылый склеп! — резко бросила она, тряхнув спутанными кудряшками. — Вы отвадили от себя всех, кого только возможно. Вспомните наше прошлое Рождество! Здесь были гости, пригласите и теперь…

— С вашего позволения, не последую этой просьбе.

— Порою мне кажется, что вы просто-напросто упиваетесь своим страданием! — Пульхерия Александровна смело взглянула племяннику прямо в глаза, даже не дрогнув перед его вмиг похолодевшим взором. — Где тот Alexandre, какого я знала прежде? Который брал, что захочет, не задумываясь ни о чем и не уступая никому!

Некоторое время Александр смотрел на нее, не мигая, а потом рассмеялся и, схватив ее сухонькие ладони, расцеловал их.

— Вы тысячу раз правы, ma chère tantine! — прошептал он, и старушка довольно улыбнулась, заметив огонь, который вдруг вспыхнул в его глазах. И это был иной огонь, не тот, что она наблюдала последние полгода.

Именно этот огонь спустя пару часов заставлял Александра нетерпеливо окликать кучера, и тот, желая угодить барину, все погонял и погонял лошадей. Сани летели через снежные просторы с такой бешеной скоростью, что у Александра свистело в ушах. Кровь его кипела, и как никогда прежде, он чувствовал себя живым в эти минуты, и ничто не могло омрачить его приподнятого настроения. Ни удивленно-растерянные взгляды хозяев рождественского бала, которые вовсе не ждали его, так и не получив от него ответа на отправленное ему приглашение. Ни ошеломленные лица гостей, когда он шагнул в бальную залу под звуки вальса. Ни шепотки за спиной, когда он прошел резким и решительным шагом вдоль одной из стен, разыскивая взглядом ту персону, ради которой и приехал сюда.

Лиди кружилась в вальсе, нежно-кремовые юбки слегка развевались в такт грациозному танцу, в белокурых волосах сверкали жемчужины. Она встретилась с ним взглядом и сбилась с шага, растерявшись от невежливой настойчивости взора, которым он окинул ее со своего места у колонны. Его улыбка показалась ей поистине оскалом хищника. Сердце забилось в волнении и тревоге. Она пыталась не смотреть на него и испуганно взглянула на бабушку. Варвара Алексеевна, заметив появление графа Дмитриевского и столь явный интерес к ее внучке, довольно улыбнулась и едва заметно подбадривающее кивнула Лиди.

Но Александр не видел ни этого кивка, ни робкой улыбки Лиди, которую та осмелилась послать ему, проходя в танце мимо места, где он стоял. Он вообще не видел ничего из того, что окружало его в эту минуту. Потому что вернулся ровно на год назад в эту же самую залу под звуки той же самой музыки.

Хрупкие плечи в вырезе бального платья. Широко распахнутые голубые глаза, в которых он буквально утонул тогда. Чуть приоткрытые пухлые губы, словно обещавшие претворить в жизнь самые греховные его фантазии.

Тетушка была права. Он всегда брал то, что хотел. Без раздумий. Слабость, которой она поддался в последние месяцы, была ему вовсе не свойственна. И Амели была права. Он напрасно искал утешения в ее объятиях. Утешение было в ином… И, видит бог, он ни перед чем не остановится, чтобы получить то, что когда-то было обещано ему столь смело!

Глава 32

Сентябрь 1829 года,

Москва

Не иначе, Лизу преследовал злой рок. В четвертый раз она оказывалась на набережной Москвы-реки. И в четвертый раз наталкивалась на толпу любопытных разного сословия и достатка, что собрались поглазеть на вытащенную багром на берег утопленницу. «Худой знак», — промелькнуло в голове девушки при взгляде на тонкие лодыжки, неприкрытые мокрым подолом. Это все, что она смогла рассмотреть за спинами зевак.

Когда-то и Лиза подходила поближе, поддаваясь желанию хоть одним глазком взглянуть на ту, что по своей воле шагнула с моста в воды реки. Теперь же, зная, как страшно выглядит несчастная после смерти, девушка только коротко перекрестилась, мысленно произнеся слова короткой молитвы. Да, молить Господа за самоубийцу вовсе не пристало, но кому, как не Лизе, знать, сколь жестока бывает жизнь, и как может она подтолкнуть к краю.

— Извоз не желаете, барышня? Недорого беру. Только животине на прокорм, — окликнул Лизу один из извозчиков подле Торговых рядов.

Другие же только скользнули по ней взглядом, отмечая и грязный подол платья, и тоненький для осенней поры жакет, и потрепанные края шляпки. Сразу же разгадали, что извозчика она брать не будет. А может, и признали ее. Ведь только неделю назад Лиза справлялась тут, у Торговых рядов, не видел ли кто церковь, зарисованную когда-то рукой Николеньки.

На выполненном углем рисунке из крон деревьев торчали только маковки с крестами да остроконечная крыша колокольни. «Москва — город сорока сороков», — не раз повторяли ей. И теперь, спустя столько времени, она понимала, как наивно было полагать, что церковь и дом Николеньки отыщутся без труда. Да и, может статься, его увезли из пансиона сразу же после ее побега из Заозерного. Ведь брат — единственный, кто мог вернуть ее туда, откуда она так смело ускользнула, решив взять судьбу в свои руки.

Извозчика усталая и промокшая Лиза брать не стала. Не могла себе позволить, помня о скудных средствах, что остались в бархатном кошеле. Потому и направилась пешком под мелким промозглым дождиком от Торговых рядов по Никольской, подальше от улиц, где ее могли увидеть знакомые из прошлой жизни, — особенно от Мясницкой.

Путь до Немецкой улицы, где она снимала комнаты в мезонине, был неблизким и всякий раз выматывал до крайности, но Лиза боялась попасться на глаза кому-нибудь, кто мог признать в ней компаньонку старой графини. Оттого и выбирала узкие улочки и переулки.

Пытаясь найти хоть что-то хорошее в своем новом положении, девушка убеждала себя, что ей повезло. Ведь не каждому удается снять такую квартиру: две комнаты в мезонине одноэтажного дома, отдельная от хозяйской половины лестница, прислуга в виде юркой конопатой девки Акулины и стол, вполне сравнимый с тем, что она получала некогда в доме графини. А все благодаря тому, что по приезде в Москву ей повезло встретить Макара. И в то же время не повезло…

Лиза все-таки свернула на Мясницкую, не удержавшись от соблазна. Только подняла ворот жакета и спрятала в него подбородок, чтобы укрыть лицо от чужих взглядов. Сердце колотилось, как в горячке, а пустой желудок сводило спазмами от волнения. Почему-то в каждом проезжающем мимо экипаже Лизе чудилась карета со знакомым гербом. И она не могла дать ответа, что сделала бы, повстречай эту карету наяву. Отшатнулась бы, пряча лицо, или бросилась на проезжую часть, желая быть замеченной? Как метнулась ныне к кованой ограде, водя пальцами по затейливым узорам и по тому самому гербу.

Осенью темнело рано, и окна особняка на половине хозяйки уже светились десятками огоньков. Они словно приглашали Лизу вернуться в этот красивый дом, выстроенный заезжим итальянцем в прошлом столетии и чудом уцелевший во время нашествия французов. Значит, графиня успела приехать из деревни в Москву до первой распутицы. И с началом сезона двери ее дома вновь распахнутся для визитеров и просителей.

Что будет, если сейчас Лиза окликнет дворника, лениво сметающего воду из луж возле ворот? Что будет, если она назовет свое имя и попросит провести ее к крыльцу, где будет умолять сурового швейцара сообщить графине о неожиданной визитерше? Будет ли Лизавета Юрьевна столь великодушна, чтобы выслушать бывшую воспитанницу? Быть может, она смилостивится хотя бы ради Николеньки. Прикажет разыскать его и вернет к себе. Или гнев графини за грехи сестры падет и на невинного мальчика?

— А ну! Пошто тут? Надо, что ли, чего? — крикнул дворник, недобро махнув метлой в ее сторону.

Лиза отшатнулась и спешно пошла прочь, по-прежнему пряча лицо за высоким воротом. Нет, покамест не готова она идти на поклон к ее сиятельству и ползать в ногах, умоляя о прощении. Еще есть надежда разыскать Николеньку своими силами. А дальше… что толку думать о будущности, коли нет у нее самого важного и желанного?

До дома на Немецкой улице Лиза добралась только в сумерках, когда местный дворник уже закрывал на засов калитку высокого деревянного забора. Молча проскользнула в оставленную им щель и бесшумно вошла в темную переднюю. Оказавшись в тепле, с наслаждением пошевелила окоченевшими пальцами.

— Барышня, — окликнула ее из хозяйской половины Акулина, приоткрыв дверь. — Барышня, уже воротились?

Спрашивала, будто сама не наблюдала за ней, слегка отодвинув кружевную занавесь на одном из окон. Лиза ничего не ответила, только устало прислонилась к стене передней. И, видимо, осталась незаметной для Акулины, потому что девка оглянулась и прошептала громко в глубину комнаты:

— Нету. К себе ушла. Можно выходить, ваше…

— Язык, дура! — прошипел голос Амалии Карловны. Судя по сильному акценту, женщина явно разозлилась. И тут же замурлыкала мягко, словно кошка: — Прошу простить мою прислугу. Недалека умом, посему не ведает, что болтает.

— Будет ли она молчать, коли так? — надломленным, будто теряющим силу голосом спросила невидимая Лизе персона.

— Молчит же о других, — уверенно ответила немка.

Лиза ярко представила ее в этот момент: губы решительно поджаты, глаза с прищуром глядят из-под оборок чепца. И лицо сразу же приобретает иные черты — становится из добродушного и располагающего к себе неприятным и даже опасным.

— И все же…

— Вам пора, мадам, — резко и властно прозвучало от Амалии Карловны. — Не приведи господь, приметит кто карету в переулке. Ступайте. Вам надобно лежать. Ежели будут сильные боли или обильные крови, не пугайтесь первые два-три дня. Но после — пришлите ко мне. Я найду способ нанести вам визит. И eine Bitte an Sie[271]… Никакого доктора, мадам! Сначала мне записку.

— Я поняла.

Спустя пару мгновений в переднюю вслед за Акулиной выскользнула дама под темной вуалью, шатаясь, словно вот-вот упадет без сил. Акулина хотела было взять даму под руку, чтобы помочь, как не раз помогала несчастным, покидавшим хозяйскую половину. Но дама резко выпрямилась и отстранилась от ее руки, как от чумной. Из последних сил пошла без посторонней помощи, нетвердо ступая и едва не путаясь в юбках. Акулина оставила входную дверь открытой и поспешила во двор за дамой. До уха Лизы донесся скрип петель задней калитки, что вела в переулок. Там, как сообразила Лиза, даму дожидалась карета.

— Fürwitz hat manch rein Herz vergifftet.[272]

Голос Амалии Карловны раздался так неожиданно, что Лиза вздрогнула. Или это от холода осеннего вечера, смело ворвавшегося в переднюю через приоткрытую дверь?

— Вы задержались. Обычно возвращаетесь до сумерек, — продолжила из-за двери невидимая Лизе хозяйка. — Не играйте со мной, дитя мое, я знаю, что вы в передней. Акулину легко обдурить, но не меня. Я сама та еще лиса, как уже говорила вам. Ступайте-ка сюда. Мне нужно с вами поговорить.

Амалия Карловна стояла прямо за дверьми. Как только Лиза вошла в комнату, тихо шурша по полу мокрым подолом, хозяйка резко притворила створки и зябко поежилась.

— Акулина что, дверь не прикрыла? Все тепло выпустит, дура.

Сказано было совсем беззлобно. Обыденно. За несколько месяцев, что провела у немки, Лиза привыкла к этому слову, неизменно появлявшемуся рядом с именем прислуги. Акулина действительно была глупа, но изворотлива и хитра — под стать хозяйке.

При первом знакомстве с Амалией Карловной можно было легко обмануться ее наружностью: пухленькая, невысокая ростом, светловолосая женщина, неизменно в кружевных митенках и чепце с пышными оборками — словно дань ее происхождению. На вид — в летах Софьи Петровны. Говорила с акцентом, который становился явственнее, когда Амалия Карловна поддавалась эмоциям. Каждая мелочь в ее небольшом домике дышала уютом, а в воздухе витал аромат шоколада — напитка, который Лиза изредка пила по утрам в родном имении.

Удивительно ли, что девушка обманулась улыбкой, от которой разбегались десятки лучиков-морщинок у глаз, и великодушием, с каким ее, измученную дорогой и испуганную неизвестностью, встретила Амалия Карловна несколько месяцев назад в этой самой комнате.

— Вот-с, многоуважаемая Амалия Карловна, жиличку вам привез, — кланялся тогда Макар.

Он волею судьбы первым из извозчиков ухватился за ленты шляпных коробок Лизы, пока она ждала разгрузки багажа дилижанса, прибывшего в Москву. Билет на этот транспортный экипаж, что ходил между столицей и Москвой и делал единственную остановку в Твери, стоил немыслимых денег. Но Лизе было необходимо срочно уехать, покамест не хватились в розыск.

Правда, она до сих пор сгорала от стыда, что бросила в гостинице Софью Петровну, даже не попрощавшись лично. Только передала для нее записку со словами раскаяния хозяйке гостиницы. Оставалось надеяться, что Дмитриевский не успеет застать мадам Вдовину врасплох и передать властям. А еще, что она простит Лизе спешное бегство и обман. Вряд ли когда доведется свидеться им, участницам безумной аферы Marionnettiste. И снова мелькнуло в голове при этом прозвище: не Александр ли, решивший переиграть действо, более заслуживает его?

Лиза изо всех сил старалась стереть из памяти каждый день, прожитый с прошлой осени. Каждое новое лицо. Голос. Жесты. Отдельные слова и разговоры. Она решила похоронить их, облачившись в траур. Словно надела очередную маску и стала другой.

— Мадам прибыла из Петебурха, — рассказывал Макар, в то время как Амалия Карловна, сложив руки на животе под кружевной манишкой, внимательно разглядывала Лизу.

Девушка была в чернильно-черном платье и шляпке с вуалью, которую откинула с лица, едва предстала перед хозяйкой. Небольшая сумочка-кошель висела на ее запястье. Рядом, одна на другую, были сложены несколько коробок с потрепанными краями.

— Вдовица. В Москве сродственников ни души, остановиться негде. Я сразу же о вас вспомнил, многоуважаемая Амалия Карловна. О вашей доброте душевной. О милосердии. Ну и о том, что в мезонине вашем комнаты есть на постой. Сказал себе тотчас же: «Надобно барыню-то к Амалии Карловне везти. Кто ж еще отнесется к ней так по-сродственному-то?»

— Что привело вас в Москву, дитя мое?

Это обращение невольно заставило Лизу почувствовать еще больше расположения к этой невысокой женщине, ведь так когда-то называла ее мадам Вдовина.

Нет, это не означало, что она целиком открылась Амалии Карловне. Для немки, как и для всех остальных, кого ей доведется повстречать в Москве, у Лизы была приготовлена целая история. Она сочинила ее пока ехала в тряском дилижансе, стараясь лишний раз не поднимать глаз на своих попутчиков, особенно на дерзко разглядывавшего ее нахала-офицера.

Представляясь Амалии Карловне, девушка, чтобы не забыться по случайности, назвалась Лизаветой Петровной. О фамилии умолчала. Да, она вдова. Замуж вышла около трех лет назад и проживала вместе с мужем — инвалидом войны неподалеку от столицы. Муж недавно преставился, взяв с нее слово на смертном одре позаботиться о его воспитаннике. Но беда не приходит одна. В доме случился пожар, все бумаги сгорели, как и скромное наследство, оставленное почившим супругом — дом в Петербурге. Равно как сгорел и записанный на мятом листе одного из писем адрес пансиона мальчика. Сперва ей не хотелось заниматься неизвестным воспитанником, но вскорости проснулась совесть. Платить за пансион она более не в состоянии, но желает забрать мальчика и заботиться о его дальнейшей судьбе, как и обещала мужу.

— Ah, mein Gott, как это великодушно! — восклицала Амалия Карловна, прикладывая краешек платка к глазам. — Какая дивная история! Конечно же, я помогу вам, милое дитя. Вы можете остаться здесь, хотя я не пускаю в дом посторонних. Но в последнее время мне так одиноко, что я подумывала… даже выставили знак о постое. Как славно, что Макар вспомнил об том. Конечно же, вы должны остаться! Акулина покажет вам комнаты и займется багажом. Вы голодны, дитя мое? Акулина скоро будет подавать Frühstück[273]. Вам по вкусу шоколад?

Шоколад оказался совсем не похож на тот, что Лиза когда-то пила с отцом в маленькой столовой своего дома. Амалия Карловна любила пить его горьким, без молока и сахара. Как и в случае с шоколадом, жизнь в доме Амалии Карловны оказалась обманкой — сначала поманила обещанием сладости, а на деле обернулась горечью. Теперь Лиза и сама недоумевала, как могла снова так обмануться в человеке, после того как лицом к лицу столкнулась не единожды с вероломством и лукавством. Ведь пообещала себе, что больше никогда не попадется в эти сети.

Амалия Карловна по первости окружила ее заботой и лаской, и Лиза неожиданно для себя размякла, как подтаявшее мороженое. Тоска и горечь обмана будто выжидали минуты, когда в ледяной броне, тщательно возведенной Лизой за время путешествия в Москву, появится брешь. Выжидали, чтобы захватить в свой плен, закружить сердце воспоминаниями и сомнениями, а затем сжимать его, несчастное, до немого крика. Чем внимательнее становилась Амалия Карловна к мнимому горю Лизы от потери мужа, чем усерднее пыталась помочь ей в поисках воспитанника, тем слабее становились холодность и равнодушие Лизы, и тем труднее ей было не гнать от себя мысли и запирать на замок чувства.

— Вы должны позволить себе выпустить все переживания, дитя мое, — убеждала ее Амалия Карловна, аккуратно срезая серебряным ножичком верхушку вареного яйца. — Я знаю, вам с детства твердили, что обнаружить их — дурной тон. Но если вы не выплачете свое горе, оно съест вас, помяните мое слово. Сколько мне довелось говорить подобное бедняжкам, понесшим потерю! Самую тяжкую, что только доведется понести женщине! Уж я знаю, о чем говорю.

Амалия Карловна ничуть не лукавила. Ей, известной своими искусными руками акушерке, довелось видеть не только радость в московских семействах, но и горе от гибели младенцев или рожениц, которым не посчастливилось благополучно разрешиться от бремени. Лизе о том поведал Макар, когда вез ее на Немецкую улицу, уверяя, что Амалия Карловна достопочтенная женщина, а не «какая-то там мадама».

Искусство Амалии Карловны в акушерстве сослужило на первых порах для Лизы добрую службу. Местный пристав был коротко знаком с немкой, она неоднократно принимала роды у его супруги. Потому по ее просьбе он не спросил с новой жилички никаких бумаг, придя с проверкой, согласно правилам. Лиза, когда ее попросили спуститься из своих комнат, при виде мундира испугалась так, что едва не хлопнулась в обморок. Сперва ей показалось, что ее обман раскрыт, и этот жадно поглощающий пирожок за пирожком человек прибыл арестовать ее и проводить в тюрьму. Неважно — за мошенничество, убийство или покушение на жизнь Дмитриевского.

— О, вот и вы, Лизавета Петровна, — с участливой улыбкой проговорила тогда Амалия Карловна. — Позвольте вам представить Ивана Григорьевича Брунова, пристава местной части. Проведал, что у меня жиличка появилась, и прибыл свести личное знакомство да проверить бумаги, ist das wahr?

— Согласно закону, многоуважаемая Амалия Карловна, матушка моя, — важно поднял палец пристав, впрочем, не отрывая взгляда от пирожка. — В исключительной мере согласно закону. Для порядку.

Бумаги. При этих словах Лизу словно обожгло огнем. Она могла показать ему старые подорожные, выписанные на имя Софьи Петровны, офицерской вдовы, чудом сохранившиеся среди прочих бумаг на дне одного из сундуков. Но пристав — не молодой офицер заставы. Тот, очарованный обаянием Лизы, лишь мельком взглянул на подорожную и не стал проверять остальные бумаги. Этот же определенно не столь легковерен, судя по цепкому взгляду, которым он окинул бледное лицо Лизы и ее платье, пошитое из дорогой ткани. То, что она должна была носить, если бы стала супругой Дмитриевского, а спустя время — его вдовой. Дорогой шелк и кружево без лишних слов указали приставу, что новая жиличка не из простых.

— Mein Gott! Присядьте же скорее! Вам дурно? Это все из-за духоты! — засуетилась Амалия Карловна, приметив, как пошатнулась Лиза. Девушка с готовностью опустилась на подставленный стул.

— Ах, Иван Григорьевич, будьте же милосердны к бедняжке. Она недавно лишилась не только супруга, но и дома. Да и средства на исходе. Но ежели бы вы знали, какую богоугодную цель преследует Лизавета Петровна! Разыскать мальчика, опекуном коего был ее почивший супруг. Это ли не благое дело? Сколько несчастий свалилось на ее плечи! Схоронить супруга, утратить имущество. Мы всенепременно должны помочь бедняжке! Вы же можете поспрашивать у своих? Навести справки. Пансион ведь не иголка. Ах, что с вами? Вы снова плачете, дитя мое? Ну, полноте-полноте…

Лиза действительно залилась слезами, не сумев удержать эмоций. Это за дверьми комнат она могла выплакивать свое горе смело… а тут, при виде такой заботы, что-то переломилось в ней. Внутри так и полыхало жаром от стыда перед добротой, которой она была недостойна даже на толику.

— О, ну что вы, дитя мое! — восклицала Амалия Карловна, хлопоча над рыдающей Лизой и одновременно подавая знак приставу, наблюдавшему за ними с нескрываемым любопытством. — Успокойтесь. Все ваши тревоги позади. Frau Херцлих позаботится о вас. Успокойтесь… ну же! Все отныне будет хорошо!

Это все-таки горе. Слепое, обволакивающее удушливым облаком горе помешало тогда Лизе разглядеть недоброе за всем этим участием. Слова, произнесенные по-кошачьи мягким голосом, открыли потайную дверцу в ее душе и заставили забыть о том, что случилось с ней какие-то несколько дней назад.

На Москву в тот май 1829 года опустилась нестерпимая жара. Хотелось закрыться от всех и вся в прохладе своей комнаты, лежать и тупо смотреть в потолок. Но мысль о неизвестном доме на одной из московских улочек, где уже который месяц жил Николенька, заставляла Лизу каждое утро подниматься с постели. Она старалась не думать ни о чем, что влекло за собой острую душевную боль и следом душившие ее слезы. Будто старательно стирала из головы иное, кроме мысли о брате. Весь май и почти две трети того жаркого лета Лиза ходила тенью из комнат мезонина во двор и обратно на второй этаж. Почти не общалась с хозяйкой дома, стыдясь ее доброго участия.

Уж очень мягкий акцент Амалии Карловны напоминал ей о мадам Вдовиной. Тем паче в один из дней, задумав переменить привычное траурное платье на легкое летнее, Лиза нашла в шляпной коробке тонкую пачку ассигнаций. Деньги обожгли кожу ладоней, словно были невероятно горячими. Но нет, всего лишь обычная бумага с печатями. Ничего странного или необычного. Кроме того, что эти деньги вмиг стали для Лизы символом предательства и лжи. Ассигнации, полученные Софьей Петровной от Дмитриевского в обмен на раскрытие тайного замысла неизвестного ему лица. Деньги, которые Лиза получила, предав свою благодетельницу. Ведь не будь этого тайного дара Софьи Петровны, Лизе ни за что не продержаться бы в Москве столь долго. Целое лето и часть осени. И пусть большая часть денег была растрачена впустую, а надежды обратились в прах. Она не могла иначе…

От щедрого дара Софьи Петровны нынче осталось всего ничего: несколько ассигнаций и россыпь монет в кошеле. Часть денег ушла на розыски дома Николеньки. Довольно крупная часть.

Сперва Амалия Карловна похлопотала перед Бруновым, чтобы тот «позабыл» о том, что не видел бумаг новой жилички. Эта особенность его памяти обошлась Лизе в сумму, равную той, что была заплачена за годовое проживание в мезонине Амалии Карловны. Затем, по совету немки, Лиза обратилась к Ивану Григорьевичу с просьбой о помощи в поисках дома Николеньки.

— Ну-с, сударыня, и задали вы задачку! — прищелкнул языком пристав, когда Амалия Карловна изложила дело от лица Лизы.

«Говорить буду я, дитя мое. Мне хорошо известно, как должно обставлять такие просьбы», — сказала она перед визитом пристава, и Лиза с благодарностью согласилась. Мундир Брунова все еще вызывал в ней трепет, и она опасалась ненароком выдать себя взглядом или словом. И что будет тогда? Арест, суд и каторжные работы, как когда-то сулил ей Дмитриевский? Или того хуже, если она отмерила неверное количество капель, или доктор не поспел в срок.

— Ну же, Иван Григорьевич, для вас нет никаких секретов в части, — немка мягко улыбалась своему собеседнику, и Лизе оставалось только дивиться, как ловко у той получается вести дело.

Ей бы еще тогда насторожиться, поразмыслить над контрастом мягкости облика женщины и твердой настойчивости ее голоса, но одно только воспоминание о словах, произнесенных когда-то с угрозой, потянуло за собой нить памяти. Голос. Наклон головы. Знакомая усмешка уголком рта. То, от чего Лиза пыталась избавиться на протяжении нескольких недель. Стереть, как смахивает пыль Акулина с натертого воском деревянного буфета. Потому и пыталась мыслить отстраненно, стараясь оставаться равнодушной. Никаких деталей. Никаких имен. Он — Дмитриевский. Тот другой — Marionnettiste.

— От вас ничто не ускользнет в поднадзорных вам землях, — плела сети вокруг польщенного пристава Амалия Карловна. А потом откинула краешек салфетки, показывая ассигнацию под тонким полотном. — Скажу Акулине собрать вам пирожков с капустой да шанежек с бараниной под салфетку в корзину.

— На всех квартальных под салфеткой не хватит, — хитро щуря глаза, заявил Иван Григорьевич. — Одному шанежку, второму. У меня кварталов не один и не два. Корзины на всех не хватит. А ведь я и сам охоч до выпечки.

— Das ist lacherlich![274] Мы ведь не нарисовать бумагу просим! — воскликнула Амалия Карловна, снова закрывая ассигнацию полотном. — А просто взглянуть на нее!

— Сколько? — вмиг сообразила Лиза.

— Позвольте заметить, я не благородным металлом прошу, — словно оправдываясь, уточнил пристав.

— Сколько? — повторила Лиза, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Амалии Карловны.

— Удвойте. Когда все сыты, и дело спорится скоро, — улыбнулся довольно Брунов.

— А ежели в вашей части нет такой церкви, Иван Григорьевич? Что получу я тогда? — Лиза отбросила прежнюю скромность и задала вопрос прямо, взглянув на пристава в упор.

— Сударыня, вы получите знание, что в моей части этой церкви нет. Иного обещать не могу. Хотя… я близок со своими соседями. И коли вы будете готовы угостить и их стряпней вашей кухни, они будут рады помочь вам в ваших поисках.

— Вы получите то, что желаете, — твердо произнесла Лиза, невзирая на очередной предупреждающий знак Амалии Карловны, разочарованно поджавшей губы.

— С вами приятно иметь дело, сударыня, — с поклоном протянул ей руку Брунов, прощаясь.

Лиза руки не приняла, притворившись, что не заметила его жеста.

— Зря вы на это согласились, дитя, — проворчала Амалия Карловна, когда за приставом захлопнулась калитка. — Определенно, зря.

Лиза пропустила мимо ушей слова немки. Было все едино сколько ассигнаций придется отдать. По ее убеждению, деньги эти ей не принадлежали, и она не имела права тратить их на собственные нужды. А вот на поиски брата… Разве не благое дело — исправить то, что натворила?

В части города под надзором Брунова искомой церкви не оказалось. Обратились в канцелярии других частей. В дом Амалии Карловны время от времени наведывался Иван Григорьевич. Лиза безропотно отсчитывала ассигнации, равнодушно отслеживая остаток денег, которые она по-прежнему прятала в шляпной коробке.

Взятки соседним частям тоже не принесли результата. Лишь рисунок истрепался изрядно, кочуя по чужим рукам. И только тогда Лиза поняла, что тратит деньги впустую, рискуя потерять единственную подсказку, по которой могла бы разыскать Николеньку.

— Более не будет подношений, — твердо заявила она, когда Брунов в очередной раз прибыл с коротким отчетом о безуспешности розысков.

— Ежели вы думаете о чрезмерности моего аппетита, сударыня, то смею заверить, это не так! — возмущенно проговорил пристав, вытирая пот со лба.

Жара в Москве стояла удушающая. То и дело вспыхивали слухи о том, что такая засуха несет с собой мор. Вести с юга страны о вспышке холеры лишь подогревали общую нервозность. Амалия Карловна приказала отгонять от забора нищих и чаще делать уборку в доме, вызвав ворчание ленивой Акулины.

— Сретенка и Мясницкая… Там приставы привыкли к иной стряпне. Чем ближе к Кремлю и Торговым, тем выше аппетиты, понимаете, сударыня?

Лиза понимала. Как понимала и то, что неизвестно, ведутся ли поиски вообще. Нужно искать самой, удерживал только страх, что кто-нибудь признает ее. Но разве был иной путь? Ее репутация и так уже изрядно подпорчена. Что могло нанести ей больший урон, чем бегство из дома опекунши и статус невенчанной девицы после того?

Лиза стала следить за каждой копейкой. Старалась как можно меньше тратить на извозчиков. Только переезжала из одной части города в другую, а розыски вела пешком. Сначала исходила центр Москвы: широкие гранитные набережные, улицы с красивыми каменными домами и зеленью садов, постепенно сменяющейся багрянцем и золотом осени. Потом уезжала ближе к окраинам. Домов из дерева становилось все больше, праздно гуляющей публики — все меньше, но нужная церковь так и не попадалась.

В доме протестантки Амалии Карловны святых ликов не водилось. Потому всякий раз, когда по пути Лизе встречался новый храм, ее тянуло туда как магнитом. Темный вдовий наряд не привлекал к себе внимания и позволял молиться без лишних расспросов. Никто не тревожил горе. И Лиза не могла не думать о том, как кстати пришлось траурное платье, пошитое вместе с венчальным, о котором она тоже старалась не вспоминать. И вообще обо всем, что могло быть. Но как можно забыть, когда само Провидение постоянно напоминало? Как-то после госпожинок[275] Лиза в ходе розысков попала на венчание в одной из церквей. Венчались мещане. Скромно и тихо. С малым количеством гостей. Лиза даже не сразу поняла, что стала свидетелем таинства, когда шагнула из притвора поближе к алтарю, по привычке разыскивая взглядом лики святых покровителей. Застыла сразу же, заприметив венцы, но не стала уходить. Задержалась понаблюдать за церемонией, стараясь не замечать, как больно заныло сердце.

Ах, если бы все было, как в романах, которые Лиза читала своей властной тезке! Там любовь всегда венчалась браком и неземным блаженством счастья. Почему все вышло иначе? Почему слова, что он говорил ей, оказались обманом, а ласки — притворством и только? И почему Лиза до сих пор не может питать к нему злости и ненависти, а наоборот — готова молить святого Александра Невского, чтобы тот сохранил Дмитриевского в здравии, чтобы ее выходка обошлась без последствий? И не только потому, что боится быть убийцей. Она боится за него. О нем тревожится. Grosse bête![276]

— Je suis une grosse bête!

Это вырвалось в сердцах, когда Лиза в очередной раз проверяла ассигнации, развернув платок. А следом пришел злой смех. Только он не причинил больше боли от разочарования, как прежде. Лишь горечь оттого, что вновь получила щелчок от судьбы за свою слепую наивность. Наверное, ей стоило смолчать. Завернуть оставшиеся деньги в шаль или в платье и перепрятать в другое место. Но злость на то, что снова позволила себя обмануть, сыграла против Лизы в тот злополучный вечер. Ярость требовала выхода. Все ее нутро взывало к возмездию.

Наверное, стоило быть не столь резкой, когда она, спешно спустившись в комнаты Амалии Карловны, обвинила Акулину в воровстве. Наверное, стоило придержать язык, когда немка встала на защиту своей прислуги. Стоило быть мудрее. Осмотрительнее. Или вовсе хитрее. Но разве эти качества когда-либо были ее сильной стороной?

— Это невозможно, — было сказано Лизе твердо, что заставило ее вовсе потерять голову.

— Вы даже не спросите Акулину? Не призовете ее к ответу?

— Нет, дитя мое. Я уверена, вы ошиблись в пересчете. Или попросту не рассчитали свои траты. Бывает, — мягко произнесла Амалия Карловна, но по ее глазам Лиза вдруг отчетливо поняла, что та лукавит. — Деньги любят счет.

— Вы полагаете, я настолько беспечна? О нет, я не так наивна, как, может статься, вижусь вам! — Предположение о том, что она может быть так глупа, лишь распалило злость Лизы. Как и выражение лица немки: деланно безмятежное с напряжением во взгляде. — Я достоверно знаю, что у меня пропали деньги. А доступ в комнаты мезонина только у Акулины, разве нет? Если вы не желаете помочь в этом вопросе, вероятно, я могу обратиться к тому, чья обязанность следить за порядком? Быть может, стоит кликнуть квартального?

— Werft keine Steine, meine Fräulein![277] — прикрикнула, словно хлыстом хлестнула, Амалия Карловна, выпрямляя спину. А потом уже не так резко добавила: — Не стоит бросать камни, дитя мое… не в вашем положении. Хотите звать квартального? Зовите! Кликните в окно — вон Гаврила дрова складывает, он приведет. Да только готовы ли вы встать перед ним? О, только не надо так смотреть! Я не первый год живу на свете! У вас нет бумаг. У вас почти нет багажа, хотя платье на вас дорогое. Первое время вы вздрагивали при любом звуке. А красный воротник[278] привел вас просто в… м-м-м… Benommenheit[279]… от страха… Вы по-прежнему желаете позвать квартального? Так мне тоже есть, что поведать ему. И дальше пусть сами разбираются, кто вы такая и от кого бежите, дитя мое. Молчите? О, вы полагали, что Амалия Карловна не понимает? Я повидала многое и прекрасно знаю, что означают некоторые признаки. Я умею видеть людей. Могу сказать, что меня не касаются чужие дела. Но ровно до тех пор, пока не трогают мои.

С каждым словом немки кровь в жилах Лизы стыла все сильнее. На какой-то миг захлестнула паника, которую девушка с усилием подавила. В конце концов, перед законом она пока чиста. Никто не выдвигал против нее обвинений. Или все-таки выдвигал?.. Что, если Дмитриевский обвинил ее и Софью Петровну в мошенничестве после их побега? Как узнать об этом? Но еще хуже — вдруг она невольно убила его? Быть может, лучше сдаться? Прийти в часть и обо всем рассказать приставу. О, наверное, она бы так и поступила, чтобы развеять все свои сомнения или получить по заслугам за содеянное! Но разве могла Лиза нынче распоряжаться своей судьбой, когда была в ответе перед Николенькой за то, что натворила?

— Я соберу вещи и тотчас покину ваш дом. Остаток платы за комнаты возвращать не нужно.

Решение было принято молниеносно. Хотя следом в душу вполз страх перед очередной неизвестностью. Как она найдет новое жилье? Где остановится? Постоялые дома дороги. А чтобы снять комнаты, нужны бумаги.

— Не стоит горячиться, дитя мое, — в голос Амалии Карловны снова вернулись участливые нотки, когда-то так расположившие к себе Лизу. — Разумеется, вам нет нужды уходить в ночь из дома, где вам так рады. Я не позволю. Никто не гонит вас. И, пожалуй, я переговорю с Акулиной, чтобы она проследила за сохранностью ваших вещей. Но и вы сами должны быть впредь осмотрительнее. Полагаю, на этом наш разговор окончен. Вы утомились от розысков. Вам следует отдохнуть, милое дитя. Ступайте к себе.

Что могла ответить Лиза? Ровным счетом ничего. Разочарование медленно разливалось в теле, отравляя мысли и чувства. Особенно после того, как Акулина принесла поднос с холодным ужином, присланным заботливой хозяйкой. Раньше такой знак внимания вносил в душу Лизы немного тепла. Сейчас же почему-то показался насмешкой.

— Что, барыня? Съели лыка? Не надобно было вам поднимать такую бурю, — с ехидством произнесла Акулина, ставя поднос на табурет у кровати, и добавила хвастливо, явно наслаждаясь своим положением: — Хозяйка никогда не сдаст меня квартальному. Уж зарубите себе на носу!

Куда делись робость и ее прежнее подобострастное отношение? Насмешки прислуги стали последней каплей для Лизы.

— Пошла вон!

— Я-то пойду, да вы-то знайте: недолго вам тут осталось барыней ходить! Вы-то, небось, не думали, что в листке[280] все-все может быть написано!

— Пошла вон! — повторила Лиза холодно и резко.

Во второй раз Акулина огрызаться не стала. Только подол взметнулся, когда при взгляде на Лизино лицо она шустро выскочила из комнаты, вмиг растеряв остатки бравады. Но спускаться не спешила. Лиза кожей чувствовала ее присутствие за дверями. Верно, ждала рыданий или приступа злости.

«Помни, кто ты есть», — наставлял Лизу когда-то отец. И она помнила. И сейчас зацепилась за остатки былого, пытаясь не дать эмоциям взять над собой верх.

Так и сидела в тишине, не шевелясь, пока не услышала стук калитки и не увидела, подойдя к окну, темную фигуру, скользнувшую через черный ход в переулок, — одну из визитерш акушерки, что тайком приходили в этот дом.

— Werft keine Steine, meine Frau[281], — повторила Лиза сказанные ей на немецком слова. — Истинно так…

Глава 33

При всей богопротивности ремесла Амалии Карловны Лиза не имела ни малейшего намерения сдавать ее властям. Хотя поначалу, едва только поняла, для чего приходят незнакомки в дом на Немецкой улице, в ней всколыхнулась волна жесткого неприятия и решимости прекратить греховное дело Frau Херцлих.

Это случилось за день до того, как обнаружилась пропажа денег из шляпной коробки. Все вскрылось неожиданно, как часто и бывает при делах, что стараются держать в тайне. В тот сентябрьский день лил дождь. Зарядил сразу после полудня, вымочив платье Лизы до нитки. Она замерзла. Туфли промокли и грозили лишиться подошвы. Ввиду своего плачевного положения девушка решила вернуться домой на извозчике.

Проворно садясь в коляску, Лиза как всегда боялась привлечь к себе внимание и тем самым выдать себя. Ведь кукловод был представлен ей именно в Москве. Не хватало еще случайно наткнуться на его приятелей. Она так и представляла, как кто-нибудь их них замечает ему при встрече между делом: «А помнишь ту хорошенькую protégé графини Щербатской? Ту, что сбежала от старухи. Так вот, я тут отъезжал от ресторации Yard’а и приметил ее…»

Был ли Marionnettiste уже в Москве, куда начинали съезжаться на сезон из усадеб, или все еще в Заозерном? В любом случае, встретиться с ним Лизе определенно не хотелось. Для нее он остался в прошлом, словно и не было его вовсе, как и всего остального. Но притом Лиза понимала, что вряд ли он думал о ней так же. Этот будет искать дольше и тщательнее, чем Дмитриевский, запертый в границах уезда. Потому и старалась всегда остаться неузнанной, когда проезжала на извозчике мимо открытых экипажей и праздно гуляющей публики.

Разумеется, в тот дождливый день публики не было, а экипажи так и норовили побыстрее промчаться в укрытие от холодных осенних струй. Но Лиза все равно по привычке прятала лицо, чем привлекла пристальное внимание извозчика. С тех самых пор, как она заняла место в коляске, он то и дело косился на нее через плечо. Лизу это внимание раздражало. К тому же от запаха его промокшей овчинной безрукавки ее замутило еще в начале поездки, а тряска на ухабах дороги лишь усилила приступ дурноты. И почему Макар снова запил?

У самого дома на Немецкой извозчик в который раз окинул Лизу цепким взглядом с головы до ног, а потом вдруг проговорил еле слышно:

— Коли желаете, барыня, вернусь за вами в конце. Недорого возьму. Полтину всего.

— Нет, благодарствуй, не надобно, — отказалась она, отсчитывая гривенники. Несмотря на дождь, ей хотелось поскорее выбраться из коляски.

Дворник Гаврила, заслышав звук подъехавшего экипажа, уже гремел засовом с другой стороны калитки.

— Не сможете вы сами после, барыня, — цыкнул досадливо извозчик. — После такого дела мало кто сам ходить сможет. Да и подумали бы вы, барыня, что ли. Это ж не щенка утопить. Сучьего сына и того жаль, а тут дите вытравить из утробы! Грех-то какой! Да еще коли кто прознает, ведь подсудно же…

У Лизы дрогнула рука, когда протягивала мужику гривенники. Монеты так и посыпались из ладони на дно коляски, зазвенели, падая на камни мостовой.

— Да что ж такое! — в сердцах бросил извозчик и прибавил ругательство, от которого Лиза вся так и вспыхнула.

Огонь, которым горело все внутри, теперь пылал лихорадочным румянцем и на ее лице. Она с готовностью оперлась на мозолистую ладонь дворника, шагнувшего к коляске, и выпрыгнула из экипажа, торопясь убежать от извозчика и его странных предположений.

Он ошибался! Конечно же, ошибался! Да, Амалия Карловна была акушеркой, но это вовсе не значило… не значило… Или значило?! Ведь тогда легко объяснялись и череда ее тайных посетительниц, и странная суета на первом этаже, которую Лиза порой угадывала по глухим звукам, и то, с какой осторожностью Гаврила оглядывал через окошко в воротах каждого визитера.

Чувство гадливости и неприятия разрывало Лизу. То и дело подкатывала дурнота. И она жила в таком доме! Просто ужасно! Ужасно!.. Но самым противным во всей этой истории была ее собственная беспомощность. Уйти сейчас же невозможно: некуда, да и бумаг у нее нет. Замкнутый круг. Она связана по рукам и ногам, пока не найдет Николеньку и не уедет вместе с ним из Москвы. Если найдет. Потому что вместе с осенней хмуростью дней в душу Лизы медленно вползали сомнения. Что, если брата все же увезли в столицу? Или вовсе в какой-нибудь уездный город? Там ведь тоже могут быть пансионы. А что, если это вовсе не пансион?..

Обуреваемая этими ужасными мыслями, Лиза до самого рассвета промучилась мигренью. В привычное время в дверь тихо стукнула Акулина, пришедшая, как обычно, помочь ей с утренним туалетом. Отослав ее прочь, к завтраку Лиза так и не вышла. Чтобы не встречаться с хозяйкой, она дождалась окончания утренней трапезы, кое-как пригладила руками платье, слегка помятое за ночь, и выскользнула поскорее из дома. Думала тогда, что подыщет себе новое жилье — быть может, и без бумаг что выйдет. Нужно только немного перетерпеть… подождать…

А следующим днем обнаружила пропажу денег. И случился тот самый разговор с Амалией Карловной, приведшей к очередной ночи без сна. И если ранее Лиза полагала немку милосердной из-за риска, на который та пошла, пустив в дом жиличку без бумаг, то теперь ей все виделось иначе. Разве рисковала акушерка, выказывая милосердие? Верно, сразу догадалась, что прошлое Лизы с душком, оттого и вела себя так вольно. Везде обман и лицемерие. Везде…

Поутру к Лизе вновь постучалась Акулина. Получив разрешение войти, она внесла в комнату ведро воды для утреннего туалета и насмешливо покосилась на Лизино платье.

— Амалия Карловна к завтраку вас требует, барышня, — в словах прислуги не осталось и следа прежней подобострастности. Да и глядела она прямо и дерзко, плеснув воды из ведра в фарфоровый кувшин. — Отказа принимать не велено. Не советую супротив Амалии Карловны идти. Себе дороже выйдет.

— Неужто? — холодно обронила Лиза.

— Ну, воля ваша. Платье менять будете? Вон юбка вся в пятнах. Я б вычистила да приложилась горячим. Аль замарахой и дальше ходить будете? В город же пойдете сызнова. Самой-то не стыдоба?

— Совсем разум потеряла? Я полагала, только совесть. Как смеешь ты говорить со мной в таком тоне? — снести насмешку в голосе конопатой Акулины Лиза не смогла. — Границы не забывай!

— А нет меж нами границ-то! — хохотнула Акулина. И тут же примолкла на миг, словно испугавшись чего-то, а после вновь заговорила о платье.

Это показалось Лизе странным. Вряд ли Акулина, явно наслаждавшаяся своей безнаказанностью, так внезапно переменила бы поведение. После пропажи денег она всем видом показывала, что ей было в тягость прислуживать Лизе. Воду подала не нагретую, шнуровку платья затягивала резко и туго. Из комнаты вышла, спросив позволения иронично-насмешливым тоном, да напоследок с шумом хлопнула дверью.

А вот Амалия Карловна во время завтрака по-прежнему демонстрировала исключительное добродушие и заботу. Интересовалась здоровьем Лизы и розысками церкви, делилась новостями, что узнала у молочницы Акулина.

Казалось, это было самое обычное утро: в столовой пахло шоколадом и свежей сдобой, то и дело раздавался легкий мелодичный смех немки, которая во время беседы ласково касалась Лизиной руки. Но эта ласковость на фоне вчерашней отповеди о пропавших деньгах теперь уже не казалась искренней. И Лиза впервые задумалась, что мог чувствовать Дмитриевский, точно так же сидя за трапезой и видя за благообразным фасадом своих гостий совсем иное — гадкое.

«Впрочем, — тут же поправила себя Лиза, — сравнивать нельзя». Граф с готовностью стал частью авантюры, словно того и ждал. Воспользовался возможностью и перехватил у кукловода нити, сделав ее собственной марионеткой. Ей же были противны такие игры, потому, не пытаясь изображать прежнее расположение, она была лишь холодно любезна с хозяйкой.

Воспоминание о Дмитриевском заставили ее стать внимательнее ко всему происходящему. Она все обдумывала и обдумывала поведение хозяйки, Акулины и даже дворника Гаврилы. Заново воскресила в памяти многие беседы, особенно до крайности странные разговоры с Акулиной — накануне и нынче утром.

«Вы-то, небось, не думали, что в листке все-все может быть написано!» — именно эти слова заставили Лизу похолодеть, а ее разум — усиленно работать в поисках возможного ответа на загадочную фразу служанки.

Листком в доме Лизаветы Юрьевны по привычке называли газеты, давно уже вышедшие за пределы одного листа. «Московские ведомости» печатались дважды в неделю. Лизе всего-то нужно было найти старый выпуск, либо дождаться нового. И ее ожидание вскоре вознаградилось сторицей, когда в калитку после завтрака постучал мальчишка-посыльный. К счастью для Лизы, Амалии Карловны не было дома — ее еще вчера после сумерек позвали к одной из рожениц, судя по платью провожатого, явно не из простых.

— Что там принес мальчишка? — послышался из окна кухни голос Акулины.

— Записку до барыни, — пробасил в ответ Гаврила. — И листок.

— А листок где? Ты же знаешь, она спросит. Всякий раз смотрит его. С меня же голову снимут, коли пропадет, — затараторила Акулина.

Тут спрятавшаяся за занавеской в своей комнате Лиза увидела Гаврилу, пересекавшего двор от калитки к крыльцу дома.

— Вот же он, внутри. Гляди-ка, чтобы опосля не говорила чего.

Листком оказался газетный вкладыш с объявлениями о продаже крепостных, лошадей или другой животины да о сдаче внаем городских домов. Иногда в нем мелькали сведения о тех, кто намеревался выехать за границу и, согласно правилам, уведомлял о том кредиторов.

— Ох ты… я в муке вся. Положи в сенях, дальше не ходи — натопчешь еще. Я как тесто поставлю, сразу возьму, — приказал голос Акулины, и Лиза тут же сорвалась с места, понимая, что другой возможности взглянуть на вкладыш не представится. Удивительно, но она даже мысли не допускала, что на шершавой бумаге газетного листка может не оказаться ответа на ее подозрения.

Искомое объявление оказалось среди прочих, следом за предложением о сдаче дома на Сретенской улице:

«Ведется розыск особы женского пола… на вид двадцати годов от роду… ростом… сложения тонкого… речь изысканная… манерам обучена… языки… особые знаки — родимое пятно… шрам длиной треть вершка на ладони… вознаграждение — сто серебряных рублей».

Сто рублей серебром! Немыслимая сумма за «извещение любого рода о местонахождении искомой особы»!

Заслышав шаги Акулины, Лиза быстро вернула вкладыш на место, бесшумно поднялась по лестнице и юркнула в свои комнаты. Долго лежала на кровати, уставившись в низкий потолок спальни, и думала о том, ее ли разыскивает неизвестное лицо, проживающее в Арсеньевском переулке, и если именно ее, то от чьего имени ведется сыск. Вряд ли это власти. Лиза понимала, что этот кто-то не желает привлекать к себе внимания. Потому все так непонятно написано, без лишних деталей, а по какому вопросу — поди, догадайся…

«Быть может, это Дмитриевский? — Надежда на короткий миг вспыхнула в груди и осталась тлеть едва уловимым огоньком. — Чего желает он тогда? Мести? Довершить начатое? Или… или именно меня разыскивает? Быть может, за этими розысками что-то кроется?..»

Что-то, чему Лиза даже мысленно боялась дать название из опасения снова испытать горький вкус разочарования. Нет, как бы ни хотелось думать, что это Дмитриевский, не станет он ради мести посвящать в свои планы чужих лиц.

Верно, тот, другой… Убедив себя в истинности этого предположения, Лиза уже хотела отправить в Арсеньевский переулок Макара, да вспомнила с досадой, что извозчик уже неделю был под хмелем. Ведь если обнаружится, что именно кукловод проживает в том доме, можно будет разузнать…

Лиза даже подпрыгнула на месте. А что, если это тот самый дом, в котором содержится Николенька? Ведь существует же возможность, что он отвез его не в пансион, а держит при себе. Эта мысль настолько захватила Лизу, что она едва дождалась следующего дня, чтобы самой отправиться в Арсеньевский переулок. Ее гнала надежда на то, что многомесячные поиски вот-вот могут завершиться успешно. Ждать, пока Макар оправится от своего бражничества, она не могла.

Плохо, что у Лизы не было при себе вкладыша с адресом подателя объявления. Она понадеялась на свою память, но в переулке обнаружилось несколько каменных домов. У всех, что более-менее подходили под описание, имена постояльцев на табличках были иными, а узнать имена владельцев у дворников — означало привлечь к себе ненужное внимание.

Лиза прошлась по улице дважды, пока не нашла нужный дом и не обнаружила, что он вовсе не жилой, а трактир с потускневшей от времени вывеской. Зайти внутрь было делом немыслимым, и Лизе пришлось ни с чем возвращаться на Немецкую улицу.

Когда она под покровом сумерек проскользнула в дом, во дворе ей и встретилась одна из посетительниц Амалии Карловны, судя по осанке и одежде — из благородных.

— Итак, дитя мое? — начала Амалия Карловна, привычно сложив ладони на животе под кружевной манишкой. — Нынче вы припозднились. Я тревожилась. Не смотрите на меня удивленно, это истинно так.

Немка сверлила Лизу пристальным взглядом, пытаясь разгадать, что той известно. Лиза упрямо молчала, боялась наговорить лишнего. Ей невыносимо было думать, сколько невинных душ загубила Амалия Карловна своими руками, и о том, что совсем недавно происходило в этих стенах. О том, на какой грех решилась дама под вуалью, недавно покинувшая дом Frau Херцлих, пряча свое лицо.

— Полноте, дитя мое. Довольно таить на меня обиду, — проговорила немка. — Мне бы хотелось, чтобы мы стали с вами близки как прежде, чтобы холодность меж нами после того недоразумения исчезла.

— Недоразумения? — переспросила Лиза, не сдержав данное самой себе обещание не касаться неприятной темы. — Что, ежели из-за этого недоразумения мне стало нечем бы платить вам за комнаты? Что было бы тогда?

— Вы же знаете о моем к вам расположении, дитя мое.

— О да, давеча убедилась в том. Не стоит тревожиться на мой счет, Амалия Карловна. И, полагаю, нет нужды говорить о том, что меж нами не может существовать иных отношений, кроме тех, что положены по соглашению о сдаче квартиры внаем.

— Иван Григорьевич прав, — отходя к окну, пробормотала себе под нос Амалия Карловна.

Заслышав имя пристава, Лиза сразу же насторожилась, и немка краем глаза сумела уловить ее напряжение. Оттого и улыбнулась насмешливо:

— Прав в том, что я сполна поплачусь за свое милосердие. И верно, от той девицы, что шагнула на порог моего дома, нынче не осталось и следа.

— Вы обвиняете меня в лукавстве? — изумилась Лиза. А потом покраснела, вспомнив, что все-таки виновата перед Амалией Карловной за ложь, произнесенную в их первую встречу.

— Вы знаете, о чем я толкую, дитя мое. Я вижу это по вашему лицу. И могла бы сдать вас властям еще в день вашего появления у меня на пороге. Один бог ведает, что скрывается в вашем прошлом, и какого сорта вы особа на самом деле.

— Я бы попросила вас, — вспыхнула Лиза. — Вам ли говорить о моей особе?! Werft keine Steiene[282]. Разве не ваши слова?

— Что это значит? — тут же прищурилась немка и вся буквально подобралась, точно зверь, ожидавший нападения.

— Это значит, что не стоит бросать камни, коли сам не без греха. Не стоит грозить мне властями, мадам. Быть может, Акулина или Гаврила будут молчать в страхе перед обвинениями в пособничестве. Мои же прегрешения перед Богом и властями не столь велики, как ваши. Они не сравнятся с тем богомерзким ремеслом, что вы практикуете под этой крышей.

— Ah, so ist es! Вы наконец-то показали свои зубки и когти? — насмешливо протянула Амалия Карловна. — Что ж! Отбросим в сторону показную вежливость, дитя мое. Акулина была права. Вы сунули свой нос, куда не следует. Богомерзко, значит? Вот как вы заговорили. Предупреждаю вас вновь: будьте осторожны. Порой одно неловкое движение способно привести к весьма пагубным последствиям. Власти! Неужто вы не поняли, что Иван Григорьевич никогда не позволит мне пострадать? Что я могу в случае нужды даже к самому господину обер-полицмейстеру? Не стоит угрожать мне властями. Как видите, я под надежной защитой.

— Нет в мире надежной защиты, мадам, — холодно отрезала Лиза. — Все под Господом ходим. Рано или поздно Он воздаст.

— Я полагала вас умнее, — снова с усмешкой в голосе проговорила немка. — И все же постарайтесь запомнить мои слова. Обратитесь к властям, даже в другой части — сами же погорите, как говорят здесь.

— Не судите обо мне ранее срока, мадам. Есть силы, которые могут то, чего не могут власти. К примеру, задумывались вы, как будет недовольна ее сиятельство, коли пойдут слухи о том, что она вытравила дитя за время заграничной поездки ее супруга? Он ведь отбыл прошлым летом из Петербурга и, насколько мне известно, еще не возвращался в Россию. Графиня имеет влияние на его превосходительство Дмитрия Ивановича[283] поболе вашего. Уверена, она так просто не спустит вам эти толки.

Было поистине чудом, что Лиза не упала в обморок после своей дерзкой речи, которая заставила немку на пару минут обратиться в соляной столп. Неужто это она смогла так смело дать отпор? Неужто это она нашла в себе храбрость ответить ударом на удар, угрозой на угрозу? Та робкая Лиза, которой она еще год назад предстала перед Marionnettiste. Где она? Что с ней сталось? Истину говорят — смел становится человек, коли ему нечего терять. Лизе терять было нечего, все утратила за прошедший год, даже имя.

— Я знаю про объявление, — продолжала она меж тем. — Вы ведь караулите свежий выпуск «Ведомостей», чтобы убедиться, что розыск все еще ведется, а награда так же высока?

— Знать, неспроста вы тогда в темноте скрывались. Признали ее сиятельство. И тут Акулина права оказалась. Есть у нас такая поговорка, — говоря это, Амалия Карловна вся как-то сникла, и Лизе на мгновение стало стыдно за свои угрозы. — Ее сложно перевести на русский. Den ersten Tag ein Gast, den zweiten eine Last, den dritten stinkt er fast.[284] Наши предки были очень умны. Вам так не кажется?

— Я вас не понимаю, — ответила сбитая с толку Лиза.

— Я знаю, дитя мое. Иногда я сама себя не понимаю. И не узнаю. Такое бывает. Всегда во вред. Надеюсь, вы меня простите, ежели я скажу, что хотела бы отдохнуть. У меня, похоже, разыгралась мигрень. Предлагаю поговорить обо всем завтра поутру, перед тем, как вы снова отправитесь на поиски. Кстати, о поисках. Я позвала вас, чтобы передать весточку от Макара. Он, кажется, отыскал ту самую церковь, что на вашем рисунке. Может статься, уже завтра вы отыщете вашу пропажу, ежели она истинно была.

Амалия Карловна выглядела такой усталой и бледной, что огонь стыда разгорался в Лизе все жарче. Особенно после слов о находке Макара. Даже радость и надежда не сумели подсластить неприятное послевкусие их беседы. Она видела, что немка более не желает говорить с ней, потому молча направилась к дверям, коротким кивком пожелав той здравия и покойной ночи.

У порога Амалия Карловна вдруг окликнула Лизу.

— Богомерзко? Не могу с вами спорить. И потому не стану. Но задумывались ли вы, что стоит за решением этих несчастных прийти сюда? И почему я помогаю им? У медали всегда две стороны, дитя мое, не стоит судить по одной. Я полагаю, вы прожили под стеклянным колпаком почти всю свою жизнь и даже не представляете, что может случиться с особой женского пола вне его. Ежели ее, к примеру, молодую и цветущую, выдают за дряхлого старика с морщинистой кожей, а ее сердце и тело просит иного. Или несчастные, которые приглянулись барину или барчуку. Благородным господам нет дела, чем кончится их забава. В иных случаях — дадут рубль или два, чтобы позаботилась обо всем сама, но чаще только грозят выгнать на улицу вместе с пащенком. Счастливицы те, коих отсылают в деревню да замуж выдают. Иначе какой у них путь? Петлю на шею или в реку с моста.

При этих словах Лиза вздрогнула, тут же вспомнив про виденную ею утопленницу.

— Не только мое ремесло богомерзко, но и то, что приводит к нужде в нем, — завершила немка. — Мне тоже нелегко творить подобное. Я утешаю себя лишь тем, что, забирая одну душу, спасаю вторую. И что на тех, у кого я отняла жизнь, приходится пяток тех, кому помогла появиться на свет. Нет, я не пытаюсь что-то доказать вам. Просто хочу сказать, что не всегда творимое зло приносит только вред. И что порой мы должны его сотворить во благо тому, кому причиняем боль.

Эти слова снова пробудили в Лизе воспоминания о том, что она так хотела забыть: флакон из толстого зеленого стекла, кроваво-красный цвет вина в графине и еле слышный шепот, что даже спустя время причинял острую боль: «Иуда… Иуда в женском обличье…»

Этот шепот преследовал Лизу всю ночь. В голове то и дело возникали воспоминания о той самой ночи, когда она решилась оставить Заозерное. Эти воспоминания причиняли боль и отравляли радость от завтрашней поездки в переулок, где Макар признал церковь с рисунка. Они вызывали в Лизе мешанину самых разных чувств — от злости на свою долю и на Дмитриевского до странной тоски, подчас до физической боли в теле.

Что он делает нынче, в эту осеннюю пору, когда дождь так и хлещет в оконные стекла, навевая грусть? Вспоминает ли хотя бы изредка о ней или вовсе стер из памяти? И если вспоминает, какие чувства она вызывает в нем? Презрение? Злость?

Размышления о том, что может сейчас твориться в Заозерном, лишили Лизу сна в ту ночь. Как и мысли о том, что, возможно, она была несправедлива к Амалии Карловне. Ведь та дала ей приют в своем доме, поспособствовала в поисках Николеньки. Наверное, Лиза действительно изменилась в худшую сторону, раз позволила себе наговорить хозяйке столько худого, держа злобу из-за кражи денег.

Поутру к завтраку Амалия Карловна не вышла. Ее место за столом пустовало, хотя Лиза точно знала — нынче ночью не было ни вызовов, ни тайных визитерш. В ответ на расспросы Акулина только пожала плечами, и Лиза решила, что переговорит с хозяйкой после своего возвращения.

Макар прибыл на своей линейке точно в срок. Лиза в который раз быстро перепрятала сверток с оставшимися ассигнациями, как делала теперь всякий раз перед выходом из дома, и выбежала за ворота к ожидавшему ее вознице. В дороге сердце билось в груди чаще обычного, тревога перед неизвестностью заставляла хвататься за боковины линейки. Сквозь странный гул в ушах еле доносились шум городских улиц и голос Макара, пытавшегося что-то рассказывать ей под стук лошадиных копыт по камням мостовой.

Неужели ее поиски вот-вот завершатся? Неужели она заберет Николеньку, чтобы больше никогда не отпускать от себя? «Ну, — поправила себя с нервным смешком Лиза, — по совершеннолетии придется. Без того никак». И тут же представила, сколько сложностей их ожидает: одни, без средств, без бумаг, без честного имени.

Церковь оказалась не та, хотя сходство было несомненным: то же количество красивых маковок, та же узорчатая ковка крестов, только без полумесяцев под распятиями. Даже узоры на куполах те же. Немудрено перепутать.

— Дык за деревьями один в один церква-то, сами посмотрите, — оправдывался Макар, разочарованно глядя на церковь и потирая затылок. — Кто ж знал-то? А я-то уж решил, что пособил вам, барыня. Уж простите меня, дурака…

Он выглядел таким огорченным, что Лиза не могла сдержать улыбки, пытаясь скрыть за этой улыбкой острое разочарование и боль. А потом, по обыкновению, шагнула за порог церковных ворот, надеясь найти временное утешение в благословенном полумраке храма, наполненном только запахом ладана да тихим треском свечей.

Именно там, еще в притворе, она как будто сломалась под гнетом отчаяния и устало опустилась на пол перед образами. Не было ни рыданий громких, ни тихих слез, ни желаний, ни мыслей, ни стремлений. Просто сидела, поникнув головой, и рассматривала в странном отупении узор из плиток возле складок подола.

— Обратись к Нему с молитвой и обрящешь, — вдруг произнес тихий голос над ее склоненной головой. — Не бывало такого, чтоб от души и чистого сердца мольбы вознес, а Он не ответил.

— А если сердце не чисто? — глухо прошептала в ответ невидимому собеседнику Лиза.

— Он милостив. Он простит. Ибо Отец Небесный любит нас, а любовь всепрощающа. Вспомни Послание святого апостола Павла. Вспомни каждое слово. Такова истинная любовь.

— Всепрощающа, — пробормотала, не поднимая головы, Лиза, и незнакомец промолчал в ответ. Но в этом молчании ей привиделась улыбка наставника, довольного, что ученик выучил урок.

Тихий шелест одежд и еле различимый звук поступи подсказали Лизе, что ее собеседник удалился внутрь храма. И только тогда она осмелилась поднять взгляд на образа, перед которыми сидела. Богоматерь смотрела на нее с понимающей улыбкой, словно разделяла с ней минуты покоя, принесшего легкость душе. И Лиза обратилась именно к Ней, умоляя о заступничестве перед Сыном Божьим. И как-то незаметно для самой Лизы в ее мольбе смешались и просьбы найти Николеньку, и молитвы за Александра. За них обоих горячо молилась она, встав на колени и не обращая внимания на редких прихожан, переступавших порог храма в тот час. Не за себя. Только за них.

На Немецкую улицу Лиза возвращалась в воодушевлении. Едва она переступила порог церковных ворот, раздав нищим все медяки из кошелька, как в душе ее возникло предчувствие, что вот-вот что-то случится. Что-то, что переменит ее судьбу. Это было сродни тому ощущению, когда она разворачивала записку от кукловода с указаниями насчет побега. Это было похоже на те чувства, что она испытывала, сидя на станции у коптящей лампы, пока в их сани запрягали лошадей, чтобы выехать в сторону снежного поля, подле которого велась охота. Но страха, что это нечто принесет что-то дурное, теперь не было.

— Тпру! Стой, окаянная! — Макар так резко остановил линейку, натянув поводья, что Лизе пришлось покрепче ухватиться за борт, чтобы не слететь с сиденья. — Ты сдурел, что ли, Гаврила?! А вот как огрею сейчас! Ты чего бросаешься, как блазень из темноты? А коли б животина понесла? Я б тогда барыню-то загубил…

— Охолоть-ка, Макар! — густым басом прогремел в ответ Гаврила. — Я тут до барыни. Негоже ей до дома нынче. Барыня, — обратился дворник уже напрямую к Лизе. — Тут до вас прибыли. Коли у дома появитесь, так и повяжут вас. Я тут ваш скарб вынес, не весь, правда. Берите его и уезжайте тотчас же.

— Да что ты несешь? Под хмелем, что ль?! — возмутился Макар.

Но Гаврила даже не повернул в его сторону головы. Шагнул в линейку, опасно наклонив ту на один бок почти до камней мостовой, и поставил на сиденье рядом с Лизой одну из шляпных коробок, что стояли в ее комнате.

— Уезжать вам нужно немедля, — твердо повторил Гаврила. — Сыскари прибыли. Беглая, говорят, вы холопка. Со смертоубийством от барина какого-то бежали. Да только хозяйка наша не верит ни слову. Да и какая вы холопка-то? Там сейчас господина пристава ждут. Потому что хозяйке грозили за укрывательство. Она-то сама сумеет отвадить от себя этих молодчиков. Господин пристав — мастак в этих делах. Но вас-то возьмут как пить дать.

Он еще ближе наклонился к Лизе и добавил шепотом, чтобы не услышал Макар, жадно ловивший каждое слово:

— Барыня наша не велела давать Макару знать, где остановитесь. Макар — человек хороший да шибко за воротник любитель залить. За копейку лишнюю, коли горло гореть будет, выдаст и не поморщится.

— Куда же мне ехать? — помимо воли вырвалось у Лизы. Слишком резко. Слишком нервозно.

Ее тревогу и страх почувствовала даже громко заржавшая и переступившая с ноги на ногу лошадь. Гаврила настороженно огляделся по сторонам, словно искал кого-то взглядом в сгущающихся сумерках. Но на улице, к его явному облегчению, было пусто.

— Пошто мне знать, куда вам податься, — грубовато ответил он. — Под беглыми везде земля горит, барыня, куда ни подайся.

— Я не холопка! — в отчаянии выкрикнула Лиза.

Гаврила даже бровью не повел.

— Знаю. Знаю, что брехня то. Не нашего вы рода, барыня. Даже ежели б привечали вас за свою в барском доме. У холопа взгляд другой. И этого не вытравить ни платьями дорогими, ни наречиями заморскими. Но то я знаю, а то… — Он не договорил и снова оглянулся на дом Амалии Карловны, а потом спрыгнул на мостовую. — Вам надобно поспешать. Меня вот-вот хватятся. Караулю здесь, почитай, как смеркаться начало. И забудьте хозяйку нашу и дом ее. Она велела так сказать вам. И ежели вас возьмут, то молчите о том, где были. Это я вам говорю уже. За беглую холопку достанется на орехи, да немало отсыплют. Потому помните наше добро к вам.

— Подожди, Гаврила, — перегнулась из линейки Лиза, чтобы ухватить дворника за плечо. — Уверен, что именно про смертоубийство речь вели?

— Сам слышал, — подтвердил Гаврила. — Так и сказали: «через смертоубийство бежала». Ежели такое приплели, барыня, то бежать тебе надо подальше от Москвы. А то по наговору еще и не такого лиха хватишь.

Смертоубийство. Это слово крутилось и крутилось в голове Лизы, не позволяя ей думать ни о чем, кроме страшного его значения. Один из самых ужасных ее кошмаров вдруг стал явью. Она не рассчитала количество капель и, не желая того, отравила. Убила человека, за жизнь которого так отчаянно боролась с обстоятельствами и даже с ним самим. Своей рукой влила отраву в вино. Александр был прав во всем. В каждом слове. Она действительно Иуда, пославшая его на смерть. Вот ее истинное имя…

— Куда мы едем, барыня? — вырвал ее из терзающих душу мыслей голос Макара.

Они были уже далеко от Немецкой. Линейка катилась медленным шагом по улице с множеством темных переулков. Высокие заборы закрывали освещенные окна домов, оттого Лизе казалось, что едут они в полной темноте, которую не мог разогнать даже скудный свет редких масляных фонарей.

— Где мы, Макар?

— Сретенка, барыня. Видите кресты? То Сретенская обитель, — откликнулся возница. — Куда отвезти-то вас? На двор постоялый какой? На квартиры в такой поздний час едва ли кто пустит.

Лиза с трудом разглядела в темноте осеннего вечера возвышающийся над крышами деревянных домов силуэт колокольни. Мысленно представила крест на вершине купола и вспомнила о том, как была еще совсем недавно уверена, что жизнь ее повернется иначе. Верно, так и случилось. Правда, перемены оказались вовсе не те, коих ждала.

Смертоубийство. Тяжкий грех! Немудрено, что Господь остается глух к ее молитвам. И даже заступничество Богоматери едва ли что-то изменит. Никогда ей не отмолить деяний своих, никогда не получить прощения.

«Любовь всепрощающа», — вспомнилось Лизе, когда они уже ехали по Волхонке. Но как быть, если простить уже некому? Если нет уже на свете того, на чье прощение надеешься втайне?

— Высади меня в начале Пречистенки.

Разум работал твердо и решительно в отличие от полумертвого сердца. По крайней мере, Лиза не ощущала его биения, как раньше. Словно известие о смерти Александра остановило его привычный ход. Даже когда спешно шла по переулку от Пречистенки до Остоженки, не чувствовала его биения. Ей было совсем не страшно идти без сопровождения от одного круга фонарного света к другому. Ей было все равно, что думают о ней редкие прохожие, что ее могут заметить из проезжающей мимо кареты. Ее сердце не билось. Душа молчала. Все чувства исчезли, как испаряется дымка тумана при солнечном свете.

Остановившись перед высокими деревянными воротами, Лиза несмело постучалась.

— Что нужно? — сурово спросили через небольшое оконце в воротах, осветив ее лицо фонарем. Самой привратницы не было видно, только размытый силуэт маячил в потоке света, льющегося через оконце. — Кто это стучит в столь поздний час?

— Мне нужно видеть досточтимую матушку Клавдию.

Имя из прежней жизни будто само собой всплыло из глубин памяти. Впервые она услышала его без малого пять лет назад, когда поздней осенью 1824 года графиня Щербатская передавала очередной взнос на нужды Зачатьевского монастыря. Матушка Клавдия была тогда казначеем обители и неоднократно посещала дом Лизаветы Юрьевны, где ее принимали всегда с большим почетом. Единственное, чего боялась графиня, — адские муки после смерти, посему и старалась всеми возможными способами облегчить себе судьбу на небесном суде. Денежные подношения и иная помощь должны были стать немаловажными свидетельствами ее милосердия.

За прошедшие годы матушка Клавдия сменила казначейскую должность на сан игуменьи и намного реже стала появляться в доме графини. Лизе оставалось надеяться, что настоятельница вспомнит юную компаньонку графини Щербатской. И не только вспомнит, но дозволит ей укрыться в стенах обители, куда прежде девушка так страшилась попасть послушницей по воле Лизаветы Юрьевны.

«Колесо судьбы сделало свой круг», — невесело усмехнулась Лиза, ожидая возле ворот монастыря решения игуменьи. Начался дождь, она совсем промокла и озябла, но, к ее удивлению, совсем не чувствовала холода.

Колесо судьбы сделало свой круг. Она пришла туда, куда и должна была прийти с самого начала. Ничего не изменилось. Кроме зла, что было сделано ее руками или по ее вине. Если бы Лиза с самого начала покорилась выбору графини, отбросив в сторону мечты, навеянные французскими романами, Николенька был бы рядом! А Александр… Он был бы жив!

Калитка в воротах обители со скрипом отворилась.

— Матушка не может вас принять нынче, но готова встретиться с вами завтрева. Покамест я провожу вас в странноприимный дом. Ступайте за мной…

Глава 34

Матушка Клавдия приняла Лизу только через два дня.

Воздвиженье миновало, до Покрова оставалось еще две недели, потому странноприимный дом временно опустел. Лиза была предоставлена самой себе и воспоминаниям, которые причиняли нестерпимую боль. Одиночество казалось ей благом — подарком небес. В полумраке комнаты она сидела в застывшей позе на жесткой постели, уставившись невидящим взглядом в стену. Только сухие судорожные рыдания иногда разрывали грудь, мешая дышать. Но благословенных слез, которые могли принести хотя бы временное облегчение, не было.

«Александр мертв», — билось в голове Лизы. И ответом на эту мысль, что она старательно гнала от себя, был очередной приступ, скручивающий тело невыносимой болью.

Александр мертв. Она убила его, своими руками дав яд. Неужто не рассчитала? Неужто ошиблась? Или ее намеренно ввели в заблуждение? Нет, сбрасывала Лиза с себя паутину сомнений. Нет, тот другой никогда бы не поступил с ней так. Творить ее руками такой грех! Смертоубийство! Нет, он не мог! И тело в который раз сотрясали рыдания. Руки и ноги крутило болью, от которой не было спасения.

Александр мертв. И следом тянулось воспоминание о его последних словах, обращенных к ней. Иуда. Так он назвал ее тогда. Иуда Искариот совершил предательство и отправил Иисуса на смерть. Она тоже следовала этим путем, творя грех, которому нет прощения. Интересно, муки Иуды после распятия Христа были такими же острыми? Мучила ли его так же боль до судорог и удушья? Немудрено, что он искал облегчения через смерть, пусть и такую страшную.

Она кругом виновата. Перед всеми. Перед живыми и мертвыми, у которых уже не вымолить прощения.

Ранним утром по окончании будничной службы, когда еще только рассеивалась рассветная дымка, за Лизой пришла одна из сестер и проводила ее в монастырскую приемную.

Последний раз Лиза приезжала в обитель с поручением от графини более года назад, перед отъездом в деревню. Здесь все осталось прежним — стены, лавки, широкий стол, подле которого сидела игуменья. Она махнула рукой и отпустила провожатую Лизы, коротко произнеся: «Аминь». А потом устремила внимательный взгляд на девушку, смиренно замершую у порога. Шагнуть к руке игуменьи для приветственного поцелуя Лиза не решилась, побоявшись невольно осквернить настоятельницу своими грехами.

— Как ваше здравие? — начала беседу матушка Клавдия, не выказывая удивления пренебрежением привычным приветствием. — Гостиничная сестра сказала, что вы провели эти дни в уединении, отказывались от пищи и даже к службам не ходили.

В последних словах Лизе послышался легкий упрек. Но могла ли она, Иуда в женском обличье, душегубка, ступить под своды церкви?

— Чего ищете здесь? — продолжила игуменья, видя, что пауза после ее вопроса затянулась. — Временного пристанища? Или с прошением каким пожаловали?

— Покоя ищу, — тихо прошептала Лиза. — Прощения. Грешна я, досточтимая матушка.

— Все мы грешны, дитя мое, — коротко ответила настоятельница. Деревянные бусины четок в левой ладони при этих словах тихо стукнули друг о друга.

— Виновата, досточтимая матушка, — прошептала Лиза. Странная дрожь охватила ее с головы до ног, а внутри словно нити обрывались, отпуская на волю то, чего она так ждала прежде. — Кругом виновата. Перед многими… многими… искупления ищу. Грехи отмолить, коли не могу прощения…

Ноги не выдержали. Под взглядом игуменьи, полным одновременно суровости и сострадания, Лиза упала на колени. Покаянные слова так и хлынули ливневым потоком. И вместе со словами пришли слезы, которых Лиза совсем не замечала. То были не бурные рыдания, а именно тихие слезы.

Лиза неотрывно смотрела в глаза матушки Клавдии, пытаясь подметить в них любую перемену от своего рассказа. Но игуменья сохраняла спокойствие на протяжении всей исповеди. Только чуть шевельнулись четки в ее руке, когда Лиза призналась в плотской связи с графом Дмитриевским и в том, что отравила его, хотя пыталась уберечь от смерти.

Выпущенные, словно птицы из клетки, признания совершенно истощили Лизу. Она уперлась ладонями в холодные каменные плиты пола и смотрела только на пальцы, опасаясь теперь взглянуть на игуменью. Слез уже не было. Как и тяжести в душе. Только странная легкость и равнодушие ко всему. Прогони ее сейчас матушка Клавдия прочь из монастыря, Лиза бы безропотно последовала ее приказу. «И, возможно, дошла бы до Москвы-реки», — мелькнуло в голове. Река стала бы ее деревом Иуды Искариота.

— Ныне вы понимаете, матушка, что я не смею просить о пристанище в Божьей обители. Может ли душегубец переступать порог сей, неся на руках кровь? — тихо проговорила Лиза.

Мысль о самоубийстве отчего-то более не страшила. Когда ее головы коснулась рука игуменьи, только на миг пришел ужас, захлестнувший с головой. А потом она схватила эту руку, пахнущую ладаном и травами, и прижалась к ней щекой, чувствуя, как медленно уползают сомнение и страх из души.

— Господь принимает всех, — проговорила матушка Клавдия. — Даже раскаявшихся душегубцев, коли те готовы принять его в свое сердце и отмолить свой грех. Бог милостив. Разве не тому вас учили, Лизавета Алексеевна?

Услышать собственное имя впервые за долгое время было сродни ожогу. Лиза вздрогнула и резко подняла взгляд на игуменью. В своей исповеди, следуя недавно заведенной привычке недоговаривать, Лиза скрыла имена. Но обращение по уже почти забытому имени ясно говорило сейчас, что для матушки Клавдии ничего не осталось тайной.

— Вы узнали меня, досточтимая матушка?

— Тотчас, как мне донесли, что к нам в ворота постучала особа, желающая встречи со мной. Я видела, как вас проводили в комнаты странноприимного дома. Наблюдала за вами. Узнать вас не составило труда. Несмотря на годы, на память я покамест не жалуюсь.

Игуменья обхватила руками хрупкие плечи Лизы и вынудила ее встать с холодного пола. Потом легонько подтолкнула к одной из скамей.

— Когда мы беседовали с графиней о вашей будущности в стенах обители, я всякий раз напоминала ей слова святого Макария: «Не пострижение и одеяние делают монахом, но небесное желание и Божественное житие». В вас никогда не горело небесного желания, а вид апостольника вызывал неприятие. Посему я бы не могла с легкой душой принять вашего пострига.

— Простите меня, — прошептала Лиза.

— За что? За то, что в вашем сердце горит любовь к миру? Помилуйте, у каждого свой путь, и Господь уготовил вам иной, чем прочила Лизавета Юрьевна.

— Господь ли его творил, досточтимая матушка? — с сомнением в голосе произнесла Лиза и тут же устрашилась своей смелости, когда заметила, как сжались губы игуменьи.

Она снова собиралась просить прощения, но матушка Клавдия знаком приказала ей молчать.

— Господь привел вас сюда, того довольно. Все мы ищем у Него покоя душевного в часы тревоги и нужды. Я дозволю вам остаться в обители, Лизавета Алексеевна, и буду молить Господа, чтобы Он указал вам путь. Но в послушницы покамест не приму, не обессудьте.

Отказ в том, что составляло ее последнюю надежду, стал для Лизы громом среди ясного неба. Снова в голове мелькнуло воспоминание о виденных некогда утопленницах: их страшные лица, тонкие щиколотки под задравшимся мокрым подолом, волосы, словно водоросли, вкруг лица.

— Трудницей приму, — прервала ее темные мысли матушка Клавдия. — Покамест не отступят скорби ваши. Тогда и поглядим, что на ясную голову и покойную душу решится.

Устыдившись своего малодушия, Лиза схватила руку игуменьи и с благодарностью прижала к губам.

— Трудница несет почти те же повинности, что инокини и послушницы. Поблажек никому не дается ни по чину, ни по званию. В обители все равны. Господь различий не делает. Готовы ли трудницей при обители быть, Лизавета Алексеевна?

В очередной раз произнесенное имя стало для Лизы знаком. Впервые за долгое время она могла быть самой собой. Открыто жить под своим именем, без масок, что навязывали ей люди и обстоятельства. Разве могла она отказаться?

— Мирское, что с собой принесли, сдадите на хранение, — продолжала тем временем игуменья. — Кому в подмогу по трудничеству отдам — позже решу. Платье иное имеется? Это почистить бы… Ну, ступайте с Богом, Лизавета, и с моим благословением. Господь даст — через прилежное послушание путь к спасению от мук обретете.

Из мирского у Лизы была лишь шляпная коробка, которую в спешке впихнул ей в руки дворник Гаврила. Словно впервые увидев ее, Лиза не сумела побороть любопытство и заглянуть внутрь, прежде чем отдать в руки гостиничной сестры.

В коробке не оказалось ничего, что могло бы пригодиться нынче, — только самые дорогие для Лизы вещи: пожелтевшее кружево венчального платья матери и веточка искусственных роз, украшавшая волосы той в день венчания; медали отца; тонкая шаль с бахромой небесно-голубого шелка; рисунки Николеньки, причем один, самый важный, так истрепался в местах сгиба, что, казалось, вот-вот порвется; книга, взятая на память из Заозерного.

— Бедная-бедная Лиза, — прошептала Лиза, пряча под шалью книгу с сочинением Карамзина, один вид которой снова растревожил ее душу.

— Что-то маловато у вас вещей, — заметила экономка, принимая на хранение шляпную коробку.

Привычное траурное платье из шелка Лиза без сожалений отдала рухлядной сестре и получила взамен черное из дешевой бумазеи. Единственное, о чем осмелилась просить экономку, — оставить ей рисунки брата.

— Досточтимая матушка приказала все мирское на хранение сдать, — сурово напомнила та и захлопнула дверь кладовой, словно отсекая от Лизы все ее прошлое: и счастливое, и наполненное бедами и печалями.

В трудничество Лизу определили к больничной сестре, отвечавшей за монастырскую больницу. День ее начинался теперь с полунощницы, затем спустя несколько минут следовала литургия, после которой послушницы и трудницы собирались в трапезной на завтрак, а затем расходились по делам своего служения, чтобы вновь собраться здесь на обед. После трапезы они возвращались к работам, а в сумерках, отстояв службу, расходились по кельям для сна.

Больница при монастыре почти всегда была заполнена до отказа, в основном, людьми низших сословий — крестьянами и мещанами. Поначалу Лизу привлекали к изготовлению лекарств, стараясь держать подальше от больных. Но со временем больничная сестра все чаще стала просить новенькую помочь с больными. Лиза подносила лекарства, обтирала холодной водой горячечных и даже обрабатывала раны, с трудом сдерживая рвотные позывы при виде гнили, в которую превращались грязные порезы.

За всеми заботами постепенно уходило смятение из души, притупилась сердечная боль, притаившись где-то в самом дальнем уголке ее души. По совету матушки Клавдии, навестившей ее спустя неделю в больнице, Лиза старалась не думать о прошлом.

— Оставь печали и горести. Содеянного не переменить. Оно нам уроком служит, даже тем, кто с пути сбился праведного, — сказала игуменья, на пару мгновений задержавшись подле Лизы, склонившейся перед ней в почтительном поклоне. — Держи себя смиренно и достойно нынешнего звания. И тогда Господь наставит тебя на путь истинный.

Второй раз Лизе довелось увидеть матушку Клавдию лишь через пару недель, перед Покровом. За ней специально послали в больницу и проводили в покои игуменьи. Та была не одна. Подле нее стояла письмоводительница монастыря. Матушка Клавдия, будучи мещанского сословия, не умела ни читать, ни писать, потому помощь сестры Леониды была ей всегда кстати. Но присутствие той в настоящую минуту стало неожиданным для Лизы. Потому она несколько помедлила на пороге, и только строгий взгляд сопровождавшей сестры заставил ее вспомнить положенные слова.

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

— Аминь, — произнесла игуменья и жестом пригласила Лизу зайти. Окинула взглядом смиренную позу трудницы, ее наклоненную голову в темном плате, а потом шевельнула четками в руке.

— Не всякому слову верь, — проговорила негромко. — Знаешь?

— Знаю, досточтимая матушка, — ответила Лиза, радуясь, как школьница, выучившая урок, и продолжила цитату, ощущая невольный трепет: — Иной погрешает словом, но не от души, и кто не погрешал языком своим?

Игуменья кивнула, отчего полы ее апостольника качнулись с тихим шелестом.

— Похвальна мудрость твоя. Да будет она впрок. А такую строку помнишь: «Расспроси друга, ибо часто бывает клевета»?

От этих слов сердце Лизы забилось в груди пуще прежнего. Волнение усилилось во сто крат. Что будет? Ее все-таки выдадут властям? Что ж, она готова. Раз Господь решил покарать ее за свершения, так тому и быть.

— Сестра Агафия довела до моего сведения, что ты в который раз просила вещицу из числа тех, с коими из мира пришла. Правила едины для всех — келия красна не безделками мирскими, а духом святым и молитвами. Не искушай других своими просьбами. Храни все светлое в сердце своем, — произнесла матушка Клавдия сурово, чем окончательно сбила Лизу с толку.

Как могут быть связаны цитата из Книги премудростей и ее просьбы вернуть рисунок брата, тоска по которому взялась за нее в последние дни с утроенной силой?

— А еще сестра Агафия говорит, что молитвы не приносят тебе исцеления душевного. Исповедь в этом месяце ты пропустила. Нехорошо тягость в себе носить. Сними часть ноши. Господь явит тебе помощь в том.

— Я уже исповедалась вам, досточтимая матушка, — напомнила Лиза и по чуть дрогнувшим в руке игуменьи четкам поняла, что допустила ошибку.

— Мне ты свои помыслы открыла, то похвально, исповедь же только иерею творят, как ты ведаешь.

«Смирение, смирение и еще раз смирение», — повторяла сестра Агафья, благочинная, надзирающая за насельницами. Но у Лизы никак не выходило следовать всем правилам обители. Отчего она только убеждалась, что не смогла бы выбрать для себя путь инокини.

— Сестра Леонида давеча получила ответ на прошение наше, — продолжила игуменья, словно Лиза ничего и не говорила. — Матушка Досифея стоит во главе обители в Тверской епархии. Ее связи в губернии обширны, посему нет причины питать сомнения в правдивости сведений. По письменному ее заверению, граф Дмитриевский жив и здравствует, бог даст, и поныне.

Эта весть явилась полной неожиданностью для Лизы. Горячая волна облегчения невероятной силы нахлынула, заставив голову пойти кругом, а ноги ослабеть от волнения.

— Уверена ли досточтимая матушка Досифея, что это именно он? — помимо воли вырвались слова сомнения, встреченные игуменьей с легким недовольством. — Не наследник ли фамилии и титула его?

Матушка Клавдия взглянула на письмоводительницу, которая, разгадав молчаливый приказ, развернула письмо, до сей поры спрятанное в складках ее подрясника.

— Александр Николаевич Дмитриевский, — прочитала четко имя, указанное на бумаге.

— Тот ли? — спросила игуменья у раскрасневшейся Лизы, с трудом сдерживающей слезы радости.

— Тот, досточтимая матушка.

— Господь велик и милостив, отвел от тебя грех смертоубийства, — дрогнули в подобии улыбки уголки губ матушки Клавдии. А затем голос ее снова посуровел, а на лицо в обрамлении складок апостольника нашла тень: — Погоди еще слезы лить. Не все сказала я…

— Он нездоров? — встревожилась Лиза. Вдруг настойка белены нанесла урон здоровью Александра? Или его рассудку?

— Кто? Господь с тобой, сказала же — здравствует! — дернулись четки в руках игуменьи. — Более ничего не спрашивала у матушки Досифеи, только о здравии справлялась. Забудь о нем и недостойной связи своей! Благодари Господа, что отвел тягость греха смертного от души твоей, и доле о том! Я не только матушке Досифее писала, графине Щербатской тоже послала весть о тебе.

Упоминание этого имени заставило Лизу содрогнуться. Отчего-то стало горько во рту. Так горько, словно лекарства какого глотнула махом.

— Лизавета Юрьевна не желает знать тебя. Ее секретарь писал, чтобы имени твоего более в записках к ее сиятельству не упоминалось. И более того, как одна из самых щедрых радетельниц об обители, она выразила пожелание, чтобы тебя удалили из этих стен. Графиня была милостива и дала две недели сроку на устройство твоего будущего. Только в столице и Москве непозволительно места тебе искать. На иные обители запрета нет. Проезд к месту послушания оплатит ее сиятельство, а в монастырь будет сделан щедрый взнос от твоего имени. И далее на Рождество и Пасху — ежегодные пожертвования до дня твоей кончины.

Вся сущность Лизы всколыхнулась в немом протесте. Снова ее судьбой распоряжаются, будто она не человек, а игрушка бездушная, сродни фарфоровой кукле. А потом разум робко напомнил, что у нее нет ни средств к существованию, ни бумаг на собственное имя. И совесть добавила, что Лизавета Юрьевна довольно благосклонно отнеслась к той, что опорочила ее кров и в который раз приковала внимание к имени Щербатских.

Но она не может, просто не может! Уехать прочь из Москвы. Оставить все за воротами монастырскими — надежды, чувства, мечты. Вся ее жизнь вдруг показалась ей разделенной на части. Одна была полна света и безграничного счастья, другая — мрачна и тягостна от запретов и незримых оков. И самое удивительное, что Лиза отчетливо понимала: время, проведенное в Заозерном, стало для нее не менее светлым, чем то, что было до скоропостижной кончины отца. И отказываться от него она не желает. Не желает и не сможет, нарушая главный долг Христовой невесты — оставить все мирское за стенами обители и впустить в свое сердце только любовь к Богу.

— Батюшка всегда учил меня держаться правды и не кривить душой. Пусть я оступилась в прошлом, но отныне намерена твердо держаться его наказа, — с каждым словом голос Лизы звучал увереннее, а подбородок поднимался все выше.

— Вы можете написать ее сиятельству, что я весьма благодарна за ее предложение, но отказываюсь его принять. Я не чувствую в себе стремления стать послушницей. Не могу. Поступить так — означало бы лукавить перед настоятельницей и сестрами, но что самое страшное — перед Господом. Покинуть Москву тоже не могу, покамест нет убеждения во мне, что розыски мои напрасны. Прошу лишь об одном — позвольте две недели после Покрова здесь провести. Далее бог покажет…

— Ее сиятельству нет потребности в благодарности и ответе твоем, — тихо, но твердо сказала матушка Клавдия, жестом останавливая горячую речь Лизы. — Ишь, как понесла, будто кобыла необузданная! Неужто не вижу, что нет в тебе желания. Насилу Господь к себе не ведет, нет такой нужды. В обители оставайся, никто не гонит. Горячность свою уйми. Не пристало то. Неужто забыла уклад? Благочинной наставление дам, чтобы ты назубок выучила, как должно себя в обители насельнице вести. Я за тебя покамест ответ держу, не забывай о том! Ступай-ка к сестре Агафии, скажи ей — велела я тебя от общей трапезы удалить на два дня. И Книгу Премудростей в эти дни читай, чтобы о словах запомнилось да о премудрости Божьей.

Наказание не было суровым. Обе понимали это. И Лиза благодарно преклонила колени, с трудом сдерживая эмоции перед строгим лицом игуменьи, в котором читалось искреннее расположение.

Все последующие дни сердце Лизы отстукивало одно лишь слово: «Жив!» Стоило только подумать о будущности своей, как в голову лезли воспоминания об Александре. Радость тут же захватывала с головы до ног, и Лиза с трудом сохраняла на лице смиренно-сосредоточенное выражение и подавляла улыбку. Он жив. И это значит, что Господь не оставил ее. Это значит, что и в будущем Он поможет ей. И все сбудется! Все будет! Она разыщет Николеньку. Непременно разыщет! Вернет себе честное имя и, быть может, имение батюшкино, отданное в опеку Лизавете Юрьевне. Пусть дом тот маленький и скромный, но это ее дом… Ее жизнь.

Вместе с Покровом в Москву шагнули осенние холода. По ночам уже замерзала вода в лужах. В кельях стало совсем зябко.

Спустя несколько недель после великого праздника Лизу вновь вызвали к матушке Клавдии. И первое, о чем подумалось девушке, когда она шла за одной из сестер к покоям игуменьи, что у нее совсем нет верхней одежды. Траурное шелковое платье вряд ли согреет в начале ноября, когда с неба вот-вот посыплет снежная крупа.

Лиза знала, зачем ее позвали, но все же не была готова услышать эти слова. Совсем не готова.

— Для вас пришло время покинуть стены обители, — проговорила матушка Клавдия.

На этот раз она принимала Лизу в одиночестве, пряча от холода ладони в складках подрясника. — У вас все еще есть выбор. Я писала к матушке Досифее в Тверь и к матушке Аполлинарии в Калугу. Они готовы принять вас по моей рекомендации трудницей. А дальше — как Господь рассудит…

— Благодарю вас, досточтимая матушка, может статься, позже я и приду в обитель. Но покамест не могу покинуть Москву… — начала Лиза, но тут же замолчала по знаку игуменьи.

— Тогда иное, раз уж так решено. Ступайте к экономке, она выдаст вам мирское платье. За воротами дожидаются уже. Сторож сказал, давно прибыли.

— Кто, досточтимая матушка? — сердце Лизы на миг похолодело, хотя она была уверена, что едва ли игуменья отдаст ее в руки Marionnettiste.

— Я взяла на себя дерзость написать к единственному лицу, от которого могла получить сочувствие к вашему положению. Написала обо всем, что стряслось с вами. К счастью, эта особа согласилась помочь вам, — говоря это, игуменья поднялась с кресла. — Мадам Дулова ждет вас.

— Дулова? — переспросила Лиза, пытаясь вспомнить, где могла слышать эту фамилию.

Ощущение, что имя ей знакомо, было настолько сильным, что она даже растерялась. А потом вспомнила раздраженный голос Лизаветы Юрьевны:

«Дулова?! O mon Dieu et tout les saints![285] Дулова! О чем еще можно вести тут разговор?!»

— Она отказалась зайти в обитель из опасения навлечь гнев ее сиятельства, потому ждет вас за воротами монастыря. Вам следует поблагодарить Господа за такую милость. Ежели бы мадам Дулова не откликнулась, не знаю, в чьи бы руки я вручила тогда вашу судьбу, — поведала игуменья с мягкой улыбкой. В ее выцветших из-за прожитых лет глазах светилось такое участие, что горло Лизы перехватило слезами.

— От всей души благодарю вас, досточтимая матушка, — девушка поднесла руку настоятельницы к губам.

— Ступайте, дитя, и помните: «Все, что ни приключится тебе, принимай охотно, и в превратностях твоего уничижения будь долготерпелив, ибо золото испытывается в огне, а люди, угодные Богу, — в горниле уничижения». Да пребудет с вами Господь!

Сестра-экономка молча выдала Лизе до боли знакомую шляпную коробку, побывавшее в починке, аккуратно сложенное траурное платье, шляпку с вуалью и плащ с пелериной из толстой шерсти.

— Барыня передали вам по милости своей, — буркнула сестра, указав на плащ. — Пришли вы к нам по бабьей поре, а ныне ж стужа какая. Нешто смерзнуть желаете?

Замерзнуть Лиза определенно не желала, потому с благодарностью приняла плащ. После дешевой бумазеи шелк приятно скользнул по телу, напоминая, что она выше по положению многих, с кем прежде делила монастырские будни и праздники. Теперь она снова стала самой собой. Той, кем была рождена. И снова принимала имя, под которым явилась на свет некогда в родном имении.

Наталья Михайловна Дулова ждала ее в коляске неподалеку от монастырских ворот. Лиза сразу же узнала ее, едва увидела, несмотря на то, что некогда хорошенькое девичье лицо несколько изменилось. У рта залегли складки разочарования и усталости, а глаза уже не сияли столь восторженно, как прежде. Но при виде Лизы Наталья улыбнулась — открыто, без притворства.

— O, mademoiselle, не думала я, что нам доведется свидеться при таких обстоятельствах. Скорее же, забирайтесь внутрь. Кирпичи еще не остыли. А стоять на таком пронизывающем ветру — поистине мука!

Сказанное ею не таило в себе ни надменности, ни любопытства, ни укора. В голосе Натальи сквозила лишь легкая радость от встречи с тем, с кем не виделся более полутора лет. «Странно, — подумалось Лизе. — мы ведь никогда не были близки с ней».

Когда Лиза появилась в доме графини Щербатской, ее дочь Наталья уже была в поре и выезжала. В доме им удавалось пересечься крайне редко. А вскоре Наталья покинула стены особняка на Мясницкой и никогда более не переступала порога покоев Лизаветы Юрьевны. Последний раз Лиза видела Наталью перед отъездом в деревню, когда та смело бросилась наперерез поезду графини, едва открылись ворота. Тогда Лиза приняла в руки очередную записку, надеясь, что сердце старой графини все-таки смягчится. Но напрасно — записка, переданная ее сиятельству на первой же станции, была немедленно сожжена. Лизу же били по ладоням тростью, приговаривая, что «la curiosité est un vilain défaut[286]».

— Вам, верно, любопытно, отчего я откликнулась на просьбу матушки Клавдии? — спросила Наталья, едва Лиза заняла место напротив нее в карете.

Этот прямой вопрос, в обход правил политеса, вовсе не смутил Лизу, столько времени прожившую подле Лизаветы Юрьевны и привыкшую к прямоте, свойственной крови Щербатских.

— И это после всего, что прочитала в послании от нее, — продолжала Наталья. — Сказать откровенно, я и помыслить не могла, что вы решитесь на подобный поступок. Мне прежде думалось, что вы la petite souris[287], как прочие приживалки и богомолки, что бывали при maman. Jeux de chat, larmes de souris[288]. Но после… тогда в парке, помните? А еще во время прогулки и когда она уезжала в деревню прошлым летом? Зачем вам все это было надобно? Выступить против ее сиятельства — нужно обладать либо огромной глупостью, либо невероятной храбростью. Вы, верно, гадаете, в курсе ли Москва обо всем, что стряслось с вами? Графиня Щербатская умеет хранить тайны, особенно, когда сами герои тайн держатся в тени, не то что я. Так что послание матушки Клавдии, в котором она поведала вашу удивительную историю, стало для меня сродни грому.

— Ежели мое присутствие доставит вам хлопоты… — смутилась Лиза, понимая, насколько испорчена ее репутация.

— Ах, полноте! Оставьте свою чрезмерную гордость, которая, ставлю империал, не раз выводила ее сиятельство из себя. Мне ли бросать в вас камни? Corbeau contre corbeau ne se creve jamais les yeux[289], так кажется говорят, верно?

Лиза невольно вздрогнула, услышав поговорку, что не осталось незамеченным для Натальи.

— Замерзли? Лучше экипажа найти не удалось. Все ведь срочным порядком. Вот, ежели желаете, возьмите мою муфту — обогреете руки. Нет-нет, не терплю возражений! Возьмите!

— Почему вы делаете это?

— Вы ведь озябли! — попыталась увильнуть Наталья, но после все же призналась без тени улыбки в голосе: — По нескольким причинам. Я прекрасно помню, каково это — быть отверженной. Ежели бы все сложилось иначе, ежели бы Жо… Григорий Александрович оказался человеком без чести… Страшно подумать! Это когда любовь застит глаза, все кажется таким… таким… L’amour est aveugle[290]. Истинно так. И потом, чем я рискую? Графиня Щербатская скрыла, куда делась ее очаровательная protégé. В глазах света вы просто таинственным образом исчезли. Я даже сперва думала, что maman добилась своего и упекла вас в обитель. Но все оказалось куда как интереснее и благополучнее для вас.

— Вы полагаете? — с легкой иронией усомнилась Лиза.

— Вы сами убедитесь в том со временем. Позвольте мне помочь вам, коли смогу. Правда, вряд ли я смогу многое, — теперь в голосе Натальи сквозили нотки горечи и усталости. — И это еще одна причина, по которой я отозвалась на просьбу. Мне нужна помощница. Как вы знаете, у меня есть сын, мое сокровище Поль. Признаюсь, я не справляюсь с тяготами материнства. А неизвестную особу в дом брать бы не хотелось. Я не предлагаю вам роль воспитательницы или приживалки, вы станете мне une compagne[291]. Что скажете? О, вижу, вы удивлены и растеряны моим напором. Жорж… Григорий Александрович всегда мне твердит, что моя излишняя горячность может отпугнуть людей … Однако, мы уже прибыли!

Дуловы снимали в Хохловском переулке половину двухэтажного дома, расположенного неподалеку от казарм батальона, которым командовал муж Натальи.

Когда карета остановилась, Лиза не сразу опомнилась, все еще находясь под впечатлением от разговора по дороге.

— Что, не похоже на прежнее наше с вами жилье, Лизавета Алексеевна? — неверно расценила Наталья задержку Лизы перед выходом из экипажа. — Нынче я живу по принципу: mieux vaut assez que trop[292]. А в особняке на Мясницкой или в матушкином имении легко было потеряться. Либо потерять себя самое. Allons, venez!

Лиза все еще ощущала неловкость за свою невольную паузу, когда шагнула на ступени крыльца и далее в полутемную переднюю, следуя за хозяйкой дома. Ей ли казаться недовольной? Потому и была особенно молчалива, когда они вдвоем с Натальей прошли из передней на второй этаж, в хозяйские покои. У подножия лестницы Наталью встретила горничная, торопясь принять у барыни шляпку, сумочку, пальто, перчатки и зонтик. Все это Наталья передавала ей постепенно, следуя вверх по лестнице и далее через анфиладу комнат в небольшую, но уютную столовую с абажуром из темного бархата над круглым столом. Лиза взглядом дала понять горничной, что та может принять ее плащ позже.

— Maman! Maman! — из соседней комнаты выскочил светловолосый мальчик лет пяти и метнулся в юбки Натальи.

Молодая женщина легко подхватила ребенка на руки и пару раз крутанула. Подол ее юбок взметнулся, обнажив верх узконосых ботинок.

— Поль, поприветствуйте даму, о которой я вам говорила, — обратилась она к мальчику, наконец, спуская его с рук.

Тот тут же посерьезнел, шагнул к Лизе и поклонился, заложив руку за спину.

— Bon jour, madam.

В эту минуту мальчик показался Лизе похожим на Лизавету Юрьевну. Сходство было лишь мимолетным — в выражении глаз, в случайном повороте головы, в линии рта. Но оно было, выдавая в мальчике истинного потомка рода Щербатских.

Несмотря на жалобы Натальи на тяготы материнства, Павлуша оказался превосходно воспитан. Во время чая, к удивлению Лизы, его не отослали в детскую, а усадили за стол вместе со всеми. Манеры мальчика за столом были безупречны. Пусть он иногда и позволял себе небольшие шалости или задорный смех, когда кормил крутящихся возле стола кошек.

После трапезы за Павлушей спустилась нянька, молоденькая конопатая девочка лет пятнадцати-шестнадцати, и Лиза впервые заподозрила, что Наталья немного лукавила, когда говорила о помощи в присмотре за сыном. В доме явно было кому ходить за ним: помимо горничной Натальи, в доме имелись еще пара девушек, пожилой дворецкий, заодно выполнявший обязанности буфетчика и дядьки Павлуши, кухарка с поваренком, дворник и денщик капитана Дулова, щербатый Семен. Это, конечно, не шло ни в какое сравнение с огромным штатом прислуги в домах графини, но все же Лиза иначе представляла себе положение, в котором оказалась Наталья, лишившись благоволения Лизаветы Юрьевны.

— Вы думаете о брате, верно? — Наталья первой нарушила тишину, установившуюся после того, как Павлушу увели в детскую.

Лиза глубоко вздохнула, пытаясь справиться с нервной дрожью, охватившей ее при упоминании Николеньки.

— Вам понадобятся средства, чтобы вести розыски, коли вы убеждены, что есть шанс его разыскать. Но сперва об ином. Матушка Клавдия писала мне, что у вас нет бумаг. Они остались у ее сиятельства, верно? Быть может, у вас есть иные?

— Под иным именем более скрываться не желаю, — твердо ответила Лиза, справившись с волнением, и Наталья наградила ее ободряющей улыбкой. — Да и на другое имя бумаг тоже нет, остались в доме на Немецкой. Я после расскажу вам о том, ежели позволите.

— D’accord, — согласилась Наталья. — Так насчет бумаг… Я говорила с Никитой Александровичем о вашей ситуации. Ах, не смущайтесь! Я рассказала ему совсем иную историю. Никита Александрович, брат Жоржа, весьма ловок умом, ему следовало родиться стряпчим, право слово. Он-то и придумал, как вам бумаги выправить новые и выхлопотать пенсию. Можно еще попробовать высвободить ваше имение из-под опеки ее сиятельства, да вступать в споры с графиней — дело неблагодарное.

От таких новостей у Лизы даже слегка закружилась голова.

— Вы, верно, устали? Столько всего приключилось нынче! — всплеснула руками Наталья. — Я прикажу вас проводить в вашу комнату. Она в мезонине, подле детской, уж не обессудьте, но иного предложить не могу.

— Да что вы! Полноте! — воскликнула Лиза и благодарно сжала руку Натальи. — Я не смела даже надеяться, право…

— И зря! Вам надобно было подумать о том, чтобы обратиться ко мне тотчас же, как в Москве оказались, — укорила ее Наталья. — Qui bien fera, bien trouvera[293].

— Помилуйте, я ведь ровным счетом ничего…

— Пойти против maman дорого стоит, Лизавета Алексеевна, — возразила Наталья. — А я помню все ваши попытки помочь мне тогда. На память Щербатские никогда не жаловались. Allons, довольно! Я позвоню Глафире, она проводит вас в вашу комнату. Не думайте более о худом, Лизавета Алексеевна. Друзья на то и даны, чтобы помогать друг другу, n’est ce pas?

Прежняя Лиза с радостью бы откликнулась на эти слова и заверила бы Наталью в своем расположении и безграничной благодарности. Но Лиза нынешняя не доверяла уже словам столь легко. Потому сердечно, но сдержанно поблагодарила хозяйку дома и ушла в отведенную комнату, чтобы отдохнуть и освежиться перед обедом, назначенным на шесть пополудни, когда со службы возвращался капитан Дулов.

На душе у Лизы было тревожно. Она опасалась, что Григорий Александрович вовсе не так расположен иметь в доме компаньонку супруги, да еще с такой сомнительной репутацией. Да, Наталья заверила ее, что никто не слышал о происшествии с воспитанницей графини, что ее сиятельство надежно сохранила в тайне ее прошлогодний побег, но… Кто знает, чем это все может обернуться нынче, когда Лизавета Алексеевна Мельникова снова предстанет перед московской публикой? Да и сможет ли она сделать это без страха быть узнанной?

От всех этих мыслей у Лизы разыгралась мигрень. Потому, сбросив ботинки и развязав тугую шнуровку, она, как была в платье, бросилась на постель и спрятала лицо в мягких подушках. «Vu une fois, cru cent fois[294]». Или, как говаривала ее нянюшка: «Поживем — увидим»…

Глава 35

Вопреки Лизиным опасениям при знакомстве Григорий Дулов ничем не выказал своего недовольства, напротив — был весьма приветлив и радушен. Не будь Лиза уверена, что он посвящен во все обстоятельства ее истории, усомнилась бы в том определенно.

Прежде ей доводилось только слышать об этом мужчине. Когда Наталья покинула родной кров, Лизавета Юрьевна не раз поминала «беспутного гвардейца» недобрым словом. И, грешно признаться, Лизе было любопытно увидеть того, ради кого дочь графини так легко отказалась от богатства и завидного положения в свете.

Наружность Дулов имел вполне приятную, хотя особой красотой не отличался. Однако стоило ему завести разговор, как собеседник неминуемо становился жертвой его неотразимого обаяния. Неудивительно, что Наталья так сильно увлеклась им, повстречав в Дворянском собрании на ежегодном бале в честь открытия сезона.

Весь его облик был обманчиво мягок, движения ленивы, а голос тих и немного певуч, особенно когда Григорий переходил на французский. Он напоминал Лизе кота, и вовсе не из-за пшеничного цвета усов, — такой же вальяжный и благодушный. Но возникало ощущение, что за всей этой внешней мягкостью таилась твердость нрава и верность своим убеждениям. Лиза даже уловила некое сходство с кукловодом, и дело было не в том, что оба уговорили бежать девиц из дома графини Щербатской.

Верно, потому она и не растерялась, когда Григорий, воспользовавшись отлучкой жены в детскую, неожиданно резко произнес:

— Надеюсь, вы не обманете доверие Натали, Лизавета Алексеевна. Ей стоило огромных трудов вернуться в общество. Я не допущу, чтобы ее имя снова сделалось предметом сплетен.

— Я знаю, как ценно честное имя, Григорий Александрович. И постараюсь отныне, чтобы даже тени не упало на мое. А что до Натальи Михайловны, не беспокойтесь понапрасну. Было бы черной неблагодарностью с моей стороны — причинить ей хотя бы малейший вред.

Когда на пороге гостиной появилась Наталья, Лиза поразилась тому, каким взглядом встретил ее Григорий — полным особого света, присущего любви. Она тут же простила ему резкость слов и недоверие, убеждаясь в неправоте Лизаветы Юрьевны, в течение шести лет повторявшей, что «этому мерзавцу нужны только средства, а не сама особа».

— Надеюсь, Жорж не напугал вас, — спросила на следующее утро Наталья у Лизы, когда после завтрака проводила супруга на службу. — Он заботится обо мне и порой слишком. До сих пор горячится при упоминании maman. Но у него доброе сердце. Именно он первым предложил протянуть вам руку помощи, а я уж додумала остальное. Вскорости мы наконец-то представим вас нашему La tête bien[295]. Так Жорж зовет своего брата, Никиту Александровича. Он нынче в Петербурге. Подумать только, как все удачно сложилось! Ведь Никита Александрович был бы сейчас с полком, кабы не ранение. Он у нас, как говорит Жорж, изрядно понюхал пороха в Валахии и, к великому его огорчению, выбыл из строя прямо перед заключением мира. За два года войны ни царапины, а тут — зацепило. При штурме крепости одной… запамятовала название. Жорж говорил, оно схоже с французским портом, да и то мне не в помощь[296], — Натали коротко рассмеялась. — Я бы и про мир, верно, не запомнила, ежели бы не ужин по тому случаю в Офицерском собрании. A propos, о собрании… Вам самая пора выходить в свет, ma chère. Правда, билет в Дворянское собрание обещать не могу, но в нашем Офицерском приемы и балы тоже весьма недурны. Покамест не обзаведетесь новыми знакомствами, вашим партнером в танцах может стать Никита Александрович. Une hirondelle ne fait pasle printemps[297]. Вы просто обязаны заявить о себе снова. Не позволяйте страхам переменить вашу жизнь. Да и вообразите, что станется с ее сиятельством! Вы же знаете, для нее будто кость в горле, когда что-то идет не так, как она полагала.

— Могу ли я так рисковать вашим именем? — возразила Лиза. — Могут пойти толки…

— Не пойдут, — отрезала Наталья. — Мы обе знаем, графиня Щербатская никогда не допустит, чтобы ее имя дважды коснулось одной истории. Довольно того, как свет обсуждал мое бегство из отчего дома. А тут сызнова! Помилуйте, Lisette… Вы ведь позволите мне так вас называть? Maman заставит самые болтливые языки замолчать, лишь бы не возбудить пересудов.

При этих словах в голосе Натали промелькнули нотки горечи. Видимо, даже спустя столько лет разлад с матерью глубоко ранил ее.

Позднее в одном из откровенных разговоров Наталья призналась, как бесконечно тяготит ее, что маленький Павлуша никогда не узнает grand mere. И Лиза не нашлась с ответом, потому что обе понимали, для Лизаветы Юрьевны поговорка «loin des yeux, loin du coeur»[298] — не просто слова.

Про побег Натальи в доме Щербатской стало известно лишь спустя сутки — все хранилось в тайне. Однако Лизавета Юрьевна, как выяснилось позднее, разведала все заранее. Одна из горничных молодой барышни испугалась гнева графини и почти сразу призналась во всем. Тотчас же вдогонку были посланы дворовые с наказом любыми средствами задержать «этого подлеца, порочащего честь мундира» и «девку, опозорившую материнские седины».

— Перед Богом отвечу на суде, а Его Императорское Величество лета мои да имя уважит. Главное, достать их прежде венцов… Впрочем, из-под венцов тоже тащите! — наставляла графиня, колотя в бешенстве тростью об пол спальни, да так, что в итоге треснул паркет. — Развенчаю! Без благословения родительского пошла. Да и в полку его вряд ли известно. Развенчаю! Не бывать позору такому!

Но Натали отменно знала нрав матери. Люди графини безуспешно искали молодую барышню и поручика Московского лейб-драгунского полка. Только спустя два дня после ночного побега в особняк на Мясницкой принесли записку о том, что Наталья обвенчалась с Григорием Дуловым в церквушке Дмитровского уезда и брак был осуществлен. С той поры Лизавета Юрьевна прекратила преследование и вычеркнула непокорную дочь из своей жизни. Лиза пыталась помочь Натали наладить отношения с матерью. Пять лет назад она еще верила, что любое сердце можно смягчить, особенно материнское.

Спустя несколько месяцев после побега, она впервые попробовала достучаться до графини. В один из дней Лизавета Юрьевна, по совету докторов, решила прогуляться пешком. Вместе со своей свитой небольшим поездом она отправилась в Нескучный сад. Наталья появилась на одной из аллей совершенно неожиданно, едва графиня при помощи прислуги вышла из кареты.

— Madam! Madam, s’il vous plait, ecoutez-moi! Madam![299] — вскричала Наталья, пытаясь вырваться из крепкой хватки двух лакеев, тут же преградивших ей путь.

Графиня даже бровью не повела. Сделав знак одному из дворовых декламировать стансы на французском, она неспешно направилась вглубь сада. Несчастный, краснея от неловкости, был вынужден повысить голос, когда Натали стала громче призывать мать.

— Madam, je ne partirai pas tant que ne vous ecoutez moi! Je vous jure![300]

Взглядом, обещающим лакеям все известные кары, Лизавета Юрьевна приказала убрать заблудшую дочь с глаз долой, и те поспешили увести несчастную прочь из аллеи. Легкое пальто молодой женщины при том распахнулось, и Лиза заметила явную округлость живота под шелковым платьем.

— Madam, je vous en prie, — поспешно шагнула она к графине, нечаянно толкнув карлицу Жужу. — Je vous en prie, soyez genereuse, madam. Elle… elle est… enceinte…[301]

Лизавета Юрьевна резко остановилась, и все вокруг стихло, даже бешено лающие мопсы присмирели.

— Домой! — приказала графиня, стукнув тростью.

Вся процессия развернулась и величественным шагом двинулась в обратный путь к экипажам. В карете Лизе влепили такую пощечину, что у нее еще долго горела алым пятном щека.

— Вы живете подле меня столько времени и до сей поры не уяснили, как должно держать себя на людях. И что это за слово? Enceinte! O, mon Dieu! C’est scandaleux!

По возвращении Лизу долго распекали за отсутствие манер и «деревенскую неучтивость», а после удалили с глаз «размышлять о своем промахе».

— Коли проведаю, что вы посылали весть о моей прогулке, прогоню со двора. И брата не позволю видеть, чтобы и его во грех не ввергла. Неблагодарная!

— Это же ваша кровь… — пролепетала Лиза, потрясенная картиной, которая по-прежнему не шла из головы. Для нее немыслимо было отринуть вот так, без сожалений, родного человека.

— Род Щербатских продолжится кровью моего сына Павла Михайловича, ибо нет у меня более отпрысков! — отчеканила старуха, резко дернув головой, отчего оборки кружевного чепца угрожающе колыхнулись. — А вы отправляйтесь к себе да посидите на хлебе и воде пару деньков. Может статься, пустой желудок прояснит вашу голову, и та сообразит, что острое чувство справедливости не всегда на пользу идет.

Лизавета Юрьевна ошибалась. Ее единственный сын, переживший двух братьев, умерших в младенчестве, через семь месяцев после случая в Нескучном саду изволил держать пари, что пройдет по узкому парапету из одного окна третьего этажа петербургского особняка в другое. То ли нога его соскользнула, то ли хмельная голова пошла кругом, но двадцатитрехлетний граф Щербатский упал прямо на каменные плиты двора, повредив спину. Спустя несколько часов мучений Господь прибрал его к себе. С тех самых пор Лизавета Юрьевна никогда более не снимала траура. Именно смерть сына переменила ее желание найти для Лизы приличную партию.

— В супружестве не бывает счастья, — твердила она. — Самая благородная участь для женщины стать невестой Христовой. Il vaut mieux tuer le diable avant que le diable vous tue[302].И не смотрите на меня так испуганно, моя милая. Уж коли кто посватается, отдам, ежели человек будет при достоинствах. Да что-то женихов не видать покамест. Нынче не наружность в цене, а средства. А вот Христос любит всякою… да и за меня с Павлушей будет кому просить, когда час придет.

Молодого графа Щербатского похоронили в родовом имении. Наталью проститься с братом не допустили. Только спустя полгода она смогла поплакать на его могиле, когда Лизавета Юрьевна на время сезона возвратилась в Москву. Лишь однажды, в третью годовщину смерти сына, графиня решилась написать короткое послание дочери, случайно заприметив ту через оконце кареты во время прогулки. Лиза узнала об этом от самой Натальи, когда обе вспоминали прошлое.

— Условием было оставить Жоржа и никогда более не встречаться с ним и не состоять в переписке. Я бы безвыездно жила в подмосковном имении, не знала бы нужды, а мой сын унаследовал бы все имущество и титул Щербатских, — Наталья немного помолчала и добавила с легкой горечью: — Она так и не поняла, что мне нужно было лишь ее прощение и признание grand fills. Но такова уж ее сиятельство — все должно быть либо так, как она желает, либо никак. Подумать только, она полагала, что я могу оставить Жоржа!

Лиза предпочла умолчать о том, что Лизавета Юрьевна никогда не считала Григория Дулова способным на долгий брак. По словам графини, Дулов был легкомысленным мотыльком. Он слыл в полку известным мотом, игроком, имел пристрастие к спиртному. Унаследованное от отца имение в Калужском уезде было заложено, а жалованье спускалось в первые же дни.

И, как убедилась Лиза, живя у Дуловых, Лизавета Юрьевна во многом была права. Григорий действительно время от времени задерживался после службы и возвращался под хмелем в ночи, устраивая разнос денщику. В первый раз, услышав шум далеко за полночь, Лиза в испуге набросила на плечи капот и выбежала в коридор, полагая, что стряслось что-то худое. И только глянув в лестничный пролет, поняла, что послужило причиной переполоха. Ей следовало уйти — вид пьяного мужчины, что, не выбирая выражений, поносил денщика, пытавшегося затащить его вверх по лестнице в покои, был не для женских глаз. Но прежде, чем она ушла к себе, послышался голос Натальи — мягкий, с легкой укоризной, но без тени недовольства.

— Знать, проигрался… Ну что ж с того? Проиграл и проиграл, mon ange, отчего вина хватил с лишком?

— Не свезло в сей раз, mon couer, не свезло, — виновато отвечал ей муж. — Пара сотен сверху ушла. Да еще с десяток империалов золотом, что вытащил из карманов одного юнца… Heureux au jeu, malheureux en amour[303]. Я же счастливец в ином.

— Может, побранить вас, Григорий Александрович? Вернет ли то удачу? — с усмешкой спрашивала Наталья.

— Побрани, душенька, побрани своего неудачника. Набранишь на сотен пять, нам и того будет довольно. Мадаме твоей французской счет за платье оплатим. Торопись, пес, видишь, барыня в передней совсем озябла? Чего с сапогами возишься?

— Дык, ваше высокоблагородие, вы ножкой-то не дергайте шибко! Вмиг сымем-то!

— Никита не прибыл еще? — интересовался меж тем Дулов у жены.

— Нет, mon ange. Верно, задержали при дворе, ужин императорский в честь замирения с Турцией все откладывают.

— А славно меня ваша маменька, mon ange, прямо перед войной из гвардии выпросила. Прогадала, ой прогадала. Оставила б в полку — мне бы прямая дорога в Валахию, как брату. И кто ведает, что б тогда сталось? Вон сколько полегло там… Как там у Вольтера? Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles[304].

— Пойдемте спать, Жорж. В передней совсем не топлено. Не хватало еще простуду подхватить, у вас ведь…

Что не так было с Григорием Александровичем, Лиза слушать не стала — ушла в комнату, напомнив себе, что грешно вот так подслушивать чужие разговоры.

И несмотря на то, что некоторые из пророчеств графини Щербатской сбылись, Наталья не казалась недовольной своим супружеством. Играл Григорий Александрович, придерживаясь определенных рамок, не чаще двух вечеров в неделю. А отдавался во власть Бахуса и того меньше — исключительно после проигрышей, коих набиралось два-три в месяц. Средств и без проигрышей всегда не хватало — ни жалованья, ни столовых, ни квартирных, которые платились раз в год. Наталья совсем не умела вести хозяйство, как смеясь с легкой грустинкой в голосе, признавалась Лизе.

— Вы были посланы мне свыше, не иначе! — радостно восклицала она, когда Лиза указала ей на недочеты в расходной книге. — На меня всегда наводят тоску разговоры о ценах и провизии. А понимание того, как быстро тают средства, и вовсе портит настроение на полдня. Я пытаюсь экономить, да не выходит. Вы всенепременно должны пойти со мной за покупками в Гостиный. Тем паче в воскресенье мы ждем к обеду приятелей Жоржа. И Никита Александрович, может статься, прибудет из Петербурга.

— Вы считаете, благоразумно мне выходить нынче? — Лиза невольно похолодела от страха. — Гостиный двор всегда полон… И этот обед…

— Ах, перестаньте! Вам давно пора выпорхнуть из клетки, в которую вы сами себя заперли. Courage, Lisette! Да и потом, мы отправимся в Гостиный поутру, чтобы купить у торговцев все наисвежайшее. А вы ведь знаете, когда начинает день окружение ее сиятельства. Нет-нет! Я вам не позволю всю жизнь провести украдкой! Довольно того, что и так затворились тут почти на две недели. Скоро Филиппов[305] начнется, а мы так никуда и не выходили.

На следующий день мадам Дулова повезла Лизу в Гостиный двор, где с явным удовольствием водила свою новую компаньонку от лавки к лавке, делая покупки. Несмотря на заверения Натальи о невозможности встретить знакомых в столь ранний час, они все же столкнулись с дамами, известными Лизе по прежней жизни. Некоторые из них сделали вид, что не знакомы, остальные же, кто с прохладной вежливостью, кто более сердечно, раскланивались с Натальей, а заодно и с Лизой.

— Не берите в голову, — предупредила Натали, когда мимо в сопровождении пары лакеев проследовала знакомая обеим молодая княгиня, скользнув по ним деланно невидящим взглядом. — Тут нет вашей вины. Повторюсь, ее сиятельство скрыла все обстоятельства вашего исчезновения. Посему за нами лишь шлейф от моей истории. Это вам нынче следует хорошенько подумать, стоит ли идти со мной об руку.

В Гостином дворе продавалось многое, даже провизия, за исключением мяса и рыбы, за которыми поехали на Сенной рынок. Там-то Лиза и поняла, отчего в доме Дуловых долго не хранятся припасы. Наталья приобретала продукты, даже не глядя на то, что приказчики заворачивали в бумагу или клали в корзину, подставленную лакеем.

На Лизин вопрос, почему закупкой провизии не занимается кухарка, молодая женщина устало покачала головой:

— Разве ж то должно? Ах, ma chèrie Lisette, они все сплошь обманщицы. Ранее я ездила на рынок с денщиком Жоржа. Но Семен всегда так скандалил с приказчиками. Все так смотрели…

Лиза улыбнулась, отмечая трогательную наивность Натали, которую не стерли даже годы замужества и материнства. Воспитанная в доме Щербатских, где не нужно было думать ни о чем, кроме фасонов платьев да сюжетных перипетий во французских романах, мадам Дулова до сих пор отчасти жила в том прежнем беззаботном мире. Наверное, потому так легко принимала все недостатки и промахи супруга.

— И все-таки закупать провизию должно поручить кухарке, — убеждала ее Лиза, когда они возвращались к своему наемному экипажу, лавируя меж многочисленных линеек, колясок и «гитар». — Тут слишком многолюдно, не находите?

— И грязно, — согласилась Наталья, аккуратно переступая через очередную лужу с остатками конского навоза.

Лиза хотела ответить, когда почувствовала несмелое прикосновение к своему локтю. Сперва она подумала, что ей почудилось — такая толчея царила вокруг в это субботнее утро, но, повернув голову, замерла.

Перед ней стоял Макар. На правом глазу его расплылся темный синяк, под свернутым набок носом виднелись следы засохшей крови. Извозчик был в одной рубахе и овчинном жилете, несмотря на утренний холод. И, судя по его мутному взгляду, явно под хмелем.

— Барыня, — протянул он, глотая окончание слов. — А то гляжу-ка, вы-ть то аль нет?

— O mon Dieu! — воскликнула Наталья, спрятавшись за спину лакея, который выступил вперед, готовый дать отпор любому обидчику хозяйки. Лиза придержала его, еле заметно покачав головой.

— А мы-то думали, барыня, вы сгинули с концами! Слыхали про Амалию Карловну, благодетельницу-то нашу? Ее ж в кандалы да под суд, а опосля на каторгу. Так судачат, да. За то, что творила дела непотребные. И даже его благородие не помогли. Самого сместили. А знаете, отчего?

Макар говорил все громче. На них уже стали оборачиваться прохожие. Подобное внимание испугало Лизу, да и Наталья за ее спиной явно разволновалась, все повторяя: «Qu'arrive-t-il? Qui est-ce?»[306] Потому Лиза быстро развернулась к ней и прошептала:

— Умоляю, дайте мне алтынный. После все объясню.

— И этот мужик тут же оставит нас? — Натали поспешно достала из кошелька несколько монет.

— Откупиться от меня желаете? — неожиданно разозлился Макар, когда Лиза протянула ему деньги. — Не надобно мне ничего! Одна маята от вас да горе! Недаром Гаврила опосля говорил, мол зря Амалия Карловна не сдала вас. Прав был во всем, неча было мягчеть. И я, дурень, зря тогда подобрал вас да Немецкую отвез!

Краснея от стыда, Лиза попыталась запихнуть монеты в руку сопротивляющемуся Макару, а потом развернулась и пошла прочь. Удивленная и смущенная Наталья поспешила за ней, шепча в спину, что следует послать за будочником. А Макар все не унимался, все кричал вслед:

— Знаете, отчего, барыня? Оттого, что уж больно в силе тот, кого вы обидеть некогда изволили… Не жаль вам старуху-то акушерку, барыня? Никто ж зла от нее видел! Помогала, чем могла. Сердце-то какое было! Он найдет вас! Найдет! Отольются вам еще чужие слезы! Господь — не Тимошка…

По дороге домой перепуганные женщины хранили молчание. Думы Лизы были темными, разжигали ее страхи и обещали мрачное будущее. Она не знала, что именно матушка Клавдия написала Наталье про ее жизнь на Немецкой. А ведь это добавляло теней к тем, что уже лежали на репутации Лизы, и потому неудивительно будет, если Наталья решит отказать ей от дома.

Лиза первая завела разговор о происшествии на рынке, едва они переступили порог дома.

— Помилуйте, — рассмеялась в ответ Натали, стягивая перчатки и бросая их на пол, чтобы горничная после прибрала с ковра. — Я не собираюсь прогонять вас оттого, что какой-то пьяный мужик нес сущую околесицу.

— А ежели я скажу, что он говорил правду? — все еще не смея расстегнуть пальто, упрямо спросила Лиза, уверенная, что отныне ей не место в этом доме.

— Я как-то спросила вас, есть ли в вашей жизни нечто такое, о чем мне нужно беспокоиться, помните? Разумеется, кроме истории с побегом и авантюрой в провинции. Вы ответили, что ничего предосудительного не делали. И я вам верю. Пусть я пока не знаю всех деталей, но… И потом — я мать мальчика. Мужчинам не так важно иметь une bonne réputation. А мы с Жоржем и так изрядно потрудились, чтобы о происхождении Поля судачили в гостиных.

— Вы весьма великодушны…

— Этому меня научила ее сиятельство, — усмехнулась Наталья. А потом шутливо погрозила Лизе пальцем: — Когда-нибудь я заставлю вас рассказать мне все детали вашей истории. Она интригует меня!

— Когда-нибудь я открою вам все, — пообещала Лиза, чувствуя безграничную благодарность за такое доверие. — Но нынче… не обессудьте…

— D’accord. Но вы просто обязаны вынуть из головы прошлое и не прятаться сызнова от всех. А еще непременно помочь мне составить список блюд для завтрашнего обеда. Жорж позвал не только приятелей, но еще и полковника с супругой. Ну же, забудьте покамест обо всем!

И Лиза постаралась последовать совету Натали. По крайней мере, днем, когда хлопоты по хозяйству и занятия с маленьким Павлушей занимали все ее время, страхи отступали прочь. А воскресный обед, приоткрывший ей дверь в привычный мир, позволил почувствовать себя еще свободнее.

Поначалу Лиза страшилась, что кто-то из приглашенных посмотрит на нее с брезгливым презрением, как и положено смотреть на запятнавшую свою честь девицу. Но этого не случилось. Напротив, супруга полковника была с ней на редкость любезна. Почти весь вечер они провели за дружеской беседой. От приятелей Дулова Лиза старалась держаться подальше, и, хотя понимала, что выглядит это странно, ничего поделать с собой не могла. Комплименты офицеров, их внимание к ней, как к единственной девице на обеде, заставляли Лизу нервничать. Она слушала их любезности, смотрела на их лица, но видела только фальшь и притворство. Оттого горячо возблагодарила Провидение, когда наконец позвали к столу, и можно было занять место между супругой полковника и Григорием.

Наталья, заглянув к Лизе перед сном, попеняла ей за столь явную нелюдимость:

— Негоже было так с этими несчастными. Еще сочтут вас холодной и высокомерной, ma chèrie Lisette, а это весьма дурно для девицы! Il faut avoir des forms agreables[307], — сокрушалась она, качая головой, отчего папильотки на ее голове забавно подпрыгивали. — Хорошо хоть Варвара Федоровна очарована вами. Теперь нам прямая дорога в общество. Пусть и не в столь избранное, как при ее сиятельстве, но все же… Ах, скорее бы Рождество! Какой бал будет в Собрании! Нам непременно нужно купить того шелка, что давеча видели в Гостином, помните? И где же La tête bien запропастился? Подумать только…

Мысли Натали так быстро сменяли одна другую, что человека незнакомого такая манера определенно сбила бы с толку. Но только не Лизу, которая слушала ее с легкой улыбкой. Посетовав на Никиту Александровича, Наталья перескочила на расходы при закупке дров, а после завела речь о кружевах и лентах.

— Третьего дня поедем в Гостиный. У меня есть одно платье, оно будет вам к лицу. Наденете его в пятницу, надобно лишь кружев пришить по вороту, чтобы приличия соблюсти.

— В пятницу? — Лиза в удивлении приподнялась с постели.

— Жоржу по знакомству дали ложу в Малом на один модный водевиль. И в пятницу мы поедем с вами его смотреть, разве не прелестно? — глаза Натальи так и светились от восторга. — Надеюсь, La tête bien будет уже в Москве, чтобы сопровождать нас.

— А что за пьеса? Кто автор? — с преувеличенным воодушевлением спросила Лиза, чтобы как-то отвлечься от страхов, вызванных предстоящим визитом в театр.

Это уже не просто обед в узком кругу. Это настоящий выход в свет — возвращение под прежним именем в мир, который после встречи с Макаром на Сенном рынке страшил ее безмерно.

— Скриб, француз. Тот, что написал «Менисту». Ах, кто же будет играть? Рыкалова, вестимо. Или, может, Belle Voix de Moscou? Ах, я бы хотела на нее взглянуть! Говорят, она в моде исключительно потому, что редко бывает на сцене.

Натали в волнении теребила ленту на рукаве капота, щеки ее разрумянились, глаза заблестели. Видно было, что она безумно хочет что-то сказать, да не смеет. Потому Лиза потянулась к ней и сжала ее ладони в ободряющем жесте.

— Редко бывает на сцене? Отчего? У нее нет ангажемента? Она француженка?

— Нет, Belle Voix de Moscou не француженка, — с готовностью откликнулась Натали. — Она то ли из бывших крепостных, то ли купеческого сословия. Бежала из дома, чтобы стать артисткой. Oh, mon Dieu, c’est tellement romantique! Как в романах! А играет редко, потому что… м-м-м… petit ami[308] не отпускает от себя. Оттого каждый выход ее производит настоящий фурор среди публики. Некоторые даже в шутку бранят Дмитриевского, ее petit ami, за то, что он, подобно Аиду, прячет Belle Voix de Moscou в своем имении.

Имя Александра прозвучало столь неожиданно, что Лиза не сразу поняла смысл сказанного Натальей. Она снова на какое-то мгновение перенеслась в прошлую зиму, вспомнив, что точно таким же прозвищем наделила графа мадам Вдовина. И тут же что-то проснулось в груди. Что-то, долго-долго дремавшее прежде и ныне стремительно захватывающее ее, разливалось по жилам вместе с кровью прямо от сердца. А после ужасающей болью скрутило тело, когда Натали, явно смущаясь, горячо зашептала:

— Она уезжает к нему по первому морозу, аккурат перед Филипповым постом, а возвращается всего на пару месяцев по весне и по осени. Как верная супруга. Ее так и прозвали — Un femme fidele. Жорж говорил мне… говорил мне, что они вместе уже почти десять лет! Завидный срок для такой связи! Граф расставался с ней только, когда обвенчался со своей кузиной. Или это была не кузина?.. Ах, уже и не вспомню! Это тоже весьма занятная история… Вы, верно, не слышали о ней? И о Дмитриевском, полагаю, могли не слыхать. Он уже пять лет живет в ссылке, не покидая границ своего имения. А все потому, что…

Наталья все говорила и говорила, рассказывая Лизе то, что знала по обрывкам светских сплетен. О том, каким повесой был граф до встречи со своей женой. О том, какой романтичной и трагичной одновременно была история их любви. О том, каким ужасным человеком он стал после смерти супруги в родах. И, конечно же, о той, другой, что жила в maison verte[309].

Но Лиза не слышала. На нее нашло какое-то странное оцепенение, словно кто-то окутал ее невидимой плотной пеленой, заглушающей любые звуки. И это спасло ее, как она поняла позже. Потому что услышь она еще хоть слово, не сдержала бы своих чувств, которым дала выход только после ухода Натали.

Belle Voix de Moscou. Она была там. Все это время. Все время, что Александр играл с Лизой, забавляясь, как кот с мышью. Пока Лиза слышала о ней только из обрывочных фраз самого Александра, его любовница казалась какой-то эфемерной. Но она была. Она все-таки была. Столько лет рядом с ним, как невенчанная супруга.

«…Она предлагает мне свою ласку и тепло, дарит мне свое тело, но делает это открыто и честно, не прикрываясь мнимой невинностью. И от нее никогда не будет удара в спину. В этом она несравненно выше тебя…»

Наверное, стоило отказаться от визита в театр. Оставить прошлое прошлому. Затворить воспоминания в самом дальнем уголке памяти, когда заново с болью и разочарованием осознала, что никогда не была любима. Но после бессонной ночи Лиза даже дни подгоняла, чтобы поскорее увидеть ту, что владела Александром. Пусть не его сердцем, нет. Не будучи уже столь наивной, как прежде, Лиза понимала, что Belle Voix de Moscou и Дмитриевского связывали отношения иного толка. Но эта женщина была близка ему, как никто. Она провела рядом с ним годы. После смерти Нинель он вернулся именно к ней, и Лизе казалось, что это значит очень многое.

В оставшиеся дни до поездки в Малый она стала совсем рассеянна. Потеряла интерес к занятиям с Павлушей, криво пришила к платью кружево, приобретенное в Гостином дворе, и едва не выдала себя с головой, совершенно растерявшись при внезапном появлении того самого La tête bien.

Ротмистра лейб-драгунского полка Никиту Александровича Дулова Лиза узнала тотчас, как он шагнул в гостиную и приложился к руке Натали с сердечным извинением за задержку в Петербурге. Та поцеловала его в лоб и мягко пожурила, невольно давая Лизе время опомниться от столь неожиданной встречи и незаметно подобрать выпавшее из рук кружево, которое пришлось отпороть, чтобы заново пришить к платью.

Для Никиты Александровича была придумана складная история о том, каким образом воспитанница ее сиятельства графини Щербатской оказалась в доме Дуловых. Только вот как теперь объяснить ему, что она делала весной в Твери, откуда они одним дилижансом прибыли в Москву? Лиза понадеялась, что он попросту не признает ее. Ведь тогда она была в глубоком трауре, а лицо скрывала под густой вуалью.

Когда рука ротмистра коснулась ее руки, а его взгляд устремился к ее лицу, Лиза вдруг поняла, насколько изменилась за прошедший год. Ранее она не умела владеть собой и непременно выдала бы себя — румянцем ли, выражением лица, дрожью руки, а нынче, как опытная притворщица, ответила на приветствие любезной улыбкой и первой завела разговор. Никита Александрович охотно его поддержал, испросив позволения занять место подле нее на диване. За время их беседы он не выказал ни доли удивления или узнавания, и Лиза испытала горькое удовольствие — с ее прошлым наконец-то было покончено. По крайней мере, для нее самой. Теперь она могла более не думать о последствиях игры в mademoiselle Вдовину. Теперь она была Елизаветой Мельниковой, и вскорости, по заверениям Никиты Александровича, должна стать ею и по бумагам.

— Полагаю, к середине декабря мы получим ответ из канцелярии полка, где некогда служил ваш покойный батюшка. Кроме того, и вам, и Николаю Алексеевичу положена пенсия в треть от половины обычной суммы. Прошение о том будет рассмотрено в ближайшее время, — обстоятельно рассказывал Никита о делах, по которым хлопотал после письма Натальи. — А что, Николай Алексеевич по-прежнему в пансионе?

— Истинно так, — подтвердила Лиза.

— Пенсия положена вам с условиями, Лизавета Алексеевна, — продолжал ротмистр, сложив пальцы домиком — до боли знакомым жестом, от которого у Лизы так и заныло внутри. Сосредоточенная поза придавала молодому мужчине некоторую суровость. Черты лица его были более тонкие, чем у брата. Усов он не носил, только удлиненные виски, согласно моде. Взгляд имел цепкий и слегка настороженный. В отличие от брата, у которого твердость натуры пряталась за обманчивой мягкостью, Никита всегда был собран, не скрывая своего нрава.

— Условия таковы: вы вправе получать пенсию вплоть до вашего замужества или совершеннолетия, притом имя ваше должно быть не запятнано. Ежели будет иначе, выплаты тут же прекратятся. А коли вы были замужем, так и вовсе не вправе претендовать на пенсию.

— Никита Александрович, смешно, право, — укоризненно улыбнулась Наталья. — Говорить последнее девице.

А Лиза быстро взглянула на деверя Натальи, чтобы убедиться в своей догадке. Он, верно, все знает. Иначе к чему эта фраза про замужество? Но ротмистр уже отвечал на расспросы Натали о дамских нарядах на императорском ужине, куда был приглашен, как участник войны с Османской империей. Он мягко улыбался невестке и выглядел уже не так сурово, как прежде. И даже не смотрел в сторону Лизы, которая снова склонила голову над шитьем, поражаясь, как может улыбка переменить наружность человека.

Как раз в этот момент в гостиную привели Павлушу поздороваться с дядей. К удивлению Лизы, холодный и серьезный La tête bien горячо обнял племянника, а затем опустился на ковер и вместе с мальчиком стал возиться с кубиками. Лиза то и дело отвлекалась от шитья, чтобы взглянуть на их игру. Павлуша довольно часто обращался к ней, желая, видимо, и ее приобщить к строительству «бастионных укреплений». И Лиза старалась не смущаться под внимательным взглядом ротмистра, коим тот сопровождал каждую из реплик мальчика в ее сторону.

— Завтра поедем в театр, дают водевиль Скриба, — поделилась меж тем новостью Натали.

— Я давеча читал его сочинение. Всего лишь набор пустых фраз, — лениво отозвался Никита, ставя кубик на кубик.

— Все едино. Я почитай два года не была в театре. Немыслимо! Тем паче там будет Belle Voix de Moscou! Ты видел ее прежде на сцене? — восторженно заглянула деверю в глаза Натали. — A propos, ты не повредишь своей ране? Не дует ли от дверей?

— Не дует, сестрица, и рана моя более меня не беспокоит. А что до Красновой, я не раз встречал ее в Твери, покамест полк не выдвинулся в Валахию.

— Вы стояли полком в Твери? — не сдержала любопытства Лиза. Сердце забилось сильнее прежнего от понимания, что жизнь в который раз упрямо возвращает ее к прошлому.

— Так точно, Лизавета Алексеевна.

— И какова эта Краснова? — вмешалась Натали, которой не терпелось поговорить об артистке.

— При визите в город ее всякий раз обступало такое количество поклонников, что издали и не разглядеть, — пожал плечами Никита. — Но на сцене недурна, и голосом не обделил Господь.

— А ее petit ami Дмитриевский? Его вам доводилось встречать?

— Весьма рискованная тема для ушей девицы, Натали, n’est ce pas? — Никита недовольно прищурился. — И потом, говорить о Дмитриевском — заведомо портить себе аппетит перед обедом.

— Отчего же? — резко спросила Лиза, задетая его словами.

— Есть причины, коих вы можете не знать. Стоит ли в приличном обществе говорить о человеке, который презрел честь дворянина и своего рода? Который не соблюдает общепринятых правил приличия? Не уважает должным образом Божьи законы?

— Вы, верно, знаете то самолично?

— Оставьте этот ироничный тон, Лизавета Алексеевна, — нахмурился Дулов. — Вы, полагаю, не имели счастья знать графа. Я же имел с ним знакомство. Мой близкий товарищ был убит у меня глазах за то, что взывал к тому, чего у Дмитриевского нет и в помине. К его сердцу и совести!

— Не горячитесь, Никита Александрович, — поспешила вмешаться Натали, встревоженная ощущением надвигающейся грозы. — Простите меня. Это моя вина. Я совсем позабыла о том случае… дуэли… Простите.

— Быть может, были причины… — не унималась Лиза, сама удивляясь своему горячему заступничеству. Она могла ругать Александра последними словами и ненавидеть его всей душой, но слышать ненависть в чужом голосе было невыносимо. Отчего-то хотелось встать на защиту. Оправдать любой поступок. Мыслимо ли?

— Причины? О, я скажу вам причины! — Никита говорил довольно резко, но сидевший подле него Павлуша продолжал увлеченно играть, успокоенный легкими поглаживаниями дяди по плечу. — Попранная честь девицы — это ли не причина для брата? Мужчина, задевший честь девицы, обязан поступиться своими желаниями и свободой. Это его долг. Долг офицера и дворянина.

На эти слова ответа у Лизы не нашлось. Она знала, что Дмитриевский преступил все мыслимые правила в обществе, когда отверг требование жениться на девице, а после — и вызов на дуэль от ее брата. Знала и ничего не могла возразить.

— Впрочем, эта история не для ваших ушей, — голос Дулова немного потеплел, словно он понимал, какую бурю посеял в душе Лизы. — Хотя она должна послужить уроком остальным. Нельзя так слепо вверяться персоне мужского пола, даже по невольной ошибке.

И снова кольнуло в сердце острой иглой. Эти слова с отрочества твердят девицам, но разве ж кто-то принимает их на веру? Все отчего-то слепо убеждены, что их случай особенный. И даже когда все обстоятельства кричат об обратном, а объект нежных чувств далек от образа сказочного принца, свято верят, что станут исключением из правил.

Глава 36

Лиза любыми способами пыталась отвлечься от невыносимой боли, которую причиняли воспоминания о прошлом. Усиленно занималась с Павлушей азбукой и счетом, водила его на прогулки, наслаждаясь легким морозцем, что сковал Москву в те ноябрьские дни. После встречи с Макаром она нарочно избегала людных мест, но с удовольствием гуляла в закрытом от публики сквере, калитку которого открывал для нее и ее воспитанника дворник одной из городских канцелярий. Григорий сумел договориться о прогулках в этом сквере, чтобы маленького Павлушу не водили каждый раз через многолюдную площадь и по улицам с оживленным движением. И Лизе было только в радость уходить из душного, жарко натопленного дома в этот укромный уголок в центре Москвы. Через какое-то время ее прогулки стал разделять и Никита Александрович, предпочитавший обманчивую тишину сквера многочисленным визитам.

— Не выдавайте меня сестрице, прошу вас, — говорил он поначалу Лизе. — Она затаскает по знакомым, а мне так не хочется из раза в раз пересказывать, в какие наряды были облачены дамы на императорском ужине, какой длины нынче носят плерезы да что подавали за столом. Признаться, я не люблю Москвы, как не люблю и столицы. Это Григорий Александрович у нас любитель городов. Мне же по душе провинциальная Тверь. Попривык я к ней…

И он рассказывал Лизе о Твери, об ее пригородах, о местном обществе. А перед Лизиными глазами снова проносились воспоминания. Возникали в памяти лица, с которыми ей тоже довелось свести знакомство, улочки Твери с лавками и постоялыми дворами, новогодний бал у губернского предводителя. Подумать только, не случись войны с турками, она бы всенепременно встретила на празднестве Никиту Александровича! Насколько тесен мир!

Именно поэтому Лиза так опасалась визитов, на которых так настаивала Наталья, званых обедов, небольших вечеров с танцами и литературными чтениями, куда, по мнению Лизы, они стали выезжать слишком часто.

— Нет-нет-нет! — отмахивалась Натали в ответ на возражения Лизы. — И слышать не желаю! Мне надобно выезжать, и так довольно засиделись дома. Вот минет Филиппов пост, и тогда…

А Лиза всякий раз хмурилась, думая о предстоящих выездах. Все эти обеды и вечера были самой первой ступенью для ее возврата в прошлую жизнь. И она не ощущала уверенности, что готова идти дальше. Ведь где-то в Москве еще живы следы прошлой осени, когда ее жизнь так переменилась…

Она старалась, как можно незаметнее, держаться на всех этих раутах, занимала место в каком-нибудь укромном уголке. И все время ее соседом по уединению оказывался Никита, уверяющий, что он также не любит «всей этой светской суеты».

Лиза могла бы заподозрить его в интересе к собственной персоне, если бы он дал хотя бы малейший повод. Но Никита не выказывал к ней и толики симпатии. На прогулках чаще был погружен в книги, которые приносил с собой из дома, или играл с Павлушей. На обедах не стремился занять место за столом подле нее, равно как и не заполнял ее carte de bal, которую Наталья специально приобрела для Лизы в преддверии сезона.

К счастью для Лизы, в ее первый визит в театр знакомых лиц в зале почти не оказалось. Из присутствующих же знакомцев признали ее не все, хотя на вежливое приветствие ответили. Другие же просто сделали вид, что не признали, как с ироничным смешком заметила Наталья, играя шнурком веера.

— Вы привыкнете, поверьте мне, — заверила она Лизу. — Кто-то примет вас в круг, кто-то нет, и дело не только в renommée, как вы полагаете. Дело в том, кто вы в их мире. Будучи воспитанницей ее сиятельства, вы имели более веса, чем просто девица, пусть и дворянского имени. Как и я, будучи графской дочерью, имела значительно больше знакомств, чем жена капитана Дулова.

— Не тревожьтесь на сей счет, — поспешила заверить ее Лиза. — Мне вовсе нет дела до того, кто захочет водить со мной знакомство.

— И напрасно, моя дорогая, — возразила Наталья уже тише, потому что театральные лакеи начали гасить свечи в зале, давая публике сигнал, что вот-вот раздвинется тяжелый бархатный занавес. — Вам предстоит продумать, как вернуть из-под опеки имение ваше. Пенсия по инвалиду-отцу вам положена лишь до следующего лета, как вы помните. Нужно думать о будущности.

— Какие мудрые мысли я слышу! И столь неподобающая тема для легкой дамской беседы, — шутливо прошептал за их спинами Никита, вошедший в ложу. — Увы, вынужден разочаровать вас, сестрица, Красновой нынче не будет. Перемена случилась.

— Уехала в провинцию? Или еще не вернулась? — оживилась Наталья, жадная до сплетен.

— La curiosité est un vilain défaut[310], — напомнил ей Никита. — Всего лишь перемена и только. Она уже в Москве. Говорят, вернулась по осени. Так что просто не сложилось.

— Она была летом в Заозерном? — вырвалось у Лизы.

Никита лишь пожал плечами и занял место позади дам, протягивая обеим по небольшому букету из оранжерейных роз, что приобрел у цветочницы. Лиза же едва сдерживала растерянность, что охватила ее при последних словах Никиты. По всему выходило, что только она бежала из имения, как ее место тотчас же заняла другая. Если оно вообще пустовало. Кто знает, быть может, ее обманули, и эта женщина вообще не покидала Заозерного? А если… Если она все это время оставалась там? Даже в промежуток между помолвкой и предполагаемым венчанием. О, как это мерзко! Как гадко!

Значит, Александр действительно был равнодушен к ней. Значит, Лиза ничуть не заблуждалась в своих подозрениях на сей счет. И вряд ли Дмитриевский был человеком, так отчаянно искавшим ее через газеты и так жестоко отомстившим за свое разочарование после ее побега, как Лиза втайне надеялась. С глаз долой — из сердца вон. Вот она правда ее положения. Да и занимала ли хотя бы крохотный кусочек Лиза в его сердце? И есть ли вообще у Дмитриевского сердце?..

От этих мыслей Лиза вовсе стала рассеянной. Все крутила и крутила в ладонях маленький букет из роз, устремив невидящий взгляд на сцену, и невольно вздрогнула, когда Наталья легонько сжала ее локоть в знак ободрения.

— Не стоит смущаться, ma chère, и думать лишнее. Это всего лишь дань l'étiquette. В театре даме принято быть с цветами, потому Никита Александрович и приобрел вам розы. Выбросьте из головы все слова ее сиятельства о знаках внимания и наслаждайтесь постановкой.

Лиза невольно покраснела, досадуя на себя, что не сумела скрыть эмоций, пусть и ошибочно отнесенных Натальей на счет букета. Она попыталась сосредоточить все внимание на сцене и спустя некоторое время поймала себя на мысли, что ей нравится постановка. Действо настолько увлекло ее, что она позабыла обо всем, даже о спутниках, сидящих рядом. И снова смутилась, когда увидела, что ее восторг заметили и Натали, и Никита, то и дело поглядывающие на нее с улыбкой.

— Это в новинку для меня, — поспешила объяснить Лиза свой интерес по пути домой. — Графиня предпочитала собственный домашний театр.

— Стало быть, нам надобно поскорее исправить это упущение, — с улыбкой произнес Никита.

Именно он выхлопотал через своих знакомых ложу спустя пару дней. Постановка была последней в этом году, с понедельника начинался пост, оттого театр был забит отказа. Кроме того, ждали бывшего в Москве проездом великого князя Михаила Павловича.

Лизе, наблюдающей за публикой из своего укромного уголка в ложе, зал напомнил бурный водоворот весеннего ручья — такой же шумный и суетный. Странное волнение охватило ее с головы до пят, будоража душу. «Это все оттого, что я наконец увижу ее», — вглядывалась в закрытый занавес Лиза, словно пытаясь разглядеть за ним ту, другую, к которой невольно начинала питать глухую злобу и жгучую ревность. При этом она прекрасно сознавала насколько смешны и нелепы ее чувства в нынешнем положении.

Наконец стали гасить свечи, шум стих, публика спешно занимала свои места, стараясь успеть до того, как грянут звуки гимна, приветствующие члена царской фамилии.

Самого великого князя Лизе со своего места увидеть не удалось, хотя она старательно вглядывалась в фигурку в императорской ложе, когда все поднялись на ноги в дружном приветственном порыве. При мысли, что она находится в одной зале с братом Его Величества, Лизу охватил бурный восторг. «Надо будет рассказать Николеньке!» — мелькнуло в голове.

За своим восторгом Лиза совсем позабыла, что так ничего и не разведала о брате. Когда все расселись, она хотела повернуться к Никите и спросить, возможно ли разузнать что-нибудь о пансионах Москвы. Но тут раздвинулся занавес, и Наталья резко склонилась вперед, наводя лорнет на сцену.

— Краснова! — прошептала она восторженно и с долей торжества, как ребенок, которому дали в руки желаемую игрушку.

И Лиза, к своему стыду, тут же забыла обо всем, кроме женщины на сцене, что плавно двигалась в такт музыке под руку с партнером. Нет, она не была изумительно красива, но, нельзя не признать, выглядела весьма миловидно с этими идеально уложенными блестящими волосами и темными с поволокой глазами. Лиза смотрела на нее и невольно представляла, что это не актер, изображающий возлюбленного героини, а Александр обнимает тонкий стан Красновой, что это его лицо склонилось так близко к ушку, нашептывая своей amante[311] что-то интимное.

Эта женщина знала Александра, как когда-то знала Лиза. Она ощущала тепло его кожи под своими руками и твердость мускулов, принимала его ласки, разделяла с ним постель. Она целовала его так, как когда-то целовала Лиза. Каким он становился ней? Открывался ли? Смеялся ли вместе с ней? О, Лиза до сих пор помнила, как менялись в такие минуты его темные глаза, лучась мягким светом!

— Que s'est-il passé?[312] — вырвал Лизу из водоворота воспоминаний шепот Никиты.

Она удивленно обернулась, а потом проследила за его взглядом, направленным на ее руки на бархатном барьере ложи. Пока на сцене блистала Краснова, по сюжету уже скрывшаяся за кулисами, Лиза, оказывается, умудрилась ощипать часть цветов своего букета. Она поспешила избавиться от светлых лепестков, россыпью лежащих на алом бархате, смахнула их вниз одним движением руки, совсем позабыв о сидящих в партере зрителях.

Первым к ложе повернулся гвардейский офицер, краем глаза уловивший кружившиеся в воздухе лепестки. Затем его примеру последовали несколько светских щеголей. Лиза почувствовала на себе пристальные взгляды и невольно посмотрела в партер… чтобы встретиться глазами с Василием Дмитриевским, среди прочих обернувшимся на их ложу.

Дыхание перехватило, кровь отхлынула от лица, а в пальцах закололо сотнями иголочек. Он узнал ее! Она видела это в его взгляде, удивление от неожиданного узнавания в котором сменилось странным огнем триумфа и радостью. При виде этой радости Лиза почувствовала легкое головокружение и дурноту: корсет сдавил ребра с ужасающей силой.

Бежать! Надо бежать. Сейчас же, пока не слишком поздно.

— Что вы? Лизавета Алексеевна… — попытался ухватить ее за руку Никита, когда она вдруг вскочила и быстро прошла между кресел, совсем не заботясь о том, что мешает другим. Кроме Натальи и Никиты, в ложе сидели двое сослуживцев Григория, которые в тот вечер сопровождали их театр.

Бежать! Вон из ложи! По скудно освещенному коридору мимо дверей точно таких же лож. Бежать! В панике Лиза повернула не в ту сторону, потому у нее ушло достаточно времени, чтобы отыскать выход на лестницу, и далее вниз — к дверям, которые распахнул заспанный швейцар. Он даже не выказал удивления тому, что девица пробежала мимо него в темноту ноябрьского вечера в одном платье.

Это была глупая идея. Понимание ударило наотмашь вместе с холодом, тут же пробравшим до костей под тонкой тканью платья. Мало того, что Лиза пренебрегла всеми мыслимыми правилами и привлекла к себе внимание, так еще и не знала теперь, куда идти. Который их наемный экипаж из десятков похожих, стоящих возле театра? Который из кучеров, что греются у костров, привез их сюда? Где укрыться от прошлого, которое вот-вот снова ее настигнет?

— Сущее безумие стоять на таком ветру! — раздался позади голос Никиты.

Со страху Лиза не сразу признала его и даже уперлась ногами, готовая сопротивляться, когда он обхватил ее за талию и потянул с крыльца. — Ну же! Дмитриевский идет буквально по пятам! Вы ведь не горите желанием встречи с его персоной, n’est ce pas?

Все еще в дурмане страха перед прошлым, которое так неожиданно ворвалось в ее жизнь, Лиза не сразу сообразила, что укрыться в карете наедине с мужчиной — идея далеко не из лучших. Никита же, усадив ее в ледяную темноту экипажа, судорожно искал на сиденьях хоть что-нибудь, чем можно укрыть обнаженные плечи девушки.

— Мы не можем… Это против правил… Вне всякого… — Лиза бессвязно попыталась убедить Дулова в неверности принятого им решения, борясь с дрожью, которая сотрясала ее тело от невероятного холода.

Он, наконец, нашел в ящике под сиденьем покрывало, шагнул в карету, захлопывая дверцу, а потом набросил ей на плечи холодную с мороза ткань.

— Поздновато вы спохватились. Эй! — крикнул он в сторону, вновь приоткрыв дверцу. — Эй! Осип! Едем! И принеси кирпичи горячие! Тут холодно как в…

Никита осекся и быстро захлопнул дверцу. Потом взглянул на Лизу таким взглядом, что она поспешила отпрянуть в самый дальний угол, подальше от света, падающего от слабого уличного освещения и костров, у которых грелись кучера с лакеями. Дверцу тут же дернули с другой стороны, и Лиза была готова поспорить, что это не Осип.

— С'est quoi? Que voulez-vous?[313] — резко проговорил Никита, придерживая дверцу так, что образовалась небольшая щель, в которую хлынул холодный воздух, обжигая Лизины ступни в тонких туфлях.

— S'il vous plaît, pourrais-je parler avec vous?[314] — раздался в ответ голос младшего Дмитриевского.

Лиза тщетно пыталась прочитать в нем хоть какой-нибудь намек на то, что Василь видел, где она укрылась.

— Non, Monsieur, j'ai bien peur que non, — ответил, не скрывая раздражения, Никита. — Je suis pressé[315]. Осип! Дурья твоя голова, когда тронемся? До Рождества тут стоять будем или до весны?

— Vous n'avez pas aimé le vaudeville? — с легкой усмешкой произнес Василь, и даже в скудном свете Лиза заметила, как шевельнулись от злости желваки на лице Никиты. — Et pourtant… je suis à la recherche une amie à moi[316].

— J'ai la chance non savoir vos amis[317]. Избави бог иметь в друзьях ваших друзей, Дмитриевский, но более — избави бог от друзей вашего кузена, — отрезал Никита. А потом обратился к невидимому для Лизы кучеру: — Ты через барина собрался кирпичи подавать? Обойди-ка! А вы, сударь, коли не желаете причинить вреда своей персоне, уберите руку и подите от кареты. Ничем не могу вам помочь, прощайте!

— Je peux comprendre, que vous ayez de la rancune…[318]

— Обиду? Помилуйте! Я вовсе не в обиде на вашего кузена, — рассмеялся Никита. — Есть вещи, за которые не держат обиду. Есть вещи, которые просто не прощают. Особенно людям без чести. Прощайте, Дмитриевский! И от души желаю другу, которого вы ищете, не отыскаться.

Лиза перевела взгляд с Осипа, осторожно выкладывавшего пару горячих кирпичей ей под ноги, на Дулова-младшего. Ей бы очень хотелось понять, что двигало Никитой сейчас — давняя ненависть к недругу, перекинувшаяся заодно и на Василя, или желание ей помочь?

— Вы так добры, сударь. И так великодушны, — прозвучал ироничный ответ Дмитриевского.

— Согласен, этими качествами и славен. Потому и не тяну за собой шлейфа иных.

— Стало быть, вы не можете мне помочь?

— Более того, я бы даже с удовольствием помог скрыться вашей пропаже, коли мог бы. Покойной вам ночи! — с этими словами Никита затворил дверцу кареты и приказал кучеру поторапливаться, а не «ползти сонной мухой по городу».

Осип, ясно расслышав гнев в голосе барина, поспешил выполнить приказ, и через какие-то мгновения карета тронулась с места, да так припустила, что Лизе пришлось вцепиться в сиденье. Некоторое время они с Дуловым молчали и смотрели каждый в свои оконца, успевшие запотеть от их дыхания. Лиза первой нарушила тишину:

— Что станется с Натальей? Она будет тревожиться…

— Не будет. Я сказал, что вам сделалось дурно и что я отвезу вас домой, а потом пришлю за ней кучера, — казалось ли ей, или Никита действительно еле сдерживал раздражение.

— Вы, верно, нынче думаете обо мне худо… — решилась Лиза спустя несколько минут. Почему-то стало важно узнать его мысли. Именно сейчас, когда ее переполняло волнение от неожиданной встречи с Василем, от обмена резкими репликами, свидетельницей которого она стала, от того, что жизнь снова сделала крутой поворот. Именно сейчас, когда пришло понимание, что лишиться дружбы и доброго отношения Никиты она была совсем не готова. Для нее это означало очередной шаг назад, к той Лизе, которой она более не хотела быть.

— Нынче? — переспросил Никита, пряча озябшие ладони под мышками. — Нет, я не думаю о вас худо. И не думал. Ни нынче, ни тогда, когда увидел вас в гостиной. И не буду думать о вас худо и в будущем. Я сразу понял, что дело тут не совсем чистое. Да, я вас помнил по путешествию в дилижансе. У меня отменная память, я почти никогда не забываю ни лиц, ни слов, ни мест, в коих доводилось бывать. Потому сразу признал вас. Только удивился, что вместо вдовы Вдовиной предо мной предстала девица Мельникова. Да, признаюсь, грешен, подглядел имя в бумагах на заставе.

— Должно быть, мне надобно объясниться, — несмело произнесла Лиза, удивленная его признанием, что он все это время знал об обмане.

— Не стоит, — впервые за весь разговор Никита отвернулся от окна и взглянул на нее, дрожащую от холода, несмотря на тепло кирпичей под ногами и покрывало на плечах. — Я не желаю знать подробностей, потому что не думаю, что они приятны. Старая как мир история — девица, вызволенная из-под опеки обещанием жениться, а после оставленная. Этот polisson Дмитриевский идет по следу, проторенному еще кузеном. Уверен, вам довелось общаться с графом, коли вы ехали из Твери. И уверен, что обращение за помощью к этому diable не дало вам ровным счетом ничего. Потому что у него нет сердца и нет совести… Это ведь Дмитриевский-младший, верно?

Лиза промолчала, предпочитая лишний раз не воскрешать в разговоре эту историю, раз Никита так метко уловил суть, пусть и ошибся в деталях. Только смотрела на него и чувствовала, как куда-то отступают прочь все страхи и волнения. Что толку ей было бежать от Василя? Рано или поздно они все равно повстречаются в Москве, этого не миновать. Что толку было выставлять себя напоказ этим побегом, если нынче встреча лицом к лицу с былым уже ровным счетом ничего не значит? Ничего не изменится. Для нее — уже точно нет. Даже если в будущем ей доведется встретиться с кем-либо из прошлой жизни, это ничего не изменит. Она — Лизавета Мельникова. У нее новая жизнь. Единственный человек, которого она желает видеть в своей новой жизни — это Николенька. Остальным места в ней нет.

— Быть может, это прозвучит с моей стороны не к месту или… или дурно… но… вы ведь не оставите меня своей помощью?

Лизе было неловко спрашивать об этом. Но она мысленно убеждала себя, что ей просто необходимо знать, не изменится ли что-то нынче, не откажется ли Никита помогать ей. Ведь самый важный вопрос — розыски Николеньки — оставался открытым. А с недавних пор у Лизы появилось твердое убеждение, что только Никита способен помочь ей в том. Дулов так долго молчал, что она почти отчаялась получить ответ. Только, когда карета остановилась перед домом в знакомом переулке, он коротко произнес:

— Я не оставлю вас.

От этих слов Лиза так воспрянула духом, что перед тем, как выйти из кареты, несмело коснулась локтя Никиты в знак благодарности.

В ту же ночь, поддавшись странному порыву, Лиза решилась сделать то, что хотела сделать уже давно. Встреча с Василем подарила понимание, что не все двери в прошлое затворены надежно. Остались долги, которые следовало раздать, как обычно делают перед смертью. Так и у Лизаветы Вдовиной оставалось то, что не давало ей уйти.

Первым делом она село за письмо кукловоду. То был долг не только Лизы Вдовиной, некогда придуманной им персоны, но и Лизы Мельниковой, которая до сих пор чувствовала вину перед этим мужчиной. Пусть по-своему, странной любовью, но он любил ее. Лиза знала это, чувствовала всякий раз при встрече с ним, как ощущала и его муку, его сожаление. Он единственный любил ее, пусть и обманывал. А она предала свои собственные слова, обратив все горячие заверения в любви в пустословие, словно ювелир, продавший стекляшку под видом драгоценного камня. В письме Лиза пыталась убедить его не искать ее, писала, что прощает его за все, что снимает с него часть вины за содеянное. Слово за словом появлялись на бумаге ее мысли и чувства. Она просила его отпустить ее, позволив выправить свою жизнь.

«Vous me devez… Vous me devez une vie pour celle que vous m'avez prise. Donc s'il vous plaît, ne me cherchez pas. S'il vous plaît, laissez-moi. Et je crois que voilà ce qui se profile, parce que je crois en votre l'amour…»[319]

Лиза отложила перо в сторону, переводя дух. Признавать, даже перед собой, что она намеренно подобрала фразы, чтобы надавить на кукловода, было неловко и больно. Что-то переменилось в ней в последний год, лишив ее былой невинности и бесхитростности. Словно какая-то часть лукавства уже проникла ядом глубоко в ее кровь, как наследство от уходящей в небытие Лизы Вдовиной, умело разыгравшей когда-то карты в свою пользу. Выигрыш был невелик — всего-то собственная свобода от пут кукловода. При этом ее крайне тревожила судьба Николеньки. Она верила, что Marionnettiste не станет отыгрываться на мальчике. При всей его хладнокровной расчетливости, он не был злопамятен или жесток. Она так чувствовала, как видела его боль в глубине взгляда при встречах в Заозерном.

Завершалось письмо еще одной просьбой:

«S'il vous plait, informez la Comtesse de Nicolas presence…»[320]

Пусть вот так. Пусть уведомит графиню, а уж Лиза найдет способ, как проведать у той о брате. А кукловод пусть полагает, что она вернулась под крыло ее сиятельства. Быть может, эта мысль остановит его от поисков, дав возможность вернуться к жизни без тягот прошлого. А еще Лиза надеялась, что страх перед могуществом графини подтолкнет Marionnettiste поскорее раскрыть местопребывание мальчика. Все может быть…

Второе письмо, за которое Лиза принялась, когда дело шло уже к рассвету, было адресовано Александру. Оно далось намного сложнее. Нет, имен называть она по-прежнему не собиралась, опасаясь мести Дмитриевского. Слишком верила словам кукловода, в правдивости которых сама убедилась впоследствии. Потому хотела лишь предупредить Александра о том, что единственная возможность для Marionnettiste получить желаемое — жениться на вдове графа Дмитриевского.

Лиза пыталась выдержать в письме нейтральный тон, но когда на бумагу легли слова о том, что личность будущей супруги должна быть известна наперед, на ум сразу же пришла красавица Лиди Зубова с ее восхитительным лицом и белокурыми локонами. Выходило, что сама Лиза предлагает эту кандидатуру, и потому лист бумаги был скомкан и отброшен в сторону.

«Что мне за дело, станет ли молодая Зубова графиней Дмитриевской, — рассердилась на себя Лиза. — Все едино той не владеть Александром единолично. Ведь его любовница едва ли потеряет свои позиции в Заозерном». И тут же ощутила иную злость — уже на Александра при воспоминании о том, что флигель в Заозерном так и не пустовал. Ни зимой, ни летом. Летом!

Злость выплеснулась на бумагу. Четырежды. Именно столько раз Лиза начинала новое письмо и в итоге обнаруживала, что все ее слова сводятся к скрытым упрекам, что ревность ее отчетливо читается в каждой фразе. Посему раз за разом она комкала бумагу и начинала сызнова.

Наверное, это к лучшему, что никак не рождаются те самые слова. Наверное, ей вовсе не следует писать к нему. Так думала Лиза, погасив перед самым рассветом оплывший огарок свечи. Но в серости рассвета совесть напомнила, что долгов у Лизаветы Вдовиной, собравшейся кануть в Лету, быть не должно.

«После, — решила Лиза, пытаясь выровнять взволнованное дыхание и уснуть. — Все после. Когда-нибудь. Потом. После».

В ту ночь впервые за долгое время Александр пришел к ней. Будто до этого момента кто-то свыше охранял ее покой, укрывая надежно в памяти звук его голоса, нежность взгляда, крепость его рук и даже запах его кожи. Все это пришло к ней вместе со сном, который вернул ее в Заозерное, в ту пору, когда она была так счастлива, думая, что любима. Пусть это счастье и было с легким привкусом горечи.

Лиза снова видела знакомые стены особняка, ощущала под тонкой подошвой туфель неровности паркета. Сон был настолько явным, что, казалось, она даже ощущала запах воска горящих свечей. Она всей душой, всей своей сущностью стремилась туда, куда несли ее ноги — в истинно мужскую обитель, куда вторглась когда-то так беззастенчиво. И Лиза знала, что он ждет ее. Знала прежде, чем заглянула в его глаза, тут же вспыхнувшие особым светом. Смело, без лишних раздумий, она шагнула в его руки, как можно только по праву супруги. Подставила лицо его пальцам, которые так смело скользнули по скулам, а после запутались в ее волосах.

— День без тебя — истинная мука, — проговорил Александр, притягивая ее к себе.

— Не я виной тому, — шутливо заметила она в ответ.

— Верно, в том я грешен. Чем мне заслужить прощение? Какая кара ждет меня? — шептал он ей в тон, скользя губами от ее ушка до уголка рта.

Лиза чувствовала его дыхание на своих губах, и ожидание того, что вот-вот последует, вызывало до боли знакомые эмоции и будоражило кровь. Он виноват в том, что она стала такой нетерпеливой. И в том, что она не могла отныне не касаться его. Он был ей нужен. Она чахла без его прикосновений и ласк, без его нежности, как цветок чахнет без воды и солнца.

— Когда-то мне твердили, что грехи надобно не только отмолить, — проговорил Александр, неспешно двигаясь губами вдоль ее губ к другому уголку рта, не касаясь тех, а только дразня. — Когда-то мне приходилось читать Библию с раннего утра и едва ли не до полудня, а после полудня я должен был ответить урок. Быть может, теперь я могу сделать так же?

— Я не понимаю тебя, — рассеянно ответила Лиза.

Ей отчего-то не понравился поворот в разговоре. Александр же только чуть отстранился, чтобы заглянуть в ее глаза, а после, проведя кончиками пальцев по лицу Лизы, приподнял ее подбородок и наконец-то коснулся губами губ. Ноги тут же обмякли, отчего Лизе пришлось качнуться к нему и обвить руками его шею. Поцелуй становился все глубже, все требовательнее, вызывая в ней желание прижаться к нему еще сильнее. И потому Лиза почувствовала себя такой обманутой, когда Александр вдруг прервал его и отстранился, чтобы снова заглянуть в ее глаза холодным, цепким взглядом.

— Кого поцелую, тот и есть…

— Что? — не поняла Лиза, все еще оглушенная вспыхнувшим в ней желанием.

— «…вот Иуда, один из двенадцати, пришел, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его»…

— Я не понимаю тебя…

— Неужто? Неужто не понимаешь, Lisette? Кто целует, тот Иуда. Разве не так? Не так?..

Его пальцы уже не несли нежность. Они буквально впились в ее руки через тонкую ткань ночной сорочки, причиняя боль и оставляя следы на нежной коже. Лиза пыталась вырваться из его крепкой хватки, отвести глаза от холода его темного взгляда, но не могла. А он все повторял и повторял фразу из Писания, хлестал ее словами наотмашь. А когда она, уже почти провалившись в странное состояние полуобморока-полуяви, в очередной раз взглянула в глаза, горящие яростным огнем, увидела вовсе не глаза Александра, а Marionnettiste. И тут же при этом узнавании хватка пальцев на ее руках ослабла, а взгляд стал иным — полным муки и раскаяния. Это был тот самый взгляд, от которого она без тени сожаления убежала когда-то в парке Заозерного, спеша навстречу Александру.

— Кого поцелую, тот и есть, mon couer, n’est-ce-pas?..

Лиза проснулась, как от толчка, чувствуя, как неистово колотится сердце в груди. За окном уже вовсю светило солнце, в доме проснулись — она ясно слышала глухой шум голосов внизу, вероятно, в гостиной. Странное чувство тревоги не развеялось вместе с остатками сна, которые она смыла прохладной водой во время утреннего туалета. Мысли о сне не ушли, как это часто бывало, когда она переступала порог своей маленькой спаленки, торопясь навстречу новому дню.

Не совершила ли она ошибки, написав кукловоду? Отсылать ли с почтой письмо, запертое до поры до времени в бельевом ящике комода? Быть может, эта тревога не проходила из-за неожиданной встречи с Василем? Или сон пришел к ней под властью эмоций, испытанных при виде Красновой?

Мысли не оставляли Лизу в покое добрую половину дня, покамест не вернулась Натали, что выезжала поздравить с именинами дочерей-двойняшек одного из сослуживцев Григория. Она с большим участием справилась о здоровье Лизы. И немудрено, после того как Лиза вчера спешно уехала из театра, а нынче проспала до второго часа пополудни.

— Как же отрадно видеть вас в добром здравии, ma chèrie, — улыбнулась с облегчением Натали. — Во время визитов мне так не хватало вашего присутствия. A propos! О вас справлялась одна персона. Хозяйка по секрету сообщила мне, что он искал меня, представьте себе! Благо Никита успел мне шепнуть, что вы не желаете водить знакомство с этим господином. Весьма благоразумно в вашем положении. Младший Дмитриевский — не подходящая компания для девицы на выданье. Стишков в альбом начеркает, романсом голову вскружит, да и вильнет хвостом. Не партия вовсе! Долить ли вам кипятка, ma chèrie? Вам надобно пить горячий чай, это вернет румянец на лицо. А то вы нынче такая бледная…

Наталья все щебетала, рассеянно размешивая ложечкой варенье в фарфоровой розетке, а Лиза забыла, как дышать. Она все ждала, что Натали вот-вот сведет воедино историю ее прошлого и неожиданное бегство из театра при виде Дмитриевского. Только в отличие от своего деверя сделает верные умозаключения. Это и произошло спустя несколько минут. Натали вдруг умолкла на полуслове, а потом повернулась к Лизе, широко распахнув глаза и прикрыв ладонью округлившийся в изумлении рот.

— И вы позволили мне болтать всякие глупости! — воскликнула она через мгновение, придя в себя, и добавила, видя растерянность Лизы: — И этот vaudeville! Краснова… O mon Dieu! Я и представить не могу, каково вам было смотреть на нее… Простите меня, Lisette! Воистину прав Григорий Александрович: язык мой — враг мой. Ведь эта титулованная особа… это ведь он? Его сиятельство? O mon Dieu! Mon Dieu!

Лиза с улыбкой пожала руки, которые в раскаянии протянула ей Натали, и уже собиралась ответить, когда внизу в передней стукнула дверь, а после на лестнице раздались тяжелые шаги. Никита Александрович вошел без доклада, по праву члена семьи. Натали при его внезапном появлении залилась краской, выдавая свое состояние с головой.

— Что с вами, сестрица? — заметив ее румянец, удивился Никита. — Мы же только пару часов как расстались, а вам нездоровится… Нынче ветрено и моросит. Немудрено лихорадку подхватить.

— Да, верно, она, лиходейка, — поспешила согласиться Наталья, еще больше привлекая внимание Никиты своим волнением. К тому же она то и дело поворачивалась к Лизе и пристально, со значением, смотрела той в глаза, что тоже не могло остаться незамеченным. — Желаете чаю, mon frère? Позвонить?

— Благодарю вас, сестрица, но нет времени на то. Я к вам, собственно, с вестями. Мой отпуск окончен. Рана затянулась, и нет причин более находиться в Москве. Нужно возвращаться в полк.

— О нет! А как же Рождество?

— Служивый человек не волен выбирать, — улыбнулся Никита. — Я не оставлю вас своими письмами. Вот увидите, почтари загоняют лошадей, доставляя корреспонденцию в Хохловский переулок. Или же вы навестите меня в Твери, коли поедете в Муратово.

— Кто по своей воле уедет из Москвы на Рождество? — усмехнулась Наталья, вызывая снисходительную улыбку деверя.

Лиза же, услышав, что Никита едет в Тверь, окаменела. Рука невольно взметнулась к горлу, словно стало нечем дышать. Одно только слово местных сплетников, и он без труда разгадает всю ее историю. Недаром его прозвали La tête bien.

— Ну, может статься, выедете в Муратово на лето, — мягко проговорил Никита. — Имение пусть и небольшое, но зато какие закаты над лугами… Да и до Твери всего шесть десятков верст.

— Шесть десятков! Деревня! — покачала головой Наталья в притворном ужасе.

Это было так комично, что даже Лиза не смогла сдержать улыбку.

Далее беседа потекла вокруг предстоящего отъезда Никиты и будущих балов и выездов, которые планировала делать Натали по окончании Филиппова поста. Никита пробыл до самого обеда, который разделил со всеми домочадцами. Даже Григорий вернулся со службы ранее обычного, получив записку о возвращении брата в полк. За обедом Лиза с легкой тоской поняла, что ей будет не хватать Никиты Александровича, и безмерно удивилась этому пониманию.

Прощаясь, Никита вдруг отвел ее в сторону, явно желая сохранить предмет разговора в тайне.

— Нам не довелось переговорить, — начал он, глядя Лизе в глаза. И в этом взгляде не было никакого скрытого умысла, а в словах — ни нотки фальши. — Давеча я сказал вам, что вы можете располагать мною. Это истинно так. Я знаю, что есть нечто, что тревожит вас. Ежели ваша просьба о помощи касается того, располагайте мной смело, как располагали бы самым близким другом или братом.

— Благодарю вас, — только и сумела произнести растерянная Лиза.

— И как ваш друг… как ваш брат… Быть может, вы позволите мне… ваша честь… — Никита замялся в смущении, и Лизу словно обожгло догадкой.

При слове «честь» перед глазами мелькнул кроваво-алый след на лице Александра из-под ее руки. Только спустя время она сообразит, что Никита имел в виду другого человека, а вовсе не графа, но тогда страх за Александра едва не лишил ее рассудка.

— Нет! Я вам запрещаю! — она даже схватила ладони Никиты, словно это могло заставить его отступиться. Слишком громко воскликнула, привлекая внимание Дуловых, расположившихся неподалеку перед камином. — Пусть прошлое останется в прошлом!

— Пусть прошлое останется в прошлом, — повторил Никита, легко пожимая ее ладони в ответ.

Наверное, их странное прощание и послужило причиной короткого разговора, который случился, едва Никита покинул дом. Григорий некоторое время прислушивался к стуку колес коляски, отвозивший брата за вещами на постоялый двор, после чего неожиданно проговорил:

— Mon pere disait toujours que le passé nous definit[321]. Нет, я не осуждаю вас за грехи прошлого, Лизавета Алексеевна. Я принял вас в свой дом, могло ли быть такое, коли осуждал бы? Но не скрою, мне не все по нраву.

— Я не понимаю вас, Григорий Александрович, — Лиза невольно вздернула подбородок, как делала всякий раз, когда слышала незаслуженный упрек в свой адрес.

— Я прошу вас не давать надежд моему брату. Надеюсь, вы простите мне эту откровенность и услышите мою просьбу. Ибо боюсь, что настанет день, когда я буду сожалеть о своем решении уступить Наталье Михайловне в ее милосердии к вам.

Если бы Лиза не понимала, как могло выглядеть со стороны их с Никитой прощание, то, верно бы, оскорбилась. Но в ее ли случае помнить о гордыне и держать обиды? К тому же она понимала, что, будучи на месте Григория, поступила бы так же. А потому просто и чистосердечно ответила:

— Ваш брат для меня всегда будет только другом, Григорий Александрович, смею заверить вас. Могу дать вам мое слово в том, коли пожелаете.

— Не держите на меня зла за сей разговор. Не стоит горячиться, прошу вас, я не желал вас обидеть, — вдруг широко улыбнулся Дулов. Разбежались морщинки в уголках глаз, мгновенно смягчив черты его лица. Опасный хищник снова превратился в домашнего любимца. — А теперь оставим прошлое да неприятное! Сыграем в домино, mesdames? Или покончим, наконец, с пузелем?[322]

Ночью Лизе снова не спалось. Ей почему-то все вспоминались слова Никиты о чести, о его ненависти к Александру в свете той пренеприятной истории с семейством Парамоновых. Интересно, что сталось с девицей, что так ошиблась, пытаясь разыграть свою партию с Дмитриевским? Признаться, Лиза никогда ранее не задумывалась, как сложилась судьба той несчастной после такого позора и смерти брата на дуэли.

Очередная жертва опасной игры с la Bête. Очередная проигравшая. И все же Лиза помимо воли искала оправдания Александру. Всякая девица знает, что la Bête опасен, и что игры с ним не приведут ни к чему хорошему. Сунул руку в огонь — жди ожога, так и тут. Глупо было полагать иной исход…

А потом вдруг нахлынуло волной воспоминание о недавнем сне, и не о страхе или боли, что терзали ее тогда. Воспоминания были об ином — о прикосновениях, словах, ощущениях, о его горячей коже под ее руками. Каждую из этих деталей хотелось перебирать в памяти, как жемчужины ожерелья, доставшегося Лизе в наследство от матери. Касаться их. Любоваться их блеском. Ловить отголоски памяти.

Ей не хватало его. Прошло столько времени, а ей до безумия не хватало его. Но самым горьким было понимание того, что позови он ее сейчас, даже не предложив руки, и она бы пошла, сгорая от ужаса своего падения и дрожа от предвкушения его ласки и нежности.

Ей не хватало его. И никто и никогда не сможет заменить для нее Александра. Лиза не обманула в том Григория. Даже Никиту, с которым так покойно, она никогда не смогла бы впустить в свое сердце. Да и как можно? У Лизы даже мысль о замужестве с другим вызывала странное отторжение, словно этим она предавала себя, его и будущего супруга. Никогда она не сможет поклясться другому в том, в чем была готова клясться Александру. Только вот нуждался ли он в этих клятвах?..

Слова родились под тихий танец снежных хлопьев за окном. Лизе даже показалось в те мгновения, что она снова вернулась в Заозерное. И что это письмо — попытка достучаться до того самого Александра, которого она узнала после Рождества; до души, которая так ждала тепла и любви, которая так щедро делилась нежностью, нерастраченной с тех самых пор, как потеряла самое дорогое, что только у нее было.

И почему-то казалось, что он прочитает это письмо где-то за стеной, в глубине комнат, потом поднимется к ней, по-прежнему сидевшей за столиком у окна. Опустится на корточки возле стула, беря ее ладони в свои.

— Ты совсем озябла, тут прохладно. Прикажу дров подбросить, — обыденные слова, за которыми стоит так многое. Забота о ней. Любовь.

А потом, когда она не захочет, чтобы лакеи нарушали благословенную тишину этой светлой от снега ночи, он будет греть своим дыханием ее руки, целовать ее пальцы, чтобы после обнять, согревая своим теплом. И ей будет так хорошо в его объятиях… в этом облаке любви, которым он укутает ее, словно одеялом. Этот мужчина с большим сердцем и израненной душой, которого так ненавидели или боялись другие и которого никогда не перестанет любить она.

Глава 37

1830 год,

Москва

С началом Филиппова поста Лиза испросила позволения у матушки Клавдии помогать в монастырской больнице. И с тех пор дважды в неделю по своей воле приходила в обитель. Ее берегли. Поручали уход за больными с легкими хворями и лишь изредка привлекали к перевязке ран, и то тех, что уже затягивались да не особо страшили на вид. Это трудницей она считалась в монастыре ровней, нынче же, приходя туда добровольно, оставалась в своем чине. По возможности Лиза старалась избегать заразных больных. И не потому, что боялась за свою жизнь. Теперь, когда она жила в доме, где рос один очаровательный крепыш, нельзя было бездумно рисковать собой.

Страшный сон, увиденный ею после встречи с Василем, повторялся еще не раз, и Лиза тщетно пыталась увидеть в нем какой-нибудь знак. Быть может, сон говорил о том, что она стала Иудой и для кукловода? Или совесть ее по-прежнему не находила покоя? Лиза даже решилась обратиться к сестре Александре, библиотекарю монастыря, надеясь, что та прольет свет на загадку сна с точки зрения богословия. Но инокиня помочь не сумела, только напутствовала словами: «Господу все ведомо, Он и растолкует со временем».

Но со временем сон перестал приходить, из-за ежедневной усталости ей вообще ничего не снилось. А после Рождества Лиза стала видеть совсем другие сны: красочные, полные звуков и ароматов, в которые хотелось погрузиться с головой, словно в другую жизнь.

Порой ей снилось детство. Папенька, выгуливающий выжлят или спешащий на охоту со своей сворой. Маменька в виде неясного светлого силуэта, потому что память не сохранила ее лица. Детский запах Николеньки, которого Лиза растила с пеленок вместе со старой нянюшкой. Изредка снились графские покои, скупая доброта Лизаветы Юрьевны и радость Николеньки при редких встречах с их благодетельницей. Эти сны приносили острые муки совести, которые затихали только во время занятий с Павлушей или в монастырской больнице.

Но бывали сны, которые приносили тупую боль и тоску, снова и снова возвращая ее в недавнее прошлое. Легкий морозец, благоухание цветов посреди зелени оранжереи, звук клавикордов, треск поленьев в камине… и взгляд темных глаз, полный нежности, от которой перехватывало дыхание. Поутру очарование снов рассеивалось, как дымка, оставляя горький привкус. И не потому, что все это более никогда не повторится, а потому, что все оказалось обманом. Теперь она знала наверняка. И если бы могла повернуть время вспять, уже никогда не оставила бы в Заозерном медальон со своим изображением. Какая глупая выходка! Как Александр, должно быть, посмеялся, когда наткнулся на него после ее побега.

По окончании поста Москву буквально захлестнула волна раутов, балов, маскарадов и музыкальных спектаклей. Несмотря на недовольство Натали, Лиза выезжала редко, но даже в ее почти затворническую жизнь иногда врывались тени из прошлого.

Однажды в Благородном собрании они едва не столкнулись с Лизаветой Юрьевной. Лиза потом еще несколько дней трепетала при одном воспоминании об этой встрече. Графиня тогда смерила ее взглядом, полным такого разочарования, что душа Лизы снова забилась в судорогах, извиваясь под ударами совести. Натали продолжала радостно щебетать ей на ухо о недавно вышедшей в свет девице Гончаровой, о постановке по мотивам греческих мифов, что планируется в Собрании, о слухах про скорый визит в Москву царского двора. А Лиза только и видела перед собой короткий взгляд, которым окинула ее графиня, следуя к креслам у стены. Ее сиятельству в числе редких избранных дозволялось сидеть, и она пользовалась этим правом, наблюдая за обществом через стекло лорнета. И Лиза готова была поклясться, что лорнет Лизаветы Юрьевны в тот вечер не единожды обращался на них с Натали.

К своему стыду, Лиза заробела тогда подойти тогда к графине и осведомиться, не получала ли та вестей о Николеньке. Впрочем, вести из дома ее сиятельства до Хохловского переулка все же доходили. Старый дворецкий Ростислав, очень привязанный к Натали, а посему остро переживающий размолвку между дочерью и матерью, изредка сообщал о здравии Лизаветы Юрьевны. С недавних пор к этим весточкам присоединилась еще одна, к сожалению, из месяца в месяц неизменная: «Вестей о маленьком воспитаннике не получали-с». Короткая фраза всегда вызывала в Лизе целую бурю эмоций. Неужто Marionnettiste не прислушался к ней? Неужто она все-таки ошибалась в нем, как когда-то обманулась с Александром, невзирая на многочисленные предупреждения? Думать об этом было горько. Выходило, что кругом один обман. Знать, права оказалась Лизавета Юрьевна, предубеждавшая воспитанницу против мужского племени?

Но после Лиза смотрела на Григория, такого заботливого и предупредительного со своим семейством, или читала письма Никиты из Твери, проникнутые неподдельным участием, и убеждала себя в том, что не все мужчины черны душой.

А писал Никита часто, принимая деятельное участие в поисках Николеньки. Он раздобыл список всех московских частных пансионов с проживанием. Его человек проверил весь список, но, к сожалению, среди новых учеников походящего по описанию на Мельникова не нашлось. Поиски в пансионах без проживания также не имели успеха. Вначале Страстной недели[323] Никита написал Лизе, что начнет наводить справки в Петербурге, если одно из его последних предположений не подтвердиться. В чем была суть предположения, он из суеверия утаил: «Affaire menée sans bruit, se fait avec plus de fruit»[324], и Лиза решила не расспрашивать, надеясь на его правоту.

Прошло почти две недели, нынче была Светлая пятница, и Лиза со дня на день ждала письма от Никиты, полагая, что за минувшие две недели уж что-то да решено. Потому и торопилась, впервые за прошедшие месяцы, поскорее завершить работу в больнице. Она в последний раз проверила нащипанную за день корпию, скоро попрощалась с больничной сестрой и, получив ее благословение, поспешила выйти из душной больницы, надеясь, что платье не слишком пропахло камфарой.

Вдохнуть свежий воздух, наполненный сладкими ароматами весны, было истинным наслаждением. Лиза задержалась на крыльце, с улыбкой подставляя лицо солнечным лучам. А потом, когда все-таки сделала шаг со ступеней, так и застыла, заметив небольшую процессию, направляющуюся от покоев черниц к храму. И пусть их разделяло расстояние, Лиза сразу же поняла, кто именно идет во главе подле матушки Клавдии. Сердце забилось чаще, пришлось сжать ладони в кулаки, чтобы унять нервную дрожь. И прежде чем Лиза успела поразмыслить над последствиями, ноги сами понесли ее в сторону процессии.

Графиня Щербатская не сразу заметила приближение бывшей воспитанницы, в отличие от грустно улыбнувшейся матушки Клавдии. Только когда карлица Жужу Ивановна, выразительно мотнув головой в сторону девушки, дернула Лизавету Юрьевну за рукав, та перевела взгляд на Лизу. Понимая, что крепких рук лакеев, оставшихся за воротами монастыря, бояться не стоит, Лиза смело преградила графине путь и склонилась в глубоком реверансе.

— Смиренно приветствую ваше сиятельство, рада найти ваше сиятельство в добром здравии, — затараторила она скороговоркой, не смея поднять взгляд на бывшую благодетельницу. — Дозвольте сказать вашему сиятельству пару слов, что давно уже ношу в сердце своем.

Лиза слышала, как громко фыркнула карлица, а потом возмущенно прошептала: «Позорница приползла», за что, судя по звуку удара, получила пощечину. Девушка вздрогнула и взглянула сперва на Жужу Ивановну, скорчившую ей рожу от досады и боли, а потом уже, осмелев, — на Лизавету Юрьевну. Графиня стояла с высоко поднятой головой, недовольно поджав губы, молча смотрела на склонившуюся перед ней девушку, но знака подняться не подавала. От неудобной позы у Лизы заныли колени, но она даже не шевельнулась, понимая важность момента.

Ее не гонят прочь. Ей дают молчаливое дозволение говорить. И потому Лиза продолжила уже громче и тверже:

— В моем сердце царит огромное сожаление оттого, что дерзнула ослушаться ваше сиятельство, пренебречь тем, чему ваше сиятельство учили меня с отрочества. Мне очень жаль, что я доставила вашему сиятельству огорчение поступком, опорочившим мое имя и честь. Прошу смиренно простить меня за дерзость мою и все обиды, что нанесла вам, не думая о последствиях моего поступка.

Лизавета Юрьевна даже бровью не повела в ответ, но и не обернулась на зашептавшихся за ее спиной девок. Это было необычно. Это давало надежду, и Лиза решилась продолжать:

— Я благодарна вашему сиятельству за милость, что вы оказали мне, предложив вклад в одну из обителей. Вы могли оставить своим вниманием судьбу бывшей воспитанницы, но не сделали этого. И пусть я не решилась уйти в монастырь, не могу не думать о предложенной вами помощи с благодарностью.

Лиза немного помедлила, пытаясь побороть волнение перед застывшей, словно изваяние, графиней.

— Смею надеяться, что вы останетесь милостивы ко мне и в дальнейшем. Я бы хотела просить вас лишь об одном — ежели вам что известно о брате моем, Николеньке…

Если до сей поры Лизавета Юрьевна слушала ее внимательно, внешне сохраняя полную невозмутимость, то при упоминании мальчика все переменилось. Сперва что-то мелькнуло в ее глазах, да так быстро, что Лиза не сумела уловить даже тень. А после чуть шевельнулись губы, будто графиня собиралась что-то сказать… Но спустя миг рот под редкими усиками сжался в тонкую линию, а сама графиня резко двинулась в обход Лизы. Вслед за ней поспешно засеменила ее свита — девки, две карлицы, несколько богомолок в темных апостольниках. Матушка Клавдия, лишь на мгновение задержалась возле устало опустившейся на колени Лизы, пожав легонько ее плечо: «С Божьей помощью — все уладится», и поспешила вслед за титулованной благодетельницей обители.

Все произошло так стремительно, что Лиза даже не успела сообразить, как ей следует поступить далее. Надо ли догнать Лизавету Юрьевну? Или остаться на месте, а позднее написать к графине и, снова повторив слова раскаяния, попросить уведомить, коли появятся известия о Николеньке?

— Все пустое, — пожала плечами Наталья, когда по возвращении Лиза рассказала ей о встрече с графиней. — Ежели ее сиятельство что в голову взяла, так усердно держать будет. Но хороший знак, что не прогнала сразу. Знать, мягчеет сердцем. Или неделя Светлая тому виной? Нынче пятница. Знаешь, как моя нянюшка называла пятницы Светлой недели? Прощенье-днем. Так и говорила — Великая Пятница, Прощенье-день. А вдруг неспроста вы с maman встретились?

— Может, и вам написать к ней? — предложила Лиза, поддаваясь странному порыву.

Ее волнение передалось и Наталье. Та, хоть и отмахивалась рассеянно от этой затеи, стала суетной и говорливой, что выдавало ее с головой. Лиза видела, что на самом деле Натали не терпится в очередной раз рискнуть, надеясь достучаться до сердца матери.

Так и вышло. Поутру следующего дня, когда Лиза собиралась отправить лакея на почту, Наталья, смущаясь, попросила сделать одолжение и присоединить к прочим и ее письмо.

— Вдруг что и станется, — робко улыбнулась она, кутаясь в шаль от утренней прохлады. — Тем паче у меня есть известие для ее сиятельства. Ах, Lisette, мне отчего-то так тревожно. Так тревожно! Все, как тогда, когда Павлушу носила… Все кажется, вот-вот беда стрясется… Маменька в возрасте. Удар хватит, и все. А мы так и не поладили. Страшно мне…

— Не думайте о худом, — убеждала Лиза, беря ее холодные ладони в свои руки.

Ей и самой отчего-то овладело дурное предчувствие. Хотелось остановить лакея, крикнув из окна, чтобы воротился, не отправлял писем. Он ведь сейчас уносил с собой не одно Лизино письмо, а целых три. Первое будет доставлено графине, другие же два передадут ямщику, чтобы тот отвез их далее. И одним из адресатов значился вовсе не Никита, а местом назначения — не Тверь, а Клинский уезд Московской губернии.

Слова Натальи о Прощенье-дне вызвали в Лизе совсем не нужные воспоминания о Прощеном воскресенье и подтолкнули, наконец, отправить письмо Александру. Написанное еще в начале зимы, оно так и оставалось до сей поры в ящике комода под ворохом белья. Лиза тогда нашла в себе смелость отослать письма только к кукловоду, для верности направив по двум известным ей адресам.

Спустя несколько дней, пропутешествовав по Москве, письма Лизы и Натали к графине вернулись в Хохловский переулок нераспечатанными. Лизавета Юрьевна былые грехи прощать никому не собиралась. А чтобы у тех, кто пытался получить ее прощение, не возникло повторного порыва, спешным порядком отбыла в свое подмосковное имение, как сообщил Лизе дворецкий через посланного в дом Дуловых человека.

— На что я надеялась, право? — иронично восклицала Наталья, поджигая письмо от одной из свечей. — Она же не умеет прощать. Готова помочь, коли будет расположена к тому, но ежели что не по ней — не сжалится…

— Все в руках Божьих, — тихо вздохнула Лиза.

Это произошло в начале мая. Почта от Никиты, задержавшись в пути, пришла не на Светлой неделе, а спустя почти месяц. Лиза всегда вскрывала послания из Твери со странным трепетом. Все страшилась обнаружить в одном из них новости о женитьбе Александра на барышне Зубовой. Сама не понимала, почему такие мысли приходят в голову, вспоминая иронично-злое отношение графа к браку и вообще к чувствам. Но все же нет-нет, да замирало сердце, когда она быстро скользила взглядом по строкам.

Вскрывая это письмо, Лиза ощутила привычное волнение. Но Никита, как обычно, о Дмитриевском в письме молчал. Единственный раз, он упомянул его фамилию в конце зимы, и то речь шла о Василе. До Никиты, вестимо от Натали, дошли сведения, что младший Дмитриевский выхлопотал себе паспорт и отбыл сначала в Одессу, а после морем — в длительное путешествие за границу.

«Je pense que vous devez etre tres soulagee maintenant et Moscou[325]», — писал Никита. Но спокойнее не становилось. Не только Василь мог служить напоминанием о ее прошлом. В любой момент она могла повстречать на одном из вечеров в Собрании ее сиятельство. Или столкнуться нос к носу с Головниным, как чуть не случилось на Фоминой неделе[326] в букинистической лавке на Кузнецком мосту. После ее еще долго трясло в полумраке кареты, и снова вспомнился зарок вести жизнь в добровольном затворничестве, невзирая на все уговоры Натали.

Для себя Лиза уже все решила. Наверное, еще тогда, после неожиданной встречи с Борисом. Ей не хотелось более оставаться в Москве, не хотелось опасаться, что в любой момент ее спокойная жизнь может рухнуть, как карточный домик. Нужно вернуться в родную деревню! Загвоздка состояла лишь в том, что маленькое имение, будучи наследством Николеньки, по закону перешло под опекунство графини. Сама же Лиза могла заявить о своих правах только в конце августа, по достижении совершеннолетия[327]. И более всего к тому моменту ей хотелось бы, наконец, воссоединиться с братом.

Очередные известия от Никиты заставили Лизу на какое-то время позабыть тревогу о том, прочитал ли Александр письмо. Впервые за долгие месяцы ей отчетливо привиделось, что она наконец-то ухватила нить, которая приведет ее к Николеньке.

За завтраком, запинаясь от волнения, Лиза поделилась задумкой Никиты с семейством Дуловых.

— А может статься, и не будет той литографии в альбоме, — возразил, выслушав ее, Григорий. Он откинулся на спинку стула и маленькими глотками пил обжигающе горячий травяной чай, спасавший его от приступов головной боли. — И тогда нить эта Ариаднова сызнова в никуда.

— Ах, Жорж с самого утра такой бука! — перебила Наталья, ласково гладя мужа по руке. — Не слушайте его, Lisette, это все от головной боли. Бедные его люди… нынче им знатно достанется на орехи за малейший промах.

— Вы правы, Григорий Александрович, говоря о нити Ариадны, — заметила Лиза, стараясь не пускать сомнения в душу. — Что есть надежда, как не нить, ведущая нас среди мрака отчаяния? Так и нить Ариадны вела чрез темноту коридоров, дабы вывести к свету.

— Пусть так, — согласился Григорий, примирительно вскинув ладони. — Только увольте от греков с их сказаниями! Меня изрядно помучил ими в отрочестве мой француз. Это Никита Александрович любитель обсудить гомеровские времена, не я. И все же… при его жалованье тратиться так на альманахи да сборники литографий…

— Cessez de geindre, moh cher[328], — шутливо стукнула по столу ладонью Натали. — Вы становитесь несносны. Я решительно жалею, что позволила вам давеча провести всю ночь за картами у этого Прозорова. Да и тема ли за столом — про porte-monnaie?

— Верно, — раздраженно буркнул Григорий. — Сплетни про женитьбу Пушкина — вот славная тема. Да про то, к кому сватов пошлет — к Ушаковой аль к Гончаровой?

Над столом разрасталось облако взаимного недовольства, которое Лиза уже привычно постаралась погасить. Григорию следовало предложить еще чашку травяного чая с тонким ломтиком лимона, его супруге — подвинуть сладости, а затем увлечь ее разговором о предстоящем вечере у Вяземских. Натали хотела ехать туда непременно с Лизой. Пришлось согласиться, чтобы за столом воцарился мир.

В гостиной у Вяземских пробыли до позднего вечера. Лизу, в отличие от Натали, не особо интересовало, как будет решен вопрос сватовства Пушкина. Ей просто хотелось чем-то заполнить время до того, как приказчик одной из лавок Гостиного двора принесет в дом Дуловых заказанный для нее Никитой альбом с литографиями московских видов.

«Я не устану бранить себя, что не подумал о том тотчас, как вы упомянули о церкви. Быть может, мои хлопоты напрасны, и ее изображение не встретится вам среди литографий. Но будем молиться. Господь милостив»

Альбом прибыл спустя три дня. Бархатная обложка, страницы из плотной веленевой бумаги, роскошные иллюстрации — все говорило о том, что цена его значительно превышает привычные расходы гвардейского ротмистра.

— Ну же! — взволнованно воскликнула Натали, подавая Лизе, распаковавшей сверток, увеличительное стекло в серебряной оправе. — Давайте взглянем, а то, клянусь, я умру от любопытства!

Это позднее, пересматривая альбом, Лиза будет подмечать мельчайшие детали, искусно запечатленные живописцами и восторгаться их талантом. В те же минуты они с Натали походили на искателей сокровищ. Каждый храм, который встречался им на станицах, был исследован вплоть до самого еле заметного узора. Они пролистали почти до самого конца, когда Натали победно указала пальцем на лист:

— Вот она! Это точно она, говорю же, — прибавила она в волнении, заметив сомнения Лизы.

— Колокольня, — только и смогла произнесла Лиза, с трудом сдерживая слезы. На рисунке Николеньки не было высокой колокольни. Да, количество маковок, их цвет, расположение крестов схоже, но колокольня…

— Все пустое, — Лиза в сердцах захлопнула альбом. — Наивно было полагать, что я способна разыскать его. Это сродни поиску иглы в стоге сена.

— Мальчик — не игла, — возразила Натали. — Возмутительно подло со стороны Дмитриевского-младшего — не сообщить вам о местонахождении Николя. К чему это? Месть? Только мерзавец на такое способен.

— Я никогда не говорила, что Василий Андреевич виной всему, — ровным голосом поправила ее Лиза, отодвигая от себя альбом. Спустя несколько недель после злополучной встречи в театре ей уже удавалось сохранять хладнокровие при упоминании прошлого. — Не стоит поносить его так.

— Но и не отрицали того, — парировала Натали. — Будь у господина Дмитриевского совесть, мы бы давно знали о судьбе Николеньки. Но, видимо, Господь обделил его таким качеством.

— Как и многих по нашему времени, — грустно улыбнулась Лиза.

Надо бы было подняться из-за стола да позвонить, чтобы начинали готовиться к ужину, но сил совсем не осталось. Ей было до слез горько и обидно, что Григорий оказался прав, и альбом обернулся лишь бесполезным дорогим приобретением.

А еще Лизе было почему-то горько от слов Натали о кукловоде. Она все время ждала весточки, которую он должен был прислать на Мясницкую улицу, как Лиза просила его в письме. Но этого до сих пор не случилось. Он по-прежнему пытался держать ее за нити, как куклу, по-прежнему пытался владеть ею.

В ту ночь Лизе не спалось, потому времени на раздумья выдалось немало. Она действительно полагала кукловода жертвой и заложником и все больше склонялась к мысли, что он, как муха запутался в паутине, которую сам же сплел. Она помнила его горе, его отчаяние, его муки на протяжении всего разговора у грота Аполлона. Разве можно сыграть такое? Или все-таки можно? Недаром же она была так обманута Александром!

Словно в ответ на ее мысли, где-то вдали над крышами домов в предрассветном небе громыхнуло раскатом грома, а порыв ветра, играя ветвями в саду, с силой распахнул настежь окно. Лиза сама не понимала, почему испытывает такие бурные чувства спустя столько времени. Не Александр уговорил ее покинуть дом Лизаветы Юрьевны. Не он укрыл от нее брата, стараясь управлять ею, как куклой. Хотя… Александр тоже с азартом включился в игру, перехватив на время нити кукловода. Он тоже вынуждал ее разыгрывать роль для него. Вот Marionnettiste действительно любил ее, а Александр жил с другой женщиной в то время, как ласкал и целовал Лизу. Первый нуждался в ней и ее чувствах. Второй только забавлялся ею, а потеряв игрушку, не стал печалиться: в этом году Belle Voix de Moscou покинула город еще в январе. И на сей раз ее возвращения поклонникам таланта ждать не приходилось. Актриса упросила отпустить ее из театра, не дожидаясь истечения контракта, что и было сделано, как шептались в Москве, не без заступничества графа. Теперь, скорее всего, она надолго поселится в Заозерном.

После всех сплетен, что покатились по московским гостиным с отъездом Красновой, Лиза твердо желала только одного — удалиться по совершеннолетии в свое имение, разыскать Николеньку и быть при нем, изредка навещая Дуловых в Москве.

— Где же ты, братец? — все гадала Лиза, когда вместе с утренней грозой улеглась и буря эмоций в ее душе. Снова тоска обернулась змеиными кольцами вкруг сердца, напоминая о том, сколько всего потеряла Лиза из-за земных страстей.

К ее тайной радости, Григорий даже не намекнул о своих предупреждениях по поводу бессмысленности покупки альбома.

— Я б увез мальчика в деревню, — заявил он спустя несколько дней, когда они сидели в гостиной после обеда. — Зря Никита полагает, что в городах укрыться легче. Увез бы в деревню, запер в имении и дело с концом. Никто бы не отыскал.

— А ежели, к примеру, нет имения в собственности, — возразила ему Натали, не поднимая взгляд от шитья. — Куда ж тогда везти?

— Вот кто у нас La tête bien[329]! — улыбнулся Григорий и, потянувшись к жене, поцеловал ей руку. — Сразу на лопатки! Голова!

От всех этих предположений у Лизы всякий раз сжималось сердце. Да и вероятность, что Николеньку увезли в столицу, как допускал Никита в своем очередном письме, пугала не меньше. Петербург — не Москва: число домов и улиц поболее будет. Как там разыскать мальчика?

Последнее письмо от Никиты принесло не только слова утешения, но и, к Лизиному безмерному удивлению, совершенно неожиданное известие.

«Для меня составляет несомненное удовольствие передать вам весточку от той, кого вы мельком упомянули в разговоре, как особу, о которой хотели быть иметь сведения. Извольте, Лизавета Алексеевна, выполняю ваше желание — с моим письмом пересылаю вам записку от мадам фон Бротце. Я взял на себя смелость навести справки без вашего ведома. Мадам фон Бротце нынче проживает в лифляндских землях, близ уездного города Пернова. Разыскать ее не составило труда — история, приключившаяся с подпоручиком фон Бротце, стала известна со временем даже в нашем полку…»

Лиза не смогла читать далее, чувствуя, как быстро заколотилось сердце в предчувствии беды. Так и сложилось. Едва она развернула записку от Софьи Иогановны, которую даже мысленно иногда по-прежнему именовала «Софьей Петровной», как в глаза бросились скупые строки, укрывавшие за собой огромное горе.

«Mein Sohn, mein Herz Waldemar скончался прошлой весной, 17 марта 1829 года. Besser Ehre ohne Leben, als Leben ohne Ehre[330] — сие изречение всегда было девизом его жизни. Мое материнское горе велико еще и оттого, что душа его обречена на муки не упокоенного. Я вижу в том кару Господню, meine Lischen, и неустанно молюсь, чтобы Он был милостив к вам. Ибо верно сказано про воздаяние. Надеюсь, Господь снизойдет к моим мольбам и не будет столь суров к вам. А еще надеюсь, что вы в добром здравии в окружении близких вам людей. Ежели решите прислать мне весточку о себе, пишите на имя господина Иоганна Лихтеса в Пернове».

Вот и все. Несколько строк, от которых волнение Лизы лишь усилилось, напитавшись горечью потери Софьи Иогановны, и от страха при напоминании о воздаянии Господнем. Один из самых глубоких страхов Лизы, который так мучил ее в Заозерном, вернулся при виде неопровержимых доказательств истинности этого библейского предупреждения.

Сын Софьи Иогановны мертв. Все ее усилия, чтобы спасти его, оказались напрасными. Серебряники, полученные за предательство сперва Дмитриевского, а после и кукловода, не принесли никакой пользы, а стали лишь напоминанием о потере.

Лиза не могла не вспомнить, что большая часть этих проклятых денег осталась в руках Акулины, а также на дне шляпной коробки в мезонине дома на Немецкой улице. И ведь верно — никому они не принесли блага. Пристав был смещен со своей должности, Акулина и Амалия Карловна осуждены на каторжные работы.

Может статься, саму Лизу и обойдет беда стороной, коли почти все «серебряники» ушли из ее рук еще прошлой осенью? Ежели Господь сжалится над ней…

В одной из редких бесед, на которые давала благословение игуменья, Лиза поделилась с ней своими опасениями. Матушка Клавдия покачала головой с легкой укоризной во взгляде:

— Грешно суевериям поддаваться.

Лиза глубоко вздохнула, дернув от волнения ленты летней шляпки.

— И все же… это происшествие с ее сыном… Мне довелось разузнать некоторые подробности. Следствие дало заключение о самоубийстве, чтобы другие участники этой истории не понесли наказание. Но все знают, что случилась дуэль. Его обидчиком был унтер-офицер низшего чина. Потому и дуэль была самая страшная — «американская»[331]. Люди говорят, ее придумал граф Толстой[332], когда не имел возможности получить сатисфакцию из-за неравного положения с противником[333]…

— Полноте о кровавом безумии, Лизавета Алексеевна! — поспешно перекрестилась матушка Клавдия. — Кара нашего времени и чина дворянского — жизни лишаться да убивцами становиться! Все от того, что Господа в душе нынче нет у многих. Поддаются соблазнам бесовским, так и тут. Не толкни под руку бесы, Господь бы помог долги выплатить, что причиной душегубства стали. Ведали, вестимо, что Он вот-вот вызволит из лап их бесовских, оттого и поторопили на сей грех.

— Но ведь эти деньги были через ложь и замысел дурной, — возразила Лиза, поддавшись требованию пытливого ума.

— На все воля Его, — сурово отрезала игуменья. — Нам неведомо, какие пути уготованы Им. Нам лишь идти по ним, держась Его мудрости и не ропща на страдания, что выпадают на сих путях.

Матушка Клавдия вдруг замерла, словно что-то разглядела через пышную зелень молодой листвы за оградой обители, а потом снова обратила взор на Лизу:

— Что бы ни сотворил Он, замысел есть. И только Его воля на то. Господь не желает покарать. Наказание возможно, но оно приходит из любящей руки Его только для того, чтобы научить или помочь тебе. Помни о том, когда час сомнений придет. Во всем только воля Его.

— Истинно так, — прошептала Лиза, ощущая вину перед игуменьей за свои сомнения. — Наталья Михайловна желает на дачу уехать на лето. Григорию Александровичу повезло снять целый дом под Москвой, возле села Рождественского, что у Дмитровской дороги. Бог даст, до Вознесения уедем. Уже сборы начали, потому я не смогу теперь бывать при больнице. Только на Малую Пречистую воротимся. Тогда, ежели позволите, я бы снова желала быть вам полезной.

— Не могу на сей счет ничего сказать, — ответила матушка Клавдия после короткой паузы. — Не будет меня тут на Малую Пречистую. У иной матушки позволения испросить надобно будет.

— А вы, досточтимая матушка?! — воскликнула Лиза.

— А я по благословению Его Высокопреосвященства во главе Алексеевской обители стану.

Девушка в изумлении ахнула. Едва ли она пожелала бы матушке Клавдии такое место. В гостиных ходили слухи, что император во время своего недавнего визита в Москву выбрал место для собора в честь Отечественной войны. А покамест на месте том стояла Алексеевская обитель. Если слухи были верны, матушку Клавдию ожидало немалое испытание — шутка ли быть игуменьей обители, что готовили под снос. В голове у Лизы мелькнула догадка: не ее ли необдуманное обращение к графине в монастыре на Светлую пятницу послужило тому виной? Ведь Лизавета Юрьевна могла догадаться, что игуменья привечала неугодное ей лицо.

Могла ли графиня похлопотать перед митрополитом о переводе? Вполне, зная ее непримиримость.

— С вашего позволения я навещу вас осенью в Алексеевской обители, — попросила Лиза, прощаясь с игуменьей.

Могла ли она тогда подозревать, что ее обещание не сбудется? Едва ли. Потому как не предполагала для себя иного будущего, кроме как подле Дуловых, покамест не вступит в пору совершеннолетия. Задумчиво идя по набережной, Лиза даже не подозревала, что многое снова переменилось. И не будет уже ни дачи под Москвой, ни возвращения на Малую Пречистую…

Она на четверть часа опоздала к обеду, задержавшись в Александровском саду, чтобы насладиться неповторимым духом весны, пропитавшим город за последние недели. Солнце нежно ласкало кожу своими лучами, в воздухе царил аромат первой зелени и цветов. Даже нескромные взгляды прогуливающихся в саду щеголей не омрачали Лизиного настроения. Она не спеша шла по аллее, любуясь пышными облаками цветущих садов и куполами храмов, блестевшими позолотой на солнце. Когда над головой простирается ясное небо, а солнце пригревает так нежно, разве думается о дурном?

Потому даже вспоминая о горе своей сообщницы, Лиза не теряла благостного расположения духа. Ей было жаль сына Софьи Иогановны. Но еще больше она сожалела о боли, что Вальдемар причинил своей матери. Деньги действительно прокляты, решила Лиза к концу прогулки и, перекрестившись на сверкающие на солнце маковки, поспешила кликнуть извозчика.

Дом в Хохловском переулке встретил Лизу странной тишиной и пустым столом в гостиной. Шагнувшая неслышно со спины служанка отчего-то напугала так, что сердце едва не выпрыгнуло из груди.

— Мадам в спальне, — прошептала она Лизе, скоро принимая шляпку, легкую кружевную пелерину и сумочку. — За хозяином спешно послали-с…

— Павлуша?.. — от страха у Лизы перехватило в горле.

— Что вы! Господь с вами! — замахала руками девка. — Барчук с Мелашей да с нянюшкой на прогулке. В здравии он. Это мадам… Вам бы пойти к ней, Лизавета Алексеевна, а то только затихла… Как бы худого не случилось при такой истерике… Я на всякий случай даже за господином дохтуром послала. Обещали-с быть…

Натали лежала ничком в постели. Лицо ее раскраснелось, волосы растрепались. Припухлость вокруг глаз выдавала недавние долгие рыдания, в которые она снова едва не ударилась, завидев Лизу на пороге.

— Qu'en est-il, ma chère?[334] — еще больше встревожилась Лиза.

Она без раздумий направилась к Наталье, протягивая ей руки, и та с благодарностью схватилась за них, как утопающий за бревно. При этом отмахнулась от солей, которые Лиза пыталась поднести к ее лицу.

— Что-то худое?

— Я боюсь! — задыхаясь, прошептала Натали. — Боюсь… Нянюшка всегда пугала нас с Павлом… Всегда пугала…

— Чем, ma chère? Чего вы боитесь? — Лиза старалась говорить спокойно, но похолодела от страха, услышав ответ.

— Чума! Чума в Москве! Холера!

Слово «холера» ввергло Лизу в панический ужас. Она мало что знала об этой болезни, но семь лет назад слышала, как графине докладывали о заразе, косившей крепостных в имении под Астраханью. Лиза даже читала редкие письма-отчеты от местного управителя и, несмотря на отроческие годы, запомнила, как быстро холера забирала жизни.

Неудивительно, что именно Лизавета Юрьевна всполошилась, едва услышала о хвори, что разразилась в Тифлисе и снова покатилась к ее астраханским землям. Именовать состояние графини словом «всполошилась» будет, конечно, явным преувеличением: в дом в Хохловском переулке всего лишь доставили записку от ее секретаря.

«Долго ли по Волге до Москвы заразе дойти? — в который раз перечитывала Лиза записку. — Посему мой вам настоятельный совет — немедля отбыть из города и затвориться в деревне, выставив на въезде в земли посты. Уповаю на Господа, дабы на сей раз Он вразумил вас. Писано двадцать второго мая года тысяча восемьсот тридцатого, в имении Дары, Коломенского уезда».

— Чушь! Ça ne se répand pas aussi vite. La seule chose qui se répand, ce sont les rumeurs,[335] — сердито заявил Григорий.

Во время их маленького совещания в гостиной он стоял за креслом жены, положив ладонь ей на плечо.

— Я не хочу рисковать. Ни Павлушей, ни своим положением, — тихо, но твердо произнесла Натали.

Еще каких-то пару часов назад Лиза бы удивилась ее словам, но нынче, когда уже доподлинно знала от прибывшего по записке доктора о второй беременности Натали, только в смущении опустила глаза к сложенному в руках листу бумаги.

— Мы и так уезжаем из Москвы. На дачу, помнишь? — хмуро отозвался Григорий.

— Я хочу уехать дальше, — настаивала Натали. — Ежели maman соизволила написать мне, значит, то не пустые опасения, и вы понимаете это равно, как и я. Пусть мы потеряем задаток, пусть сызнова хлопоты, но я хочу уехать как можно дальше от Москвы. Разве не права я, господин Сомашевский?

— Береженого бог бережет, — ответил ей доктор, заметно нервничая и явно желая поскорее откланяться. — Я полагаю, для душевного здравия Натальи Михайловны следует избегать crises de nerfs. Кроме того, деревенский воздух будет ей только на пользу.

— C’est decide alors![336] — воскликнула Наталья. — Мы едем в деревню. В Муратово!

Впервые за последний час на ее щеки вернулся румянец, а глаза так восторженно заблестели, что Григорий не смог отказать.

— Деревня так деревня, — проговорил он, нежно касаясь щеки супруги, глядевшей на него снизу вверх. — Надеюсь, за две недели дом успеют подготовить к вашему приезду.

— За неделю, — поправила его Натали. — Дмитровский уезд не так далеко, посему ежели нынче же послать с известием, у бурмистра[337] и ключницы будет достаточно времени. Там ведь есть бурмистр, верно? Сколько в деревне дворов? И ключница? Во всех же имениях есть ключница.

— Там есть ключница, моя дорогая, — заверил жену Григорий, и она подарила ему радостную улыбку.

Доктор тоже вздохнул с явным облегчением, не скрывая своего удовольствия, что дело разрешилось благополучно, а значит, визит его подошел к концу. Лизу же обуревала странная смесь чувств. Она радовалась поездке в деревню, понимая, что для нее будет за благо покинуть душную Москву, тем более в преддверии угрозы холеры, идущей с юга. Но в то же время ее не оставляла мысль, что от имения Дуловых до границы Клинского уезда всего несколько десятков верст. И это так мало…

Как же это мало!

Глава 38

Натали так торопилась оставить Москву, что уехала в Муратово, прихватив с собой только пару дорожных сундуков да кофров. Остальное решили отправить подводами. Бурмистр должен был выслать их сразу же по получении письма о приезде хозяев в имение.

— Коли maman изволила написать мне, дело серьезное, — оправдывала свою суету Натали. — Вы ведь знаете натуру ее сиятельства. Будь иначе, она бы и пальцем не шевельнула.

Лиза не винила подругу в излишней эмоциональности. Она и сама боялась, то и дело вспоминая, как Жужу Ивановна не раз пугала холерой маленького Николеньку:

— Посинеет твое лицо, распухнет, как у топляка, и тогда помрешь в муках! Ей-ей, помрешь! — приговаривала карлица графини, вызывая слезы у мальчика и глухое раздражение у его сестры.

Тревога за судьбу Николеньки усиливалась с каждым днем, и потому Лизу даже обрадовало, что именно ей пришлось заниматься переездом в Муратово. Предстояло похлопотать об отмене аренды дачи в селе Рождественском, а после заняться упаковкой оставшегося багажа.

Григорий с полком уезжал на днях под Москву, на ежегодные маневры, а Натали даже мысль о том, чтобы задержаться в городе, приводила в ужас. В итоге условились, что Лиза проводит ее и маленького Павлушу в Муратово, а сама в несколько дней похлопочет о переезде и приедет следом вместе с подводами. В деревне предстояло пробыть долго. Натали должна была родить на Покров и в Москву собиралась вернуться не ранее следующего Рождества, когда младенец уже достаточно окрепнет. Чем-чем, а здравием детей она рисковать не хотела, как и оставлять их на попечение нянек в деревне. Вероятно, оттого, что с младенчества росла в детской графского дома и недополучила материнского тепла, как полагала Лиза.

— Ах, душенька, я не могу оставить вас! — сокрушалась Натали в ответ на предложенную Лизой помощь, но после долгих уговоров и напоминаний о ее деликатном положении согласилась.

Спустя пару дней Натали отбыла в имение в наемной карете, забрав с собой почти всю прислугу. Григорий, соблюдая приличия, до начала маневров переезжал в казармы.

— Как же неловко вышло. — Дулов в волнении ходил по двору дома под теплым моросящим дождем. Сам он тоже был готов к отъезду, денщик уже грузил небольшой дорожный сундук в нанятые дрожки. — Оставить вас одну…

— Не тревожьтесь! — пыталась успокоить его Лиза. — Со мной все будет хорошо. Всего лишь несколько дней, и я уеду вслед за Натали.

— Но все эти хлопоты…

— Пустое! — возразила Лиза, прячась от мороси под навесом крыльца. — Я буду только рада послужить вам хоть в чем-то. Вы же знаете…

— Надобно все же было поручить поверенному, — покачал головой Григорий. — Пристало ли вам о таких вещах, как возврат средств, думать! Да и после… в одиночку в путь пускаться…

— Нет нужды переживать, Григорий Александрович. Я возьму с собой Прохора, — заверила Лиза.

Прохор, лакей Дуловых, неглупый и крепкий малый, был родом как раз из Муратова, и только обрадовался возможности вернуться в родные места. Сошлись на том, что Лиза отправится в дорогу в сопровождении Прохора, а одна из горничных станет защитой ее девичьей чести.

— Ах, если бы тут был Никита! — в который раз воскликнул Григорий. Увидев, что все готово к отъезду, он тепло простился с Лизой, коснувшись двукратно ее щек вежливым поцелуем, и запрыгнул в дрожки.

Лиза с трудом поборола желание выйти за калитку и взглянуть, как отъезжает наемный экипаж Дулова, настолько ей почему-то стало страшно оставаться в доме одной. Дом казался непривычно тихим без криков Павлуши и пустым без бесед Натали и забавных шуток Григория. Тягостное ощущение одиночества не отпускало Лизу весь вечер и прогнало сон в ту ночь. Потому наутро, сразу после завтрака, она решила ехать в Рождественское, где весь день ее обещалась ждать хозяйка арендованной дачи. Глядишь, поскорее управится со всеми делами в Москве да пораньше выедет в Муратово.

До Рождественского добрались быстро в нанятой Прохором коляске. В дороге Лиза почему-то снова вспомнила обитателей Немецкой улицы. И в очередной раз задумалась: не она ли виновна в случившемся с Амалией Карловной, Макаром и ее дворней? Не она ли принесла горе им, словно дщерь Кер[338]? После скандала, устроенного хмельным извозчиком на Сенном рынке, Лиза очень боялась снова столкнуться с ним на улицах Москвы. Но, к счастью, судьба хранила ее даже тогда, когда она сама случайно едва не нашла этой встречи.

Как тянет преступников на место злодеяния, так и Лизу невольно манило снова вернуться на Немецкую улицу и убедиться, что Макар говорил правду. В один весенний день она решилась и по пути из обители домой завернула на Немецкую. Макар не солгал. Дом стоял пустой, с наглухо затворенными ставнями, а на воротах висел огромный замок. Соседка акушерки, выглянувшая на шум подъехавшего экипажа, охотно поведала, что немку и ее служанку арестовали прошлой осенью, и дом с тех пор пустует. Дворник сумел убежать до прихода полиции, его семью после долгих допросов отпустили на все четыре стороны, а Макар, должно быть, совсем спился.

Тот разговор оставил у Лизы горькие ощущения. Она помнила, как часто эта самая женщина, всем своим видом теперь выражавшая возмущение случившимся, по-соседски забегала к Амалии Карловне. Да и остальные соседи то и дело заходили поздороваться с немкой или обсудить последние новости. Акулина сплетничала, что Амалия Карловна ссужает деньгами едва ли не всю округу. И Лиза была готова спорить на что угодно, все они знали, каким небогоугодным ремеслом занимается немка. В который раз подтверждалась давно известная Лизе истина: почти все люди — лицемеры, и просто носят удобные им маски. Как и она сама когда-то…

На протяжении всей поездки в село Лиза пыталась отвлечься от этих невеселых мыслей, как могла. Пробовала читать, разглядывала окрестные пейзажи, старалась поддерживать разговор с хозяйкой дачи, сокрушавшейся о потере жильцов. И когда распрощалась с ней и села в коляску, и когда тронулись в обратный путь по широкой сельской улице, все думала, думала… Но лишь все больше укреплялась в том, что несчастья следуют за ней по пятам, как репей, цепляясь к тем, кто подле нее оказывается.

Стало страшно вдруг за маленького Павлушу, с которым только три дня назад собирала из карточек слова. Найдя взглядом маковки церкви, видневшейся на соседней улице в окружении изумрудной листвы, Лиза приподнялась в коляске… да так и застыла, не перекрестившись. Потому что церковь была удивительно похожа на ту, с рисунка брата. Те же маковки с узорами, те же кресты с полумесяцами, то же количество куполов.

Это была та самая церковь, что показывала ей в альбоме Натали, и которую Лиза отвергла из-за колокольни. Нынче же, когда колокольню скрывали неровные ряды строительных лесов, когда сам храм виднелся за крышами домов, а не с того ракурса, как в альбоме, сходство более не вызывало сомнений.

Лиза резко вскочила с сиденья, едва устояв на ногах, и так быстро завертела головой, пытаясь понять, в каком именно из окрестных домов есть то самое окно, из которого смотрел когда-то Николенька, что сопровождавший ее Прохор крикнул извозчику остановить коляску.

— Что стряслося, барышня? — Он озадаченно посмотрел на взволнованное Лизино лицо, а та уже спрыгивала с коляски, едва не зацепившись подолом, чтобы поскорее подойти к домам и прочитать редкие таблички о постое.

Прохор, помня о наказе хозяина и о сумме, что везла Лиза в бархатной, расшитой бисером сумочке, тут же соскочил следом, приказав извозчику обождать.

— Ищем, что ль, кого? — спросил он, заметив, как напряженно вглядывается Лиза в незнакомые ему буквы, написанные где краской, а где мелом.

Но Лиза только рассеянно кивнула, и Прохор любопытствовать далее не стал — молча следовал за ней от дома к дому.

За странным поведением барышни наблюдал не только лакей. С тихим скрипом отворилась калитка через два дома от того, где Лиза пыталась найти табличку о постое, и из калитки выглянуло круглое женское лицо в обрамлении светлого платка, обмотанного вокруг головы на крестьянский манер.

— Ищете чего, барыня? — несмело обратилась к ней немолодая женщина, пряча кого-то за калитку.

«Ребенка!» — тут же догадалась Лиза и поспешила подойти к ней, движимая странным предвкушением. В душе все разрасталось ощущение, что ее поиски вот-вот подойдут к концу. Иначе и быть не могло. Именно на этой улице стоит дом, из окна которого когда-то Николенька глядел поверх крыш и крон деревьев на церковь. Робкое возражение разума, что за год многое могло измениться, Лиза предпочла не услышать.

Не зная, за кого кукловод мог выдать ее брата, она начала издалека: поинтересовалась, не проживали ли здесь постоем мальчик с дядькой или с родственниками. Женщина сперва молчала, и только когда Лиза посулила ей несколько монет, сказала, осторожно подбирая слова:

— Это вам к фельдфебельше надобно, ваше благородие. Она за мальцом в приходскую школу пошла. Вскорости будет. Вы уж дождитесь ее…

От этих слов сердце Лизы сначала замерло в груди, а после забилось в горле с утроенной силой. Она сама не помнила, как вернулась к коляске в сопровождении Прохора, как забралась на сиденье, чтобы дождаться прихода неизвестной фельдфебельши. Лизе указали дом этой женщины, и она смотрела и смотрела, не отрывая взгляда, на одноэтажное деревянное строение с резными ставнями и высоким забором. Почему-то не было никаких сомнений, что вот она — конечная точка ее длительных поисков, ее долгого пути к брату, с которым она так непростительно разлучилась, погнавшись за обманчивой мечтой о счастье.

Фельдфебельшей оказалась невысокая полноватая женщина лет тридцати пяти в платье из простой бумазеи и капоре, украшенном потрепанными шелковыми цветами. Задумавшись, Лиза едва не пропустила ее, когда та прошла мимо коляски к калитке. За женщиной следовал мальчик в синей бархатной курточке с кистями, как у гусара. В курточке Николеньки! Точно такая же курточка была на Николеньке, когда он приезжал в свои последние каникулы в имение Лизаветы Юрьевны.

— Стойте! — резко окликнула Лиза.

Крик заставил женщину и мальчика испуганно обернуться на коляску, мимо которой они только недавно прошли, держа путь к дому. Лиза вскочила с сиденья, заставив занервничать лошадей, отчего коляска дернулась. Только быстрая реакция Прохора уберегла девушку от падения.

— Стойте! — Лиза второпях спрыгнула на землю, сбросив с локтя руку лакея.

Ей показалось, что фельдфебельша сейчас распахнет калитку и спрячется за ней. Но та никуда не уходила. Терпеливо ждала, пока Лиза быстро шла к ней, от волнения путаясь в юбках. Только мальчика к себе притянула, вцепившись пальцами в его плечико, — совершенно незнакомого Лизе мальчика.

— Откуда у вас эта куртка?

Нет, Лиза хотела иначе начать разговор. Она планировала быть с фельдфебельшей мягкой, расположить к себе и разузнать все, что так ее волновало, а не отпугнуть своей резкостью, как вышло в итоге, судя по заметно побледневшему лицу женщины.

— Откуда у вас эта куртка? — повторила Лиза, стараясь смягчить голос. Но от волнения он сорвался, и фраза завершилась странным полувыдохом-полувсхлипом.

Незнакомка в ответ едва улыбнулась и проговорила тихо:

— Я ждала вас раньше, сударыня. Многим раньше. Еще когда его благородие сказали, что вы будете со дня на день. Но вы не приезжали. А что до куртки… Это самоличный подарок Николаши. Мы чужого никогда не брали. — Она вдруг недовольно поджала губы и толкнула калитку: — Пойдемте в дом. Не стоит глаза мозолить. И так снова разговоры пойдут.

Позднее Лиза удивлялась, что заставило ее быть тогда такой покорной, вмиг отбросив изначальный напор. Молча шагнула она за порог калитки и прошла в дом. Хозяйка, проводив в одну из дальних комнат мальчика, наблюдавшего все это время за незваной гостей, осталась наедине с Лизой.

— Где он? Где мой брат? — Лиза вновь атаковала женщину расспросами, пренебрегая всеми правилами вежливости. От волнения ее буквально колотило нервной дрожью.

Фельдфебельша обернулась от горелки, которую пыталась разжечь под небольшим медным кофейником. Взглянула на Лизу со странным выражением, которое заставило ту еще пуще затрястись. Но в этот раз не столько от волнения, сколько от страшного предчувствия. Лиза резко мотнула головой, отрицая понимание того, с чем не готова была столкнуться лицом к лицу. Нет.

— Нет!..

Она развернулась, чтобы бежать прочь. Прочь из этой комнаты и от этой женщины. От ее сочувствия. От горя, что исказило ее черты. От слез, которыми наполнились ее глаза. Ведь если убежать, то можно притвориться, что ничего не было. Ни дома с резными ставнями, из окон которого видна знакомая церковь. Ни этой женщины с грустным и добрым взглядом. Ничего!

Да только куда убежишь от правды? И от рисунков в простых деревянных рамках, расставленных на этажерке между цветочными горшками. И от лица Николеньки на одном из них.

— Он намалевал мне в подарок на Рождество, — разгадав, куда смотрит Лиза, проговорила фельдфебельша за ее спиной. — Все переживал, что у него копеек свободных нет прикупить нам с Мишей что-нибудь к празднику. И в рождественское утро протянул мне рисунок: «Возьмите, Анисья Филипповна, душенька, на память обо мне…» Как в воду глядел Николаша… Он и вас намалевал. Все показывал мне. Смотри, мол, Анисья Филипповна, сестрица моя. Скучал по вас шибко, сударыня.

— Куда его увезли? — проговорила Лиза глухо.

«Скажи! Скажи мне, что его просто увезли в другое место, перепрятав, чтобы я никогда не смогла найти его, ежели не пойду на поклон, не сдамся на милость…»

— Его благородие писали же к вам. Или?.. Ох, господь милосердный… Душенька, сударыня моя, знаете ли вы?.. Николаша же… Его благородие заверили, что писали к вам. И что ждать вас надобно, чтобы скарб нехитрый Николашин отдать. Ничего не взяли себе его благородие. Сказали, все вам отдать, как прибудете. Я вас ждала ранее. Еще зимой ждала, как его благородие сказали… Сударыня?

Странное чувство… Будучи в абсолютно ясном сознании, Лиза вдруг ощутила, что тело будто не принадлежит ей. Ноги внезапно ослабели, а руки даже не сделали попытки удержаться за что-то, чтобы избежать падения. Если бы ее не подхватила фельдфебельша, точно бы расшиблась, рухнув плашмя на деревянный пол. И сочла бы то за благо — разбить себе голову в кровь, чтобы лишиться если не жизни, то хотя бы духа. Хоть на время провалиться в благословенную тишину. Не слышать и не видеть. Не чувствовать, не понимать.

Но, увы, не случилось. Сознание не покинуло Лизу ни на минуту. Хозяйка усадила ее в неудобное старое кресло с продавленным сиденьем. И девушка, будто в полусне, слушала рассказ Анисьи Филипповны, каждое слово из которого прорывалось сквозь пелену ее горя и падало куда-то в глубину души каплями обжигающе горячего воска.

Три года назад фельдфебельша овдовела: супруг, инвалид войны, умер от старых ран. Все, что ей осталось, — дом, купленный на последние сбережения, да небольшая пенсия. Пришлось сдавать комнаты внаем. Так и нашел ее, барин, его благородие. Он снял для своего маленького воспитанника большую половину дома: самые светлые и просторные комнаты с отдельным входом и кухней во дворе. С мальчиком приехали приставленный к нему дядька с супругой — кухаркой и прачкой для барчука.

Поначалу Анисья Филипповна не часто видела Николеньку. Тот почти не покидал своей половины, на прогулки первые недели его тоже не выводили. Несколько раз в неделю приезжал учитель, занимался с мальчиком грамматикой, математикой и языками. Фельдфебельша общалась большею частью с опекуном, регулярно приезжавшим проведать Николеньку. Он-то и сообщил, что ее маленький постоялец заскучал в одиночестве, и попросил позволить Николеньке играть с ее сыном, которого мальчик как-то углядел в оконце. Именно попросил, что весьма удивило Анисью. Не приказал, как заведено у благородных господ, а попросил разрешения бывать маленькому барину на прогулках с ее Мишей, а иногда по вечерам — на их половине. Она с радостью согласилась. Так в ее жизни появился Николаша, как с нежностью называла его фельдфебельша. Она стала замечать, что ни дядька, ни его жена не относились к мальчику иначе, как к навязанной им обязанности. Потому сама старалась окружить мальчика теплотой и заботой, угадав сердцем его одиночество и тоску.

Нет, она не осуждает сестру ее сударика, не приведи господь, уверяла фельфебельша. У всех в этом мире есть что-то, что мешает порой быть с теми, кого любишь. Сам Николаша всегда говорил, что сестрица скоро заберет его отсюда, а его благородие обещал ему это в каждый свой визит. Надо только подождать. Вот Николаша и ждал.

— Никто не думал, что так сложится. Стало уже совсем теплехонько за окошком, оттого и не кутали Николашу на прогулках. Не ведаю, чья вина, чей недогляд. Дядьки ли, мой ли. Надуло Николаше жабу[339]. Аккурат перед прошлой Пасхой.

Рассказывая, фельдфебельша теперь то и дело вытирала платком слезы. Никто и подумать не мог, по ее заверениям, что жалобы на боли в горле станут началом страшной болезни. Никто не предполагал, что смерть уже стоит на пороге дома, протянув свои костлявые руки к несчастному.

Спустя пару часов после вечернего чая у Николаши обнаружилась горячка. Чего только ни делала Анисья Филипповна, призванная к мальчику ночью перепуганным дядькой, — ни растирание груди можжевеловым бальзамом, ни смазывание уксусом висков, ни пропитанные холодной водой простыни не помогли. Николаша был уже почти без сознания. Приглашенный поутру доктор, прощупав пульс и осмотрев мальчика, только развел руками. Поставил компресс на грудь, посоветовал срочным порядком вызвать опекуна для прощания и позаботиться обо всем, что полагалось: заказать гроб да послать за священником для соборования. Да сказал еще, что у мальчика, вестимо, здоровье слабое, коли его жаба так свалила.

— Его благородие не успели с мальчиком проститься. Прибыли спустя два дня, как тот скончался. Горевал барин страшно, словно дитя родное потерял. Да, впрочем, любое горе видеть страшно… Одно только и могло служить утешением — Господь Николашу на Пасху забрал. Отметил, знать, не иначе. Душа его сразу в рай направилась, к угодникам святым. Я так и сказала его благородию в утешение.

— Как он ушел? — спросила Лиза еле слышно. Слезы уже не так больно сдавливали грудь, как вначале их разговора, и она смогла произнести эти несколько слов.

— Тихо. Мирно. Как уходят ангелы. Он, верно, и стал ангелочком, Николаша… Такая светлая душа у него была. Только беспокоился… — Анисья Филипповна запнулась, но, встретив твердый взгляд Лизы, продолжила: — Беспокоился, как вы будете без него, сударыня. Все просил передать, чтобы не горевали шибко по нему, что он встретит там маменьку и папеньку ваших, узнает их, и счастлив тем…

При этих словах Лизу захлестнуло столь сильной волной отчаяния, что показалось даже, будто сама сейчас умрет от разрыва сердца. Но Господь, судя по всему, оставил ее своей милостью. Несмотря на боль, сердце ее продолжало биться. Фельдфебельша, увидев, как смертельно побледнела ее гостья, быстро сбегала за холодной водой и ландышевыми каплями.

— Я ждала вас раньше, — повторила она позднее, когда капли сделали свое дело и сердце Лизы забилось ровнее. — Его благородие сказали мне, что вы прибудете тотчас же под Рождество. Велели подготовить весь скарб Николашин. Сначала забрали после похорон, а потом вернули все. Самолично привезли-с. Я и ждать-то не ждала, что сызнова увижу его благородие. Прибыли-с после Филиппова дня, все привезли и велели вас дожидаться.

Но Лизу сейчас не волновали все эти подробности.

— Где Николенька?.. — заговорила и поняла, что не сможет продолжить. Никогда не сможет произнести слово «схоронен» подле имени брата.

Но Анисья Филипповна поняла. Ободряюще сжала ее руку и тихо произнесла:

— Недалече тут. Подле церковки, что так любил малевать. Я провожу, коли желание есть.

Желания смотреть на могилу не было вовсе. Хотелось укрыться где-нибудь в темном месте, и чтобы не было ни чувств, ни мыслей. Но когда Всевышний шел навстречу Лизиным чаяниям?

Едва ступили на погост, Лизе вновь стало дурно. Сам вид могил всегда вселял в нее тоску и вызывал слезы, напоминая обо всех потерях, что случились в жизни. Теперь же это чувство усилилось во сто крат пониманием того, что нет ничьей вины в очередной потере, кроме ее собственной. Не кукловод виноват в том, что она лишилась брата. Она сама накликала на него смерть. Потому что отчетливо вспомнила вдруг чужие слова, произнесенные однажды: «Помнится, на охоте вы говорили о своем брате. Где он нынче? Что с ним сталось?», и собственный ответ, как страшное пророчество: «Мой брат мертв. Господь забрал его душу к себе несколько лет назад». Боже! Она сказала так всего за несколько недель до смерти Николеньки.

А еще вспомнилось, как незадолго до Пасхи кукловод уговаривал ее бежать из Заозерного, и как она сомневалась, потакая желанию остаться подле Александра. «Я мог бы устроить ваше свидание. Одно только слово, и я увезу вас к нему! Я увезу вас к нему тотчас! Желаете того? Одно только ваше слово! Едемте нынче же!» — заговорила память знакомым голосом, когда Лиза, шла по погосту, лавируя между могил.

Ах, если бы тогда она прислушалась к голосу рассудка, а не сердца! Если бы снова сбежала с кукловодом! Они бы были вместе на Пасху: он, она и Николенька. И даже если бы брат не избежал страшной участи, она была бы возле него: держала за руку, ловила последний вздох, успела бы проститься с ним…

Камень с рельефным изображением креста и плачущего ангела на могиле Николеньки сразу обращал на себя внимание среди окружавших его простых деревянных распятий. Потому Лиза еще издалека поняла, куда именно ведет ее Анисья.

— Недавно поставили, — сообщила вполголоса фельдфебельша, выдергивая редкие травинки из надгробия за кованой оградой — еще одна дорогая деталь, указывающая на то, что покоится здесь не мещанин или купец, а человек знатный. — Его благородие прислали записку, чтобы я проследила за работой, когда мастера ставить будут. А оградку ее сиятельство справили…

— Ее сиятельство? — пошатнулась Лиза. Чтобы удержаться на ногах, ей даже пришлось ухватиться за столбик ограды.

— Да! Я сама подивилась. Ее сиятельство, так ее называли слуги, что с ней прибыли. Я ждала вас, сударыня, а приехала она. В карете с гербом. Все расспрашивала меня о Николаше. Как он жил, кто за ним ходил, как ушел от нас. Оставила мне десять рублей в знак благодарности и уехала. После человек от нее явился. Говорил, ее сиятельство пожелала, чтоб о могилке заботу вели. На распятие денег оставил да на хлопоты. Да камень его благородие уже справил… И денег мне тоже оставляет всякий раз, как приезжает. Чтобы я хлопотала тут, не оставляла могилку. Да я бы и так не оставила. Как можно?

«Воистину, — с горечью подумалось Лизе. — Можно ли этой женщине, знавшей Николеньку всего несколько месяцев, оставить его, как оставила она, его сестра?» Она ведь просто бросила брата, погнавшись за химерой счастья, за призрачной надеждой на любовь мужчины, не заслужившего и сотой доли ее чувства. О, если бы прошлой весной Лиза нашла в себе силы оставить Заозерное и уехать от Александра! Пусть бы ей пришлось жить с нелюбимым более человеком, но зато рядом с Николенькой, живым и здоровым!

Остаток того дня прошел для Лизы словно в тумане. Она не помнила толком, как вернулись с кладбища, как фельфебельша отдала ей небольшой сверток в грубой упаковочной бумаге. Не помнила, как простилась с этой доброй женщиной, хотя припоминает, что отказалась от бархатной куртки, решив, что негоже забирать подарок брата у единственного его приятеля. Не помнила, как воротилась в Москву, как заперлась в своей комнате, отрекшись от всего мира. Все, что было рядом с ней в последующие несколько дней, — безграничное горе, сменявшееся приступами злости на саму себя, от которых хотелось выть.

К утру третьих суток Лизиного добровольного заточения и эти чувства отступили, оставив после себя мрачное равнодушие ко всему окружающему. Ей было абсолютно все равно, что с ней станется далее, безразлична собственная судьба. Даже страх перед карой Господней был погребен под этим равнодушием — предложи ей кто сейчас выпить с лишком ландышевых капель, по уверениям докторов, замедлявших ход сердца, и она бы выпила, не дрогнув.

Но, по счастью, эта мысль не приходила ей в голову. И по счастью, вечером следующего дня в дом Дуловых неожиданно прибыл Никита. Он поднялся прямо к дверям спальни Лизы в мезонине, нарушив все мыслимые приличия, и потребовал, чтобы она сошла в гостиную, а наперед пустила к себе единственную горничную, оставшуюся в доме.

— Я знаю, что случилось, — говорил он глухо из-за дверей. — Мне очень жаль вашего брата, Лизавета Алексеевна.

— Откуда?.. — прохрипела Лиза и не узнала свой огрубевший и осипший от рыданий голос. Она сама не понимала, почему совершенно не удивилась присутствию Никиты здесь, в доме, да еще и ответила ему.

— Прохор рассказал детали. Я догадался об остальном. Вам не стоит сейчас затворяться от мира, Лизавета Алексеевна. Я буду в гостиной. Даю вам час, чтобы привести себя в надлежащий вид, и спуститься. Иначе Прохор с дворником сломают дверь.

Это было грубо и вне всяких правил. Но, вероятно, эта грубость и вынудила Лизу покинуть свое укрытие.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, едва появившись на пороге гостиной, где Никите сервировали холодный ужин.

За распахнутым окном уже сгустились сумерки, от легкого сквозняка трепетали огоньки свечей в жирандолях. Лиза не стала подходить к столу, опустилась на канапе у незажженного камина, чтобы оставаться в тени.

Никита будто не услышал ее вопроса:

— Вы знаете, что кухарка уже два дня как оставила дом? Мне пришлось отправить Прохора за ужином в ближайший кабак. Не составите мне компанию? Пусть это не совсем та еда, к коей вы привыкли, но ветчина недурна, а пирожки с зайчатиной и вовсе — пища богов.

При появлении Лизы он не поднялся со стула, не обернулся к ней и даже не прервал трапезу. Это было совсем непохоже на него, и девушка бы непременно насторожилась, не будь нынче столь равнодушной ко всему.

— Не желаете пирожков? Что ж, ваше право. — Никита замолчал и снова вернулся к ужину.

Молчала и Лиза, наблюдая за причудливым танцем пламени свечей. Никита не торопясь завершил ужин и только после этого подошел к Лизе.

— Выпейте, — протянул он ей бокал с ярко-красной жидкостью. — Пейте, вам сейчас это нужно. Забудьте о правилах приличия и пейте смело. Когда боль остра, только крепость вина способна унять ее. Увы, лишь временно, но…

Лиза робко взяла бокал и сделала слишком большой глоток вина, отчего совсем некрасиво закашлялась. Но не смутилась. Смело выдержала любопытный взгляд Никиты, который вернулся к столу и развернул свой стул так, чтобы видеть ее.

— Мне всегда это нравилось в вас, — улыбаясь легко и открыто, проговорил он. — Вы никогда не притворялись, желая получить мое расположение. Такова вы…

— Нет, вы ошибаетесь. — То ли вино, выпитое на пустой желудок, ударило в голову, то ли безразличие к собственной судьбе затуманило разум, но Лиза вдруг решилась на откровенность: — Я не такова.

— Знаю, — коротко ответил Никита. — Один мой знакомец до сих пор вспоминает сбежавшую невесту графа Дмитриевского — девицу с вашим ликом, но под другим именем. Вы помните новогодний бал у губернского предводителя около двух лет назад? Помните?

Конечно, Лиза помнила. Внезапно темные стены гостиной исчезли, сменившись стенами бальной залы, залитой ослепительным светом сотен свечей. Тишину летнего вечера наполнили звуки музыки и еле уловимый гул разговоров. А перед глазами Лизы возникло… Нет, не лицо ротмистра уланского полка. Совсем иные черты.

Теперь она понимала, что за свет горел в мужском взгляде, который притягивал ее к себе, как мотылька манит огонь. Желание. Оно каким-то образом передалось ей через этот обжигающий взгляд, проникло в вены и снова вспыхнуло при одном только воспоминании. Она вспомнила, как он смотрел на нее: в бальной зале, в оранжерее, где жадно целовал, крепко прижав спиной к решетке с розами, в спальне, где мог открыто обладать, властвовать, покорять своим руками и губам, заставляя поддаться огню, которым горел его взгляд.

А потом на смену будоражащим воспоминаниям пришла горькая мысль о том, что пока она наслаждалась ласками Александра, принимая похоть за любовь, Николенька терпеливо ждал ее приезда… Возможность которого она отвергла, чтобы и дальше греться у того огня…

— О нет! Я не хотел вас огорчить или испугать, Лизавета Алексеевна! — вырвал Лизу из горестных раздумий голос Никиты, и она вмиг вернулась в полутемную комнату, где напротив нее сидел другой человек — так непохожий на Дмитриевского. Благородный, готовый помочь, щедрый сердцем, светлый… Его беспокойство выглядело непритворным. Да и с чего бы ему притворяться? Это было не в его характере, и именно поэтому Лиза почувствовала себя так… так…

— Да, я знаю, что вы проживали позапрошлой зимой под чужим именем в Заозерном. И знаю, что именно вы были невестой графа Дмитриевского, сбежавшей из-под венца в канун венчания, — спокойно произнес Никита. — Известный вам ротмистр уланского полка Скловский рассказал мне о вас, вернее, о той девице, что попала в имение Дмитриевского из-за поломки саней на пути в столицу. Он хорошо вас запомнил, потому отменно описал, даже цвет глаз. Оставалось сопоставить другие детали: ваше бегство из Твери в дилижансе, розыск курляндки, которая также пропадала в эти месяцы и носила по странному совпадению то же имя, что и мать сбежавшей невесты. Я знал, что за вами есть тайна. А я люблю их разгадывать. Нет, не бойтесь! Вам не стоит опасаться на мой счет. Что бы вы ни сделали Дмитриевскому, я первым возвеличу ваш поступок. Жаль только, что ваш замысел не удался. Не знаю, по какой причине вы хотели отомстить ему. Но уверен, множество людей могли бы предъявить Дмитриевскому счет. Увы, не всегда месть дает результат. Однако все это не важно, Лизавета Алексеевна. Я говорю вам о том лишь для того, чтобы вы знали — для меня нынче открыто многое из вашего прошлого. Верно, прозвучит, как угроза, но это вовсе не так!

— А как? — спросила растерянная Лиза. Впервые за последние дни толстая стена равнодушия дала трещину, уступая место отголоску страха, но более — любопытству. Потому что она ровным счетом не понимала намерений Никиты.

Он в Москве, когда должен быть в полку в Твери. Странным образом проник в тайны ее прошлого. Пусть не знает всей мерзости и низости той аферы, но разве самого знания о ней недостаточно? Почему же он так спокоен, словно его это нисколько не заботит?

— Я не хочу, чтобы меж нами были какие-либо недоговоренности. Пусть даже с моей стороны. Я хочу быть с вами открытым, честным. Поверьте, за мной нет ничего, что я мог бы утаить от вас. И именно так я бы хотел просить вас стать моей супругой.

Предложение Никиты было столь неожиданным, что Лиза поначалу даже не поняла смысла его слов. А когда поняла, не нашлась, что ответить, — просто смотрела на Никиту, по-прежнему сидящего у стола и наблюдающего за ней. И невольно мелькнула мысль, что даже в нынешних обстоятельствах они так далеки друг на друга. Никита сидел в свете свечей, полностью открытый взору. Лиза же укрывалась в тени, и ему оставалось только догадываться о ее чувствах по позе или звуку голоса.

— Вероятно, вас удивило мое предложение, но я бы желал, чтобы вы не отвергали его тотчас. Вы знаете, что я был ранен в Валахии. Рана, к сожалению, не позволяет мне выполнять в полной мере своих обязанностей в полку. Но я не ропщу. Это благо быть полезным своей Отчизне, служить ей своей кровью. Да и возраст уже подходит. Я бы вышел в отставку да занялся изысканиями касательно нашего княжеского титула. Но я увлекся, простите… Разве ж так предлагают руку?

«Ведь именно так должно предлагать руку, верно?» — прошелестело вдруг по комнате еле уловимой волной сквозняка. Ветерок принес не аромат цветущих кустарников в палисаднике, а запах кельнской воды, от которого у Лизы запорхали бабочки в животе и так часто забилось сердце. Она взглянула на Никиту, пытаясь понять, почувствовал ли он то же, уловил ли звук мужского голоса. Но тот был спокоен и продолжал делиться планами на будущность: после отставки поселиться в деревне, посвятить себя хозяйским делам и семье.

— Я не люблю вас, — проговорила Лиза, когда Никита сделал паузу, явно ожидая ее ответа.

Уголки его губ дрогнули в легкой улыбке:

— Я вас тоже, Лизавета Алексеевна. Но разве не тот прочен брак, что имеет под собой трезвый расчет, а не горячие страсти? Огонь больно обжигает. А вот прохлада воды дарит блаженство. Разве не так? Я не прошу вас дать мне ответ тотчас же. Знаю, вам необходимо все обдумать. Мой отпуск возможен только под Рождество. Я приеду в Муратово, и ежели вы будете готовы дать ответ, приму его с пониманием. Что бы вы ни решили, я останусь вашим другом. А теперь, как ваш друг, я должен ускользнуть незамеченным из дома, дабы не погубить ваше renommée. И так задержался. По бумагам я был послан на маневренное поле в окрестности Москвы, но тревоги Натали толкнули меня приехать сюда. Вижу, что не напрасно. Дайте слово, что завтра же уедете в Муратово. Слухи о холере усиливаются. Не стоит гневить судьбу. Подумайте о тех, кому вы дороги.

Упоминание о Натали кольнуло Лизу острой иглой совести. Она не писала ей несколько дней. Немудрено, что та встревожилась, не получая известий.

— Я напишу к ней, — поспешила заверить Никиту Лиза, но он только покачал головой и позвонил прислуге.

— Я сам напишу нынче ночью. Вам же надобно покончить с вашим затворничеством и поскорее уехать в Муратово.

На звонок явился Прохор. Никита приказал послать к кабаку, где его дожидалась коляска, и передать, что он готов выезжать. Когда лакей с поклоном ушел, Никита встал и подхватил со стула плащ и перчатки, небрежно брошенные им тут же по прибытии. Лиза в который раз удивилась вольности его обращения, и в голову закралось сомнение, не вынуждает ли ее Никита подобным нарушением этикета принять его предложение? И если вынуждает, то по какой причине. Почему ему так важно обвенчаться с ней? Привыкшая везде искать подвох, она вдруг вспомнила о давней неприязни Никиты к Александру. Не в этом ли ключ ко всему? Сделать супругой сбежавшую невесту…

— Зачем вам моя рука? — вырвалось у Лизы в волнении. — Зачем вам делать мне предложение?

Подозрения лишь усилились, когда Никита как-то странно посмотрел на нее, отведя на мгновение взгляд от перчатки, которую натягивал в тот момент.

— Зачем вам это? Вы знаете, что имя мое запятнано, что родовое имение отдано в залог. Я не принесу вам ни чести, ни состояния, ни земель. Что вы получите от нашего брака? Кроме…

— Кроме… — повторил холодно Никита, стоя перед ней уже в плаще, готовый к отъезду.

— Кроме мести его сиятельству, графу Дмитриевскому.

Он вздрогнул, будто от удара. В глазах мелькнуло нечто такое, что подсказало Лизе, как она ошибалась. И если бы только можно было вернуть назад каждое брошенное слово!

— Мне жаль, что вы ждете нынче от других только худого. Вдвойне жаль, что ждете того от моей персоны, — проговорил медленно Никита. — Только Господь карает людей за грехи, людям не должно брать на себя такое право. Так и я, пусть и не забыл всего зла, что принес мне Дмитриевский, не жажду мщения. Ежели вы не верите мне, даю вам слово, что никогда не открою вашего прошлого. Хотя и не имел намерения этого делать. После отставки меня ничто не связывало бы с Тверью и ее окрестностями. Моя супруга никогда бы не пересекала тех границ без надобности на то или желания. Я рассказал вам обо всем, чтобы вы знали, насколько мне безразлично ваше прошлое и ошибки, которые вы совершили в нем. Исключительно ради того, чтобы меж нами не было тайн и недоговоренностей. Наверное… моя ошибка…

Никита смешался, явно не зная, что сказать, и тогда Лиза шагнула к нему и взяла за руку. А после, встав на цыпочки, легко коснулась губами его лба, прямо у линии волос.

— Я не достойна вашего имени, — произнесла она тихо.

— Позвольте мне лично судить об этом, — так же тихо ответил Никита, а после отстранился от ее руки и направился к выходу. У дверей, однако, задержался: — Alors, partez vous de Moscou?

— Oui, je le ferai. J'ai promis.

— D’accord[340]. — Никита неловко улыбнулся, и Лиза почувствовала невероятную легкость, когда поняла, что он не держит на нее более зла за ее подозрения.

— На столе я оставил журнал и письма к вам.

— Благодарю вас.

— Вы ведь подумаете над… над тем, что я сказал вам сегодня?

— Oui, je le ferai. J'ai promis.

На этот раз улыбка Никиты была шире и даже коснулась глаз. И Лиза не могла не улыбнуться в ответ, благодарная, что он не оставит ее своей дружбой. Даже после того, как сама она едва не разрушила все.

— Я весьма сожалею о вашем брате. Хотелось бы мне хоть на толику уменьшить ваше горе, — кланяясь, проговорил Никита, и Лиза только кивнула, чувствуя, что снова начинает задыхаться.

Через мгновение она осталась одна в темноте летней ночи, наедине со своим горем, своей потерей и сожалением. Наедине со своим прошлым, снова настигшим ее с письмом от Софьи Иогановны, вскрыть которое Лиза решилась только следующим днем.

Глава 39

Лизе и ранее доводилось терять близких. В отрочестве она осталась круглой сиротой, причем и отец, и мать уходили на ее глазах. Именно на нее после их смерти легли заботы о похоронах и отпевании. Оттого боль потери ни на минуту не отпускала тогда из своих тисков. Но со временем притупилась, заслоненная насущными тревогами: после смерти матери Лизе пришлось заменить усопшую для младенца, а когда преставился отец — взять на себя все заботы о будущем брата.

Теперь же боль не отступала. Тревожиться о будущем более не имело смысла — сказать по правде, нынче оно вообще мало заботило Лизу. Николенька ведь был для нее не просто кровным братом. Она выхаживала его с рождения, с той минуты, как взяла на руки после смерти матери. Она стала для него надежной защитой и верным другом, а он для нее — якорем в буре невзгод, что щедро отпускала судьба на ее долю. Оттого в этот раз горе ее было безгранично. К тому же его отягощало чувство вины. Разве не она виновна в смерти брата? Разве не за прошлые грехи карает ее нынче Господь? Через ее проступки Николенька получил такую судьбу, не иначе. Ее вина в том, и ничья больше…

И быть может, после отъезда Никиты Лиза снова бы погрузилась в ставшее уже привычным состояние самобичевания, сменявшееся полной апатией. Но мысли о его визите, словно надоедливая мошкара в летний зной, все кружились и кружились в голове, не давая думать ни о чем ином. Сперва она все размышляла над поведением Никиты, когда он вел себя с ней так вольно, по-родственному, на грани неприличия. Лиза находила это странным, но не отталкивающим. За минувшие месяцы Никита настолько прочно вошел в ее жизнь, что стал близок не как друг, а именно как сродственник. Оттого и мысль о его предложении не вызывала отторжения; справедливости ради стоит отметить, что и иных чувств тоже. Сердце Лизы билось ровно, выдавая полнейшее равнодушие. Верно, от горя, сделавшего ее такой безучастной ко всему?

А может, душевное спокойствие Лизе вернул сон, что привиделся ей в минувшую ночь. Ей снилось, будто она снова жила в доме графини вместе с Николенькой. Правда, его как раз собирали в пансион, и Лиза плакала навзрыд, как плакала когда-то наяву, провожая брата на учебу. А Николенька, добрая и светлая душа, неловко вытирал слезы с ее лица и, смущаясь, уговаривал не плакать.

— Ne pleure pas. Tout ira bien, — говорил он, так знакомо певуче растягивая гласные, и повторял уже по-русски: — Не плачь, сестрица, все будет хорошо. Так надобно, понимаешь? Не плачь, все будет хорошо.

Лиза проснулась, храня где-то в глубине памяти остатки этого сна и теплых объятий брата. В голове все крутились и крутились его тихие слова на французском — увещевания отпустить, заверения, что все будет хорошо, в которые она не верила ни тогда, ни сейчас. А когда Лиза просмотрела врученные ей фельдфебельшей рисунки и письма Николеньки, горе понемногу притупилось. Но вот совесть… совесть иногда просыпалась и шептала навязчиво, как сильно виновата она перед братом, и что не стоит его прощения и доброты.

Сегодня Лиза впервые за несколько дней вышла из спальни при дневном свете и поразилась тому, как сильно оставшаяся прислуга запустила дом. Даже стол после ужина Никиты не прибрали. Вокруг тарелок с остатками еды лениво кружили мухи, налетевшие через распахнутые из-за жары окна. Беспорядок в гостиной вызвал злость, а злость всегда была отличным помощником, чтобы на время забыть обо всех тяготах и невзгодах. Домашние хлопоты сменились иными — Лиза села разбирать почту, скопившуюся за время отсутствия хозяев. После сортировки ее нужно было разослать адресатам: письма для Дулова — под Москву, где проводились маневры, для Натали — в отдельную стопку, чтобы забрать с собой в Муратово. Собственную корреспонденцию — три письма да журнал, что привез Никита, — Лиза отложила на потом, чтобы просмотреть за вечерним чаем. Вскрыть письма сейчас означало бы для Лизы тут же сесть за перо, а желания снова поднимать покровы, под которыми она прятала свое горе, пытаться подобрать вежливые слова благодарности в ответ на соболезнования не было вовсе. Одно из писем пришло от Софьи Иогановны, которая еще не знала о постигшем Лизу несчастии. Потому ее письмо Лиза откладывала и откладывала. И лишь после писем от Никиты и Натали взялась за послание курляндки.

Вечер был душным, сумерки не принесли долгожданной прохлады. Но когда Лиза читала строки, написанные рукой Софьи Иогановны, показалось на миг, что на нее дохнуло ледяным дыханием зимы. Похолодели руки и ноги, а сердце при том будто сорвалось с места и пустилось в пляс, отдаваясь неистовым биением пульса в ушах. Лиза обессилено прилегла на козетку, ощущая под щекой неровные переплетения узора на гобеленовой ткани.

«…Будьте осторожны, ma fillette, заклинаю вас. Аид вышел из своего темного царства и разыскивает Персефону. На чьей стороне будет Господь — неведомо… Я не понимаю, с какой целью Аид вдруг решился на поиски, но сомневаюсь, что им движут благие побуждения. Ярость, что горела в нем той весной, невозможно погасить даже самому лютому морозу. Ад не замерзает, а Аид — истинный владетель подземного царства. Я заклинаю вас укрыться понадежнее. Истинное благо, что он заперт в своих землях волею более царственной, чем имеет сам. Посему не пишите ко мне покамест во избежание последствий, meine Mädchen… Да пребудет с вами милосердие Господне и моя любовь к вам…»

Волна противоречивых эмоций захлестнула Лизу: невольная радость, причину которой она страшилась себе назвать, предчувствие скорых перемен, страх, что прошлое снова поднимается из пепла. Господи, неужто наказания за прежние грехи недостаточно? Неужто ей вновь грозит преследование, от которого когда-то еле удалось ускользнуть с Немецкой улицы?

Значит, Александр все еще ищет. Значит, именно он тогда пустил по ее следу розыск. Сомнений в том уже не было. И видимо, не поймав ее, люди его отыскали Софью Иогановну даже на самом краю империи.

«…Он не отпустит тебя так просто. И мне не спустит. Не такова натура. Отыщет везде и воздаст за унижение, которому подвергнется, коли уедем. Не будет жизни после… не даст! И жить не даст…» — всплыли в памяти слова кукловода. Какими же пророческими они оказались! А Лиза, ослепленная чувствами, не прислушалась к ним. Выбери она другую дорогу, кто знает, не сумел бы ее отъезд из Заозерного переменить будущность Николеньки?

Волнение заставило Лизу вскочить с козетки и лихорадочно заходить по комнате. Нет! Она не будет думать о прошлом! Не сейчас, когда еще так остра боль, когда так мучительно терзает совесть. Ей казалось, что удалось позабыть обо всем, некогда случившемся в ее жизни. Всего лишь казалось… Стоило только прочесть полузабытое обращение Софьи Иогановны к ней — «meine Mädchen», и воспоминания буквально обрушились на нее, сладкие и горькие одновременно, как дикий мед.

Нет, нельзя думать о том, что было прежде. И нельзя плакать. Не зря ее старая нянька Степанида говаривала о долгих слезах по покойным: «Мокро им на том свете от слез наших, худо, коли мокроту разводим…» И тут же, словно ветерком, донесло до уха Лизы тихий голос брата. «Ne pleure pas. Tout ira bien…» — прошелестел он кружевом штор, а после прошипел угасающим фитилем в расплавленном воске догоревшей свечи.

«Все будет хорошо. Все должно быть хорошо», — убеждала себя Лиза, подойдя к окну и устремляя взгляд в летнее небо, раскинувшееся над Москвой. Иллюзия, что все ее беды и несчастья остались далеко позади, была недолгой. Все снова вернулось на круги своя, сдернув пелену обманной жизни и явив жестокую явь.

Прочь! Прочь из Москвы! Затеряться в просторах деревенских полей и садов, забыть обо всем. Кто отыщет ее в деревне? Никто… Никакие ниточки не приведут в Муратово. Только в монастыре да у графини знали, где она может укрыться. Но и там, и там молчать будут, Лиза не сомневалась в том. Да и как выйдут в розысках на обитель или графский двор? Нет ровным счетом ничего, чтобы связывало монастырь или графиню Щербатскую с канувшей в Лету Елизаветой Вдовиной.

Но следовало соблюдать осторожность. Лиза прекрасно помнила, какой острый ум у графа Дмитриевского. Не его люди, так он сам может додуматься, что монастырь всегда служил прибежищем для беглецов. Кто знает, может, ее уже ищут по женским обителям?

Единственным местом, куда она отважилась наведаться перед отъездом, было небольшое кладбище в селе Рождественском, где покоился ее брат. До сих пор даже думать о том, что под каменной плитой лежит его тело, было горько и больно. Разум, словно защищаясь, по-прежнему отказывался признавать Николеньку мертвым, оттого казалось, что лежит здесь вовсе не он, и навещает Лиза совсем чужую могилу. Отрицание его смерти было бальзамом для истерзанного виной сердца. Лиза до сих пор думала о Николеньке, как о живом, вспоминая легкую грустинку в его глазах в минуты разлуки, когда по окончании каникул он уезжал на учебу. «Ne pleure pas. Tout ira bien…» — все крутилось и крутилось у Лизы в голове на обратном пути в Хохловский переулок.

В доме уже вовсю готовились к завтрашнему отъезду. Грузили телеги со всем хозяйским скарбом — Дуловы решили совсем оставить городскую квартиру, чтобы сократить расходы. «Все едино теперь до следующего сезона мне не воротиться в Москву», — написала Натали в письме, которое было доставлено из Муратово с небольшим обозом, снаряженным в город за остальным имуществом. Между строк без особого труда читалась тоска по городским увеселениям, но Лиза надеялась, что сумеет развеять ее своим присутствием подле подруги. Тем более, как оказалось, по соседству с Муратово располагалось имение самих Апраксиных с небольшим крепостным театром.

«Нынче оно пустует, — писала Натали. — Его сиятельство Владимир Степанович все чаще в своем имении на Брянщине, но поговаривают, что Ольгово все же открыто для посещения. Жаль, что я не знала прежде о том соседстве, когда еще здравствовал Степан Степанович. Тут были и театры, и гуляния, и охоты. В соседях у нас еще и губернский предводитель, Петр Хринсафович, всего в паре десятков верст его Обольяново. Мне говорили, что летом там бывают славные приемы. Жду вас с нетерпением, mon ange. Всей душой разделяю вашу скорбь, но хотела бы утешить вас самолично. Горе переживается легче, коли разделить его. Павлуша также тоскует по вас и шлет вам свои наилучшие пожелания. Не терзайте меня, ma chère, приезжайте поскорее. Тревоги о вас не покидают меня ни днем, ни ночью, посему пожалейте несчастную. Никита Александрович выправил для вас все бумаги. Он особливо хлопочет о вас, тревожится, так что знайте, своим промедлением вы мучаете более трех персон, думающих о вас непрестанно. Apropos, коли речь зашла о La tête bien — не могу сдержать себя и не написать, что коли все так, как я полагаю (а я буду наисчастливейшей особой, коли все так), то я готова вовсю хлопотать перед моим супругом, чтобы все сбылось. Боюсь писать прямо из суеверия, потому что это мое самое наипервейшее желание среди прочих. Je sais que c’est égoïste[341], но мне страшно подумать, что вскоре вы станете владелицей своего родового имения, а значит, будете вольны оставить нас. Однако, позволю сказать, что не одно имение не сравнится с возможностью счастия и покоя в супружестве, а La tête bien — та самая особа, что может подарить его. Ах, приезжайте же скорее, чтобы мы могли все обговорить толком!»

Далее следовали привычные для писем Натали заверения в особом расположении и горячие просьбы поскорее решиться на путешествие.

Душа Лизы наполнилась долгожданным теплом при понимании того, насколько дорога она была Натали. Пусть кому-то это письмо действительно могло показаться немного эгоистичным, но Лиза видела за словами подруги совсем иные чувства. Она вдруг поняла, что Натали права, — горе не следовало переживать в одиночку. И ей до безумия захотелось найти утешение в объятиях близкого человека.

Медлить более не стоило. Потому, отправив на подводах сундуки и коробы с книгами, посудой, гардеробом и прочим имуществом Дуловых в Муратово, Лиза озаботилась и собственным отъездом. Правда, хлопотать было не о чем — выяснилось, что Никита оставил для Прохора четкие указания. Лакею оставалось только найти нанятого человека, который и отвез бы Лизу в имение. Правда, пришлось изрядно переплатить вольному ямщику[342] за простой — покамест он ждал, сумма за провоз увеличилась едва ли не вдвое. Когда Лиза узнала об этом, ей стало неловко за то, что так долго тянула с отъездом. Да и к тому же она вполне могла обойтись почтовым экипажем, тем более Дуловы высылали из имения на одну из станций собственную подставу, чтобы ей не пришлось ждать почтовых лошадей. Но все же забота Никиты была приятна Лизе. Никто и никогда прежде не проявлял к ней такое внимание. «Без умысла какого», — с горечью добавляла мысленно Лиза. Ведь прежде все, даже заботясь о ней, искали в том свою выгоду.

Никита же был не таков. Его забота окружала Лизу будто облаком. И она знала, что так будет всегда. Согласись она принять его предложение, ей никогда более не будет грозить худое. Он все решит, уладит любые сложности. La tête bien…

В ночь перед отъездом не спалось. Что-то не давало покоя. И это чувство только усилилось, когда расторопная горничная Маша, оставленная Лизе в спутницы до Муратово, помогла ей облачиться в знакомый траурный наряд. Лиза не доставала это платье из гардероба почти год, как приехала в дом Дуловых из монастыря. Черный шелк был тщательно завернут в бумагу и убран в сундук, а вот ныне пригодился. Поневоле вспомнилось, как стояла перед зеркалом, впервые облачившись в это чернильно-черное платье. Кто бы мог подумать, что ей все же доведется носить траур — пережить потерю, да только не ту, что когда-то пророчила судьба. Верно, недаром Лиза тогда испугалась этого платья. Только сердце ее в тот раз замерло не из страха за брата, как следовало бы, а из-за Александра…

«Не думать, — решительно приказала себе Лиза, опуская вуаль шляпки. — Не думать о нем. Не вспоминать!» Ведь воспоминания тянули за собой боль и глухую вину, а еще острое сожаление о том, как глупо попалась в столь тщательно расставленные Дмитриевским силки. «Вот кто совсем ничего не потерял», — отчего-то со злостью подумалось Лизе, когда на рассвете, хрустнув рессорами, экипаж бодро тронулся с места. Звякнули бубенцы на упряжи, и почему-то пришли на ум строки, прочитанные прошлой ночью в журнале, что оставил ей Никита:

«Увы! несчастлив тот, кто любит безнадежно;

Несчастнее его, кто создан не любить…»[343]

Они все крутились и крутились в голове, пока ямская карета катилась по уличным мостовым к заставе. Как обычно бывало в канун Троицы, в Москве стояла жара. И, несмотря на ранний час, в замкнутом пространстве кареты царила невыносимая духота. Шелковое платье с длинными рукавами только усугубляло положение, так что Лиза всерьез начала опасаться обморока. Позабыв о приличиях, она стянула с головы шляпку, оставшись простоволосой, скинула кружевные митенки — все едино в карете лишь она да задремавшая Маша. Горничную даже не разбудил громкий голос офицера на заставе, сопровождаемый скрипом шлагбаума. Лиза невольно позавидовала такому глубокому сну. Ей же оставалось только смотреть в оконце на окрестные поля и леса да загонять поглубже неприятное предчувствие, которое только усилилось, когда ямщик попросил позволения ехать по Московскому шоссе.

— Дорога там получше будет, барышня, — уверял он, комкая картуз в руках. — На Дмитровском тракте почтари с лошадьми шельмуют. Рогачевский тракт от Москвы до Озерецкого торговыми подводами разбит, эдак без колеса можно остаться. Да и встрять можно на выезде — больно узка дорога, особо не разъедешься. А по Московскому мы покатим, как блин по маслу. Да и станции там хоть куда — все ж шоссе. А потом свернем, я там окрест все пути знаю. До Пешек докатим, переночуем и повернем на Рогачевский. А уж оттудова рукой подать.

Теперь, когда карета миновала Черную грязь, Лизе почему-то стало казаться, что она возвращается обратно. В Тверь, откуда когда-то бежала дилижансом. В Заозерное, что, как помнится, лежало аккурат на границе Московской и Тверской губерний. «Хорошо хоть вскорости свернем», — думала она, и дышать становилось немного свободнее. Словно то, что она ехала по этому шоссе, выдавало ее местонахождение людям Дмитриевского.

Александр все не шел из головы. Лиза, убаюканная мерным ходом кареты, задремала с мыслями о нем и с ними же проснулась. Оттого и разозлилась на себя. Поскорей бы уже свернуть на Рогачевский тракт, как обещал ямщик. Ей все казалось, что вот-вот на станцию, где остановились на закате для ночлега, приедет очередная карета, а в ней — либо Александр, либо Marionnettiste. От этих мыслей она так разнервничалась, что пришлось даже просить Машу накапать ей ландышевых капель.

В Пешках задержались долее планируемого. Ночью разразилась гроза, повалила немало деревьев и размыла пути. По словам ямщика, до тракта предстояло ехать по дороге, не укрепленной бревнами, без канав для слива дождевой воды.

— Коли шоссе подразмыло, то и дорогу-то ту того, — чесал затылок ямщик, а Лиза изо всех сил пыталась скрыть недовольство.

Ее так и тянуло уехать подальше от шоссе. Тем более путников, застигнутых ненастьем, в Пешках становилось все больше. Даже дилижанс подъехал, чтобы обождать, пока расчистят путь от поваленных грозой деревьев.

— Надобно ехать, — твердо заявила Лиза спустя день после ненастья, когда немного просохла земля.

Ямщик качал головой и пытался возразить, но она была непреклонна. Тем более Прохор вдруг поддержал ее — заверил, что в случае чего они с возницей сумеют вдвоем убрать с дороги сломанное дерево, а уж карету вытянуть из грязи и подавно.

Сначала Провидение явно благоволило им, несмотря на мрачный настрой ямщика. Небо было высокое и ясное. Снова нещадно палило солнце. Несмотря на опущенные стекла в окошках кареты, легкий ветерок не дарил прохлады, лишь слегка обдувал щеки и мокрые от пота локоны теплым воздухом. Лиза снова позавидовала Маше, глядя на ее легкое бумажное платье. Сама она буквально задыхалась в ставшем вдруг тяжелым шелке.

Однако после трех пополудни, как показывали часики, приколотые к Лизиному корсажу, небо потемнело, и в стены кареты все сильнее стал бить ветер, пытаясь забросить внутрь пригоршни пыли. А вскоре тяжелые капли дождя забарабанили по крыше кареты, с каждой минутой все громче и злее. Маша, испугавшись непогоды, закрыла глаза и громко молилась. Лиза же с удовольствием подставляла лицо нежданной прохладе и холодным струям воды. Однако стекла вскоре пришлось поднять, чтобы не замочить все внутри, снова добровольно запирая себя в духоте. Спустя некоторое время карета остановилась у темной громады постоялого двора, едва различимого сквозь пелену дождя. Но ни ямщик, ни Прохор выпускать путниц из кареты не спешили — шло время, а дверцу так никто и не распахнул.

Наконец, лакей стукнул костяшкам пальцев в оконце и, когда Лиза приоткрыла его, попытался перекричать шум дождя:

— Барышня, ситуяция тут! Есть три покоя на постой у хозяина. Два заняты. Барыня тута одна. Прямо перед нами на двор завернула. Потерялся ее кучер посередь непогоды. Насилу отыскали укрытие…

— Эта барыня… она возражает, чтобы мы разделили с ней ночлег? — прозвучало довольно резко, но Лиза даже не почувствовала укола совести. Ее сильно укачало на колдобинах дороги, а от духоты кружилась голова. Хотелось отдохнуть, и любая проволочка вызывала лишь раздражение.

— Не барыня, — покачал головой Прохор. — Возница наш. Он говорит…

Далее Лиза слушать не пожелала. Она очень устала, и ей до смерти надоело бормотание Маши под оглушительный стук ливня по крыше кареты. Потому она отмахнулась от Прохора и поспешила войти в дом, успев изрядно промокнуть за несколько шагов до крыльца.

Им отвели оставшиеся две маленькие комнаты, которые поспешил натопить хозяин постоялого двора, прогоняя сырость. Прохор и недовольный ямщик расположились в людской избе, неподалеку от дома, Маше досталась постель на сундуках у печи в проходной комнатке, а Лизу устроили в спальне.

Наутро хозяин постоялого двора, худой и высокий крестьянин с редкой бороденкой, разливая чай из самовара в проходной комнате, причитал, что давненько не видал такой непогоды перед Троицей. При этом вид у него был вполне довольный — все покои заняты жильцами, а это означало весьма неплохой заработок.

Дождь лил без передыху несколько дней. Запертая непогодой в стенах постоялого двора, Лиза маялась от безделья. Соседка ее по несчастью — барыня с дочерью и десятком человек обслуги — в общей комнате не показывалась, словно избегая знакомства с Лизой. Как сообщила Маша, успевшая уже свести знакомство с соседскими горничными, барыня прибыла по Волге из саратовского имения, на станцию приехала из Корчевы, а путь держала к родственникам под Коломну.

— Вот же ж пуганые они! — фыркала Маша, сервируя завтрак. — Сперва шугались от меня аки от чумной. Знать, барыня у них шибко строгая, коли даже своей тени боятся.

К вечеру Лизу совсем загрустила. Она вдруг вспомнила, что где-то рядом может быть имение Александра. Снова вспыхнули пышным цветом опасения и тревоги, кольнуло в груди от странной смеси неясного предчувствия и острой тоски. Минуло более года, как она оставила земли, лежащие где-то в двух-трех десятках верст, а она могла закрыть глаза и вспомнить почти каждый миг из того, что ей пришлось пережить в Заозерном. Каждый взгляд, каждый жест…

Рассердившись на себя, Лиза позвала Машу и велела принести книг из сундука, что хранился с остальным багажом в каретном сарае. Да, видно, девка поленилась и решила схитрить: книга в бархатном переплете, что она опустила на край постели и юркнула вон, была вовсе не из сундука, а из шляпной коробки со всеми Лизиными сокровищами. Именно там, среди рисунков Николеньки, наград отца и прочего, лежал роман Карамзина, взятый на память из Заозерного. Из опасения потерять коробку в пути, Лиза приказала занести ее в комнаты.

— Бедная Лиза… — прошептала девушка в темноту, то ли проговаривая название романа, то ли себя жалея.

Она отошла от окна и, взяв в руки книгу, устроилась на постели прямо в платье. Открыла первые страницы, немного помедлив, зная, что финал у истории любви не тот, что обычно бывает в сентиментальных романах. Но все же не сдержалась — стала плакать беззвучно, едва дошла до строк о потере отца…

Стукнула дверь из проходной комнаты. Маша принесла огня, чтобы развеять сумрак, сгустившийся в дождь ранее обычного. Лиза отбросила книгу подальше и спрятала лицо в подушках, чтобы горничная не увидала ее слезы.

— Барышне давеча что-то худо стало, Лизавета Лексевна, — вдруг обратилась к ней Маша, задержавшись на пороге. — Девки помощи моей просят. Говорят, не справляются обтирать ее. Барыня-то тоже хворает второй день. И за ней ходить надобно. Прикажете подсобить?

Лиза с готовностью согласилась, лишь бы Маша оставила ее в покое, только попросила прийти, как стемнеет, помочь ей приготовиться ко сну. Когда горничная ушла, девушка долго лежала в тишине, слушая, как трещат свечи, а потом снова потянулась к книге и замерла. Меж страниц выглядывал уголок бумаги — тонкой писчей бумаги. С тиснением, как нащупали пальцы. На бумагу, вероятно, когда-то попал воск, оттого и спряталась она так надежно меж страниц. Лизе пришлось даже оторвать уголок письма — так намертво удерживал воск бумагу в книге.

Почерк был незнакомый, чернила немного поблекли. Лиза сперва помедлила, раздумывая читать ли ей чужое письмо. Разум голосом Лизаветы Юрьевны настойчиво напомнил, что это mauvais ton. А потом она перевернула исписанный лист, и перед глазами все поплыло.

«Ma Elise…» — обращение будто обожгло огнем! Руки затряслись, а сердце подскочило к горлу и словно разбухло там, мешая дышать. Лиза рванула застежки легкого домашнего платья, чувствуя, что вот-вот задохнется и упадет в обморок. Нет! Не может того быть! Но взгляд уже бегал по ровным строкам, заставляя кровь все сильнее стучать в висках:

«Я не знаю, когда вы вскроете мое письмо. И даже не знаю, для чего пишу его. Все решено уже, завтра вы покидаете имение и едете в Тверь, а я пытаюсь побороть в душе непривычное мне чувство. Страх. Я до безумия боюсь, что вы не вернетесь. Потому что не могу забыть ваше лицо и ваши глаза, когда вы смотрели на меня, стоя подле Василия Андреевича. И именно ваш взгляд говорил мне лучше всяких слов, что для вас я — истинное Чудовище, что Василь прав в своих насмешках до последнего слова. Вы говорили, что не знаете человека, за которого идете. Вы просили мою исповедь. Вот она. Ведь гораздо легче признаться во всем бумаге. Легче, потому что можно до последнего тешить себя надеждой на благополучный исход такого рискованного предприятия, как признание в собственных грехах.

Я никому, даже отцу Феодору, не говорил того, что собираюсь написать вам. Тяжело признавать свои ошибки при гордыне, которой полна моя натура. Тяжело признаваться в преступлениях. Итак, я — Чудовище… тут истина, и спорить с тем без толку. Моя душа черна, как головешка. Я не привык любить, только презирать и насмехаться. Все те, кто был дорог мне, сгинули в этой черноте. Все до единого ушли из-за меня!

Своей любовью я убил Нинель, хотя меня предупреждали о том наперед. Вы, верно, знаете эту историю. Поддавшись самолюбивому желанию получить предмет своей любви и обладать им всецело, я свел ее в могилу. Я убил ее. И по своей воле отказался от последнего, что подарила мне ее любовь. Я убил его, этот дар… И не хочу даже думать об этом… Никогда!

Беспечностью к чужим судьбам и равнодушием к собственной жизни я убил своего брата Павла. Вы просили поведать вам о той истории с Парамоновыми честно и открыто, и вот я делаю это. Зря, вестимо. История не красит меня, и только добавит штрихов к моему облику дьявола, но прошлое не изменить.

Я намеренно дразнил девицу Парамонову. Я видел ее влюбленность, ее страсть, которую умело разжигал, следуя своей привычке играть. Мне было любопытно наблюдать за ней, за ее безумием, которое любовь селит в молодых умах. Я должен был остановить ее, не дать этому безумию толкнуть невинную девицу в пропасть. Но меня забавляла эта история. Достанет ли ей смелости рискнуть всем ради полунамека. Именно полунамека. Финал вы знаете — она рискнула. Я же был во всеоружии для защиты от возможных последствий — в спальне у меня, помимо денщика, находился приятель. Мы оба обещались молчать, видя ее ужас и раскаяние. Но дело было сделано. Даже у темных коридоров имеются языки и уши. Брат девицы нашел меня в офицерском кружке полка и потребовал исполнить долг чести — жениться на ней. Я отказался, упирая на то, что в комнате имелись еще персоны, и он может обратиться к ним с тем же требованием. Тягостно нынче писать, но я смеялся тогда и над ним, все казалось лишь забавой. Он пытался вызвать меня, а я ловко уводил разговор в сторону, и ему все никак не удавалось. Он был из армейских, робел среди моих гвардейцев, и я пользовался этим. Все вокруг смеялись его неловкости, косноязычию и злости. И я тоже смеялся со всеми. Как дьявол…

Я не должен писать вам всей правды, потому что правда убивает. Она убивает беззвучно. Мне ли не знать? Меня она медленно убивает на протяжении стольких лет, раздирая душу в клочья острыми когтями. Но я хочу рассказать вам все. И это должен сделать я, и никто иной. Впервые в жизни. Без прикрас, хотя, быть может, и стоило добавить белил в мой рассказ.

Но вернемся к делу. Очередная смерть. Мое вечное проклятие. Через несколько часов после славного собрания в офицерском кружке ко мне пришел брат. Он откуда-то узнал обо всем и прямо спросил, что тут истинно. И почему я не дерусь с Парамоновым, который уже пытается запустить слух, что я трус. Я был пьян тогда, мне хотелось только спать, и я даже не слушал, что говорит мне Павел. Только кивал головой, как болванчик, со всем соглашаясь и смеясь над своими неудачными шутками, а в итоге отправляя его на смерть. Ведь он тогда говорил, что ежели я не желаю защитить имя Дмитриевских, это сделает он. А я на хмельную голову думал, что он лишь бросается словами.

Павел вызвал Парамонова и был смертельно ранен, не причинив ни малейшего вреда противнику. И не мудрено. Брат мой — славный и добрый малый, в ком ученого ума имелось на троих персон, никогда не был воином. В день, когда он скончался от горячки, я вызвал Парамонова и на рассвете следующего дня отправил его к праотцам. Убил хладнокровно, без единого сожаления. Еще одна моя жертва. Еще одна смерть в копилку.

Далее. Именно я убил отца. Его сердце не выдержало — сперва смерть Павла, а после мой арест, крепость, обвинения в измене престолу и Отечеству. Затем долгий суд. Я даже не имел возможности проститься с ним, сказать, как сожалею обо всем, что случилось. Я не держал его за руку, когда он отходил, не бросил горсть земли при его погребении. Мне осталась только могила да так и не высказанные слова сожаления и любви.

Вы думаете, мой счет завершен? Увы! Моя последняя жертва — мой самый лучший друг. Я убил Мишеля, моего славного Мишеля, из-за мимолетного интереса к кружку Пестеля[344]. Хотелось добавить остроты в собственную жизнь, казавшуюся такой пресной. Перевод из гвардии в армию из-за очередной дуэли, ссылка в Малороссию казались мне тогда крахом всего. И все это случилось в годовщину смерти Нинель. Я решил посвятить свою жизнь чему-то иному, более высокому, сделать что-то, чему она была бы рада. Изменить мир к лучшему. Délire alcoolique[345], иначе и не сказать. Я тогда пил безбожно. А когда, наконец, протрезвел, понял, что все это утопия. Но очень опасная утопия — особенно, когда пошли толки о сношениях с поляками и передаче тем земель империи после переворота, а еще о цареубийстве. Я сделал вид, что ничего не ведаю. То была ошибка. На поводу у гордыни пошел. Донести? Мне? Дмитриевскому? А еще ошибка, что проклятое письмо к князю Трубецкому[346] прихватил, когда в 1824 году хлопотами отца меня из Киева вернули в гвардию. Ошибка, что взял Мишеля на ту встречу. Нас запомнили. Кто-то донес при дознании, и мы оба попали в крепость. Он не имел титула и длинной родословной, а также влиятельных родственников, готовых хлопотать перед государем. Оттого его не сослали в имение родовое, как меня, а разжаловали в солдаты. Из блестящего офицера гвардии — в солдаты пехоты. Мишель обладал горячим нравом. Прежде, чем я успел выхлопотать ему смягчение наказания, он погиб. Самодур-офицер подверг его унизительному солдатскому наказанию палками, от которого он так и не оправился. Гордость Мишеля не снесла подобного.

Я мог бы сетовать на судьбу, но знаю, что только моя вина во всем случившемся. Шутки и намеки Василия Андреевича злили меня потому, что он во всем был прав. Я — Чудовище, в имение которого волею случая попала Красавица. Во французской сказке она принесла Чудовищу спасение — своей любовью, своим пониманием, своей нежностью и заботой. Что принесете в мой чертог вы, ma Elise? Станете ли моим спасением, как я того бы желал? Наполните ли светом мою душу, прогоняя из нее тьму ада, который я сам себе создал? Видите, как велики мои грехи. Испугает ли вас их тяжесть? Примете ли вы мою исповедь и простите мне все то, что творил я до сей поры?

Как и прежде, я рискую. Что, ежели вы решите, что мне не достанет сил стать иным? Что, ежели я только все погублю? Не оставьте меня, Elise. Прошу, только не оставьте меня! Я готов отринуть все ради вас. Я сделаю все ради вас. Только будьте моей. Будьте моей всецело — душой и помыслами. Сделайте меня лучше, помогите развеять тяготеющее надо мной проклятие — мою дьявольскую сущность. Ибо я желаю стать иным подле вас. Только ради вас. Позвольте мне только быть подле вас.

В вас чистое сердце, я увидел его, угадал своим чутьем la Bête. В вас есть свет, которого хочется коснуться. Не бойтесь, вашу чистую душу ни на йоту не запятнал грех стяжательства и чинопочитания, что привел вас в Заозерное. Думайте о нашем браке, как о благе для меня, истинного Чудовища. Это я должен мучиться сомнением, довольно ли даю в обмен на право быть с вами, ma Elise.

Наверное, я должен был отдать это послание вам в руки. Но я не могу. И не хочу. Помните, я твердил вам, что мы сами творим судьбу? А вот нынче я вверяюсь полностью в руки Фортуны. Надеюсь все же всей душой, что вы отыщете письмо только после того, как станете моей и примете мое имя. Когда все пути будут отрезаны для вас. Теперь я понимаю натуру la Bête, когда он пытался любыми средствами привязать к себе la Belle, чтобы она не сбежала, узнав о его грехах и его проклятии. Но ежели вы разыщете мое письмо будучи в отъезде, когда откроете книгу, заскучав между свадебными хлопотами, помните о том, что la Bête едва не погиб, когда la Belle не вернулась в его замок. Так и я погибну без вас. Пусть не любовь, пусть жалость вернет вас ко мне.

Любой человек, смело отдающий душу и сердце в чужие руки, жалок и глуп. Ранее я бы первый посмеялся над таковым. Но не теперь. Впервые в жизни я не страшусь открывать свою душу, не страшусь говорить от всего сердца. И ежели это станет ключом, что откроет мне ваше сердце, пусть будет так… Берите меня, владейте мной безраздельно. Я отдаюсь в ваши руки без раздумий и сомнений, со всем моим прошлым, со всеми грехами. Со всем моим состоянием, которого жаждет ваша maman. Со всей моей любовью к вам, ma Elise. Ибо я люблю вас.

Я безмерно люблю вас, ma Elise…»

При последних строках сердце ухнуло куда-то вниз, а тело так ослабело, что Лиза безвольно упала на постель и уставилась невидящим взглядом в потолок. Разум лихорадочно работал, вытаскивая из глубин памяти все пережитое, предъявляя доводы как за достоверность прочитанных строк, так и против. А несмелое сердце встрепенулось и впервые открыто вступило в бой, намеренно не замечая все, что противоречило его надеждам.

Все-таки не следовало вскрывать письмо Александра. Как не открыла Лиза конверт с посланием от того, другого, что передала ей среди прочих бумаг фельдфебельша. Ей должно было раз и навсегда закрыть дверь в прошлое, потому что именно оно, восстав волной, может смести ее настоящее: с таким трудом восстановленное имя, возможность быть настоящей Лизой Мельниковой, жить прежней жизнью без масок и лжи, без сомнений.

Что это? Очередной ход в проклятой игре, которую некогда затеяли эти двое мужчин, вырывая друг у друга нити, чтобы управлять ею, как марионеткой? Или это… это правда? Каждое слово… каждое из числа многих… Но ежели так, ежели это правда… Что ей делать? Верно, тем же вопросом терзалась Пандора[347], поднявшая крышку ларца. Что ей теперь делать? Оставить все как есть? Или… или попробовать осторожно разузнать, что творилось за минувшее время в Заозерном? Недаром же судьба привела ее в эти места.

Лиза уже было бросилась к двери, чтобы позвать хозяина двора да разузнать, чьи земли рядом, когда внутренний голос вдруг шепнул ей: «Belle Voix de Moscou. Где она нынче? Не в Заозерном ли? И вспомни, где она была, пока ты там жила. Может статься, и письмо к тебе он писал прямо там, в maison verte?»

Воспоминание о любовнице Александра словно окатило ледяной водой, остужая кровь и замораживая первый порыв. «Ничему жизнь не учит», — горько усмехнулась Лиза, аккуратно складывая листок по прежним линиям и пряча обратно в книгу.

«Не следует горячку пороть, — размышляла она ночью под шелест дождя. — По приезде в Муратово нужно рассказать обо всем Натали, обсудить с ней. А после толком все обдумать. Даже если каждое слово — правда, письмо писано до побега. А такое не прощается… не прощается… И потом, прошел год. Эта актриса сызнова там, в maison verte… ах, как щемит в груди! Ненавижу за это! Не думать… не думать! Лучше подумать о том, что уже есть… позабыть, как страшный сон — Marionnettiste, Заозерное, maison verte, Александра… Думать о настоящем. Думать о настоящем… Ах, ежели бы правда то была… в каждом слове. Ежели б правда!»

Когда следующим днем Лиза открыла глаза, она так и лежала на постели в дневном платье. И то было даже к лучшему, потому что над ней склонился Прохор и энергично тряс ее за плечо. Она не успела отпрянуть от лакея, возмутившись его поведению, как тот приложил палец к губам в знак молчания. Растерянно глядя на него, Лиза невольно подчинилась.

— Лизавета Алексеевна, надобно выезжать, — прошептал Прохор.

Потом также знаком показал, чтобы Лиза слезала с постели, что она и сделала. Правда, едва не упала, запутавшись в юбках. Где же Маша? Отчего не пришла прибрать ее перед сном? C’est vraiment dommage![348] И что вообще происходит?

— Вам надобно тотчас же ехать, не мешкая. — Прохор поднял с пола небрежно брошенные вчера туфли и подал хозяйке. — Я сговорился с одним проезжим крестьянином. Он из местных. У него бричка. Не бог весть что, но сгодится. Он довезет вас до ближнего имения, а там уж напишите к барыне нашей аль к Никите Александровичу. Чай, не оставят вас без помощи-то?

— О чем ты говоришь? С кем ехать? Куда? А что с ямщиком нашим? Где Маша? — забросала Лиза лакея вопросами.

Тот только поморщился в ответ, но после небольшой паузы все же заговорил:

— Барыня та, приезжая, хворь с собой привезла. Ночью скончались трое из ее людей, а под утро и она преставилась, упокой Господи. — Прохор размашисто перекрестился. — Яков, ямщик наш, из инвалидов. Он заразу-то сразу распознал — за армией она ходит, косит всех подряд. Нет от нее спасения, коли не сбежать вовремя. Хозяин за дохтуром в уезд послал, а Яков сразу же смекнул, что к чему, да мне сказывал. Уезжать вам надобно и срочно, подальше от хвори этой.

— Так поехали! — Предупреждение Лизаветы Юрьевны мелькнуло в голове, и страх перед холерой захлестнул тут же, мешая мыслить разумно. — Запрягайте! Едем тотчас же! Пусть Маша…

— Маше худо, — прервал ее Прохор. — Не надо было ей за барышней той ходить. От нее хворь приняла. Яков же с лакеями барыни в людской был. Говорит, тоже мог подхватить, чует лиходейку в теле. Хочет дохтура дождаться, мож, михстуру какую даст. А вы… вы ни с кем ведь не говорили. Уезжайте, покамест дохтур не прибыл. Яков говорит, дохтур приедет — никого не выпустят, может статься. Так было, в южных землях, Яков точно знает, ему сказывали. Пойдемте, покамест крестьянин тот не сообразил, что дело нечисто.

Прохор еле дождался, пока Лиза набросила летнее пальто и разыскала шляпку, потом твердо обхватил пальцами ее локоть и распахнул дверь в проходную комнату. В нос тут же ударило таким смрадом, что Лиза еле сдержала возглас. У лежащей на полу возле сундуков Маши, верно, была желудочная. Бедняжке ночью стало совсем худо. Как Лиза могла ничего не услышать?

— Я останусь… нужна ведь помощь, — в ужасе пролепетала она, раздумывая, чем можно помочь.

— А ежели холера? — прошептал отрывисто Прохор, явно недовольный задержкой, и только по этому свистящему шепоту и сбивчивому дыханию лакея Лиза разгадала, что за деланным спокойствием его скрывается животный страх. — Мне Никита Александрович тогда голову открутит… засечет… не спустит… Я крест ему целовал… обещался!

Говоря это, он все тащил и тащил Лизу за собой — в общую комнату, а после свернул к задней двери, ведущей на малый двор. Там они быстро миновали каретный сарай и конюшни, откуда доносилось обеспокоенное ржание. «Лошади и собаки чуют смерть», — отчего-то вспомнилось Лизе, и она еще сильнее сжала черный бархатный ридикюль. Как, должно быть, странно смотрится ее нынешний наряд: светлое домашнее платье под летним пальто и черная траурная шляпка, завязанная впопыхах кривым бантом! Немудрено, что крестьянин окинул Лизу таким подозрительным взглядом, когда Прохор подсаживал ее в бричку с потертым кожаным верхом.

— Едем со мной! — девушка на мгновение удержала руку лакея. Ей было страшно. Страшно и за себя, и за него, ведь он оставался здесь, посреди неведомой болезни. Думать о том, что это холера, не хотелось вовсе.

— Не могу я, барышня, Лизавета Алексеевна! Не могу уехать… В бричке и места нет, сами видите. Да и за багажом надобно приглядеть. И Маша наша тут… — говорил Прохор, устраивая ее на сиденье подле крестьянина. А после прибавил уже громче: — Вот Матвей Ильич обещался вас доставить в имение барыни евойной в целости и сохранности. Рупь уж дайте ему по приезде. Повезло нам, что Матвей Ильич гостевал у своих сродственников тут недалече. Ну, с Богом, Лизавета Алексеевна!

— Береги себя, Прохор! — только и смогла вымолвить Лиза на прощание.

Тот сняв шапку как-то потерянно поклонился, вся его деловитость при отъезде барышни слетела вмиг. Обернувшись, Лиза сразу же пожалела, что не осталась подле него и Маши. Негоже дворню бросать на произвол судьбы, не тому ее учил отец. Но было уже поздно — крестьянин стегнул пару лошадей, и те затрусили по дороге, с легкостью катя бричку прочь от постоялого двора.

Матвей Ильич явно торопился в родную деревню, изо всех сил погоняя лошадей там, где уже позволяла просохшая после дождя дорога. Лиза сначала попыталась разговорить его, аккуратно выспросить, чьих господ он будет, и что за местность рядом. Но крестьянин на вопросы отвечал односложно. Мол, барский он, над ним бурмистр и барыня, хозяйка, значит. Места тут чужие, до земель барыни около семи верст будет. А вот про Муратово не слыхал, видать, подалече будет. Больше он не разговаривал, явно чувствуя себя неуютно по соседству с барышней из благородных. Потому и Лиза вскорости замолчала. Стала в уме составлять разговор с неизвестной ей барыней, надеясь, что та примет ее благосклонно и не удивится ее нежданному визиту и странному наряду. Потом вспомнила о письме Александра, пожалев, что оставила его на постоялом дворе, как и остальные свои заветные вещицы. Бог даст, все обойдется. Прохор и Маша вернутся в Муратово, а Лиза будет впоследствии вспоминать нынешнюю историю, как очередное удивительное происшествие в своей жизни.

Она ехала и разглядывала окрестности, проплывающие по обе стороны дороги, пыталась прикинуть, далеко ли отсюда земли Александра. Интересно, что было бы, если бы она вдруг приехала за помощью именно в его имение. Как бы он встретил ее? Зачем разыскивает ныне? Зол ли на нее до сих пор из-за своего признания? И что если все-таки попробовать… рискнуть и приехать в Заозерное?

С каждым часом пути становилось все жарче. Вдали над полями лениво струилось знойное марево. Изрядно пропотев под летним пальто, Лиза только удивлялась, как это ее попутчику не жарко в кожаном жилете поверх суконного кафтана. Она бы с радостью хотя бы развязала ленты и стянула с головы шляпку, но не смела. Немыслимо приехать совершенно растрепанной в незнакомое имение. Очень хотелось пить. Нестерпимо. А еще закружилась голова, вестимо, от голода…

— Далеко ли до имения барыни твоей? Семь верст давно ведь миновали, — не сдержалась Лиза. С каждой минутой ей становилось только хуже. Желудок скрутило спазмами, и немудрено, ведь в последний раз она ела накануне перед сумерками, а нынче время уже шло к закату.

— Чуток осталось, барышня, — отозвался крестьянин. — Вон там вдали гряда лесная. Как за нее перевалим, так и Вешнее сразу ж углядим.

Название поместья эхом отозвалось в Лизиной голове, словно она бывала там прежде. Еще раз прокрутив в голове слово «Вешнее», Лиза прислушалась к своей памяти, но ответом была лишь тишина. А жара и жажда не способствовали дальнейшим размышлениям на сей счет.

Крестьянин тоже то и дело вытирал пот со лба. Он как раз опустошил до дна жестяную флягу и даже крякнул с досады:

— Завернем к роднику, милостивая барышня? Мочи нет — так пить охота…

Лиза с готовностью заверила его, что будет только рада сделать небольшой крюк в сторону небольшой березовой рощи по центру бескрайнего луга. На колдобинах проселочной дороги Лизу совсем укачало. Потому она с большим удовольствием сошла с помощью крестьянина на твердую землю и, немного отдышавшись, чтобы унять дурноту, спустилась к роднику. Ледяная вода неприятно сводила зубы, но Лизе было сейчас все одно — лишь бы полегчало. Она бы с удовольствием расстегнула пуговицы платья, провела мокрой тряпицей по разгоряченной коже или приложила бы ее ко лбу, чтобы унять головокружение. Несмотря на тень от деревьев, прохлады не ощущалось, легче не становилось, и Лиза начинала тревожиться, что дурнота только усиливается с каждым мгновением. Что, если и она подхватила неведомую хворь? Украдкой взглянула на крестьянина, но тот сосредоточенно наполнял флягу водой и что-то монотонно бубнил себе под нос, отчего на Лизу навалилась дрема. Захотелось сомкнуть веки и лечь прямо у корней этих берез, а не ехать дальше в тряской бричке.

— …завязать ленты на дереве. Дурни… бегают в соседнее имение, за что и получают плетей, коли словят, — проворчал крестьянин и посмотрел на нее внимательно, словно ожидая ответа.

И Лиза только сейчас поняла, что успела устало прислониться к стволу березы, вцепившись в тот, словно утопающий в спасительное бревно. И что почему-то совсем не слышала рассказа крестьянина, не видела, как тот наполнил флягу и отошел от родника.

— Что? — переспросила она, облизнув пересохшие губы.

— Места, говорю, у нас особые, барышня. И родник этот с целительной силой, и дерево особое, двойное. Дуб и береза, аки любовники, сплетенные корнями и стволами. Диво дивное. И девки, и парни бегают сюда тайком, чтобы…

— … ленты завязать, — договорила за него Лиза.

И тут же вспомнила, где и когда слышала об этом дереве, снова будто наяву ощутила шершавость коры под ладонью и услышала голос из прошлого:

«Symbole de la amour[349]. По крайней мере, деревенские верят в это. Видите лоскуты и ленты? Считают, коли повяжешь их, затянув потуже, любовь будет счастливой. И продлится вечно…»

Ей никоим образом нельзя ехать в Вешнее! Вот бы было диво, явиться на двор к Зубовым в крестьянской бричке! Лиза даже представить себе не могла, как бы повела себя Варвара Алексеевна при том… Вешнее. Соседнее имение с Заозерным — владениями Александра. Она так много думала о нем и о прошлом в последние часы, что кто-то свыше будто услышал ее невысказанное желание. Но она не может… Не может!

— Далеко ли до ближайшего имения? Не твоей барыни, — уточнила Лиза, стараясь говорить как можно решительней. И сама удивилась звуку своего голоса — настолько он прозвучал слабо и тихо. — Отвези меня в Рогачев, коли нет никого из бар поблизости.

— Рогачево, милостивая барышня, — поправил ее крестьянин. — Только оно в верстах…

Лиза не дослушала его. Желудок вновь болезненно скрутило, и, сгорая со стыда, она упала на колени, когда к горлу подступило его содержимое. Слава богу, крестьянин молчал и не подошел ближе, пока ее выворачивало сначала полупрозрачной водой, а потом горькой желчью.

— Барышне бы дохтура, — произнес он несмело, подавая ей мокрую холстину вытереть лицо. — Барышня не доедет так до Рогачево… дозвольте, милостивая…

Лиза оттолкнула его руку и отбросила холстину в траву. Мысли метались в голове, словно перепуганные птицы, но главенствовала среди них только одна: «Доктор Клинского уезда — Журовский, и он не может не вернуть ее обратно… к нему… к Marionnettiste!»

— Мне нужно… в… Рогачево…

А потом мелькнула мысль: «Почему в Рогачево? Я ведь еду в Муратово… Или я еду в Заозерное?» Желудок скрутило в очередном остром спазме, и осталось лишь одно желание — оказаться в полном одиночестве.

Лиза метнулась куда-то в сторону, между белеющих стволов, где ей снова пришлось уцепиться за березку, чтобы не упасть. А потом вздрогнула от тихого шума над головой: зашелестели крыльями, закаркали в полный голос потревоженные вороны, сидевшие на деревьях в тени у родника. Отчего-то показалось, что они летят прямо к ней, терзать клювами, как в том страшном сне, и Лиза рванулась из последних сил, сама не понимая, куда бежит. Перед глазами только и мелькали стволы берез, пару раз больно хлестнуло по лицу ветвями, но Лизу, слышащую только оглушительное карканье ворон, это не отрезвило. Наоборот, ей показалось, что птицы кружат так низко, что вот-вот выклюют ей глаза.

Яркий свет ослепил Лизу, когда она выбежала из березовой рощицы и шагнула прямо в плотные ряды зеленеющих колосьев. Свет был настолько ярок, что пришлось зажмурить веки, а когда она распахнула глаза, то увидела свой давний кошмар наяву.

Кругом было белым-белом от снега, куда ни кинь взгляд!

Откуда снег? Почему снег? Сейчас же лето… лето! Определенно, лето.

Она даже могла назвать дату… Могла бы. Если бы только не было так жарко. Если бы не давил так на горло высокий, наглухо застегнутый ворот платья, у которого Лиза уже оторвала пару пуговиц. Если бы не путались мысли от жара, так крепко обнимающего ее сейчас, что даже тяжко было вздохнуть.

Как и шаг… Так тяжело сделать шаг по этому рыхлому снегу. Она проваливалась по колено. Падала и снова вставала. И опять падала. Тяжелые от влаги юбки облепили ноги, руки при каждом падении тут же обжигало холодом. Лиза собирала остатки сил, чтобы подняться на ноги и снова сделать шаг, стараясь не думать о том, как слабеет с каждым движением.

Откуда снег? Почему?.. Почему снег? Почему так холодно, несмотря на жар?

Эти мысли только питали страх, плещущийся в ней на грани истерики. Слезы подкатывали к горлу тугим комком, мешая дышать, и она чувствовала, что умирает от удушья.

Она умрет. Господи, она умрет в этом белом поле, которому не видно конца из-за кружащей в дикой пляске метели!

Но паника прошла так же скоро, как и подступила. Вдруг стало все едино. Захотелось упасть в снег, вжавшись щекой в холодную перину, и закрыть глаза. Провалиться в сон, откуда ей уже не будет возврата. Никогда… И не будет больше ни печали, ни боли. Ничего не будет.

Ее заметет снегом. Укроет метель до самой весны от глаз чужих. И только когда придет весна, и крестьяне выйдут в поле на первые работы, должно быть, найдут ее останки. Если прежде птицы не склюют ее до последнего кусочка. Вороны, чей приближающийся крик Лиза так отчетливо слышала сейчас сквозь метель, что ворожила вокруг нее.

— Кррааа! Кррааа!

Все ближе и ближе. А сил все меньше и меньше… Надо было держаться подальше от деревьев. Не идти к тому месту в поисках давно уже безнадежно утраченного. Только вороны ждали ее там, сидя на ветвях, покрытых толстым слоем снега, который все наметала и наметала метель.

И ни за что ей не убежать теперь, не спрятаться в этом снегу от их острых клювов. Они будут тянуть ткань ее шляпки, болтающейся на лентах за спиной, рвать платье, больно бить клювами по плечам, голове и ладоням, пока она будет тщетно укрываться от их атаки. Совсем как в том сне. В кошмаре, что мучил ее прежде, и, как оказалось, предвещающем ее гибель.

— Кррааа! Крраааа!

Когда-то ее уже спасли от ворон сильные руки. Лиза помнила об этом так отчетливо, словно то было вчера. И она хотела, чтобы так же случилось снова. Чтобы он спас ее от этих ворон. От жара, мучающего тело. От удушья, что стягивало горло все туже. От боли, терзающей душу.

Искупления… Она хотела искупления. Томилась желанием получить прощение. Так она говорила себе. Но только теперь Лиза поняла, что все это отговорки. Она хотела к нему! Одна-единственная минута рядом с ним. И все. И будь, что будет.

Она хотела к нему. И даже умереть рядом с ним было не так страшно. Страшнее было умереть, не увидев его вовсе…

Глава 40

Лето 1830 года,

Заозерное

По площадке разлетелся сухой звук выстрела. Спустя пару мгновений у краешка дула появилось облачко порохового дыма, помешавшее сразу разглядеть, поражена ли цель. Но, конечно, с кремневым замком не сравнить, хотя с непривычки промахнулся он знатно.

Александр в который раз осмотрел пистолет из пары, доставленной вчера из Москвы вместе с новым охотничьим ружьем. Любовно погладил гравировку на дуле — знак оружейного мастера. Хоть какой-то толк вышел от той поездки!

Впервые за долгие дни, когда дождь лил стеной, наконец-то выглянуло солнце, но парило так, что выезжать на верховую прогулку не было никакого желания. Соседи, составлявшие Дмитриевскому компанию на гоне, затаились от затяжной непогоды в своих имениях. Одному было скучно. Потому и решил опробовать новое оружие. Он заказал его в Москве около месяца назад, но поначалу даже не хотел касаться присланных коробок. Ведь при одном взгляде на них просыпалось глухое раздражение и злость на самого себя за тот визит в Москву, в его положении и вовсе лишний…

При воспоминании о поездке в первопрестольную настроение Александра, и без того худое, испортилось окончательно. Потому и посланца с запиской от доктора, сменившего господина Журовского, принял он крайне нелюбезно. Крестьянину в летах, смущенно мявшему в руках войлочную шапку, пришлось покорно дожидаться в сторонке, пока граф не отстрелял изрядно капсюлей[350], наслаждаясь тем, как ложатся в руку и пистолет, и ружье. Только когда заныли мышцы от усталости, Александр протянул ружье одному из лакеев, подставил плечи под шелковый шлафрок, тут же наброшенный на него другим лакеем, и изволил обратить внимание на посланца.

— Что там у немца твоего? — грубо спросил он, отпуская слуг взмахом руки.

— Люди горячатся шибко, ваше сиятельство, — торопливо произнес крестьянин, потому вышло у него что-то вроде: «лди горчатся шбко, ваш сиятство».

Дмитриевскому пришлось обернуться и пожать лениво плечами, показывая, что он ничего не понял из этой скороговорки. Тогда вперед выступил его собственный бурмистр.

— Он говорит, ваше сиятельство, что у соседей наших люди сходку устроили-с. На двор, говорит, одному из них чумную привезли. Кому ж зараза по нраву?

— Зараза? — невольно насторожился Александр. По слухам, которые в последнее время буквально заполонили округу, зараза грозила существенными неприятностями. Он не стал расспрашивать дальше, а молча протянул ладонь, в которую бурмистр тут же вложил записку от доктора.

На ломанном русском господин Вогель кратко описывал ситуацию. Он собирался в уезд, когда его попросили прибыть на один из крестьянских дворов к больной особе. Особа оказалась на вид вовсе не крестьянского сословия и, судя по всем признакам, серьезно больна. За время осмотра у избы собрались крестьяне, встревоженные толком, пущенным по деревне, что на двор привезли чумную. Потому, опасаясь волнений, доктор просил оказать ему содействие в защите несчастной, а также его собственной персоны.

— Деревня не моя, — равнодушно произнес Александр, с трудом продираясь сквозь строки из исковерканных русских слов. — Пусть обратится к Варваре Алексеевне Зубовой. Ее заботы, не мои.

— Барыня-с изволили уехать на гостеванье к знакомым в соседний уезд, — осторожно ответил на то бурмистр, по наитию угадывая растущее раздражение хозяина.

— Merde! — выругался Александр, не желая разбираться в волнениях на чужой земле, пусть и соседской. Он знал, что Зубова будет только благодарна за помощь, несмотря на прохладцу, с недавних пор установившуюся меж ними. Вмешательство его могло бы несколько сгладить их разлад. Но влезать во все это…

— Пошли в уезд к исправнику, а сам возьми пару мужиков и езжай припугнуть, — распорядился Александр.

Приказы он отдавал на ходу, торопясь укрыться в прохладе дома, крестьяне семенили вслед его резким шагам, опасаясь обгонять. Лакеи, держась поодаль, осторожно несли в руках дорогое оружие.

— Но сначала к отцу Феодору загляни. Пусть тоже с тобой едет. Вдруг с его присутствием на людей снизойдет мир и благодать.

Последнее было сказано с таким сарказмом, что бурмистр и докторов посланец не могли не почувствовать насмешки и размашисто перекрестились в испуге перед богохульством, словно отгоняя бесов, которые, по слухам, завладели душой барина. Лакеи же, привыкшие к поведению хозяина, даже шага не замедлили, следуя за Александром. Они обошли замешкавшихся крестьян со слегка высокомерным видом и даже головы не повернули в их сторону. Как и те, что услужливо распахнули перед барином двери и с поклоном пропустили его в переднюю. Двери затворились. Короткая аудиенция была окончена.

Дмитриевский помедлил в просторном холле, размышляя, чем бы ему заняться теперь, а заодно наслаждаясь прохладой после духоты за стенами дома.

— Пульхерия Александровна?.. — вопросительно бросил он лакею, замершему подле в ожидании распоряжений.

Тот услужливо поклонился:

— В саду-с, ваше сиятельство. Изволили в павильоне-с устроиться. К обеду передали-с не ждать.

«Тетушка сдает», — со щемящей тоской подумалось вдруг Александру.

И действительно, в последние месяцы подагра вконец измучила старушку. Самостоятельно она почти не передвигалась, только с помощью лакеев. И частенько бывала под хмелем. Следовало признать правоту покойного доктора Журовского — Пульхерия Александровна начинала каждый свой день вишневой настойкой и заканчивала чаем с коньяком. Причем, если раньше она была бодра и жизнерадостна, то в последнее время либо спала, либо лежала на оттоманке и смотрела в окно. Дмитриевский подозревал, что причинами ее нынешнего состояния послужили отказ Василя навестить Заозерное на Рождество и решение уехать за границу «m'amuser»[351], как оправдывался кузен в одном из писем. Можно подумать, тут он скучал!

Именно потому Александр запретил оплачивать его счета, а заодно и похлопотал через знакомых, чтобы кузен задержался в Одессе, ожидая бумаги на выезд. Амели сперва пыталась по старой дружбе вступиться за Василя — просила за него почти в каждом письме, но после Светлой недели писать перестала вовсе. И тогда Александр, как никогда, ощутил свое одиночество.

Вот так вдруг… в дни, когда все соседи ездили друг к другу с визитами и христосованьем, он наконец-то получил долгожданную свободу от пустых светских разговоров, сопровождаемых фальшивыми улыбками. И настолько отгородился от всех и вся, что даже тетушка, разгневанная его поведением, не пыталась перебраться через эту стену. Словно незнакомцы, жили они под одной крышей, изредка встречаясь в столовой за обедом или ужином, которые проходили в большинстве своем в полном молчании.

Дмитриевский ждал, что кузен примчится в Заозерное в начале лета или хотя бы напишет письмо, когда поймет, что рука дающего оскудела. Но нет. Уж миновала Троица с ее гуляниями под березами поутру, а от Василя не было ни слуху, ни духу. Будто сгинул в Одессе. Александру-то было все едино, а вот тетушка… Бедная Пульхерия Александровна от переживаний за младшего племянника так и таяла на глазах.

И это все из-за нее — Иезавели, которую послал сам дьявол в виде незнакомого ему недруга. «Недаром даже имя ее некое сходство с библейским имеет», — думал порой Александр, когда раз за разом прокручивал в голове воспоминания, старательно распаляя свою злость. Ведь злиться и обвинять в своих несчастиях других было намного проще, чем признать, что ничьей вины, кроме собственной, в его одиночестве и отчуждении нет.

Именно так и заявил ему Борис, когда они виделись в последний раз.

— Легко винить других в собственных несчастьях, когда ты сам творишь свою судьбу, — устало произнес он, потирая воспаленные от бессонных ночей глаза.

Слова Головнина тогда эхом памяти отозвались в голове Александра, ведь он вспомнил, как сам твердил почти то же самое своей обманщице-невесте во время разговора о Боге и вере. И в который раз разозлился на нее, а заодно на самого себя, за то, что многие и многие детали воскрешали прошлое. Хоть затворись в пустой комнате от всего мира!

Александр уничтожил все, что могло напоминать о ней. Даже имя в последнее время старался не произносить мысленно. Злость, едва позабытая после Рождества, вспыхнула с утроенной силой после Пасхи, когда он понял, что проиграл в очередной раз! Раздутое некогда тетушкой пламя прогорело дотла, обернувшись пеплом. Александр был настолько уверен, что получит желаемое без усилий и в любую минуту, что разочарование до самого нутра отравило его кровь, пропитав горечью и злобой до кончиков пальцев.

Он не оставит этого дела! Так решил Александр, когда весной возвращался в Заозерное из Москвы, пряча лицо в меховом воротнике от промозглого воздуха. Рано или поздно этот дьявол, раскинувший для него сети, совершит ошибку и раскроет себя. И тогда Александр убьет его. За боль, что ему довелось пережить. За разочарование. За обман. За то, как остро чувствовал себя одураченным. Особенно теперь, когда во второй раз пережил то же самое. О господи, каков же он идиот!

Дмитриевский всегда полагал, что жизнь, несмотря на все ее удары и подножки, позволяет держать ему козыри на руках. И дело тут было не только в его высоком положении и титуле. Фортуна благоволила ему во всех переделках. Но только ему лично, словно показывая, что и удача может быть злой, лаская одной рукой, а другой карая за промахи.

И вплоть до Рождества Александр был уверен, что козыри при нем. Вернее, один — очаровательный козырь с белокурой головкой, из которого он без особого труда сумел вытащить все об его Иезавели. Да, он прекрасно понимал, что юная Лиди воспримет тот вальс совсем не так, как должно. Он знал. И знал, что она не откажет ему, несмотря на возражения своего Кербера, старой Зубовой, видевшей его насквозь.

Варвара Алексеевна была под стать ему — коли держала власть в руках, так пользовала ее для собственного удовлетворения. Она тут же поняла, зачем Александр явился на рождественский бал, даже не соизволив ответить на приглашение хозяев, и с какой целью он так настойчиво искал общества ее наивной внучки. Верно, Лиди открыла ей разговор, что имела с Александром в Заозерном на прошлую Пасху, когда она, безрассудно презрев правила приличия, так настойчиво пыталась открыть ему глаза на личность невесты. Александр тогда отказался выслушать Лиди, отмахнувшись от нее, как отмахиваются от надоедливой мухи. Нынче же она была ему нужна…

«Ранее Дмитриевского преследовали женщины, теперь же он вынужден сделаться охотником… Подумать только!» — именно эта сплетня, обрастая сомнительными деталями, полетела после того бала из имения в имение. И не Александр был тому виной. Именно мадам Зубова, решившая надежно хранить необходимые ему сведения, вынудила его к действиям. Если бы она тогда сама рассказала, что знала, или позволила Лиди переговорить с ним, ничего бы не было. Никаких пересудов. Никаких обид. Никаких обманутых иллюзий.

Но она не позволила. А Александр так страстно желал найти свою Иезавель…

Да, быть может, ему следовало смягчить напор, понимая последствия своего поведения. Зная, как местное общество может истолковать все его настойчивые попытки встретиться с Лиди наедине. Но мадам Зубова решила сделать все, чтобы оставить его с носом. Не притворись она, что не знает, о чем Александр спрашивает на бале, не откажи она ему трижды письменно, не избегай разговора с ним, с явным злорадством наслаждаясь своим положением, ему бы и в голову не пришло действовать через Лиди.

Странным образом старуха не учла одного: Александр был умелым охотником, и это касалось не только зверя, азарт достижения цели всегда горячил ему кровь. Казалось бы, Варвара Алексеевна предусмотрела все, чтобы оградить внучку от преследователя. И даже пригрозила увезти ее в Москву, понимая, что Дмитриевский не посмеет ехать вслед. Но Александр знал, что то лишь пустые угрозы — Зубовы не владели имуществом ни в Москве, ни в Петербурге. Единственное, что могла предложить Лиди будущему супругу — доходное имение в местных землях да прелестную наружность. Правда, желающих претендовать на ее руку после рождественского бала заметно поубавилось — все понимали тщетность соперничества с графом Дмитриевским, несмотря на явное нерасположение к тому Варвары Алексеевны.

И это Зубова тоже нынче ставила в вину своенравному соседу.

— Вы сущий дьявол! Теперь-то я понимаю, отчего ваша невеста предпочла злословие браку с вами, — приехав с визитом в Пасхальное воскресенье, бросала она в лицо Александру слова, пропитанные ядом злости и разочарования.

Дмитриевский принял ее лишь из вежливости. Он торопился как можно скорее выехать в путь, и незваная гостья его только задерживала.

— Я не понимаю сути ваших претензий, мадам, — сухо проговорил он тогда, нетерпеливо барабаня пальцами по поверхности столика. Это было грубо и вне всяких приличий — так демонстративно показывать скуку и равнодушие к разговору, что только подогрело градус злости его собеседницы.

— Не понимаете? Вы сделали мою внучку предметом сплетен в уезде! А то и во всей губернии!

— Наш уезд невелик. А что до губернии… которой, мадам? Ручаюсь, Московской и дела нет, что творится в наших землях. Тверская же не так жадна до сплетен. Любое событие вскорости сотрет из памяти…

— Когда-нибудь Господь воздаст вам за все! — в ярости воскликнула мадам Зубова, тоже забывая о приличиях. Перья на ее капоре забавно качнулись в такт резкому движению головы. — Когда-нибудь вам отольются все слезы, что были пролиты по вашей вине! Вы не имели ни малейшего права вести себя подобным образом без серьезных намерений. Вы не должны были… O mon Dieu! Она же поверила.

— Скажите же на милость, отчего такая горячность? — Александр иронично изогнул бровь. Уж слишком этот разговор напоминал отповедь, а он ненавидел, когда его начинали отчитывать, тем паче особы, не имевшие на то родственного права. — Я не бросил ни малейшего пятнышка на имя mademoiselle Lydie. Ее репутация чиста, как первый снег, разве нет?

— Я говорю сейчас не только о репутации. Хотя… полагаю, для такого человека, как вы, не существует ничего духовного. Упокой Господь душу вашего покойного батюшки, я рада, что он не дожил до сего дня, чтобы увидеть какого бесчувственного дьявола он породил на свет.

— Вы вольны говорить о моей особе все, что угодно, но прошу вас не тревожить покой моего отца.

Ледяной тон Александра несколько остудил горячность Варвары Алексеевны, заставив ее умолкнуть. Впрочем, молчала она недолго. Бросила взгляд за окно, где у крыльца дожидалась запряженная для поездки карета, а после проговорила тихо и зло:

— Надеюсь, вы никогда не добьетесь того, чего так страстно желаете!

Наверное, злой язык мадам Зубовой сыграл свою роль. А может, привычная спутница — удача действительно вдруг отвернулась от него. Но столь спешная поездка, не дававшая Александру ни минуты покоя, усиливая во сто крат бурю чувств, обернулась ничем. Убежденность в том, что он всенепременно получит желаемое, оказалась обманчивой.

Впервые в жизни Александр Дмитриевский познал вкус горечи поражения, а еще страх перед болью, которая утихала, только пожираемая всполохами гнева. La Belle упорхнула из замка la Bête. И, как оказалось, навсегда. Во французских сказках Чудовище умирало от тоски и отчаяния. Но жизнь — не сказка. Тем он и оправдывал себя в редкие моменты сожаления из-за своего добровольного одиночества и приступов злобы. Обозленное Чудовище не может быть иным. Просто не может.

Александр помнил, какое почти юношеское возбуждение владело им, когда он правдами и неправдами сумел проникнуть в Москву, оставив офицеру на заставе изрядно золота и ассигнаций. Тот притворился, что не видит явного расхождения между бумагами на мелкопоместного дворянина из Тверской губернии и господином, сидевшим в карете за плотно задернутыми шторками. Офицер также не заметил богатой отделки экипажа, золотого набалдашника на трости путешественника и породистых лошадей в упряжи.

Во всей этой авантюре Александра подстегивал не столько азарт обмануть своих соглядатаев или московских жандармов. Его гнало в Москву желание пройти до самого конца вслед за нитью, которую, подобно Ариадне, вручила ему в руки Лидия. И если не найти Минотавра, который когда-то грозился сожрать его, то разыскать ту, что принадлежала ему, Александру, по праву. Разве нет?

Ступая в его спальню, отдавая себя полностью в его руки, клянясь ему, наконец, во всем том, в чем только может клясться женщина, Лиза стала полностью его. И отныне он должен владеть ей. Потому что он так хотел… он так хотел… В сказке Чудовище отпустило Красавицу по доброй воле. Он же ни на толику не обладал подобным великодушием. А потому кто может осудить его за желание во что бы то ни стало вернуть Лизу? Так думал Александр, по малодушию прикрывая истинные причины своей поездки.

Он прибыл в Москву в среду на Светлой неделе и сразу отправился к графине Щербатской, однако дома ее не застал. Старый дворецкий сообщил, что последние дни ее сиятельство сама занята визитами. Александр также напрасно явился на Мясницкую в четверг, а в пятницу, направляясь по тому же адресу, все раздумывал, как ему следует показаться графине — под своим именем или прикрываясь чужой карточкой. Но в итоге рассудил, что обычное женское любопытство вынудит Щербатскую принять его, и бросил на поднос дворецкого кусочек картона с собственным именем.

Он оказался прав. Графиня заглотила наживку. Спустя десять минут дворецкий вернулся и пригласил его следовать за собой. В глубине души Александр порадовался, что Лизавета Юрьевна, разгадав его желание сохранить инкогнито, отпустила всех приживалок, карликов и прочую челядь. И впоследствии его радость оттого, что их разговор прошел в приватной обстановке, только умножилась.

Войдя в небольшой кабинет, Александр почтительно приложился к руке графини и получил ответный поцелуй в лоб. Лизавета Юрьевна явно благоволила к нему, как и прежде, до всей этой истории на Сенатской, однако сесть не предложила.

— О-ля-ля! Рисковая кровь Дмитриевских все не дает покоя? — с легкой усмешкой проговорила она. И только бровь приподняла, когда Александр, так и не дождавшись ее позволения присесть, самовольно опустился в кресло. — Аль не боязно дразнить Его Величество? Единожды ведь уже получил за глупость свою.

Александр не стал возражать этой богине московского Олимпа. Ответил лишь мимолетной кривой улыбкой. Графиня же завела разговор о погоде, о минувшей Пасхе да об озимых, урожай которых обещал быть богатым после особенно снежной зимы. Дмитриевский охотно отвечал, поддерживая заданный ею тон, приличествующий визиту старого знакомого. Однако он отлично помнил манеру Лизаветы Юрьевны усыпить бдительность собеседника, чтобы после ударить в лоб откровенным вопросом. Так вышло и на сей раз. Поводив его вокруг да около, графиня вдруг хитро прищурилась:

— Что за печаль привела в мой дом? Какой выгоды ищешь? Не юли только, сударь мой, знаешь ведь, не люблю того.

— Я ищу одну особу. И мне доподлинно известно, что когда-то она проживала здесь вашими милостями, — так же открыто заявил Александр.

Старуха тут же поджала губы, недовольно сверкнув глазами, а пальцы ее сжали подлокотник кресла сильнее прежнего.

— Неужто? Все, кого милостью дарю, при мне. Никого не растеряла, кроме дочери моей. Наталья Михайловна по ветрености своей милостью обделена. Но то случилось еще до той поры, как тебя в имении затворили. Какое дело тебе до нее? Коли желаешь видеть, так по мужу ее ищи. Не тут.

— Особа, которую я ищу, не Наталья Михайловна, — медленно проговорил Александр, раздумывая, как ему стоит вести себя с графиней. Знает ли она, что невеста оставила его едва ли не у алтаря? — Она тезка вашего сиятельства. Некая Елизавета по батюшке Алексеевна, взятая на ваше попечение несколько лет назад, в отроческом возрасте. Известна ли вам?

Лизавета Юрьевна отвернулась от него и долго смотрела в окно. Весна, будто оправдывая название нынешней недели, заливала двор ярким солнечным светом.

То, что Щербатская знает разыскиваемую им девицу, было ясно для Александра как день. Он читал это в проблеске узнавания, мимолетно озарившем ее взгляд, в напряженной позе графини. Быть может, Лиза здесь, в доме? От этой мысли почему-то пересохло в горле, а сердце забилось пуще прежнего, вынуждая его признать собственное волнение. Такое незнакомое по силе. Такое пугающее его в настоящую минуту, потому что оно делало его слабым. Слабым оттого, что впервые в жизни он понимал, насколько стал зависим. И это ему не нравилось.

— Не стану отпираться, знаю такую, — произнесла, наконец, Лизавета Юрьевна, снова обращая к нему свое лицо.

Под ее цепким взглядом Александр с трудом сохранял хладнокровие. Настолько его вдруг взволновало, что он еще на шаг приблизился к Лизе.

— Но откровенность за откровенность, — скупо улыбнулась графиня. — Коли из затворничества своего сбежал, знать, веская причина имелась? А еще поведай, откуда прознал про нее. Когда ты в Москве бывал, она еще в детской у меня сиживала. Где же представление-то свершилось? Да с какой целью розыски ведешь? Уважь любопытство старухи.

Можно было солгать или скрыться за маской полуправды. Притвориться равнодушным, чтобы не выдавать свои чувства ради чужого любопытства. Но Дмитриевский рассудил иначе. Он не стал увиливать или лукавить. Он знал, что графине надобна только правда, и именно правда поможет ему получить сведения, которых он так жаждал.

«Значит, — вдруг подумалось ему, — Лиза действительно не сбежала с тем неизвестным faux ami[352]. Значит, она вернулась под покровительство графини, надеясь на благодушие и милосердие ее сиятельства. Иначе не говорила бы со мной так Щербатская»

Тогда Александр коротко рассказал о главном, утаив неблаговидные детали. Да, Лиза была в его имении прошлой зимой. Он увлекся ей настолько, что решился вести под венец. В канун венчания невеста сбежала по неизвестным ему причинам. Он полагает, что не последнюю роль здесь сыграла его былая слава.

— Mais… vous savez les gens parlent…[353] — закончил Александр, ожидая вердикта графини, что внимательно наблюдала за ним, откинувшись на спинку кресла.

— Вздор! Все сущий вздор! — вспылила вдруг та, когда в комнате повисла тишина. — Отчего вы решили, что моя воспитанница и та девица — одно лицо?

Щербатская всегда была непроста, Александр помнил это. Потому не оставалось ничего иного, как достать из кармашка жилета медальон с миниатюрой и продемонстрировать изображение девицы. Правда, положив медальон на ладонь графини, цепочку предусмотрительно оставил в своей руке. И вовремя потянул на себя, когда Лизавета Юрьевна попыталась зажать безделушку в ладони. Видимо, эта неудача разозлила графиню. Оттого, когда она, выпрямив спину, заговорила, голос ее прозвучал крайне резко:

— Девица бежала из моего дома не без поддержки со стороны. Полагаю, несложно догадаться о причинах, толкнувших ее на сию авантюру. Посему либо это все нелепица, что я полагаю верным, либо… Нет, это все нелепица! Не верю! Потому как ты, mon cher, не сойдешь за хозяина, что будет радушен ко всякой заезжей девице и в довершение всего поведет ее под венец.

— Даже при глубоком увлечении? — не стал более держаться учтивого тона Александр, отвечая резко в подражание собеседнице. — Верно, это выглядит странно, но как есть! Вы хотели откровенности? Извольте. Как ничего другого на свете, я желаю разыскать Лизавету Алексеевну!

— Увлечении? Даже фамилии ее родовой не знаешь! — едко заметила графиня. — И лукавишь, Александр Николаевич. Доподлинно знаю — в том, что Лизавета провела столько лет воспитанницей под крышей моего дома, не сама она призналась. Ее признали в лицо. И только так все раскрылось. С чужих слов. Да еще и спустя время!

«Верно, мадам Зубова постаралась от души», — Александр стиснул зубы, чтобы не выдать своих эмоций. Он понимал, что сварливая бабка Лиди каким-то образом умудрилась предупредить ее сиятельство. И в который раз в нем жарким всполохом колыхнулась злость: графиня с самого начала знала, по какой причине он здесь, и играла с ним, как с неразумным выжленком.

— Vous recherchez votre passion. Passion![354] — продолжала отчитывать его, как школяра, Щербатская. — А не заботит, что у Лизаветы Алексеевны, может статься, своя passion имеется? А! Не жги меня взглядом… можешь кого другого пугать им, не меня, старуху… Я только истину привыкла говорить. Пусть она и горчит, истина эта. Зачем ищешь Лизавету? К чему она тебе нынче? Чего желаешь от нее?

Графиня снова устремила на Дмитриевского цепкий, проникающий в душу взгляд, от которого у того даже мурашки побежали по позвоночнику. Точно так любил смотреть он сам.

— Венцов не предложишь ведь, — усмехнулась она горько. — Нет венцов для тех, кто из-под крова родного с охальником бежит. Таким особам остается только замаливать грехи свои, особливо, коли грех к смерти ведет.

При этих словах Александр постарался не выдать своего удивления. Решил, что графиня говорит об афере, едва не свершившейся в Заозерном. Но спустя пару мгновений он убедился, что ее сиятельство вела речь совсем о другом.

— Единокровного брата в могилу свела! — Щербатская обернулась к образам в углу кабинета и зашептала заупокойную молитву, впервые показав, что и она не лишена чувств, как твердили о ней в свете.

Александр отвернулся к окну, не желая быть свидетелем минутной слабости этой сильной женщины и лихорадочно пытаясь понять, что означает для него весть про брата Лизы. Значит, он ошибался. Лиза говорила сущую правду, когда взывала к его милосердию, открыв причины, что толкнули ее на участие во всей этой грязной истории.

— Non, — проговорила глухо графиня, неожиданно нарушив ход его мыслей. — Je ne sais pas ce que tu cherches à savoir avec ça, mais je ne vais pas parler[355]. Неслыханная дерзость — явиться с розыском таким в мой дом! Я не скажу вам ни слова, граф!

Она поднялась с кресла, с трудом опираясь на подлокотники, всем видом показывая, что визит завершен. Александр тоже вскочил на ноги, сам не понимая, чего хочет сейчас — удержать ли графиню, уговорить ее открыться… но как? Он знал, чуял как зверь, что Щербатская знает, где искать Лизу, и только нежелание ее говорить отделяет его от цели.

— Aidez-moi… je vous… en supplie…[356]

Тихий прерывистый шепот, прошелестевший по комнате, казалось, заставил Лизавету Юрьевну на какое-то мгновение задуматься. Она внимательно посмотрела на Александра, слегка ошеломленного словами, что сорвались с его губ. Но спустя минуту графиня взяла со столика колокольчик и коротко позвонила, вызывая прислугу.

— Девица довольно горести изведала. Никогда не думала, что буду хоть сколько-то расположена к ней после всего, что свершилось, но… Не надобно тянуть на дно ямы того, кто едва из нее выполз. Пусть будет так, как есть. Оставьте все!

Оставить все? На короткий миг Александр почувствовал бешеную злость на графиню, гордо вскинувшую голову и наблюдающую за ним будто свысока, несмотря на то, что он был значительно выше ростом. Свысока, потому что она имела над ним сейчас такую власть, какой давно никто не имел, не считая той, чей розыск привел его сюда на унижение. Но при воспоминании о Лизе злость тут же погасла, будто кто-то плеснул ледяной воды в огонь.

— Я вас прошу, — произнес он то, что редко говорил прежде.

И графиня словно почувствовала муку, нежданно даже для него самого прорвавшуюся через эти слова. Александр понадеялся было, что сумел достучаться до нее, но уже спустя миг понял, что ошибся. Уж слишком они были похожи — коли что решили, не сдвинуть ни на шаг.

— Я не могу вам помочь, ваше сиятельство, — слова звучали обманчиво мягко, будто старуха сменила гнев на милость. Но оба понимали, что сейчас их прежнее знакомство изменилось — никогда прежде графиня не обращалась с ним так официально. Отныне он был вычеркнут из списка лиц, к которым она благоволила. Что и подтвердилось вскоре.

— Не имею ни малейшего представления, где находится моя бывшая воспитанница. И не могу понять, почему вы все слетаетесь в мой дом, аки бабочки на огонь, дабы справиться о ней. А ныне прошу простить меня… Надеюсь, пребывание в Москве не принесет вам особых хлопот из-за вашего безрассудства.

Только позднее, уже возвращаясь в Заозерное и воскрешая в памяти раз за разом разговор с Лизаветой Юрьевной, Александр осознал, что она говорила о нескольких персонах в своих прощальных словах. Знать, не один он разыскивал Лизу.

В передней дома Щербатской Александра вдруг окликнули шепотом, а когда он даже не замедлил шага, ухватили цепкой ладошкой за рукав. Он брезгливо сбросил с сюртука ручку карлицы и даже хотел оттолкнуть от себя, но та вдруг зашептала быстро-быстро:

— Помогу вашему сиятельству… знаю-знаю… видела-видела девицу, чей розыск…

— Где видела?

Но карлица юркнула за высокую вазу с пасторальной росписью — только кружева чепчика торчали поверх ободка, явно в страхе, что графине донесут о ее разговоре с барином. Александр поманил к себе провожающего лакея и сунул тому несколько монет.

— Ну же! — резко бросил он карлице, с любопытством наблюдающей за его действиями из-за вазы.

— Рубль. Золотом, — хитро ощерилась та в ответ. — Рублик дадите, ваше сиятельство, расскажу, где девицу нынче видели.

Александр не имел при себе больше монет, тем более — золота. Карлица же только хмыкнула и пожала плечами. Мол, на нет и суда нет. Шмыгнула из-за вазы мимо Дмитриевского, да так быстро, что он едва ухватил ее за край воротничка. Да в волнении потянул так резко, что карлица перепугалась до полусмерти.

— Прощения-с просим у вашего сиятельства. Не подумали-с… Умом Господь обделил…

— Я пришлю тебе рубль! — резко оборвал ее хриплый от страха шепот Александр. — Где девицу видела? Где она? Говори же!

— В обители графине, матушке нашей, в ноги бросилась нынче пополудни! В Зачатьевском монастыре, что на Остоженке! Ох, ваше сиятельство! Барыне только не выдавайте, что я вам сказала… барыня шибко…

Далее он уже не слушал. Настойчивое желание наконец-то увидеть Лизу наяву, а не на изящной миниатюре, гнало прочь из особняка на Мясницкой к Зачатьевской обители. Правда, не учел Александр одного — монастыри, будто крепости, без боя никогда не сдавали своих позиций. Привратница его даже за ворота не пустила, сурово твердя, что нынче матушка посетителей не принимает, час уже поздний, не для мирских, а сведений посторонним давать не велено. И даже перед титулом Дмитриевского не сдалась.

— У меня один Господин ныне, — ответила с кроткой улыбкой, когда Александр начал грозить ей с высоты своего положения. — А пред ним все равны. С завтрева двери обители откроются, и матушка Клавдия примет вас, коли будет на то воля ея. А ныне ступайте же с Богом…

Не приняли Александра в обители и на следующий день — «Суббота не для визитов, ваше сиятельство, Божий день», и в воскресенье, на Красную Горку. Только в понедельник ему удалось увидеться с игуменьей в приемной странноприимного дома. Наверное, он должен был вести себя по-иному. Следовало сдержать нетерпение, выказать больше смирения и уважения к месту, в коем находился. Игуменья, невысокая женщина в монашеском облачении, явно заметила состояние Александра. Но, надо отдать ей должное, была с ним подчеркнуто вежлива, даже если он пришелся ей не по нраву — безбожник, дерзнувший явиться с расспросами и повысить голос, явно раздосадованный ответами.

— Что мне сделать, чтобы вы ответили? Что? Хотите, вклад в обитель внесу? Сколько нужно? — горячился Александр, когда в третий раз услышал ответ игуменьи, что разыскиваемой им девицы в монастыре нет. Причем она даже толком не взглянула на медальон, который он предъявил. Значит, точно понимала, о ком речь ведется. И это несказанно злило его, как и собственное бессилие.

— Ежели желание вашего сиятельства на то, препятствовать не смею. Будем благодарны за пожертвование. — Матушка Клавдия даже бровью не повела перед его гневом, хотя ее спутницы — благочинная и письмоводительница — уже заметно нервничали.

— Но не скажете?..

— Я уже дала ответ на вопрос вашего сиятельства. Девицы сей в стенах обители нет.

— Лгать — великий грех, разве не так, досточтимая матушка? — язвительно заметил Александр, понимая, что вряд ли добьется иного ответа.

— Великий, ваше сиятельство. Но также худо возводить напраслину на невинных. Нет лжи в словах моих. Нет девицы в обители. «Не будь духом твоим поспешен на гнев» — так говорено в Библии.

— Ее сиятельство графиня Щербатская Лизавета Юрьевна не в покровителях ли монастыря? — вдруг осенило Александра. Его догадка лишь подтвердилась, когда игуменья также ровно и спокойно ответила, что графиня действительно благодетельница обители.

Больше расспрашивать не имело смысла. Матушка будет стоять на своем, и он бессилен что-либо предпринять. Будто камнем навалилась на душу тяжесть разочарования. И игуменья словно почувствовала это. Вероятно, потому и обронила, когда он уже стоял на пороге приемной:

— Возложите на Господа заботы ваши. Он поддержит ваше сиятельство милостью своей.

— Красивая присказка для слепо верующих дабы подсластить горечь истинного положения, — отозвался Александр. — Благодарю за старания ваши, но полагаю обойтись собственными силами.

Сев в карету, Дмитриевский не сразу приказал кучеру ехать от монастырских стен. Некоторое время задумчиво наблюдал за жизнью, что кипела возле обители: выходили и входили прихожане местного храма, привратница клевала носом на своем посту у открытой калитки, один раз подкатил экипаж, из которого вышла дама в летах, поддерживаемая лакеями с обеих сторон. Ничего, что представляло бы для Александра хоть какой-то интерес. Жаль, он не расспросил толком карлицу, когда и как виделась бывшая воспитанница с графиней. Была ли она уже пострижена? Много времени утекло с того дня, как Лиза покинула его, слишком много, чтобы попытаться заглушить голос совести молитвами. Неужто действительно решилась уйти от мира вымаливать прощение, тем паче считая себя виновной в смерти брата?

Возвращаться в пустые арендованные комнаты гостиницы не хотелось, как и коротать время в одиночестве. Потому Александр велел кучеру отвезти его на Большую Дмитровку, к дому купца Самохина. Головнин снимал у купца весь второй этаж и всегда останавливался там во время поездок в Москву. Он, конечно, мог уже съехать после того, как решил оставить должность главного управителя в Заозерном, но оставался все же небольшой шанс застать его.

На счастье Александра, Борис все еще был на квартире, хотя и занимался сборами, судя по паре распахнутых дорожных сундуков в небольшой гостиной. Он весьма удивился визиту Дмитриевского, но о причинах приезда в Москву не спросил. Только поинтересовался, не голоден ли тот, и, получив утвердительный ответ, послал своего камердинера в ближайший трактир за холодным ужином и вином.

— Пусть лучше водки возьмет, — с усмешкой посоветовал Александр, стягивая перчатки. — И пошли одного из моих молодцов. Твой Архип старше летами, негоже его гонять по вечерней прохладе.

Только когда лакеи, спешно сервировав принесенный ужин, удалились из гостиной и приятели остались одни, Борис накинулся на Дмитриевского:

— Решительным образом ты сошел с ума! Какого черта ты здесь делаешь? Особенно нынче, когда столько толков о предстоящем визите государя. Вся Москва на ушах стоит. И тут ты — собственной персоной…

— Да будет о том! Ты мне лучше скажи, есть ли у тебя знакомцы в епархии местной? Необходимо кое-какие сведения получить, — перебил его Александр.

Слуг они отпустили, потому и служили себе сами. Дмитриевский сам разливал водку по рюмкам, пока Борис раскладывал в тарелки холодное мясо и сыр. Раньше Головнин всенепременно бы пошутил, мол, не собрался ли Александр отмаливать свои грехи или что-нибудь в этом духе. Ныне же только внимательно посмотрел, будто пытаясь проникнуть в мысли друга и понять причину его просьбы.

— Знакомцев нет, но можно поискать, ежели надобно. Только…

— Только — что? — поднял рюмку Александр.

Немного помедлив, за свою взялся и Борис.

— Я бы рад тебе помочь. Но… через несколько дней уезжаю, наконец, в Херсон. И так порядком задержался с передачей дел. Я же писал тебе о том в письме, что отправил с рекомендациями господина Маркевича. Ты ведь помнишь, что он отныне твой новый управитель?

Александр письма не читал. Тогда его больше интересовала осада Лиди Зубовой. Теперь же ему стало стыдно за то, с каким пренебрежением он отнесся к письму от Бориса. И даже водка застряла где-то в горле, когда он опрокинул в себя рюмку.

— Быть может, господин Маркевич имеет такие связи. Я напишу ему. Что за дело? — спросил Головнин, когда Дмитриевский откашлялся после выпитого.

— Пустое, — отмахнулся Александр. Он вспомнил о том, что Борис оставлял должность из-за болезни матери, и потому перевел разговор на другое. Никуда не денется от него ни обитель московская, ни игуменья. — Как твоя maman? Как ее здравие? Что говорят доктора?

И с каждым словом Бориса на душе почему-то становилось все хуже и хуже. Даже хмель не заглушал этого гадкого чувства. Мать Головнина в январе разбил удар, после чего у нее была обездвижена правая сторона. Доктора, как один, твердили, что при должном уходе мадам сможет прожить еще год, не более.

И почему-то в этот момент Александру вдруг вспомнилась тетушка с ее смешными кудряшками и кружевными митенками. Сжалось горло от понимания, что она старше годами матери Бориса, и что с ней тоже в любой момент может случиться беда.

— Василь давеча писал ко мне с просьбой о заступничестве перед тобой, — проговорил Головнин, отвлекая Александра от тягостных мыслей. — Теперь, когда с турками мир, он хочет морем выехать за границу. Жаловался, что ты не даешь своего согласия.

— Он в совершеннолетии, волен делать, что пожелает, — Александр лениво откинулся на спинку стула. — Но денег ему не дам. Не люблю, когда договоренности нарушают. На Рождество он так и не явился в Заозерное. И ни словечка тетушке не отписал. Лучше вот что… Не помнишь ли ты ту историю с Парамоновым?

— Отчего ты вдруг заговорил о ней? — удивился Борис.

Александр ответил не сразу, сам не понимая, почему вспомнил о том давнем случае: от безрассудного поступка девицы Парамоновой до дуэли с ее братом. Он бы, верно, мог понести более суровое наказание за поединок, если бы не восстание на Сенатской. Но невольное участие в попытке свержения государя затмило его остальные грехи.

— Где она ныне? Девица Парамонова? — сорвалось с языка.

Борис как-то неохотно, словно не желая разбередить старые раны, рассказал, что старшие Парамоновы умерли один за другим, не вынеся позора дочери и потери сына, а сама девица приняла постриг в небольшой обители Калужской губернии.

— Я мог бы все исправить. Тогда. Ежели бы захотел, — отрывисто произнес Александр. — Я мог бы заплатить кому-нибудь из офицеров… Она могла бы ныне быть женой. Не монашкой. Все могло бы быть иначе. Понимаю, что это не умалило бы моей вины. Но… быть может…

Почему это вдруг пришло ему в голову? Был ли хмель тому виной или что-то переменилось в нем самом? Александр не мог дать ответа, как ни пытался его найти. Ни в тот вечер, ни в последующий за ним день, ни далее — вплоть до сегодняшнего летнего дня, когда он проверял недавно приобретенное оружие. Одно не подлежало сомнению — в нем проснулось нечто, что ему определенно не нравилось. Нечто, что делало его слабым, а слабость он всегда презирал. Он привык брать, когда ему было выгодно, делать то, что хотел, невзирая ни на что. А нынче… мог только злиться на себя за все мысли, чувства и за слабину в душе.

Именно эта слабина заставила Александра наутро после ужина с Борисом выехать обратно в Заозерное. Он отказался от предложения Головнина поискать знакомцев в епархии, чтобы похлопотать по его вопросу. Потому что отказался от самой идеи во что бы то ни стало достать из обители ту, что укрылась за монастырскими стенами. От намерения вернуть Лизу в его жизнь любой ценой отказался. И не потому, что не оставь он своей затеи, прослыл бы окончательно безбожником и мерзавцем. Ему не было до того дела. А потому, что это было ее решение, и следовать ему было самым верным, как Александр убедился спустя несколько дней после возвращения из Москвы, когда на подносе среди прочей корреспонденции нашел письмо, написанное аккуратным витиеватым почерком.

«…Я прошу вас простить меня, — писала ему Лиза. — Я прошу вас простить все зло, содеянное мною. Меня не оставляет мысль, что я причинила вам столько худого. Никогда прежде я не творила такого и не имела ни малейшего намерения на то. Никто не заслуживает подобного. Ни одно творение Божье. Мне сказали, что у вас нет души, что вы не верите в заповеди Господни и в Его волю, что для вас нет ничего святого. Вы и сами верите в то, как я успела узнать за время, что провела подле вас. Но вы ошибаетесь… О, как же вы ошибаетесь! Я видела вас иным. Я хочу верить, что вы иной. Я помню ваше трепетное отношение к Пульхерии Александровне. Я помню теплоту ваших глаз и вашу нежность. Такое невозможно сыграть. Я не верю, что то было лишь игрой. Я знаю, что вы лучше, намного лучше… Вы именно такой. И сохраню вас в памяти именно таким…»

Видимо, ей сказали о его визите в монастырь и требовании увидеться с ней, подумал Александр, несколько раз перечитав письмо, полное раскаяния и мольбы о прощении, а еще с заступничеством за того, другого, убедившего ее бежать из дома опекунши. И это вызвало в Александре гнев и ослепляющую ревность, потому что он знал, как никто, — только любящий человек может быть столь великодушен. Значит, даже там, за стенами обители, оставив все мирское, Лиза все-таки хранила мысли о том, другом.

Слова Лизы жгли его изнутри каленым железом. Она знала все его грехи, но все же видела его иным — лучшим, чем он был. Во французской сказке la Belle изменила la Bête, потому что вернулась к нему и осталась подле него. Ему же не было толка становиться иным. Для кого?

И все же Александр распорядился сделать пожертвования Зачатьевской обители, стены которой навсегда укрыли от него Лизу, и монастырю в Калужской губернии. А еще отправил короткое письмо барышне Зубовой, в котором раскаивался за то, что дал ей напрасные надежды и поставил тем самым в неловкое положение. Правда, после он еще около недели злился на себя за минутную слабость, особенно когда письмо из Вешнего вернулось нераспечатанным.

В дурном настроении не принял он привычный визит офицера жандармской службы и даже рассорился с парочкой соседей-смельчаков, заглянувших к нему на Троицу. Впрочем, то было только к лучшему. Пусть все оставят его в покое! Навсегда! Потому что он безбожник, мерзавец, бездушный человек, для которого нет ничего святого! Так Александр убеждал себя каждый день, старательно отгоняя от себя иные мысли и не обращая внимания на глухую боль внутри. И только ночами, когда дом затихал, он доставал письмо Лизы и перечитывал его, пытаясь уловить что-то, чему и сам никогда не смог бы дать объяснение, восполнить хотя бы на толику пустоту в душе. И понимал, что теперь все совершенно иначе, что эту пустоту не заполнить никакими забавами или насущными делами. А еще понимал причину слабости, что не давала ему покоя уже столько времени, слабости, из-за которой ему хотелось стать иным. Таким, каким видела его Лиза, ставшая не только его душой, но и совестью с недавних пор, что несказанно злило.

Вот и сейчас эта самая слабость не давала Дмитриевскому покоя. Все мешала читать роман Скотта, присланный намедни одним приятелем из-за границы. Приходилось по нескольку раз перечитывать каждую строчку, чтобы вникнуть в смысл написанного. Тем более события в романе, где главный герой — благородный рыцарь, спасающий даму из беды, постоянно возвращали к записке доктора.

Что же, интересно, происходит у Зубовых в имении? Сумел ли отец Феодор убедить крестьян разойтись и оставить несчастную в покое? Действительно ли это зараза? И чем она грозит его собственным землям?

Часы проиграли короткую мелодию, подсказывая, что Александр уже полтора часа пытается погрузиться в чтение, когда за дверью кабинета вдруг послышались чьи-то шаги, а после раздался осторожный стук в дверь. После резкого «Entrez!» в кабинет с важным видом вошел лакей с подносом, на котором белел квадрат записки. Александр не мог не поморщиться, глядя на бумагу. Какого черта там было в этой записке? Кто-то из соседей снова решил напомнить о себе?

— Отец Феодор прислали-с, — пояснил лакей, заметив недовольство барина. — Велели передать, что дело очень важное и срочное.

«Знать, все еще горячатся крестьяне, раз Федор записку прислал. Только отчего сам, а не доктор, как в прошлый раз. Хотя… должно быть, решил, что его увещевания будут иметь больше силы», — усмехнулся Александр.

Подниматься с дивана, менять домашнее платье на сюртук для верховой езды да еще скакать верхом в этот жаркий день желания не было вовсе. «Отчего не позовут исправника?» — в раздражении думал Александр. А после вдруг снова всплыли в памяти слова из письма Лизы: «Я знаю, что вы лучше, намного лучше…», словно она сама вошла в кабинет и встала за его спиной…

— Merde! — Александр резко вскочил и принялся на ходу отдавать распоряжения.

Надобно было приказать седлать лошадей да людей своих вооружить карабинами. Он, конечно, слывет во всей округе дьяволом, да только вряд ли в одиночку остановит разъяренных крестьян.

О записке отца Феодора Александр вспомнил лишь, когда вернулся в кабинет, чтобы взять новые пистолеты. «Береженого все-таки бережет собственная предусмотрительность, а вовсе не бог», — мысленно сказал он себе, доставая ящик с оружием. Позднее Александр и сам не мог объяснить, зачем потянулся к записке, по-прежнему лежащей на подносе. Наверное, кто-то под руку толкнул, не иначе.

«Помните ли вы свою бывшую невесту, ваше сиятельство? Я знаю, что у вас нет причин питать расположение к Лизавете Петровне. Но умоляю вас, ради всего святого, проявите великодушие к несчастной!..»

Глава 41

Всего несколько строк, а сердце забилось точно сумасшедшее, требуя немедленных действий. Чтобы привести в порядок хаос мыслей и унять бурю противоречивых чувств, Александр даже перевел взгляд с записки на изумрудную зелень за распахнутым окном. Но слова, криво написанные на мятой бумаге, так и стояли перед глазами:

«…Ей необходима ваша помощь, взываю к вашему милосердию. Ежели вы не окажете содействия, случится непоправимое…»

Нет, должно быть, он неверно понял. Александр снова пробежал взглядом записку, но только убедился, что глаза ему не лгут. Речь шла именно о его бывшей невесте. И, по всему выходит, она где-то там, в средоточии безумствующей толпы крестьян. Он бросил записку на пол и поспешно направился в конюшни.

Сколько времени миновало с момента, как Александр решился ехать? В горячке нетерпения казалось, что он приказал седлать лошадей еще утром. Конюхи почему-то ползали по конюшне, словно сонные мухи, вызывая в нем глухое раздражение. Вся его сущность стремилась прочь из имения, скорее туда, где отец Феодор видел Лизу, а злость на неповоротливость слуг требовала немедленного выплеска эмоций. Пришлось даже выйти из конюшен во двор от соблазна подогнать конюхов силой. Там и дождался, когда ему вывели коня. А вот людей своих дожидаться не стал: одним махом взлетел в седло и сорвался с места в галоп.

И после, когда гнал коня в соседние земли, не думая о рытвинах на размытой после вчерашней грозы дороге, он даже не вспомнил, что едет в одиночестве. Только когда копыта жеребца чуть скользнули по грязи, и тот едва удержался на ногах, голова Александра вдруг прояснилась — ушел морок, в который вогнали его слова из записки, остыл огонь в груди, гнавший вперед.

— Merde! — в который раз за сегодняшний день выругался Александр и резко натянул поводья, чтобы дождаться своих людей, показавшихся мелкими точками на краю луга. И пока ждал — запрокинул голову к солнцу, в попытке отвлечься от неугодных мыслей. Только они никуда не уходили. Особенно теперь, когда Александр понимал, что Лиза не в Москве, не за стенами обители, что до нее менее десятка верст.

Она была так близко, и он вдруг отчетливо понял, что все то, что терзало его на протяжении года с лишком, испаряется утренней дымкой. Отступает куда-то в сторону, уступая место чувствам, которые не спрячешь, не прикроешь самообманом или злостью. Они были подобны ярким ленточкам, что трепетали на сплетенных деревьях на краю луга.

«Symbole de la amour. По крайней мере, деревенские верят в это. Видите лоскуты и ленты? Считают, коли повяжешь их, затянув потуже, любовь будет счастливой. И продлится вечно…» — пришли на ум Александру собственные слова, сказанные когда-то давно. Только теперь он понимал, почему повез туда Лизу. Ему хотелось увидеть ее глаза, когда ее взору предстанут эти деревья, навеки сплетенные стволами. Сильный дуб и хрупкая береза…

И он невольно прислушался к собственному сердцу, что после прочтения записки отца Феодора даже забилось иначе — сильнее, настойчивее, отдаваясь странным головокружением от пульсации в висках. Так непривычно было ощущать жар в крови, будоражащий с головы до ног. Острые и такие горячие чувства будто гнали его вперед. И он был готов поклясться, что в таком состоянии мог бы даже поддаться безумию и забраться на тот дуб, чтобы повязать лоскут на одну из веток.

Найти в деревне нужный дом не составило особого труда. Гул людских голосов доносился издалека. На него и поскакал небольшой отряд Александра — не галопом, тихим шагом, чтобы оценить обстановку. Внушительная толпа крестьян — а во дворе перед невысокой избой из потемневшего дерева собрались не менее полусотни баб и мужиков — весьма удивила Александра. День стоял сухой, на небе ни облачка, и крестьянам полагалось находиться на полевых работах. Но что-то заставило их оставить поле и явиться сюда, на этот двор. Некоторые даже вооружились лезвиями горбуш[357], как он заметил через невысокий забор. Люди, явно взбудораженные, разом кричали на отца Феодора, что стоял на крыльце избы и безуспешно пытался перекричать толпу. Иерей первым заметил Александра, который чуть оттолкнув с пути любопытных баб, замерших в воротах, медленно въехал во двор.

Тотчас воцарилась тишина. Пока Александр продвигался к крыльцу меж расступавшимися крестьянами, каждый нерв в его теле был напряжен — люди его остались за воротами, места во дворе для них уже не нашлось. И случись что, он останется лицом к лицу с этими разозленными мужиками.

Чтобы не обнаружить своих мыслей и не дать хотя бы малейшую слабину, Александр молча уставился на ближайшего к нему крестьянина, взглядом вынуждая того стащить с головы шапку. Никто даже не подумал выразить почтение при появлении барина, что послужило для Дмитриевского знаком: нужно сломить этих людей, показать немедля собственное превосходство, которое вдруг забылось перед животным страхом заразы. И ему удалось. После короткого промедления мужик стянул шапку и хмуро склонил голову. Его примеру, пусть и неохотно, последовали и остальные.

— Староста кто? — коротко бросил Александр, положив ладонь на рукоять пистолета в седельной суме: на крыльце он разглядел собственного бурмистра, зажимающего рукой рану на голове, через пальцы его сочилась кровь.

— Кто староста здесь? — Александру пришлось повысить голос в напряженной тишине.

Крестьяне переглядывались, но отвечать не спешили. Тогда с крыльца шагнул отец Феодор:

— В доме староста, ваше сиятельство. Но он не будет вам помощником…

Сердце настойчиво звало Александра спешиться и наконец-то вбежать по ступеням в избу, чтобы собственными глазами увидать Лизу. Но разум удерживал на месте.

— Почему не на работах? Барыня в отъезде, так вы бездельничать решили? Нынче не воскресенье, не праздник церковный, отчего не в поле? — Александр грозно оглядел собравшихся. — А ну, расходитесь! Медом тут не мазано…

— Кое-чем иным тут мазано, да так мазано, что ноги протянешь! — выкрикнул кто-то из мужиков.

Толпа тут же снова забурлила, заволновалась. Жеребец под Александром беспокойно переступал с ноги на ногу, ощущая людское волнение.

— Матвей Коровин заразу приволок, ваше сиятельство! — самыми громкими и разборчивыми в общем гомоне были голоса ближайших к нему мужиков. — А ведь только давеча нам бумагу читали, что с южных губерний колесом катит чумная.

«Зараза»… Слово тяжелым ядром, упало на сердце, словно кто-то подрезал ниточки, на которых оно висело. До сей поры Александр даже не задумывался о том, что ему предстояло выступить в защиту больной, и что этой больной может оказаться Лиза. Он тут же обернулся на отца Феодора, загоняя вглубь себя проснувшийся страх, и сильнее сжал челюсти, когда тот ответил ему каким-то странным взглядом.

— Пошли вон со двора! — повысил голос Александр, снова поворачиваясь к крестьянам. — Потолковали и будет. За дело принимайтесь. Ума не достало доктора расспросить, что за болезнь у несчастной?

— У немчуры-то? Тот солжет — недорого возьмет! Да и кто ведат, не немчура ли нам заразу ту подкинул? — крикнул кто-то от ворот, и толпа, притихшая после окрика Александра, снова заволновалась и загомонила.

— Повесить его на воротах!

— Немчура привез ее сюда! Матвей бы ни в жизнь сам-то!..

— Повесить немчуру!

Напрасно отец Феодор пытался перекричать вновь разбушевавшихся крестьян — люди его не слушали и не слышали. Как и до приезда Александра, они снова стали подступать к крыльцу, да только те, что в первых рядах, быстро опомнились, когда жеребец Дмитриевского взволнованно заржал. Испугались попасть под копыта, если конь вдруг встанет на дыбы.

— А ну! — крикнул Александр, ощущая запах приближающейся грозы, несмотря на безоблачное небо. — А ну, стоять! Немедля!

Он едва успел подумать, не достать ли пистолеты из седельной сумы, как крестьяне стихли и замерли в ожидании.

— Пойду посмотрю, что за болезнь у несчастной. Есть ли охотники компанию мне составить? — Александр усмехнулся, заметив, как мужики, еще недавно такие смелые, тут же потупили взгляды. — Я так и думал…

Отец Феодор попытался что-то сказать, чтобы удержать его на крыльце. Но разве возможно было то сейчас?

От распахнутой во двор двери через сени в избу падал слабый свет, в углу у почерневших от копоти икон изредка мигал огонек лампадки. В нос ударил резкий запах болезни и нечистот, отчего Александр слегка помедлил в сенях, прежде чем распахнуть дверь в горницу. И чуть не вздрогнул от неожиданности, когда кто-то ухватил его за руку.

— Что вы здесь делать? Вам нельзя тут! — прошипел голос доктора Вогеля. Сам немец оставался невидимым в полумраке сеней. Только стекла очков блеснули солнечным лучом, когда он ближе шагнул к Александру.

— Она одна? Больная одна или с сопровождением? — ответил ему вопросом Дмитриевский. В нем все еще теплилась надежда, что отец Феодор что-то не дописал… что Лиза просто сопровождает несчастную, против которой так ополчились люди в деревне.

— Что? — удивился доктор. А потом замотал головой. От волнения и страха он совсем позабыл русский язык и сейчас с трудом подбирал слова: — Несчастная одна. Совсем одна. Плохая. Уходить! Ваше сиятельство — уходить вон! Помочь вывезти ее прочь, в уезд, в Krankenhaus[358], но сюда нельзя!

Одна. Дама была одна.

— Нельзя! — повторил немец, настойчиво оттаскивая Александра от двери в горницу. Тот хотел сбросить руку со своего локтя и шагнуть внутрь, лелея в себе надежду, что болезнь может быть незаразной. Но доктор быстро разрушил его иллюзии, спешно прошептав: — Gallenbrechruhr!.. э… Cholera!

Словно в ледяную прорубь прыгнул, как на прошлую Масленицу, после взятия снежной крепости. Точно так похолодело в груди Александра, едва он услышал короткое латинское слово, которое и в русском языке звучало так же. Он слышал об этой болезни прежде и знал из письма одного из знакомцев по прежней гвардейской жизни, что эпидемия разразилась в Грузии после возвращения армии из турецкого похода. Но и подумать не мог, что болезнь подойдет сюда, так близко к Москве.

— Помогите нам вывезти барышню из деревни, ваше сиятельство, — проговорил за спиной Александра отец Феодор, на время оставивший свой пост на крыльце. — Ей нужно в больницу. Иначе никак…

— Ты написал, что это… — Александр чуть помедлил, прежде чем произнести имя. — …Барышня Елизавета Вдовина. Верно?

И получив в ответ короткое «да», смело шагнул в горницу, не обращая внимания на протестующие возгласы доктора, спешившего следом, и на вонь, ударившую в нос.

Лиза лежала на лавке и, казалось, наблюдала за происходящим из-под опущенных ресниц. Но это было не так — уж слишком резко ходили глазные яблоки под тонкой кожей век с голубыми прожилками, такими заметными на фоне мертвенно-бледного лица девушки. В легком пальто и домашнем платье, она выглядела неожиданно вырванной из привычной обстановки, будто кто-то принес ее сюда. Одежда вся в мокрых пятнах, подол платья изорван — Александр отчетливо увидел кружево нижних юбок.

Но не беспорядок в одежде и грязь изумили его, а наружность Лизы, совсем не схожая с той, что он запомнил, какую видел на миниатюре всякий раз, открывая медальон. Лицо пугающе белело в царившем в избе полумраке, из полуоткрытого рта вырывалось глухое дыхание, будто каждый вздох давался ей с трудом. Лиза никак не отреагировала на его появление, даже не шевельнулась, и Александр понял, что она в глубоком обмороке. Он шагнул еще ближе и несмело коснулся костяшками пальцев ее щеки — едва уловимое касание, потому что очень боялся причинить ей боль. Кожа была влажной и холодной, как у покойницы, отчего Александром на миг овладел приступ безотчетного страха.

— Почему она в обмороке, господин Вогель? Так должно быть? — резко спросил он доктора, напряженно вглядывающегося в окно через щель закрытых ставень. — И у нее нет жара… Отчего вы не начинаете лечение?

К его удивлению, доктор проигнорировал все вопросы и склонился над крестьянином в летах, что лежал на другой лавке в углу избы. Лицо и рубаха того были залиты кровью.

— Gestorben[359], — равнодушным голосом произнес немец, отпуская запястье крестьянина. Потом поднялся на ноги и принялся резкими движениями стирать платком кровь несчастного со своих пальцев. — Мы уезжать должен! Сейчас же! Если ваше сиятельство не помочь, мы все тут gestorben. Эти… эти звери… чуять кровь. Хотеть кровь. Он привезти сюда. Позвать меня. Они все злиться. Ich bin ganz sicher[360], они убить…

Намеренно оборвав фразу, доктор кивком указал на Лизу. Но Александру и без того все было ясно. Нельзя оставлять Лизу здесь, даже если бы за стенами избы не шумели крестьяне, он бы не оставил ее ни за что на свете.

Солнечный свет резко ударил в глаза, когда Александр заставил себя выйти из избы на крыльцо.

— Мне нужна телега и сено. За услугу заплачу щедро, — проговорил он громко, стараясь перекричать гул голосов.

За то время, что Александр провел в избе, народу, как ему показалось, только прибавилось. Не послать ли за экипажем в Заозерное? Но на то потребуется время, которым, он, увы, не располагал.

— Даю пятьдесят рублей!

Крестьяне притихли, но отвечать не спешили, несмотря на то, что целый воз сена стоил дешевле в десять раз.

— Шестьдесят рублей! И возница будет из ваших, ваше сиятельство! — крикнул кто-то из задних рядов. Люди стали озабоченно оглядываться. Стоявший у самых ворот высокий рыжий детина, судя по огромным кулачищам скрещенных на груди рук, мог не опасаться возражений и косых взглядов сельчан. — И скотину не возвращайте. Заразы нам не нать.

Александр нахмурился. Он мог заставить этих людей уступить своей воле — отдать телегу и лошадь без всякого вознаграждения. К тому же отец Феодор шепнул, что за исправником в уезд уже послали. Но ждать… ждать было просто невыносимо. Тем более в воздухе все еще витала угроза от собравшихся крестьян, уверенных, что, убив доктора и его подопечную, они отведут от себя опасность.

Он никому не доверил перенести Лизу из избы в телегу, которую рыжий мужик пригнал на двор. Презрел все возражения доктора, суетившегося вокруг больной во время очередного приступа. Когда Лизе стало легче, Александр ступил в горницу и осторожно поднял ее со скамьи, словно боясь сломать хрупкое, почти невесомое тело с безвольно повисшими тонкими руками. Лиза все еще пребывала в беспамятстве, прерывисто дыша, будто на груди у нее лежал тяжелый камень, и он впервые подумал, что не довезет ее в Заозерное живой.

— Мы ехать не в Krankenhaus? — решил осведомиться доктор, отъехав от деревни на изрядное расстояние. На лицо его, почти такое же бледное, как у Лизы, понемногу возвращались краски. Он обеспокоенно взглянул на Александра, который старался удерживать коня рядом с медленно плетущейся телегой. — Это Cholera, граф. Вы сообщить в уезд. Больная — в Krankenhaus. Так быть должно.

— Нет, — отрезал Александр, обернувшись на своих людей. Те по его приказу скакали в отдалении, чтобы избежать риска заражения. Если же доктор будет продолжать упорствовать, ему все-таки придется призвать их для подмоги. — Вы не знаете точно, что болезнь — именно холера… Разве в том случае не должно быть жара? Барышня же холодная, как вода в роднике. Это просто желудочная!

— Глупо говорить! — так же резко парировал Вогель. — Я знать точно! Фройлян болен. Это Cholera! Глупо ехать в ваша земля — все заболеть и умереть. Нужен Krankenhaus.

— Никакого вашего кракена, что бы то ни было! — вспылил Александр, а потом отъехал в сторону и поманил к себе одного из людей.

Его личное касалось только его самого. Доктор прав — подвергать опасности других никак не должно. Следовало позаботиться о своих людях, потому ехать в имение было опасно. Оставался один выход, и Александр твердо намеревался его использовать.

Он не отпустит Лизу. Ни за что. Не теперь, когда она была так близко и так беспомощна. «И ежели суждено ей перенести все это, я буду рядом», — размышлял Александр, безмерно удивляясь собственной решимости. Когда была больна Нинель, он старался отстраниться от ее болезни, возвращаясь только, когда она шла на поправку. Видеть Oiselet[361] больной и слабой для него было сущей мукой. Потому Александр даже не успел проститься с женой: когда Нинель умерла, он находился в отъезде…

В этот же раз даже на миг упустить Лизу из вида было для него немыслимо. Почему-то казалось, случись такое, и она растворится, растает, вновь ускользнет из его жизни.

Везти Лизу в основной дом Дмитриевский не решился, понимая всю тяжесть последствий. Он готов был нести ответственность только за свою жизнь, потому отпустил людей еще при подъезде к Заозерному, приказав, чтобы проветрили парковый флигель. Именно в нем он планировал держать Лизу вплоть до ее выздоровления.

У флигеля Александра встретил его верный камердинер. Платон в одиночестве сидел на ступенях крыльца, задумчиво покусывая травинку. При приближении телеги и сопровождавшего ее хозяина, старик поднялся на ноги и быстро шагнул вперед, чтобы взять под уздцы коня. Александр спешился. По сдвинутым у переносицы кустистым бровям Платона он без труда прочитал недовольство старого слуги.

— Ты один? — удивленно спросил Дмитриевский, взглянув на флигель с распахнутыми окнами.

— Да Алексашка-болтун, — Платон в раздражении махнул рукой. — Он не только наказ передал, но и всей дворне разболтал, что ваше сиятельство заразу везет. Люди боятся. Дозвольте мне остаться за барышней ходить.

— Мне бы лучше девку в помощь, — Александр уже хотел было двинуться к телеге, где лежала Лиза, но был остановлен Платном за рукав сюртука. Жест камердинера заставил Александра в удивлении остановиться — никогда прежде старый слуга не позволял себе такой вольности.

— Я сам буду ходить за ней, не смотрите, что стар. Распорядитесь девку прислать в подмогу. Не надобно вам самолично, коли это синемордая, как Алексашка болтал. Сколько выкосила ента дрянь среди нашего брата в походе на турков с батюшкой фельдмаршалом Михал Ларионычем! Не надобно вам к мору тому лезть, не гневите Бога…

— Ты видел прежде эту болезнь?

— Не шибко уверен, что та самая дрянь, но… При заразе ентой лицо аки у покойника какого становится. Синеет прям. Корчи бывают. А еще… э-э-э… постоянно худо — кишки наружу так и просятся…

— Фройлян есть дурно! — позвал Александра от телеги доктор. — Время терять нельзя! Надо вода. Много вода! Надо кровь пускать. Время уходить — мы терять.

Они действительно теряли время. Дмитриевский не стал более медлить — обошел Платона и легко подхватил Лизу с сена, а потом отнес в дом и уложил на постель, которую успели переменить к их приезду. Показалось ли ему после рассказа старого слуги, или черты ее и впрямь заострились, выдавая болезнь? Однако лицо ее по-прежнему покрывала бледность, никакой синюшности, и Александр отогнал от себя худые мысли.

Из окна он наблюдал, как тревожно поглядывают на дом дворовые, что привезли к флигелю бочку с водой после того, как доктор потребовал для пациентки холодную ванну. Глядя на их растерянные лица с высоты второго этажа, он убеждал себя, что не совершил ошибки, привезя больную холерой в имение.

Александр чувствовал ответственность за своих крепостных. Так воспитал его отец: «Они, как дети. Относись к ним так же. Заботься о них, покрывай их нужды, наказывай в случае провинности. Но всегда помни — они, как дети, всегда слабее тебя…»

Он запретил входить прислуге во флигель, все необходимое оставляли в паре десятков шагов от крыльца. Выносить что-либо из дома запрещалось, как и иметь дело с теми, кто находился внутри: с барином, Платоном и одной из дворовых девок — Меланьей, коей по жребию выпало идти в помощь барышне. Перепуганная Мелаша с трудом сдерживала рыдания, но надо отдать ей должное — от работы не отлынивала, старательно выполняя все приказания.

По просьбе доктора наполнили холодной водой ванну, куда и окунули Лизу после того, как Мелаша сняла с нее грязную, дурно пахнущую одежду. Причем воду пришлось носить из бочки всем: и немцу, и Платону, и даже Александру. Оказавшись в ледяной воде, Лиза впервые пришла в себя, распахнув глаза так широко, что Александр, по-прежнему державший ее на руках, без труда разглядел в них ужас.

— Зябко… — прохрипела она, хватаясь за мокрые рукава его рубахи, с удивительной для больной силой вцепилась в крепкие предплечья. — Вороны… заклюют… морозно…

— Не слушать! — резко приказал доктор, заметив сомнения Александра. — Внутри жар. Снаружи холод, а внутри жар. В вода ее! В вода!

Зубы Лизы тут же застучали от холода, кожа покрылась мурашками. Она снова дернулась с хриплым: «Зябко мне!», а потом тонкие веки опустились, и она снова провалилась в беспамятство. Александр не стал держать ее в холодной воде долго. Ему не нравилось, что кожа Лизы становится все бледнее и бледнее. Поэтому он приказал Мелаше хорошенько растереть больную и сменить ей рубаху.

— Ошипка! Большая ошипка! — протирая очки, недовольно качал головой Вогель.

После холодной ванны доктор пустил Лизе кровь. Александр с трудом выдержал всю процедуру. Ему казалось, что это его кожу режет острый скальпель немца, его кровь тонкой струйкой стекает в фарфоровый таз. Он считал себя сильным, но смотреть на такое не смог — отвел взгляд, предпочитая думать о чем угодно ином. К примеру, о том, что было бы неплохо, если бы здесь оказался Борис. Рассудительный и здравомыслящий Головнин уж определенно знал бы, что делать. Он бы не ходил беспомощно из угла в угол, злясь на собственное бессилие и на доктора, не оставлявшего мысли сообщить о болезни в уезд.

Но Александр осторожничал и пока никуда сообщать не собирался, надеясь, что карантин окажется действенной мерой. И в письме к Борису, больше похожем на отчаянную просьбу приехать, о холере он умолчал. Написал только несколько строк о том, что случилась беда, и ему, Дмитриевскому, очень нужна помощь. Затем отправил письмо в Одессу, к Василю, с полупросьбой-полуприказом скорее явиться в Заозерное и навестить тетушку. Василь нужен был на случай, если сам Александр все-таки подхватит болезнь. Он также написал короткую записку Пульхерии Александровне, распорядившись вручить ее тетушке после его смерти.

Больше писать было некому. И впервые в жизни Александра кольнуло горьким пониманием собственного одиночества. Около пяти лет назад он оттолкнул всех, кто окружал его прежде. Не простил минутной слабости, когда все его знакомцы затаили дыхание в ожидании приговора государя. Предпочел гордо не замечать их попытки писать или приезжать с визитами после. Терпеть местное общество у него выходило легче — злая ирония в адрес соседей не причиняла боли. Некоторые из прежних друзей и приятелей все еще писали ему, не сдаваясь даже после пяти лет молчания. И теперь Александр понимал, как некрасиво поступил, наказав не только их, но и самого себя…

Шло время. Стрелка на циферблате в окружении фарфоровых пастушков и пастушек неумолимо отсчитывала очередной час беспамятства Лизы. Александра это состояние, похоже, беспокоило более доктора. Тот размеренно прохаживался по комнате из угла в угол, лишь изредка поглядывая на брегет. Они почти не разговаривали друг с другом. Сначала разошлись во мнении, стоит ли уведомлять власти о болезни, затем повздорили после очередного приступа дурноты у Лизы, такого страшного, что Александру при виде сотрясавших ее жутких спазмов стало совсем не по себе.

Именно от боли Лиза пришла в себя. Из-за ширмы было слышно, как она что-то рассеянно спрашивает у Мелаши, а потом обращается к доктору. Тот тихим голосом ее успокаивал. Александр слушал слабый голос Лизы и боролся с желанием показаться ей. Но понимал, что по всем мыслимым правилам вообще не должен находиться ни в этой спальне, ни в этом доме, тем более, когда ей было так худо.

— Она спать, — сообщил Вогель, выйдя спустя время из-за ширмы и тут же наткнувшись на вопросительный взгляд Александра. — Я дать чуть-чуть вина. Der Magen[362] держать вино. Силы быть.

— О чем вы говорили?

За разговором они вышли в соседнюю комнату, где им накрыли стол для позднего обеда.

— Она спросить: «Сильно болен?» Я ответить правда. Сказать, что фройлян нужен силы. Она спросить: «Я умереть?» Я не Gott. Знать не мочь. Сказать, что сделать все, чтоб фройлян жить.

— Она не умрет, — твердо сказал Дмитриевский.

— Cholera, — флегматично пожал плечами доктор, споласкивая руки аж до локтей резко пахнущим раствором. Потом протянул флакон Александру, чтобы тот последовал его примеру.

— Cholera собирать жизнь… м-м-м… gierig[363]. Пожить — увидеть, так вы говорить?

Вогель с аппетитом пообедал, что показалось наблюдавшему за ним через стол Александру весьма странным. Ему самому кусок в горло не лез. Он полагал, что не сомкнет ночью глаз, дежуря у постели Лизы, но, выпив несколько бокалов обжигающего горло и желудок английского виски, провалился в глубокий сон.

Проснулся Александр от тихого, едва различимого звука. Сперва даже не понял, что его разбудило. А потом вскочил на ноги и бросился в соседнюю комнату, когда расслышал женский крик боли и резкий приказ доктора: «Держать! Не пугать!»

Тело Лизы снова сотрясали судороги. Руки и ноги ее сводило, будто у бесноватой, она то и дело выгибалась на мокрой постели — Мелаша с трудом удерживала ее. Рот у Лизы кривился, словно она вот-вот заплачет, но лицо оставалось сухим. Никогда прежде Александр не видел такого, и поначалу растерялся, не зная, как поступить.

— Боль… боль… — хрипло зашептала Лиза, когда ее тело очередной раз пронзила судорога.

— Терпеть, — коротко, почти нежно, ответил Вогель и сурово посмотрел на Мелашу, прижимавшую Лизу к постели. Он отсчитал несколько капель лекарства, размешал его в бокале с водой и попытался влить Лизе в рот. — Пить. Пить и легко быть… los… los…

Лекарство лилось мимо рта. А после, во время очередного спазма, Лиза и вовсе выплюнула его, как это бывало прежде с водой, вином и бульоном, что пытались в нее вливать для поддержания сил. Зато судороги после этого приступа прекратились.

— Ваше сиятельство, — тронул Александра за плечо Платон. — Ваше сиятельство… тут отец Феодор…

— Зачем он здесь? — резко спросил Дмитриевский, с трудом сдерживая злость. На все и всех, но в первую очередь — на собственное бессилие.

— Дохтур за ним послали. Говорят, барышне нужно… — он осекся под тяжелым взглядом Александра.

— Отошли его прочь!

— Но барышне нужен…

— Вон пошли его!

— У граф есть сердце? — вклинился доктор.

Он только что проверил пульс Лизы, и теперь над ней хлопотала Мелаша, приводя в порядок после приступа.

— Фройлян слаб. Очень слаб. Нужен пускать кровь, но фройлян не жить…

— Значит, не пускайте ей кровь! — тихо прошипел Александр, чтобы не потревожить Лизу.

— Дурной кровь нужен выйти! — таким же злым шепотом ответил Вогель. — Не любить мое работа — я уехать!

— Дело не в том, — оборвал его Дмитриевский. — Этими кровопусканиями вы ее делаете слабой, вы губите ее. Она и так… Есть ли иные средства лечения?

— Вы хотеть фройлян умереть? — доктор с вызовом изогнул бровь, и Александр с трудом удержался, чтобы не ударить его.

— Я хочу, чтобы она жила, — проговорил он тихо, стараясь не показать чувств, бушевавших в его душе. И повторил спустя пару мгновений, сумев обуздать их: — Хочу, чтобы жила. Быть может, есть иные средства? Она тает на глазах. Эти приступы дурноты… судороги… Я сделаю все, чтобы она жила. Хотите, я построю вам новое здание больницы? Я знаю, что старая еле стоит, Журовский постоянно просил о помощи. Я построю новое здание из камня… я куплю все, что пожелаете… и вознаграждение! Желаете, я выплачу вам достойное содержание, и вы сможете оставить практику в провинции? Устроитесь в Москве или в столице. Я помогу вам, в чем пожелаете. Только помогите мне! Слышите меня? Помогите мне!

Отчаяние и страх, давно забытые им чувства, вдруг снова захлестнули Александра с головой. Он так сильно сжал предплечье немца через ткань сюртука, что тот отшатнулся, поморщившись от боли, и поспешно проговорил:

— Я понимать, я все понимать. Но я не есть Gott. Я попробовать другой средство, хорошо? Но граф понимать, что я не есть Gott, хорошо?

Ночь Лиза пережила. Дмитриевский пренебрег всеми мыслимыми правилами bon ton и ночевал в спальне возле ее кровати.

Около полуночи Мелашу скрутил приступ — болезнь выбрала ее следующей жертвой, и теперь доктору приходилось ухаживать за обеими. Но Александр остался у Лизы не только по этой причине, он просто хотел быть рядом с ней. Даже брезгливость отступила, уступая место иным чувствам, когда Лизу порой выворачивало через силу влитым бульоном или красным вином. Он вытирал мокрой тряпицей ее лицо, руки, грудь, вливал в нее лауданум или впихивал кусочки сахара, смоченные камфорным спиртом.

— Вы понимать, что она выбросить все вон, да? Но если нет, это остановить рвота. Успокоить der Magen… м-м-м… живот, — приговаривал доктор. — Давать пить. Много. Нет вода — умереть.

На рассвете у Лизы снова начались судороги, но в этот раз Вогель только отдал распоряжения из соседней комнаты, не желая отходить от другой больной, которой стало намного хуже. Растерянному от собственной беспомощности Александру пришлось самому сдерживать Лизу во время приступа, который вырвал ее из сонного состояния. И, видимо, в этот раз боль чувствовалась еще сильнее, потому что сухие рыдания, рвавшие грудь Лизы, стали громче, дыхание более хриплым и тяжелым, а тело выгибалось все чаще и резче.

— Мне больно… больно… так больно, — повторяла Лиза, как заведенная.

Александру только и оставалось, что приподнять ее в кровати и прижать к себе, успокаивающе шепча что-то прямо в ухо, пока Платон удерживал ее ноги. Им казалось, что, обездвижив члены, они уймут ужасные судороги и хоть как-то облегчат ее страдания.

Александр не выпустил Лизу из своих рук, даже когда приступ прошел, а она безвольной куклой поникла у него груди. За прошедшие сутки кожа ее стала только бледнее, а под глазами залегли синие тени, выдавая тяжесть болезни. Пульс едва прощупывался в тонких ниточках вен на запястье. И именно тогда, на рассвете второго дня, Александр почувствовал, что его уверенность в счастливом исходе стремительно тает. Особенно, когда в спальню заглянул Платон, посланный за подогретым вином, чтобы хотя бы немного восстановить силы Лизы.

— Дохтур просит отца Феодора. Мне сходить? — спросил старый слуга у Александра и, будто прочитав его мысли, добавил: — Не для барышни. Для Мелаши. Кончается та…

Меланья умерла около полудня, когда за окном уже вовсю светило яркое летнее солнце. Отходила тяжело. В отличие от Лизы, она до последних минут пребывала в полном сознании и чувствовала не только приближающуюся смерть, но и всю боль, с которой холера вгрызалась в ее тело. Только после самого последнего приступа Мелаша впала в беспамятство, а спустя некоторое время ее хриплое дыхание затихло.

— Есть еще больной? — обеспокоенно спросил Вогель. Убедившись, что пульс Мелаши не прощупывается, а зеркало не запотевает от дыхания, он отошел от умершей к Александру и отцу Феодору, наблюдавшим за его действиями.

— Насколько мне известно, пока никто не выказывал жалоб, — ответил иерей. — Но вы же знаете крестьян, они до последнего не скажут правды…

— Надо сказать власть! — решительно заявил доктор. — Второй больной. Первая смерть. Das ist die Seuche[364]. Надо сказать власть!

— Нет, — решительно отмел его доводы Александр, старательно пряча в глубине сознания услышанное про «первую смерть». — Мы не будем сообщать в уезд. Две больные — это еще не признак эпидемии. Будет больше — всенепременно уведомим. Пока же будем хранить молчание.

— О смерти несчастной все едино узнают, — возразил отец Феодор. — Кто-то же должен подготовить ее к погребению, как полагается.

— Мы никого сюда не пустим. Никто не подойдет к покойнице. Неужто не понимаешь, что так заразу можно разнести по всей округе? И тебя это тоже касается, отче, — резко заметил Александр. Его нервы были натянуты до предела. Да, Лиза немного затихла, а ее желудок задержал воду и вино уже на несколько часов, но… Нынче ему хотелось думать только о том, как вырвать ее из рук смерти, что уже шагнула в этот дом, а не обсуждать то, что его не касалось.

Но, встретившись взглядом с отцом Феодором, он устыдился своих мыслей. Меланья была его крепостной. Ему полагалось позаботится о ее похоронах, раз уж не сумел сохранить ей жизнь. Однако пустить сюда кого-либо на возможную смерть он не желал.

— Я подготовлю Меланью к погребению, — отозвался от дверей Платон.

Александр не удивился его словам. Его верный слуга хоть и стоял выше остальных дворовых, знал всех девок, прислуживающих в имении, и по-отечески опекал их. Бывший солдат, он не имел своих детей — барин стал для него сыном, а сенные девушки заменили дочерей.

— Мыслимо ли?.. — вырвалось у Александра, в первые секунды невольно возмутившегося непристойности сего действа. Бабское ведь дело — обмывать покойницу… А потом умолк, понимая, что сейчас не тот случай, чтобы думать о приличиях.

Также он ответил и отцу Феодору, когда тот заговорил о положении Лизы.

— Ты обязан подумать об ее честном имени, — настаивал иерей, по старой памяти перейдя на «ты». — Она должна быть выше любых подозрений как при жизни, так и… случись… Я не желал бы, чтобы после ее смерти говорили… Перед Ним мы все равны, но пред…

— Перестань! Не желаю слышать об этом! — оборвал его Александр.

Он действительно не мог даже думать о том, как и прислушиваться к хриплому дыханию, доносившемуся из соседней спальни.

— Но ты должен! Должен, понимаешь? — воскликнул отец Феодор, но тут же опомнился и снова перешел на официоз, полагавшийся им по статусу. — Я прошу, ваше сиятельство, дозвольте мне соборовать Лизавету Петровну. Дозвольте помочь ей…

— Помоги, — согласился вдруг Александр. Он поспешно отвернулся от окна, когда увидел, что лакеи принесли на двор простой, грубо склоченный местным столяром гроб. В таких обычно хоронили крестьян на деревенском кладбище.

— Помолись, чтобы Бог помог ей. Попроси его.

Впервые за долгое время это было сказано без иронии. Сейчас, когда на крыльце стоял гроб… думалось об одном, лишь бы не стряслось ничего худого…

— Я построю большую церковь, — лихорадочно заговорил Александр, снова теряя самообладание. — Пригласим для росписи самых лучших учеников Академии из столицы. Куплю самую лучшую утварь, все что нужно. Только пусть она выправится! Попроси его!

— Храм Божий — не предмет торговли, — с укоризной заметил отец Феодор после короткой паузы. — Не надобно мне храма за молитвы. Я и без них молю за нее. Да и молитвы без воздаяния должны быть. От сердца, от души, а не на потребу. Его милость не купить, ее вымолить надо. Молитесь, просите — Он не оставит…

— Когда и кому молитва помогала? — вспылил Александр, осознавая при том, что священник прав. Бог — не доктор, Его не купить. Ему нечего посулить за милость. А молитвы напрасны, потому как Бог, судя по всему, глух к мольбам, или избирателен, что ближе к правде.

— Дозвольте мне соборовать Лизавету Петровну, ваше сиятельство, — повторил отец Феодор, понимая бесполезность спора. — Дозвольте призвать благодать Божию. Ради Лизаветы Петровны. В ней всегда вера была сильна. В вере искала утешения и искупления грехам своим. Дозвольте помочь ей покаяться в совершенном, душу очистить.

Александр был не дурак. Он тотчас же разгадал, о чем говорит иерей. Отец Феодор знал, знал обо всем, что творилось в Заозерном более года назад, потому и говорил о грехах так уверенно.

— Она по батюшке не Петровна, — зачем-то уточнил Александр и отошел от окна, сам не понимая, как ему поступить.

Отец Феодор прав. Сотни раз прав. Но позволить провести исповедь и соборование означало признать, что Лиза умирает. Неважно, когда это случится — через час или через день, но это случится. А Александр не мог потерять ее вот так. Навсегда. И жить дальше, зная, что ее больше нет на земле, что она не дышит с ним одним воздухом, не видит того же солнца и неба, зная, что она обратилась в прах… Это ощущалось намного тяжелее, чем когда она сбежала. Тогда, по крайней мере, она была жива.

— Хорошо, — произнес Александр после некоторых раздумий, когда отец Феодор, устав ждать ответа, решил было выйти из комнаты. — Я позволю тебе провести соборование. Ради нее. Но при одном условии — ты обвенчаешь меня с ней. Сегодня же.

— Это невозможно! — в изумлении воскликнул иерей. — Венчание нельзя провести вне стен храма Божьего.

— Тогда все свершится в храме.

— Она не в том состоянии, чтобы принять венцы! Даже подтвердить намерение не сможет!

— Исповедь ведь тоже при ясном уме должна быть. Поправь меня, коли не так. Ты обвенчаешь нас, или я не допущу тебя сюда.

— Ради нее… ради спокойствия души… — попытался воззвать к его разуму растерянный отец Феодор.

— Тогда сделай это ради ее спокойствия! — отрезал Александр.

С каждым мигом уверенность в принятом решении только росла. Да, он определенно хочет, чтобы Лиза стала его венчанной супругой. Никто не посмеет и рта открыть против нее или взглянуть косо, если она одолеет болезнь. Никто и никогда не отберет ее у него, если… как забрала Нинель мадам Дубровина. Никто и никогда.

— Это безумие. Это сущее безумие, и господин Вогель подтвердит. Ты убьешь ее этой выходкой. Подумай еще раз, — сделал очередную попытку вразумить его отец Феодор. Но видя тщетность своих усилий, смирился: — Хорошо, будь по-твоему. Только ежели она сама подтвердит свое намерение. А ежели нет, ты можешь делать все что угодно — хоть уморить меня, но я не стану таинства творить!

Отец Феодор был тот еще упрямец в прошлой мирской жизни. Александр вспомнил о том, когда их взгляды схлестнулись, словно лезвия сабель. И уступил. Смирился с поставленным ему условием. Пусть… пусть… После, в церкви, у отца Феодора не будет той силы. Это было подло, гадко — пользоваться чужими слабостями, шантажировать болезнью. Но иначе… видит бог, иначе Александр просто не мог.

Она должна остаться с ним. Он верил, что венчание оставит ее не только в этом бренном мире, но и позволит им быть вместе там… Суеверие, как сказал бы отец Феодор, но такое благостное суеверие. А ему просто необходимо сейчас во что-то верить.

Лиза пришла в себя, когда во флигеле, кроме Александра, никого не осталось. Доктор Вогель поспешил убедиться, что зараза не пошла далее и не поразила никого в землях Зубовой и в Заозерном. Перед отъездом он поклялся всеми святыми и своей жизнью, что никому не расскажет про холеру и что непременно вернется сюда, во флигель.

— Ежели вы не сделаете того, в чем клянетесь, — я уничтожу вас, — холодно пообещал Александр ему на прощание.

Немец в ответ только молча поклонился, понимая, что его собеседником движут эмоции. Он видел такое прежде, и не раз, — отчаяние, горе, злость от бессилия перед Господней волей, перед неотвратимостью смерти. Как на качелях — от одной эмоции к другой. И доктор был прав, именно так чувствовал себя Александр, когда остался наедине с тем, что так от себя, — со страхом, с болезнью, которая уже украла краски жизни с лица Лизы. Это видели все. Даже Платон безнадежно покачал головой, когда принес для больной теплый бульон и вино перед тем, как уйти на отпевание в церковь.

— Пить…

Шепот прошелестел в тишине настолько тихо, что Александр вначале засомневался, не послышалось ли ему. Но нет — когда, даже дышать боясь от волнения, склонился над Лизой, встретил ее затуманенный лауданумом взгляд.

— Кисло, — прошептала она после, когда сделала несколько глотков вина из бокала, поднесенного к губам. Вино разлилось по подбородку, потекло по шее, пачкая ткань ее сорочки, по руке Александра.

— Доктор говорит, надобно пить красное, — еле слышно ответил он, вспоминая вдруг, что Лиза не любит красного вина, и поражаясь тому, что запомнил даже такую мелочь. — Для восполнения сил.

В волнении он сжал ее тонкие пальцы, боясь, что она сейчас снова лишится духа. Но Лиза только смотрела на него, не отрывая замутненного взгляда — глаза в глаза. И он пытался удержать ее в этом мире силой своего взгляда, не дать ей соскользнуть в глубины обморока.

— Я шла к тебе…

От этого шепота сдавило в груди. Распахнулись какие-то скрытые прежде дверцы. Александр еще сильнее сжал ее пальцы и прикоснулся к ним губами, пренебрегая наставлениями доктора.

— Ты со мной, ma Elise! — горячо воскликнул он, и в глазах Лизы на какое-то мгновение мелькнул неясный свет. — Я никуда больше не отпущу тебя. И никогда. Ты слышишь? Никогда!

— Никогда…

Где-то за стеной часы проиграли едва слышную мелодию, и Александр вдруг опомнился — вернулся в реальность. Хлопнула дверь, ведущая в дом. Кто-то уверенным шагом шел к спальне, угрожая нарушить их уединение.

— Ты станешь моей женой? — вопрос сорвался с губ так быстро, что он сам того не ожидал. Слишком быстро. Слишком резко. Это могло отпугнуть ее, отвернуть от него. Но у него совсем не было времени, а она так нужна ему… И никак не находилось подходящих слов, чтобы все это выразить. У него, который без труда когда-то плел словесные сети, увлекая туда жертв своей злой иронии.

Но Лиза не испугалась. Даже тени не набежало на ее иссушенное болезнью лицо. Только уголки губ дрогнули в слабом подобии улыбки. Он прочитал ответ в ее глазах, и в нем тут же вспыхнуло пламя нетерпения и радости.

— Сейчас? Прямо сейчас? Станешь?

Она станет. Этот короткий кивок, после которого Лиза закрыла глаза, будто лишившись последних сил, стал тем самым ожидаемым согласием для Александра, свидетелем которого стал и отец Феодор, застывший в дверях спальни.

Как ни странно, доктор Вогель ни словом не возразил против авантюры Дмитриевского. Он внимательно выслушал его и тут же согласился стать шафером на венчании. Только позднее Александр поймет, что немец просто потерял веру в исцеление Лизы, а потому не видел ничего худого, чтобы несчастную увезли из флигеля в церковь.

После, повторял себя Александр, он объяснит ей все после. И то, что ее понесли под венцы на руках, завернутую в одеяло, и то, что он обманул отца Феодора. Все повторялось… Когда-то Лиза, одурманенная лауданумом, шагнула в его кабинет, чтобы взять в плен его душу, взамен отдав свое тело. Теперь же, одурманенная лауданумом, она примет его имя и будет принадлежать ему навечно.

«Папенька ждет в церкви?» — От вопросительного шепота Лизы, когда Александр нес ее к коляске, кровь его на какое-то мгновение замедлила свой бег. Но он уже не мог остановиться. И никто не заставил бы его это сделать. Поэтому Александр только коснулся губами ее холодного лба и прошептал, что все ждут именно там: и папенька, и Софья Петровна, и его тетушка, и даже Лизавета Юрьевна. Он бы пообещал ей сейчас все что угодно, лишь бы она и дальше так доверчиво прижималась к его груди.

После. Он договорится со своей совестью после.

Во время венчания укоризненные взгляды святых ликов с икон только добавляли Александру нравственных терзаний. Да, он подлец, мерзавец, но она так нужна ему. Она нужна ему! И видит бог, он ее не отпустит. Теперь Александр как никогда понимал чувства la Bête из французской сказки, который поначалу наотрез отказывался отпускать от себя la Belle, а в итоге… Сам он ни за что не допустит такой ошибки.

Казалось, что таинство длится неимоверно долго. Александр совершенно не помнил, как его венчали с Нинель. И был уверен, что не запомнит толком и нынешнюю церемонию — полумрак церкви, треск свечей, запах фимиама, торжественный голос отца Феодора. Александр совсем позабыл, что нужны кольца, просто не подумал о том. Пришлось положить на престол подле венцов собственный тяжелый перстень. Ему же достался тонкий ободок серебра, неизвестно откуда взявшийся у Платона.

— …сам и ныне благослови возложение перстней сих благословением небесным…

В начале венчания Александру хотелось, чтобы все поскорее завершилось. Он боялся, что вот-вот случится нечто такое, что помешает ходу таинства. Ведь если Бог действительно наблюдал за происходящим, разве не должен он был не позволить случиться этому браку? Не позволить Лизе принадлежать ему.

Но ничего не происходило. Венчание шло своим чередом, словно было угодно Господу. Даже Лиза приходила в себя в те самые моменты, когда требовалось ее участие: слабым голосом отвечала на вопросы иерея, касалась губами венца, который держал над ней доктор, и даже отпила вина из чаши. Александр то и дело смотрел на нее, подмечая каждое шевеление ресниц, каждый хриплый вздох, и все боялся уронить, особенно к концу таинства, когда у него совсем задеревенели руки. Но передать ее кому-либо он бы не решился. Так и держал из последних сил, радуясь еле заметному румянцу на Лизиных щеках. Правда, во время благодарственного молебна не выдержал — передал свою новоиспеченную супругу доктору, с готовностью подхватившему ношу.

— Надо ехать, — произнес Вогель, вглядываясь в лицо Лизы с каким-то странным выражением. — Надо ехать. Все устать. Фрой… фрау надо отдых. Покой. Силы для обряд. Чтобы успеть.

Александр только устало рукой махнул, опускаясь на низкую скамью в притворе. От напряжения у него тряслось все тело, рук он и вовсе не чувствовал. Ему нужна была передышка. Да и не желал он присутствовать на соборовании. Слово сдержит, препятствовать обряду не станет, но уж лучше переждать здесь, коли запретить все это невозможно.

— Я догоню, — успокоил Александр Платона, который в тревоге растирал затекшие мышцы его рук. — Ты поезжай с ними, позаботься о ее сиятельстве. Я пройдусь через парк. Вот отсижусь и сразу же пойду. Сколько это длится? Не хочу ни видеть, ни слышать.

Старый слуга не знал ответа, и Александр только коротко кивнул, отпуская его. Затем точно так же заверил отца Феодора, что ему не худо, просто необходим короткий отдых.

— Наим глухой, — предупредил иерей Александра насчет служки, гасившего свечи в храме. — Ничего не услышит… не поймет. Только Господь услышит, ежели решишься…

«Глупо, — думал Александр, сидя на лавке в притворе и глядя со своего места на темные лики. — Глупо думать, что я могу вдруг попросить. У кого просить? У стен? Нет, понапрасну тратить слова я ни за что не стану»

Церковь медленно погружалась во мрак, нарушаемый только проблесками масляных лампадок. Он и сам не мог объяснить, как это случилось. Казалось, лишь на миг закрыл глаза, уступая усталости последних дней. А когда открыл, с ужасом понял, что остался в полном одиночестве в пустом храме — запертый глухим служкой, не приметившим его в темном углу притвора.

Сначала Александр пытался сломать двери. Но толстые доски и увесистый замок не поддавались, и он оставил это затею, чувствуя, как его охватывает паника. До окон ведь не добраться, слишком высоко.

Этого не может быть! Не может быть! Он метался по храму, словно дикий зверь в клетке, понимая, что, вполне вероятно, в эту самую минуту Лиза может испустить последний вздох. Ей не сделалось лучше. Все не так. Напротив, Вогель не случайно произнес те страшные слова, что крутились в голове Александра, пока он искал выход из ловушки.

«Силы для обряд. Чтобы успеть…»

— Это что, насмешка такая? Кара?! Наказание за все, что сотворил?! — воскликнул Александр в сердцах, теряя остатки самообладания. — Мне говорили, что ты милосерден! И это твое милосердие?! Запереть меня здесь! Забрать ее жизнь…

Он замер на месте, обернувшись на лик, скудно освещенный неровным светом лампадки. Встретил взгляд понимающих глаз, которые наблюдали за ним будто отовсюду. И внезапно, на какой-то короткий миг, эти глаза показались Александру живыми. Верно, виной тому были всполохи огонька лампадки, игра света и ничего более. Или собственное желание найти того, кто услышит и поможет, явив свое милосердие?

Александр никогда и ни у кого ничего не просил. Никогда. Даже прошение государю о помиловании считал немыслимым в силу собственной гордыни. А теперь он стоял перед иконой и всем нутром ощущал, что ему до безумия хочется верить — верить, что, если он попросит, будет услышан; что есть тот, кто будет милостив к нему и добр, и все простит, и даст еще один шанс начать все сначала. С чистого листа. С ней. Самое заветное его желание.

Александр и сам не мог впоследствии вспомнить, что говорил, обращаясь к лику и глядя в его выразительные кроткие глаза. Слова лились потоком откуда-то из глубины души, а вместе с ними выплескивалось отчаяние, которое все эти два дня он пытался в себе утаить. Но он помнил, как стало легче после. Эта полуисповедь-полумольба лишила его последних сил. Опустошила, не оставив взамен ничего. Все также теплился огонек в лампадках, также наблюдали за ним лики с икон, и также Александр был заперт в стенах деревянной церкви. Никто не придет за ним, еще долго не станут его разыскивать, ведь он сам сказал, что пройдется, что не хочет быть на соборовании… И только в одном случае его хватится Платон, когда случится то, о чем не достает сил даже помыслить. А стало быть, отсутствие розысков — хороший знак…

Ему снилось, что он карабкается вверх с ветки на ветку, слегка обдирая ладони о шершавую кору. На запястье у него была повязана белая лента из полупрозрачного газа. Он точно знал, что, если завяжет ее на одной из веток подобно окрестным крестьянам, то все будет хорошо, но что именно уловить никак не мог. Все карабкался и карабкался к заливающему глаза свету. А когда остановился, с трудом балансируя на верхних ветвях дерева, и решил, что уже пора, с удивлением обнаружил в руках вовсе не ленту, а кружево фаты — тонкое дорогое кружево, которым Лиза собиралась покрыть голову на их венчании. Он ведь сжег ту фату вместе с венком из белых шелковых цветов. Он точно помнил это! И от удивления, что фата снова оказалась в его руках, пальцы сами собой разжались, отдавая кружево на потеху ветру. Фата медленно закружилось в плавном танце и опустилась на землю у подножия деревьев. А сам он в неловкой попытке поймать ее нелепо взмахнул руками, пошатнулся и…

…и проснулся от звуков брякнувшего засова и скрежета тяжелого замка на дверях церкви. В храме заметно посветлело — за окнами занимался рассвет. Александр выпрямился на скамье, чувствуя неприятное покалывание в теле, а потом замер, увидев перед собой заметно взволнованного Платона.

Его искали. И он понимал, зачем…

Глава 42

Из распахнутого окна доносилось звонкое щебетание птиц. Ветерок ласково играл с зеленью листвы — длинные ветви березы едва уловимо двигались в грациозном танце. В воздухе витал чудесный аромат сладких цветов. Так обыденно для ясного летнего утра, и в то же время так непривычно после зимней стужи и грозного вороньего карканья. Щурясь от ярких солнечных лучей, Лиза с трудом открыла глаза, но так и не могла сообразить, где и когда ее преследовала стая ворон.

Над ее головой свисал кисейный полог. Кровать, на которой она лежала, стояла в уютной, со вкусом обставленной комнате, где каждая мелочь, даже фарфоровые статуэтки на комоде и изящные изразцы на печи-голландке, свидетельствовали о достатке хозяев дома.

Последнее, что отчетливо помнила Лиза, — снежное поле и крик ворон. Потому вид летней зелени за окном и незнакомая комната удивили ее настолько, что от волнения даже зашумело в ушах. Девушка попыталась приподняться в постели, но из-за невероятной слабости руки и ноги отказывались ей служить. Даже голову не сумела оторвать от подушки и голос подать не смогла — только тихий хрипловатый шепот сорвался с губ. Но и он был услышан. Полуприкрытые створки дверей распахнулись, и в комнату скоро ступил седовласый человек в узком темном сюртуке. В несколько шагов он подошел к Лизе и взял в сухие ладони ее запястье, чтобы по брегету, извлеченному из кармана жилета, проверить пульс.

— Я вас знаю, — прошептала Лиза, теряясь в ворохе мыслей, закруживших в голове при виде этого человека.

Он был в ее видениях во время хвори: то всплывал из темноты, то снова растворялся в ней. Лиза вспомнила, как сменяли друг друга при его появлении холод, жар, невыносимая боль, жажда, но иногда наступал невероятный покой, тут же затмевавший ранее испытанные неприятные чувства.

— Я так не думать, meine Frau. Доктор Вогель, к вашим услугам, — говоря это, пожилой мужчина немного нахмурился. — Надо отдыхать. Надо много спать. Хотеть пить?

Лиза действительно чувствовала жажду, а еще голодными болями заныл желудок, словно не ела она давным-давно. Но не от робкой молоденькой дворовой, что позже кормила ее с ложки, узнала Лиза о своей болезни. Ей все рассказал доктор, довольно наблюдавший, как пациентка жадно поглощает куриный бульон.

— Холера? — встревожилась Лиза, когда Вогель на смеси ломаного русского и немецкого объяснил, что еще какие-то четыре дня назад она находилась на грани жизни и смерти.

Видя ее чрезмерное волнение, доктор только отмахнулся от дальнейших расспросов. Лишь коротко бросил, что она «у друг», причин для тревоги нет и опасность миновала.

— Два дня нет смерть, нет болезнь новый! — похвастался он, отмеряя из склянки снотворные капли. — Много спать, meine Frau. Спать — это есть сила. Спать и кушать. И быть… быть… здравье!

И Лиза послушно следовала его указаниям, чувствуя, как постепенно возвращаются былые силы. Она редко бодрствовала, то и дело проваливаясь в темноту сна без сновидений. Самый здоровый сон, как говаривала ее нянюшка. Беспокоили Лизу лишь одиночество и молчание, которые изредка нарушала приставленная к ней девка.

Доктор приезжал каждый день, но ненадолго, а более никто ее не навещал, верно, опасаясь заразы. «Могли хотя бы записочку прислать», — скучая, с легкой досадой думала Лиза.

За эти дни у нее не возникло и тени сомнения, что она находится в Муратово. Лизу не покидала убежденность в том, что прежде чем лишиться духа, она попросила возницу отвезти ее в имение Дуловых. А что Натали не спешит ее проведать, так потому что до смерти боится холеры, особенно нынче, когда носит под сердцем дитя. Да и потом… Разве назвал бы ее другом доктор мадам Зубову? Грешно так думать, но едва ли старая знакомая приняла бы Лизу радушно, да еще с такой опасной болезнью. Не каждый друг отважится на такое, не то что недруг… Тем паче находись она в имении Варвары Алексеевны, разве ж ходил бы за ней доктор-немец? Уездным эскулапом в тех краях числился господин Журовский, при воспоминании о котором Лиза невольно вздрогнула — тут же на ум пришел Александр, и вспомнились странные сны, являвшиеся ей во время болезни.

— Когда я смогу покинуть стены флигеля? — нетерпеливо спросила Лиза на третье утро. Накануне она даже решилась подняться с постели и без поддержки испуганной ее поступком горничной прошлась от кровати до двери и обратно. — Я чувствую себя вполне здоровой.

— Я подождать день-два, — произнес доктор, проверяя ее пульс и внимательно осматривая лицо и руки. — Вы хотеть видеть?..

Он сделал многозначительную паузу, в коей Лизе почему-то почудился упрек.

— Нет-нет, — поспешила она заверить Вогеля. — Ежели надобно оставаться в карантине ради их здравия и покоя, я согласна быть здесь столько, сколько потребуется. Но, возможно, мне будет позволительно выходить на прогулку в парк или просто посидеть на крыльце? Если мне пришлют что-нибудь из моей одежды… Ведь мои сундуки забрали? Или нет?

Лиза растерянно умолкла, вдруг вспомнив о Прохоре и Маше. И залилась краской стыда оттого, что ни разу за прошлые дни не справилась об их судьбе. Доктор же в который раз проигнорировал расспросы своей пациентки, встревоженный лихорадочным румянцем на ее лице.

— Нет вопрос — нет тревога! — заявил он перед уходом, назидательно подняв палец.

Это выглядело так забавно, что Лиза не смогла сдержать улыбки, но следовать всем его советам все же не спешила. Едва хлопнула входная дверь флигеля, она с трудом выбралась из мягкой постели и осторожно пошла к двери, а затем — обратно. Когда доктор увидит, как она окрепла, тут же вернет ее из карантина, Лиза была убеждена в том.

После шести проходов от кровати до двери она решила переменить путь и направилась к распахнутому окну. Едва уловимое дуновение ветерка так и манило прилечь на подоконник и вдохнуть свежий воздух полной грудью. Почувствовав легкое головокружение от запаха свежескошенной травы, Лиза поспешила опереться на раму окна, опасаясь, что вот-вот упадет в обморок. И застыла, заметив вдали меж деревьев белеющий над парком бельведер.

Она находилась не в Муратово! Теперь в том не было никаких сомнений. Ранее в своих письмах Натали подробно описывала и одноэтажный деревянный дом с мезонином под острой крышей, и грушевый сад возле дома, и липовый парк с единственной подъездной аллеей.

Паника сдавила сердце, на какой-то миг у Лизы даже потемнело в глазах.

Нет! Она отказывалась этому верить. Такого просто не могло быть! В окрестностях, верно, есть и иные богатые имения. То же Ольгово, о котором когда-то писала Натали… Может, ее просто не успели довезти до Муратово из-за болезни?..

Но рассуждая так, Лиза с первой секунды знала, что все ее догадки в тщетной попытке убедить себя неверны. Она в Заозерном! Случилось именно то, чего она так боялась, прежде чем провалиться в снежный морок, наполненный вороньим криком. Наверное, в бреду она произнесла имя Дмитриевского или отчаянно просилась к нему, следуя своим желаниям, что вели ее по снегу. И именно потому оказалась здесь, в Заозерном.

Лиза схватила со столика у окна фарфоровый колокольчик и из последних сил позвонила.

— Я желаю видеть его сиятельство, — коротко произнесла она, едва горничная в растерянности замерла на пороге.

Та без лишних слов развернулась и сбежала по деревянной лестнице, торопясь передать приказ дежурившему на крыльце лакею. Лиза наблюдала в окно, как он спешно побежал через парк к усадебному дому. А следующая мысль ударила ее будто обухом по голове: «Если я во флигеле, то это…»

— La maison verte… — прошептала она вслух и без сил опустилась прямо на пол.

Конечно, Лиза хотела встретить Дмитриевского иначе — не так, не слабой и растрепанной в несвежей сорочке. Понимание того, как неприглядно она выглядит, заставило ее попытаться встать, но ослабевшие ноги отказывались подчиняться. Опершись на столик, Лиза чуть не расплакалась от злости. Сейчас она уже жалела, что так спешно послала за Александром. Ей необходимо время, и не только для того, чтобы привести себя в порядок, — ей нужно набраться смелости предстать перед ним. И нескольких минут здесь явно недостаточно.

Но Александр не дал ей и этих минут. Заслышав шаги на крыльце, Лиза от волнения даже не сразу сообразила, что спустя пару мгновений они раздались уже за дверью ее покоев. Еще какой-то миг, и створки распахнулись. Ужас от столь бесцеремонного вторжения буквально лишил ее дара речи. И Лиза не могла понять, чего ей хочется больше, — чтобы Александр остался или чтобы немедленно покинул спальню, тем более принимая во внимание его неподобающий вид.

В одном жилете, без сюртука, он выглядел похудевшим и каким-то осунувшимся по сравнению с их последней встречей. Лиза не могла не заметить того, и сердце ее тревожно сжалось. Александр и держался иначе, чем она помнила: куда подевались его властность, прямая осанка, резкие жесты? Под глазами залегли тени, а во взгляде плескалось нечто такое, от чего у нее перехватило дыхание в приступе жалости. Неужели она виной этому странному виду? Вернее, та отрава, что ей пришлось подмешать ему в вино более года назад? Неужели она не рассчитала дозу, и его здоровье серьезно пошатнулось?

— Вам снова дурно? — Александр резко шагнул к Лизе, когда заметил ее сидящей на полу возле окна.

Лиза тут же выставила ладонь вперед, хотя и не надеялась остановить его этим слабым жестом. Но к ее удивлению, Александр замер на месте. Только смотрел внимательно, словно пытался предугадать, что она скажет или сделает дальше.

— Вам следует быть в постели, — словно очнувшись от морока, проговорил он. — Не уверен, что вы полностью оправились от болезни.

Лиза тут же забыла, что хотела сказать, шокированная его прямотой. Он находится здесь, в ее спальне, в домашнем платье, при том, что сама Лиза и вовсе в одной сорочке… Она тут же ухватилась за портьеру, инстинктивно желая прикрыться, чем только вызвала легкую усмешку на красивых губах. И разозлилась при виде этой усмешки, не смягчившись даже от нежности, скользнувшей в его взгляде.

— Excusez-moi, mais avez-vous perdu l'esprit?[365] — прошептала Лиза. Ей бы хотелось, чтобы слова прозвучали грубо. Хотелось задеть его, вывести из равновесия и, конечно, стереть усмешку с лица. Но приученная быть вежливой она слишком деликатно построила фразу, и Александр только улыбнулся в ответ.

— Ne vous riez pas de moi![366] — теперь уже вышло так, как ей хотелось. Теперь это прозвучало резко и зло. И Лиза со странным удовольствием отметила, что он снова стал отстраненным и холодным — таким, каким она хотела видеть его сейчас.

— Ни в коем разе, — примирительным тоном произнес Александр. — Могу ли я помочь вам вернуться в постель? Сидеть на полу на сквозняке в вашем положении — не лучшая идея.

— Пусть мне поможет горничная. Где она?

— Я могу сделать это.

— Нет!

Но что могла сделать Лиза, обессиленная своими попытками доказать, что вполне здорова? Александр легко преодолел ее слабое сопротивление и, подхватив с пола, в три шага донес до постели, куда и опустил, бережно укрыв покрывалом.

— Вы не должны были… не должны! — Лиза попыталась приподняться в постели, но от усилившейся слабости тут же откинулась на подушки.

Александр, заметив ее бледность, схватил со столика бокал и поспешил налить воды из хрустального графина. Сначала Лиза хотела оттолкнуть его руку, но, поразмыслив, поняла, как глупо это будет выглядеть и совсем по-детски.

«Но как же я зла, — думала она, глотая быстрыми глотками воду. — Почему я снова оказалась здесь? И это нынче, когда жизнь моя постепенно входила в прежнее русло. Как мне вернуться к Натали, неся за собой шлейф справедливых толков о том, что я провела несколько дней в Заозерном, оставалась во флигеле наедине с Дмитриевским, который…»

Только сейчас Лизу вдруг осенило, что вполне возможно могло твориться в этой спальне, на этой самой кровати под полупрозрачным балдахином. Она в ту же секунду оттолкнула от себя бокал, который придерживал у ее губ Александр, с удовольствием отметив, что вода попала не только на постель, но и на его жилет и брюки. А еще хотелось ударить его, выплескивая всю боль, что пронзила ее при одной только мысли о ласках, которые его руки могли дарить той, другой, и которые Лиза сама так хорошо помнила.

Ей хотелось сказать что-то злое, даже неприличное, неподобающее девице. Но вместо этого к горлу подступила дурнота, и, к невероятной злости и стыду Лизы, ее вырвало. Она еле успела склониться с кровати, оттолкнув от себя Дмитриевского. А ведь доктор Вогель предупреждал ее, чтобы не торопилась и была умеренна в еде, но ей так хотелось быстрее набраться сил… Именно поэтому Лиза разозлилась — и на себя, и на Александра, который так и не ушел из спальни. Он позвонил служанке и велел послать за доктором, а после придерживал длинные, спутанные за время сна волосы Лизы и после приступа протянул ей мокрую тряпицу.

— O mon Dieu! — в отчаянии простонала униженная Лиза, обтерев лицо и отбросив тряпицу от себя подальше. — Mon Dieu, c'est affreux!..[367]

— Как вы себя чувствуете? Вам лучше? — спросил Александр, отходя от постели. Но вместо того, чтобы выйти из спальни, он с невозмутимым видом расположился на стуле возле двери.

— Non, je ne me sens pas du tout mieu[368], — прячась от него в подушках, холодно отрезала Лиза. Она решила говорить только по-французски, надеясь, что это позволит ей сохранить остатки самообладания и не впасть в истерику.

Странно… Когда из раза в раз Лиза терзалась мыслью, каково это — увидеть его хотя бы краешком глаза, она воображала, что будет испытывать иные чувства — уж точно не сдавливающую горло злость и жгучее желание причинить ему боль.

— Доктор скоро будет. Жалею, что позволил ему уехать. — Александр говорил спокойно, словно не замечая Лизиной холодности. — Едва ли так скоро можно выправиться после хвори, что вам довелось перенести.

При упоминании болезни воспитание возобладало над эмоциями. Лиза выпрямилась в подушках, натянув покрывало до подбородка, и взглянула на Александра, наблюдавшего за ней со странным выражением в глазах.

— Je vous dois la vie, je suppose[369].

Он и бровью не повел, пока она пыталась выразить свою благодарность, аккуратно подбирая слова:

— Merci de m'avoir aidé. Tout le monde ne fait pas ce choix… à sa maladie…[370]

Однако уже в следующую секунду Лизу вновь захлестнули эмоции.

— Почему я здесь?! — едва ли не выкрикнула она, понимая, как ненавистен ей дом, в котором когда-то жила его любовница.

— Вы были больны, — мягким голосом, словно несмышленому ребенку, напомнил Александр.

— Я знаю! И знаю, что холера, а доктор Вогель подтвердил мне, что я была больна именно холерой, невероятно опасна. И повторю — не всякий решится взять под крышу своего дома больного такой болезнью. Отчего вы не отправили меня в уезд? Тут же, как вам привезли меня!

— Вы бы желали попасть в уездную больницу? — с легкой иронией осведомился Александр.

— Я бы желала оказаться где угодно, только не здесь! Неужели вы не понимаете?.. — И тут же в голове в очередной раз мелькнула мысль, как на ее жизни отразится пребывание в этом флигеле. Он держал ее здесь во время болезни одну, без достойного patronage, и более того — спокойно заходил к ней в спальню. Что могло быть еще хуже? — Я не смогу вернуться… никогда…

Лизе вдруг стало нечем дышать. Она прижала руку к горлу и, видимо, сильно побледнела, потому что впервые за время их короткого разговора Александр вскочил и бросился к ней.

— Не подходите ко мне! Я не хочу… не хочу! И не хочу быть здесь! — Лиза отбросила в сторону покрывало и спустила босые ноги на пол. Ее уже не волновало, одета ли она должным образом. Он все равно когда-то уже видел то, что следовало видеть только супругу.

— Вы сошли с ума? Вернитесь в постель! — Александр схватил ее за локоть, когда она сделала первые шаги.

— Non! Je veux m'en aller d'ici! Laissez-moi partir! Je veux m'en aller d'ici! je veux m'en aller loin d'ici! Je ne veux pas être ici![371] — Лиза попыталась сбросить его руку, но он держал ее настолько крепко, что вырываться было бесполезно.

Нервное напряжение последних недель дало себя знать. Лиза почувствовала, что медленно сползает в глубину истерики, но поделать с собой ничего не могла. Да и не хотела, втайне надеясь, что, как и любой мужчина, Дмитриевский пойдет на все, лишь бы она успокоилась.

Однако Александр, сообразив, что попытки уложить Лизу в постель только усугубляют ее нервное состояние и усиливают сопротивление, пошел иным путем. Лиза желала немедленно покинуть флигель? Что ж, он предоставит ей такую возможность. Дмитриевский вдруг так резко бросил ее на кровать, что девушка замерла и уставилась на него в нескрываемом удивлении. Этих нескольких секунд замешательства оказалось достаточно, чтобы Александр успел завернуть ее в покрывало, подхватить на руки и вынести вон из спальни. Лиза тут же перестала сопротивляться: сначала из страха, что он не удержит равновесие на лестнице, ведущей на первый этаж, а потом не смела даже голоса подать, испуганная его возмутительным поступком.

Он сделал только хуже. Лиза поняла это позднее, когда Александр на глазах у садовников, подстригающих кустарники, пронес ее на руках через парк, взбежал на крыльцо усадебного дома и минутой позже опустил ее на кровать в роскошной спальне на втором этаже. Еще в парке она в ужасе зажмурила глаза, а когда открыла, сразу же узнала роспись на потолке. Хозяйские покои. Соединенные спальни. Mon dieu, c'est terrible![372]

Лиза резко села в постели и только тогда заметила домашнюю прислугу. Дворецкий, имя которого она не могла припомнить, смотрел на нее внимательно, но с большим почтением. Пара горничных и лакей смущенно потупили взор. Александра в покоях не было. Судя по всему, он вышел тут же, как оставил ее на кровати.

— Вашему сиятельству что-нибудь угодно? — спросил дворецкий.

Лиза тут же огляделась, полагая, что в спальне появился Александр, и удивилась, когда не заметила даже намека на присутствие графа. Быть может, он по-прежнему скрыт от нее занавесью кровати?

— Прикажете проводить к вашему сиятельству господина доктора по прибытии? — осведомился дворецкий. А когда заметил растерянность в Лизиных глазах, его голос зазвучал менее уверенно: — Или у вашего сиятельства будут особые распоряжения? Ваше сиятельство желает остаться одна?

Лизу на какое-то мгновение буквально оглушило от его слов. Будто в диковинной игрушке с кусочками стекла, kaléidoscope, в голове замелькали обрывки ее странного сна — голоса, картинки и даже запахи. Лиза подняла руку, чтобы проверить, нет ли тяжелого перстня, который она прежде видела на мизинце Александра, и судорожно попыталась вспомнить, носит ли он тот сейчас. Кольца на ее исхудавшем пальце не было. Но это еще ничего не означало…

— Ваше сиятельство?.. — прервал ее лихорадочные размышления дворецкий.

— Я бы хотела остаться одна, — медленно произнесла Лиза, все еще не веря в происходящее.

— Как угодно вашему сиятельству, — коротко поклонился дворецкий и вышел вон вместе с остальной прислугой.

Лиза неуклюже сползла с кровати и обошла комнату. Наконец-то ее оставили одну! Мысли путались под стать неровной поступи слабых ног. Неужто все явь? Нет! Она определенно спит! Или снова бредит в горячке? Пришлось даже ущипнуть себя за руку и поморщиться от боли, чтобы поверить, что это не сон. Окончательно же удостовериться в своем ясном сознании Лиза смогла, когда, спеша укрыться в привычном убежище — под одеялом, сильно ударилась о ножку кровати. «Этого не может быть, — уверяла она себя, изо всех с сил борясь с нахлынувшей паникой. — Этого просто не может быть…»

Однако заглянувший проведать ее с наступлением сумерек доктор Вогель был вполне реален, как и его холодные пальцы, и тихое тиканье брегета, с помощью которого он измерил Лизе пульс.

— Вы смотреть… м-м-м… aufgeregt… тревога, да? — спросил он, завершив осмотр. — Нельзя тревога. Нельзя волнений. Спите. Много отдыхать.

Не успел доктор откланяться, как в дверь постучали снова. Через мгновение при помощи лакеев в спальню вошла Пульхерия Александровна и с легким кряхтением опустилась в кресло у постели.

— Ах, моя девочка! — воскликнула она, глядя на Лизу подозрительно блестящими глазами. — Это такое счастье! Je n'aurais pas cru voir le jour… и вы… это вы! И это все… Comme c'est romantique![373]

Что же могло быть очевиднее, чем детский восторг тетушки Дмитриевского? Старушка радовалась так заразительно, что и сама Лиза невольно поддалась ее настроению. Она слушала рассказ Пульхерии Александровны и уже почти верила, что Александр спас ее от толпы крестьян, когда она ехала в Заозерное, что они обвенчались, опасаясь, что смерть заберет Лизу, и что их любовь все-таки победила смерть.

— Нам нужно всенепременно дать званый обед, когда вы выправитесь, — убеждала Лизу старушка. — Созвать всех соседей, а может статься, и столичных аль московских знакомцев. Надобно избежать лишних толков, дитя мое, и представить вас, как полагается, чтобы все увидели, какая прелестная супруга у Alexandre. Только вот жалость — ваш новый гардероб пожрал огонь. Не выходить же вам в чужих платьях из сундуков! Тогда придется ждать… А! Я придумала! — восторженно захлопала в ладоши Пульхерия Александровна. — Мы пошлем за портнихой в Тверь! Или из Москвы желаете мастерицу? Выпишем ткани и кружева… Пусть работает, покамест вы набираетесь сил, верно? Ах, как же ловко я придумала!

Старушка осталась с Лизой на ужин, который им сервировали тут же, в спальне. Она настояла, чтобы позвали племянника, но, к облегчению Лизы, не готовой пока встречаться с Александром, граф отказался, сославшись на занятость.

— Немудрено, — покачала головой Пульхерия Александровна. — Ему нынче во все вникать приходится, не то что прежде, как при Борисе Григорьевиче бывало. А за болезнью вашей и вовсе дела позабросил. Почти неделю в доме не появлялся.

За ужином Лиза все больше молчала, не мешая Пульхерии Александровне делиться последними новостями: о том, что Борис оставил службу у Дмитриевского из-за удара, случившегося с матерью, о том, что Василь пропал еще с прошлого лета, но тайком известил ее в своей записке, что планирует выехать за границу и более не возвращаться.

— Не от большого ума все, — качала головой старушка. — Как же он там будет? В чужом краю, без средств… Alexandre ведь не сразу смягчится. А за границей, говорят, все дорого… как же он будет там, mon Vasil?

К концу ужина Пульхерию Александровну разморило от вина, и она задремала прямо в кресле, не проснувшись, даже когда кресло подхватили с обеих сторон два дюжих лакея. Затем слуги унесли посуду и остатки ужина. Приготовив Лизу ко сну, ушли приставленные к ней девушки. И ей вдруг пришло в голову, что сейчас самое время наконец потребовать объяснений. Она глубоко вздохнула и смело шагнула к двери, ведущей в покои Александра. Но там было пусто — Дмитриевского не оказалось ни в спальне, ни в туалетной комнате, ни в гостиной. Только распахнутые в парк окна впускали в комнаты едва уловимые ночные шорохи да огоньки свечей трепетали от легкого сквозняка.

«Где же он?» — встревожилась Лиза. Почему он ушел сразу же, как принес ее сюда? Почему не показался после? Неизвестность томила. Вопросы гулким роем кружились в голове.

В ту ночь Александр не ночевал в своих покоях. После завтрака Лиза снова побывала в его комнатах — все вещи так и остались нетронутыми, как и идеально застеленная покрывалом кровать.

Спустя какое-то время за сменой одежды для барина зашел лакей, и замер в испуге, когда Лиза быстро зашла в гардеробную, ожидая застать там Александра. Спрашивать, где граф, и тем более, где он провел ночь, новоиспеченная графиня не стала. Правда, на третий вечер уже с трудом сдерживала себя, чтобы не задавать вопросов Пульхерии Александровне, доктору Вогелю и даже собственным горничным.

Александр явно ее избегал. За минувшие дни она видела его лишь однажды из окна, когда он выгуливал в парке пару собак. И все. Остальное Лизе передавали на словах: о том, что его сиятельство интересуется ее самочувствием и желает ей скорейшего выздоровления, что барин самолично выезжал на постоялый двор и убедился, что из оставшихся там выжил лишь один из лакеев саратовской барыни. Всех заперли на карантин, никому не удалось избежать заражения, как объяснил позднее доктор Вогель заплаканной Лизе.

— Зато закрыть болезнь. Никто не умереть в уезд. Keine Seuche[374].

У Лизы же всякий раз при упоминании постоялого двора сжималось сердце, и не только от понимания того, как близка она сама была к смерти. Прохор пожертвовал ради нее своей жизнью, как и обещал Никите перед выездом. Спас ее, но умер сам. А она даже не знает, где и как его схоронили. Только и может, что попросить отца Феодора молиться за упокой лакея, Маши и других несчастных.

Иерей навестил Лизу в первые же дни и подтвердил свершившееся венчание. До последнего она сомневалась, что обряд состоялся, хотя и стыдилась своих мыслей. Кольца ведь не было на пальце… Но священник окончательно поставил точку в ее сомнениях вопросами о том, что она думает о своем неожиданном браке.

— Развейте мои опасения, дабы душа успокоилась на сей счет, — неожиданно попросил отец Феодор в конце своего короткого визита. — Зная обо всех событиях минувших, я не могу не думать… Скажите, Лизавета Алексеевна, по доброй ли воле и в ясном уме вы венец приняли? Коли не так, коли есть причины, по коим вы не желаете сего союза, есть возможность обратиться в епархию. Ежели все по принуждению было…

Лиза могла бы ухватиться за его слова. Могла бы… но понимала, что для нее это немыслимо. И даже не от сомнений, что Дмитриевский не согласился бы на развод или раздельное проживание. Она вспоминала строчки его письма-исповеди и все-таки лелеяла надежду, что его признание не явилось лишь уловкой для ее возвращения, что не единое слово в нем не было ложью. Пусть как супруг Александр и ведет себя странно, сама она ни за что на свете не станет разрушать их союз.

Ах, если бы можно было кого-нибудь расспросить, узнать, где проводит дни и ночи Александр, и не проживает ли до сих пор поблизости московская актриса, внезапно оставившая сцену. Но подобные расспросы унижали не только саму Лизу, но и имя, что она приняла, пусть и блуждая в мороке болезни. А потому она молчала и терпеливо ждала, предоставив все на волю судьбы. Не может же Дмитриевский избегать ее бесконечно?

На третью ночь Лиза проснулась от странного звука. Она долго лежала, прислушиваясь, пока ее уши снова не уловили звуки, уже гораздо более тихие, и доносились они из половины Александра. Это были шаги, еле слышные, легкие, словно кто-то опасался потревожить тишину летней ночи.

Лиза тут же вскочила с постели, наспех набросив капот, отчего-то разгадав, что не лакей, а именно Александр ходит в своей спальне. Она метнулась к двери, разделявшей их покои, и резко ее распахнула.

Чутье не подвело ее. Дмитриевский сгорбившись сидел в кресле у окна, словно на его плечи давил непомерный груз. При ее появлении он резко выпрямился, и Лиза даже со своего места увидела, как напряглись его плечи под тонким полотном рубашки.

— Прошу меня простить, я не имел желания разбудить вас, — тихо проговорил Александр.

Лиза огорчилась, что не сумела распознать в его голосе расположение духа, в котором он пребывал. И потому никак не могла понять, как ей следует поступить. Начать ли выяснять причины их венчания? Выразить ли недовольство его отсутствием? Пока она размышляла на сей счет, Александр устало провел ладонью по лицу и едва заметно улыбнулся уголком рта.

— Сожалею, что потревожил вас. Желаю вам покойного сна. Более ничто его не нарушит, обещаю. — Весь его вид указывал на то, что продолжать разговор он не намерен.

Но Лиза не спешила уходить. Она чувствовала, что на самом деле он не хочет оставаться в одиночестве, и судорожно пыталась найти достойную тему для беседы, когда Александр вдруг со странной горечью в голосе пояснил:

— Я всего лишь хотел снять сапог, и…

Он махнул рукой, и Лиза только сейчас заметила в нескольких шагах от себя опрокинутый стул. Ворс ковра смягчил, но все же не сумел скрыть звук удара. Верно, оттого она и проснулась.

— Отчего вы не кликните… Платона? — Лиза с трудом вспомнила имя его пожилого камердинера.

Она несмело шагнула к Александру, чтобы лучше видеть его в неясном свете свечей, и в растерянности замерла, натолкнувшись на хмельной блеск его глаз. Это объясняло и странную замедленность речи, и то, что он едва не промахнулся, когда опускал лицо в ладони, прячась от ее взгляда.

— Платона больше нет, — глухо проговорил Александр.

Лиза сердцем распознала боль в короткой фразе, произнесенной холодно и отстраненно.

— Я не знала, — растерянно прошептала она, не зная, что сказать или сделать, чтобы невольно не оттолкнуть.

— Я убил его…

Эти три слова заставили Лизу испуганно замереть. Ей казалось, она даже перестала дышать. Убил Платона? Как такое могло произойти? Насколько она помнила, дядька, а ныне слуга Александра, был из старых инвалидов, не крепостной. Как он мог убить его? А потом вдруг вспомнила письмо Дмитриевского, и в голове тут же мелькнула догадка:

— Холера, верно?

— Он не должен был быть там, — будто не слыша ее, продолжал Александр, и Лиза почувствовала, как при этих словах огромный камень упал с ее души. — Он настаивал, и я позволил ему. Он был стар. Доктор сказал, ничего удивительного, что холера взялась за него. Я… я убил его, оставив при себе.

— Тогда… тогда я убила своих людей, Прохора и Машу. Оставила их там, а сама сбежала…

— Нет! — Александр вдруг резко потянулся к ней и схватил за запястья. — Нет, это не так!

— Разве? — Лиза едва смогла скрыть радость, что он пошел на поводу ее замысла. — И разве не я принесла сюда, в эти земли, холеру? Знать, я убила и Платона. Ежели искать виноватых, то я виновна пред всеми. И уж доподлинно пред вами…

— Это не так! И я запрещаю вам даже думать подобное! — решительно перебил Александр, и она не удержала легкой улыбки, скользнувшей по губам. Тогда и его выражение лица немного смягчилось, когда он понял ее цель. — Vraiment?[375]

— Et je t'interdis de le faire![376] — Лиза еще больше осмелела, впервые уловив в его голосе знакомые ироничные нотки.

— D'accord, — согласился Александр, внимательно вглядываясь в ее лицо. Он по-прежнему держал ее тонкие запястья в своих широких ладонях, и это вдруг смутило ее, равно как и его взгляд.

— Быть может, кликнем лакеев, чтобы помогли вам с сапогами?

Другое почему-то в голову сейчас не пришло. Но Лиза тут же пожалела о сказанном, когда он сухо обронил:

— Нет, хочу побыть один. Буду, значит, спать в сапогах…

Теперь ей оставалось только уйти, следуя повисшей в воздухе невысказанной просьбе. Вдобавок, как только она шевельнулась, Александр отпустил ее запястья. Лиза покорно отступила к ведущим в ее половину дверям. Но на пороге задержалась, спиной ощущая на себе его прожигающий взгляд.

— Ежели желаете, я могу помочь вам.

Это сорвалось с губ быстрее, чем она поняла смысл сказанного. Лицо Александра скрывала сумеречная мгла летней ночи, но Лиза готова была поклясться, что на его губах появилась хорошо знакомая кривая улыбка. Она слышалась даже в его голосе, когда он решил уточнить:

— С сапогами? Вы хотите помочь мне снять сапоги?

— Я могла бы попробовать, — окончательно смутилась Лиза, боясь, что этим предложением уронила себя в глазах Александра, уподобившись прислуге.

— Dans ce cas, accordé![377]

Это было необычно. Хотя для нее все, связанное с Александром, являлось таковым. Он всегда заставлял совершать ее странные поступки, которые ранее никогда бы не пришли ей в голову. Сапоги никак не желали слезать с его ног. Она долго возилась с ними — сперва с одним, затем со вторым. Александр помогал как мог, но все же ей пришлось изрядно помучиться. Сначала было неловко, что она такая неуклюжая, что у нее такие слабые руки, а потом, когда, не удержавшись, упала вместе с сапогом на ковер, ей с трудом удалось сдержать нервный смех.

— Не ушиблись? — Александр тут же вскочил на ноги и оказался рядом с Лизой, поднимая ее с пола. — Черт с ними, с сапогами! Оставьте!

— Не можете же вы… в одном… — сбивчиво проговорила Лиза, скрывая смех за неловким покашливанием. — Я справлюсь. Allors!

Второй сапог она сняла с ноги Александра гораздо быстрее, приноровившись тянуть за пятку и носок. Но точно так же свалилась на ковер, когда ступня Александра выскользнула из мягкого кожаного плена. Нет, в камердинеры она определенно не годилась…

— Теперь я послужу вам. — Александр подал Лизе руку и одним плавным, но сильным движением поставил ее на ноги.

Она смотрела на него с недоумением, пока он не потянул ее в сторону туалетной комнаты, где на комоде стоял фарфоровый кувшин и тазик для умывания. Они почти не разговаривали. Александр лил воду на ее ладони и наблюдал за ней, Лиза чувствовала на своем лице его долгий изучающий взгляд и радовалась скудному освещению от единственной свечи. Ведь с каждым мгновением кожа под его пристальным взором делалась все горячее. А когда Александр одним движением вернул на место кружево капота, соскользнувшее с ее плеча, Лизе даже пришлось ополоснуть лицо прохладной водой в попытке погасить этот странный жар. Или может, лицо горело от смелости и стыда за свои поступки — быть в комнате мужчины ночью, да еще помогать ему с туалетом, будто какая-то дворовая девица… Что он о ней подумает? Хотя какая разница, что он будет думать о ней, если теперь они связаны друг с другом венчальными клятвами.

Муж. Он ее супруг отныне. И даже дрожь прошла вдоль позвоночника при этой мысли. Лизе вдруг захотелось, чтобы Александр снова коснулся ее. Но не тем мимолетным движением, каким поправил на плече капот, а другим — дразняще-медленным, от которого когда-то в ней просыпалось странное желание, такое неподобающее и запретное для девицы. «Но не для жены», — напомнил внутренний голос, отчего Лиза еще больше залилась краской.

— Вам следует возвратиться к себе, — подавая ей полотно, чтобы вытереть мокрые руки, довольно резко произнес Александр. И прежде чем она подумала, что он гонит ее прочь, добавил уже мягче и тише: — Вы только оправились после болезни, не вернулся бы жар…

— Я вполне здорова, благодарю вас, — рассеянно ответила Лиза, следуя выработанной привычке отвечать вежливостью на вежливость, и медленно направилась к двери, тихо молвив: «Покойной вам ночи». Но уйти безропотно все же не сумела, хотя и корила себя, когда вновь поворачивалась к Александру.

— Почему?

Он не ждал от нее более расспросов, а потому обернулся, растерянно изогнув бровь. Руки его, по-прежнему державшие полотно, чуть дрогнули.

— Почему вы женились на мне? Я думала, вы оставили эту затею. Я полагала, время охладит вашу ненависть и ярость, но нет… Это же сущее безумие! И… и совсем недостойно вас! Вы обманули меня. Я вспомнила нынче. Мне все казалось сном, все до единой минуты! И вы… вы убедили меня в этом. Помните? Вы ведь сказали, что папенька ждет меня в церкви. Или станете утверждать, что не было того?

Страхи и сомнения, коих за три дня ожидания досталось ей с лишком, лишь сильнее распаляли Лизу. Она старалась сдерживать свои чувства, пыталась говорить размеренно и тихо. Но, увы, когда ей удавалось сохранять хладнокровие в присутствии этого мужчины? Он словно выпускал на волю все, что Лиза так тщательно подавляла в себе всю свою сознательную жизнь. Он делал ее другой — необузданной, смелой, открытой и безрассудной. И она до сих пор не могла понять, нравится ли ей это. А еще она не понимала, почему он молчит, снова превратившись в того Александра, каким она его помнила по первым дням знакомства, — мрачного, холодного и равнодушного. Будто Александр, которого она недавно утешала из-за потери близкого человека, оказался лишь плодом ее воображения.

Вспомнив о Платоне, Лиза на мгновение замолчала, ощутив стыд за свое поведение. Не стоило требовать объяснений именно сейчас. Но угрызения совести тут же отступили, когда Александр бросил на пол полотенце и лениво опустился в кресло, будто зритель в партере. При виде его расслабленной позы и очередного пренебрежения правилами bon ton Лиза тоже решила заглушить слабый голос разума, взывающий не терять достоинства.

— Вы не отрицаете! Вы понимали, что мой рассудок был слаб. Я была больна, одурманена лауданумом. Я не могла держать ответ за свои поступки и распоряжаться собственной судьбой. Недостойно дворянина по своему усмотрению воспользоваться особой, когда та отчасти не владела собой.

— Вам ли говорить о том? — насмешливо блеснул глазами Александр, на короткий миг прерывая ее яростную речь.

Кровь в тот же миг отхлынула от лица Лизы. Напоминание о том, как она одурманила его настойкой белены, будто окатило холодной водой. В груди защемило, пришлось даже сделать глубокий вдох, чтобы выровнять дыхание. Она испуганно отшатнулась, когда Александр вдруг резко выпрямился в кресле, а с лица его слетело выражение холодного равнодушия. Лиза невольно выставила перед собой ладонь, пытаясь его остановить. К ее удивлению, он подчинился — вновь расслабленно откинулся на спинку кресла и положил ладони на подлокотники.

— Вам лучше? Я бы предложил вина для поднятия духа, но боюсь, вы воспримете это предложение как une petite astuce[378]…

— Довольно! Я повинилась перед вами за все, что сотворила, — оборвала его Лиза, покраснев от досады. — Я к вам писала… Каждое слово в том письме — правда. Я искала иного финала для всех и не желала ничьей смерти. Да, я виновата перед вами. Но это ничуть не дает вам права играть чужими жизнями.

«И своей», — чуть не добавила Лиза, но в последний момент прикусила язык. Она чувствовала, что только больше запутывается в клубке противоречий поступков и слов. Все произошло слишком быстро и неожиданно — сначала письмо с признанием, затем это странное венчание…

Лиза по-прежнему не понимала, что именно толкнуло Александра под венцы. Она знала, что умирала в те часы. Доктор Вогель сказал после, что никто не ждал ее исцеления. По его мнению, свершилось истинное чудо — она была единственной, кого холера пощадила. Но тогда почему? Почему Александр, поддавшись непонятным для нее порывам, также ходил по краю, рискуя своей жизнью.

— Этот брак можно признать недействительным, — Лиза сама не понимала, как эта мысль вдруг пришла ей в голову и обратилась в слова. — Несмотря на наличие свидетелей и записи в приходской книге.

— У отца Феодора длинный язык. — В глазах Александра мелькнула скука. — Я все больше начинаю жалеть, что держу его приход.

От его бесстрастного тона ей хотелось затопать ногами и закричать. Александр держал себя так, будто явился к ней с ответным визитом и лишь из вежливости поддерживал беседу о погоде и посевных.

— Вам же все едино без надобности этот брак! Тот, кого вы ожидаете, теперь не приедет. Вы ведь охотник — бессмысленно расставлять силки там, где зверя уже нет и в помине.

«Пожалуйста, возрази мне! Скажи, что наше венчание — вовсе не ловушка, которую ты хотел расставить более года назад для Marionnettiste. Что тобой двигали иные чувства. Хотя бы отголосок тех, что легли строками в твоем письме. Хотя… как можно писать о чувствах и держать при себе любовницу? Немыслимо!»

— А ежели вы полагаете, что я открою имя, то…

— …я ошибаюсь. Знаю. Вы и прежде не раз твердили мне о том и, помнится, просили оставить всю эту историю, верно? — прервал ее Александр. — А ежели я скажу, что вам нет более нужды так надежно хранить un grand secret? Потому что я знаю имя этого человека — mon faux ami[379].

Глава 43

Если бы он вдруг закричал и затопал ногами или вовсе ударил ее, вряд ли смог бы ошеломить Лизу больше. В горле в тот же миг пересохло от страха, тело затрясло мелкой дрожью. И почему-то вспомнились мужские пальцы, нервно крутившие цветок из бумаги, тихий голос с нотками боли и волнения и полный невыносимой муки взгляд светлых глаз.

Когда она в последний раз слышала о Marionnettiste? Разум Лизы никак не находил в тайниках памяти обрывки доходивших до нее иногда вестей. Быть может, то письмо, что передала ей от него фельдфебельша, и в правду было последним?

Да, он поступил подло и низко, впутав ее в свои игры. Да, он во многом виноват. И да, он планировал убийство Александра. Но почему-то после долгих месяцев раздумий Лиза все большее укреплялась в мысли, что едва ли Marionnettiste довел бы начатое до финала. И не потому, что она помешала ему.

— Я и помыслить не мог, что сей образчик чести и благородства на такое способен, — продолжал тем временем Александр, пристально глядя в наполненные ужасом глаза Лизы и подмечая все эмоции, отражавшиеся на ее лице. — Да-да, прежде я уважал его и по-своему восхищался качествами, коих так щедро отсыпала ему природа. И коли бы ко мне явились с просьбой назвать имя самого достойного мужа нашего времени, я бы всенепременно указал на этого господина. Однако нет в нашем мире чистых помыслов и чистой души, верно? Я должен был вспомнить о нем, как о первом среди прочих, кто всегда жаждал моей крови. Но, увы, обманулся его личиной добродетели.

Лиза с трудом удерживала себя от того, чтобы заткнуть уши и не слышать этой злой иронии. И не из страха, а из-за боли в голосе Александра, что к концу его речи стала настолько очевидной, что ранила и ее тоже.

— А ведь никто не обещал, что жизнь не преподнесет очередного крушения колосса, коего считал незыблемым, vrai? — он зло усмехнулся, а Лиза даже не пошевелилась, будто загипнотизированная его взглядом. — Зато истина подтвердилась — все мы пятнисты, как дикие кошки. Но не спорю — по заслугам. Все честно. Oeil pour oeil[380]. Я убил его лучшего друга и сослуживца, сломал несколько жизней в одной семье. Он вернул мне за то сторицей. Пожалуй, ныне мы квиты.

Лиза ровным счетом ничего не понимала, пока Александр не протянул руку к столику подле кресла и не взял с серебряного подноса белый прямоугольник письма. Она сразу же узнала собственный неровный почерк, и после секундного замешательства ее захлестнула волна злости.

Едва оправившись от болезни и начав держать перо в руке без дрожи в пальцах, Лиза попросила принести ей в постель низкий столик и письменные принадлежности. Она понимала: после неожиданного исчезновения в пути ей необходимо известить о себе обитателей Муратова, а также написать в Тверь Никите. Лиза ни на минуту не сомневалась, что именно он первым бы начал ее поиски.

Александр ошибся в своих подозрениях касательно персоны Marionnettiste. Дулов-младший был виновен лишь в том, что свел знакомство с Лизой и протянул ей руку помощи, в которой она так нуждалась.

— Я знаю обо всем, что творится в моих владениях, — ответил Александр, предугадывая ее невысказанный вопрос о том, как попало к нему письмо.

— Неужто? — иронично изогнула тонкую бровь Лиза и уколола его, сказанными им же недавно словами: — Вам ли говорить о том?

— Touché, — улыбнулся Дмитриевский и выглядел при этом таким довольным, что под воздействием его улыбки Лизина злость начала таять. — Впрочем, я сказал вам про вашего приятеля не для того, чтобы вы нападали на меня, пытаясь его защитить. Я вообще без особой нужды не желаю говорить об этом лицемере.

— Я прошу вас, не надобно оскорблять Никиту Александровича. — Лиза постаралась не замечать, как тут же погасла улыбка на лице мужа, как шевельнулись желваки и зло сжались челюсти. — Я не встречала человека честнее и благороднее за всю свою жизнь. Он не питает к вам приязни, верно. Но замыслить сию авантюру ему бы никогда не пришло в голову. И потом — последний год Никита Александрович провел в Валахии, где был ранен… Он не заслуживает таких слов даже ввиду ваших заблуждений.

— Я же говорил — истинный образчик чести и благородства, — с издевкой протянул Александр, и Лиза снова вспыхнула огнем, на этот раз от обиды и острого разочарования.

Образ, созданный ее воображением после прочтения письма Александра, разлетался ныне на осколки. Как там он сказал недавно? «Никто не обещал, что жизнь не преподнесет очередного крушения колосса, коего считал незыблемым…» И уж тем паче никто не обещал, что жизнь в очередной раз не разобьет глупые и пустые надежды.

Невыплаканные слезы комом застряли в горле, мешая дышать. От волнения и горького осознания, что в очередной раз обманулась, у Лизы затряслись ладони. Значит, письмо его к ней было ложью, пустой обманкой, чтобы вернуть ее из Твери в те дни. Александр, как истинный охотник, видимо, разгадал тогда ее сомнения и бросил приманку, чтобы она попалась в ловушку.

Правда, цели своей он достиг только сейчас.

— Отдайте мне письмо, — потребовала Лиза резче, чем хотела.

— Куда вы держали путь, когда столкнулись с заразой? — Александр лишь переложил письмо из одной руки в другую, словно дразня ее.

Лиза успела заметить, что печать на бумаге осталась целой.

— Разве вам неизвестно? Я полагала, вы уже проведали обо всем, — уклончиво ответила она.

— К сожалению, есть нечто, что запечатывает рты крепче денег. Итак, куда вы направлялись? В Тверь?

— Зачем вам знать? Куда бы я ни направлялась прежде, нынче мне не покинуть Заозерного, не так ли?

— Помилуйте, вы не пленница…

— Хуже — я ваша супруга, — оборвала его Лиза.

Александр побледнел, будто она ударила его этими словами. Снова дернулись от злости желваки под кожей. Неудивительно, что Лиза в испуге отступила, когда он резко поднялся, швырнув ненужное ему уже письмо на поднос. Он настиг ее в несколько шагов, больно ухватил сильными пальцами за предплечье и потянул к себе, без труда сломив слабое сопротивление.

— Тогда я тем паче требую ответов. Как ваш супруг.

Пытаясь отстраниться, Лиза ладонью уперлась Александру в грудь и была поражена ощущениями, возникшими в ответ на прикосновение к его крепким мускулам. Через тонкую ткань батистовой рубашки она почувствовала тепло его кожи, под кончиками ее пальцев бешено билось его сердце. Боже мой! Никогда и ни с кем прежде не испытывала она такого трепетного волнения. И была уверена — не испытает и в будущем.

— Все свершилось по закону, — твердо произнес Александр, глядя ей в глаза. Пальцы на тонком предплечье ослабили хватку и чуть шевельнулись в едва уловимой ласке. — Два свидетеля. Запись в приходской книге. Согласие невесты.

— Лауданум говорил. Не я, — слабо возразила Лиза, в глубине души понимая, что лукавит. Всем существом она стремилась к этому мужчине, и на грани между явью и мороком не задумываясь вручила свою судьбу в его руки.

— Неправда, — губы Александра дрогнули в улыбке, будто он прочитал ее мысли. — Вы писали ко мне: «Самое мое сокровенное желание, чтобы вы были счастливы. Ведь именно в счастье человек становится таков, каким его задумал Господь. Я бы сделала все, что в моих силах, чтобы вы были счастливы…»

Лиза не помнила дословно, что писала ему, когда слова лились на бумагу от самого сердца. И приятно удивилась, что так точно запомнил он.

— Это не согласие, — произнесла она упрямо, сама не понимая, почему продолжает спорить.

— Разве? — уже шире улыбнулся Александр. Его глаза вспыхнули мягким светом нежности, отчего кровь в ее жилах побежала быстрее. — А по мне оно и есть, ma Elise.

Говоря это, он обхватил ладонями ее лицо и чуть приподнял, чтобы лучше видеть в неясном свете свечей. Зарылся пальцами в распущенные волосы, а большими ласково, еле уловимыми движениями провел по вискам, отчего у Лизы внутри снова все затрепетало.

Она думала, что он сейчас ее поцелует. По его взгляду ей казалось, что это вот-вот случится. Но ошиблась. Александр не поцеловал ее. Не сначала. Несколько томительных мгновений он просто смотрел на нее, удерживая и завораживая своим взглядом. А потом его пальцы скользнули к затылку, слегка надавили, вынуждая ее поднять голову. Лица их оказались так близко, что они едва не касались носами. Его дыхание обжигало ее губы. Она бы упала, если бы не ухватилась за его плечи, настолько слабыми вдруг стали ноги. Мигом исчезли и злость, и разочарование, ушли все дурные мысли. Теперь ее не волновало ничего, кроме сильных рук на своем теле и дурманящего запаха его кожи.

Лиза ждала этого поцелуя давно. Она была готова к нему. Она жаждала его. И приняла его с горячностью, удивившей даже ее саму, настолько вдруг обнажились чувства и позабылась скромность.

Александр был нужен ей. Без него у нее не получалось быть полностью счастливой. Только с ним она видела мир ярко и полно и могла радоваться от души. И осознание этого не покидало Лизу, когда она сама касалась ладонями его кожи, наслаждаясь каждым прикосновением. Когда без стыда позволила сбросить с себя капот и сорочку, открывая обнаженное тело его жадному взгляду. Когда отдавалась ему без остатка, даря всю себя его требовательным рукам и губам, с готовностью и счастливой улыбкой встречая его страсть. Когда вдыхала его запах, чувствовала мягкость волос под ладонями, когда цеплялась за него, едва поцелуи становились глубже, а прикосновения — резче. А потому могла ли она ответить что-то иное на его короткий вопрос: «Ты уверена?», кроме тихого: «Да»?

Странно, но позднее, когда страсть была удовлетворена, эти ощущения не ушли. Наоборот, только умножились, словно случившееся меж ними поставило некую точку. И было страшно вдвойне, что сейчас Александр скажет или сделает нечто такое, что разрушит ее хрупкое счастье. Потому Лиза лежала, закрыв глаза, и наслаждалась медленно угасающими волнами сладкой истомы. И вздрогнула от неожиданности, когда Александр снова коснулся ее. Провел кончиками пальцев по линии плеча вдоль тонкой ключицы, а потом выше — по шее, вдоль скулы, чтобы скользнуть в волосы, явно наслаждаясь этими легкими прикосновениями.

— Как ты? Нет слабости какой? Головокружения?

Лиза отчего-то смутилась от его прямоты. Качнула головой еле заметно, мол, все в порядке. Но Александра этот ответ, похоже, не убедил. Он намотал тонкую прядь русых волос на пальцы и легко потянул, а затем чуть сильнее, принуждая Лизу распахнуть глаза и встретить его изучающий взгляд.

— Я несколько забылся… ваша недавняя болезнь…

После нежного «ты» вежливое, чуть отстраненное «вы» будто окатило ледяной водой. Лиза невольно напряглась, чувствуя, как вместе с истомой медленно тает ощущение безграничного счастья. Все возвращалось на круги своя.

— Нет причин для тревоги, — поспешила она заверить его как можно спокойнее. — Господин Вогель нашел меня нынче утром в полном здравии.

Александр некоторое время пристально смотрел на нее, словно пытаясь что-то прочесть в ее глазах. А после встал с кровати и, даже не набрасывая шлафрока, направился к столику, чтобы налить из графина вино в два бокала. Когда он возвращался обратно в постель, Лиза в смущении отвела взгляд.

— Я думал с помощью вина возвратить вам румянец, но вижу, что в том уже нет нужды, — пошутил Александр, протягивая ей бокал. — Смелее, это всего лишь вино…

Они встретились взглядами и почувствовали, что прежнее легкое настроение рассеялось, как утренняя дымка, ведь оба на миг снова вернулись в прошлое. Застыла улыбка на губах Александра. Растерялась Лиза, когда поняла, что даже невинное замечание вызывает столь неприятные воспоминания. И делая глоток, она не могла не почувствовать горечь в сладости вина при мысли о том, что прошлое не стереть. Прошлое всегда будет отравлять их настоящее. А значит, возможно ли…

Александр все-таки накинул шлафрок на плечи, скрывая наготу, прежде чем отойти от кровати к окну и распахнуть створки. Пока он стоял спиной и смотрел на рассвет, окрасивший небо нежными красками, Лиза поспешно завернулась в тонкое покрывало.

— Вы спрашивали меня, почему я столь скоро обвенчался с вами. Верно, удивляетесь, почему потащил вас под венец едва живой, — начал Александр, продолжая глядеть в рассветное небо, будто нарочно избегая встречаться с ней взглядом. — Сказать по совести, je suis un être très égoïste[381]. И даже больше — сущий дьявол! Когда мне сообщили, что вы не переживете ночь, я не столько думал о вас, сколько… я стал думать, что вы оставите меня, и я не смогу жить так, как прежде. При всей моей злости на то, что свершилось меж нами, на ваш обман и ваше бегство, мне было до крайности необходимо знать, что вы пусть не в счастии, но в покое и довольстве. Пусть не рядом со мной. Пусть. Но под одним небом. Но если бы холера забрала вас, как, скажите на милость, жил бы я далее? Вы говорите, что не давали согласия. Вы правы. Его не было. Я вынудил отца Феодора обвенчать нас. Именно так. Обманом и угрозами. Я был готов на все, даже лишить вас отпущения грехов.

Ошеломленная признанием Александра, Лиза молчала. От волнения у нее пересохло в горле, но она боялась поднести к губам бокал, как и боялась лишний раз шевельнуться, чтобы ни словом, ни жестом не нарушить его откровенности.

— Теперь вы понимаете, что все, говоренное вам, — истинная правда. Вы писали, что вас предупреждали обо мне, как о закоренелом себялюбце, гордеце и насмешнике. Все так и есть. И я… я писал к вам о том… мое признание… вы, верно, читали?..

Александр замолчал в ожидании ответа. А когда не получил его, обернулся и нашел Лизу взглядом.

— Да, — разлепила непослушные губы она. — Читала.

— Знаете, я ведь ненавидел вас еще и за это. А не только за обман и притворство. За то, что я открыл вам душу, будто на исповеди. До самого донышка выскреб все свои грехи. А потом… потом мне прислали письмо, что вы не Елизавета Вдовина и никогда ею не были. И все встало на свои места: я понял, для чего вы оказались в Заозерном и какие цели преследовали. Моя исповедь сложилась для обманщицы. Не для той, что хотелось признаться в своих прегрешениях в поисках утешения. Нет! — Он протестующе вскинул руку, когда Лиза попыталась возразить ему. — Я не хочу сейчас говорить о том. Не хочу. Я долго думал обо всем и понял, что мне нет дела ни до персоны faux ami, кем бы он ни был, ни до причин всей этой истории. Я не хочу знать, что было до того, как вы пересекли порог моего дома. Единственное, что важно для меня, что мне необходимо знать… А! К черту! Я ничего не хочу знать!

Александр одним махом осушил бокал, а потом принялся нервно крутить его в руках, пытаясь совладать с бурлящими в нем эмоциями. На Лизу он не смотрел. А она молчала, каким-то внутренним чутьем понимая, что ему необходимо выговориться, и терпеливо ждала продолжения.

— Тогда, у твоей постели, когда тебя крутила холера, я понял, что мне все едино. И нет дела ни до чего, лишь бы ты жила. Со мной ли или без меня… Безгрешная или с тяжестью проступков предо мной. Я понял, что прощу тебе все. И понял, что чувствовал Олоферн, когда шел на свидание с Юдифью. Уверен, он знал все заранее. И голову свою отдал, ибо так пожелала она.

«Юдифь, по нраву тебе моя голова? Возьми ее!» — возник тут же в памяти его хриплый шепот. И только теперь, после признания Александра, Лиза окончательно поняла, почему он упоминал эту историю из Ветхого Завета. Ах, если бы она раньше обнаружила его письмо в книге Карамзина! Кто знает, убежала бы тогда от него год назад? И как повернулись бы их судьбы?

— Я не стану удерживать тебя силой и попытаюсь отпустить, ежели захочешь раздельного проживания. Но помнишь, как ты написала мне о том, что я лучше, чем виделся тебе. Увы, это неправда. Это ты делаешь меня лучше. И я хочу быть иным, ma Elise… С тобой. Ты нужна мне. Бог свидетель, как ты мне нужна!..

«Я безмерно люблю вас, ma Elise…» Эти слова не были произнесены сейчас, но они ясно привиделись Лизе в последних отрывистых фразах Александра. Ее захлестнуло горячей волной нежности к этому гордому мужчине, в который раз открывшему для нее свою душу. И снова вернулось знакомое ощущение эйфории, а еще — удивительная легкость и еле уловимый трепет где-то в глубине живота.

— Вы ошибаетесь… — начала она, но тут же запнулась и исправилась: — Ты ошибаешься, Alexandre. Я дала тебе свое согласие в ясном уме и твердой памяти.

И встретив его недоверчивый взгляд, продолжила, осмелев:

— Вино было невероятно кислое. Красное. И оно перепачкало твою рубашку. Я только не могу вспомнить днем все свершилось или под вечер. Но точно помню, что хотела тебе сказать.

Хрустальный бокал, который Александр не переставал крутить, замер в его руках.

— Я шла к тебе. Именно это я и сказала тогда, верно? — Лиза не могла не улыбнуться, заметив, как его взгляд постепенно светлеет. — И пусть позднее я снова потерялась между сном и явью, но в тот момент я говорила от души. Я хотела стать твоей женой. Я хочу ею быть и сейчас…

В тот же миг бокал был небрежно отброшен на столик, а Александр в пару шагов подошел к кровати, склонился над Лизой и обхватил ладонями ее лицо.

— Почему?

Одно короткое слово таило в себе столько всего. Смесь страха, надежды и нежности, которая крылась в каждом его взгляде, в каждом касании. Лиза понимала, что после того письма-признания от Александра, именно ей надлежало сказать те самые слова, чтобы развеять его опасения быть отвергнутым. И она, не раздумывая, произнесла:

— Потому что я люблю тебя.

От того, каким восторгом сверкнули его глаза, у Лизы перехватило в груди. Она тоже потянулась к нему, сначала несмело коснулась кончиками пальцев скул, а после пересохшими губами его губ. В их долгих поцелуях не было недавней обжигающей страсти — только безграничная нежность, которой так не доставало обоим.

Но даже находясь в объятиях Александра, касаясь его, целуя, Лиза почему-то не могла до конца поверить в происходящее. А потому утром, проснувшись в полном одиночестве в огромной постели, она поначалу приняла все события прошлой ночи за обманчивую грезу. Однако тихий звук голосов, долетевший до ее уха, когда она резко села в кровати, и дразнящий аромат горячего шоколада мигом развеяли все ее заблуждения.

— Послужи ее сиятельству, — велел кому-то негромким голосом Александр.

Лиза повернула голову и заметила, что он сидит за небольшим столиком, на котором был сервирован малый завтрак — сдобные булочки, шоколад и крепкий кофе, который, как она помнила, Александр любил запивать стаканом холодной воды.

Оказалось, он обращался к Ирине, которая уже спешила к Лизе, неся на вытянутых руках утреннее платье из светлого муслина. Она явно не ожидала увидеть Лизу без сорочки в постели барина, но после секундного замешательства помогла ей облачиться в платье прямо на голое тело и ловко застегнула крючки до высокого ворота.

— Мне нравится, как ты алеешь от смущения, — мягко произнес Александр, когда отпустил Ирину.

Он жестом показал Лизе на место за столиком напротив себя, и та робко уселась, старательно придерживая полы платья.

— И мне нравится твое платье, — бросив на нее веселый взгляд, пошутил он.

Непредназначенное для того, чтобы его носили без сорочки и нижних юбок, злосчастное платье при каждом неосторожном движении так и норовило распахнуться едва ли не до талии. Александр встал из-за стола, взял с кровати легкое покрывало и набросил его на колени Лизы, укрывая ее наготу. Почему-то от его внимания и заботы Лиза смутилась еще больше. Нынче, когда отступила ночь, унося с собой откровенность и страсть, она никак не могла понять, как ей следует вести себя со своим супругом. Поддерживать ли его свободную манеру разговора или быть более сдержанной, как и подобает графине? Чего же он ждет от нее?

— Я послужу, ежели позволишь. Не хочу, чтобы кто-то крутился подле, — Александр налил в чашку Лизы горячий шоколад, а потом внимательно посмотрел ей в глаза. Она смешалась пуще прежнего. Совсем по-детски заложила пряди волос за уши и попыталась спрятать ладони в длинных рукавах утреннего платья.

— Откуда вы… ты знаете про шоколад? Я прежде никогда не говорила о своих предпочтениях.

— C’est simple[382]. Когда есть средства, нет никаких тайн. По крайней мере, до той поры, как вы покинули madam Dragonne.

Лизе снова почудился какой-то намек в словах Александра, и она невольно насторожилась. Но он тут же разгадал ее состояние.

— Qui évoque le passé s'en repent…[383] Я не желаю более покаяний. Довольно, — эти слова прозвучали резко, как приказ, несмотря на то, что взгляд его был полон нежности. — Qui sème le vent récolte la tempête[384]. Так ведь говорится? Довольно с нас штормов, не находишь?

Лиза с готовностью кивнула: и на предложение сладкой булочки с изюмом, которую он положил ей на блюдце, и на требование оставить прошлое прошлому. А потому решила переменить разговор, тщательно скрывая неловкость и смущение от непривычной обстановки.

— Madam Dragonne? — спросила она, будучи и в самом деле крайне удивлена.

И Александр охотно поддержал предложенную ей тему. Рассказал, что в прежние дни довольно коротко знал графиню Щербатскую и не раз пересекался с ней в свете, когда она жила в столице, или он сам приезжал в Москву. Как-то раз на одном из балов он обронил, что графиня «veritable madam Dragonne»[385], способна любого проглотить с потрохами, коли что не по ней. Прозвище пристало к графине в кругу гвардейцев. А после пошло далее… и дошло до ушей ее сиятельства. Равно как и сведения о том, кто послужил виновником сего безобразия.

— O mon Dieu! — ахнула Лиза, увлеченная историей и удивленная столь близким знакомством своей бывшей опекунши и Александра. Верно говорят, как тесен мир. — И что же ее сиятельство?

— Я был в то время переведен в армию и выслан на юг, — продолжал Александр, не вдаваясь в причины своего наказания. — Ты, верно, знаешь, что я никогда не отличался примерным поведением. А уж в Малороссии, вдали от отцовского надзора, и подавно. Я стал еще острее на язык, ничуть не заботясь о последствиях своих поступков и слов. И как-то получил посылку из Москвы. В свертке оказалась книга французских сказаний. Короткая записка служила закладкой на одной из страниц. «La veritable histoire de la Tarasque»[386]. Знаешь ее?

Лиза знала. История о чудовище, пожирающем людей, которого нежностью и заботой приручила юная красавица. Она много раз читала эту книгу Лизавете Юрьевне, и именно сказание о Тараске графиня особенно предпочитала среди прочих.

«De quoi histoire parle, ma fille?[387]» — неизменно спрашивала Лизавета Юрьевна свою воспитанницу. «De amour, madam[388]», — краснея от смущения, робко отвечала по первости Лиза. Ей было тогда всего тринадцать лет, она только поселилась в доме графини и еще не успела растерять остаток своей наивности.

«De amour! — восклицала ее опекунша таким тоном, что начинали хихикать карлицы и остальная свита. — Non, pas du tout. Aimer quelqu'un ne te donne pas carte blanche pour mal le traiter, ma fille. Ne l'oubliez jamais, Lissette![389]»

А потом книга исчезла из библиотеки графини. И только теперь Лиза узнала о дальнейшей судьбе пропажи.

— «On ne sait pas, lequel d'entre nous est un dragon[390]», — написала она ко мне в той записке, — усмехнулся Александр. — Тонко! Я перечитывал давеча это сказание. «Je ne suis pas si méchante qu’on te le dit. Peut-être aurais-je été bonne si l’on m’avait aimée…»[391] — так говорит дракон Тараск. Не знаю, что такое быть хорошим. Я не умею им быть. И, наверное, никогда не стану идеальным супругом. Но я знаю, что приложу все усилия, чтобы быть им. Чтобы ты никогда не пожалела.

— Никогда! — запальчиво воскликнула Лиза, потянувшись к нему через стол и накрывая его руки своими маленькими ладонями.

Александр в ответ несмело улыбнулся уголком рта и переплел ее пальцы со своими. А потом встал, не размыкая их рук, приблизился к ней и опустился на колени перед ее стулом.

— Я хочу, чтобы ты знала все. И ежели повторишь после то, что сказала нынче, я буду наисчастливейшим человеком, — проговорил он чуть хрипло, выдавая свое волнение. — Помнишь, я писал к тебе о своих прегрешениях? О том, что своей безумной страстью, своим самолюбием свел в могилу Нинель. И это правда. Ведь люби я ее истинной любовью, непременно укротил бы свои порывы, хранил бы ее от всего, что могло причинить ей вред, даже от самого себя. Но я… я убил не только Нинель. У мадам Дубровиной ко мне двойной счет.

— Не понимаю… — Лиза устремила растерянный взгляд на Александра, пока тот явно собирался с духом, чтобы продолжить рассказ. И она действительно не понимала, что такого страшного мог он совершить, за что так терзал себя сейчас и в чем так страшился признаться.

— Нинель скончалась родами. Но дитя… сын… он умер не сразу. Я… я был пьян. Не понимал, что говорю. Ушел из дома, укрылся от всех, покамест Нинель мучилась. Я даже не простился с ней, потому что был не в состоянии… И когда мне сообщили, что она умерла, мне стало совсем… Меня спросили, что делать с ребенком. Я ответил, что мне безразлично. Ежели Бог забрал мою птичку, то пусть забирает и того, кто убил ее. Я… я просто ничего не сделал. Он был не нужен мне. И он умер. Но самое страшное — в душе у меня даже ничего не шевельнулось. Ровным счетом ничего. И не возьми мадам Дубровина все хлопоты по погребению в свои руки, я едва ли задумался бы об этом. Только когда она увезла тела, чтобы схоронить на погосте в собственном имении, я осознал… И когда поехал туда, она вышвырнула меня вон, даже невзирая на правила приличия. Но я не виню ее. Ныне не виню. Она во всем была права. Я кругом виноват. А еще она сказала, что не всякая женщина сумеет полюбить человека, убившего свою жену и дитя. Теперь ты видишь, какое чудовище стало твоим супругом?

Лиза выпростала ладони из плена рук Александра, но не для того, чтобы отстраниться, как он, разом помрачнев, должно быть, решил. Она ласково обхватила ладонями его лицо и с нежностью заглянула ему в глаза:

— Мне ли бросать камни? Qui évoque le passé s'en repent…[392] Довольно покаяний, d’accord?

Ах, как жаль, что их прервала Ирина, напомнившая из-за двери, что ее сиятельство ждет портниха-француженка, прибывшая с множеством коробок из самой Москвы! Сама бы Лиза не отказалась провести весь день в объятиях мужа, когда он целовал ее так жадно и требовательно…

— Ступай, ma Elise, — оторвавшись от губ Лизы, Александр с улыбкой провел ладонью по ее волосам. — И не думай о расходах. Смело бери у портнихи все, что пожелаешь, да самое лучшее. Не пристало графине Дмитриевской иметь гардероб хуже прочих, тем паче в провинции.

«Графине»! От понимания, какое высокое положение она теперь занимает, по спине Лизы пробежал холодок. Ее никогда не готовили для подобной роли, но она помнила по прежней жизни в Москве, как пристально следили за поведением титулованных особ, подмечая каждый их шаг. «Nous devrions placer la barre très haut et, je dirais: «Noblesse oblige»[393], — часто говаривала графиня Щербатская.

И страхи Лизы только усилились, когда Александр упомянул о визитах, которые они, будучи молодоженами, обязаны были нанести ближайшим соседям, и об устройстве свадебного приема.

— И, вне всяких сомнений, мы должны известить о нашем венчании твою patronesse, — твердо произнес он. — Пусть все свершилось без ее ведома, пусть Лизавета Юрьевна не считает более тебя своей воспитанницей, но так должно. Я напишу к ней нынче вечером. Ежели пожелаешь, можешь добавить несколько строк от себя. После решишь, — уже мягче добавил он, видя Лизину растерянность, и, напоследок поцеловав ее, громко кликнул Ирину.

На примерке Лиза поначалу чувствовала себя неловко и скованно. По распоряжению Дмитриевского, помимо многочисленных платьев, француженка привезла с собой шляпки, шали, перчатки и прочие детали дамского туалета, которые взяла в кредит в лавках на Кузнецком мосту.

— Je l'avais dit: le top du top! — приговаривала она, с помощью Ирины и пары своих помощниц облачая Лизу в очередной наряд. — Seulement le meilleur pour madame la comtesse![394]

От восхищенных восклицаний портнихи и детского восторга Пульхерии Александровны Лиза постепенно расслабилась. Женская сущность взяла свое, и спустя некоторое время она уже в полной мере наслаждалась выбором нарядов, позабыв обо всех своих сомнениях и тревогах. Пока в самом финале примерки француженка, затягивая шнуровку на одном из привезенных дневных платьев, не произнесла с легким придыханием:

— Je n'ai aucune idée de votre robe de mariée, madam la comtesse[395].

От прежнего восторженного настроения Лизы не осталось и следа. Ее венчание весьма отличалось от общепринятого, и она до сих пор страшилась разговоров о нем. Да и что ей было отвечать? Что ее понесли под венец в покрывале?

Хандра Лизы длилась ровно до обеда. Вместе с Пульхерией Александровной она спустилась в малую столовую, вовсе не ожидая своего супруга. Александр еще утром уехал на дальние поля за пару десятков верст и собирался отобедать у ближайшего соседа. Но едва только сели за стол, как Лиза скорее сердцем, чем на слух, распознала знакомую поступь в анфиладе, ведущей к столовой. «Совсем как раньше», — подумалось ей. Она снова ждет его появления со странным предвкушением. Она всегда его ждала…

— Прошу простить мой неподобающий вид. — Александр склонился к жене, чтобы коснуться вежливым поцелуем ее затылка, а после поцеловал руку тетушке. — Я спешил, как мог, и вот…

— О, как мы рады слышать это! — откликнулась довольная Пульхерия Александровна, забавно тряхнув головой.

Ее восторг после визита портнихи ничуть не утих. Она принялась так возбужденно рассказывать о том, как выбирала себе шаль и кружева на новые чепцы, что вызвала улыбку не только у Лизы, но и у Александра. Лизе показалось, что даже лакеи, буфетчик и дворецкий с трудом сохраняют отстраненно-вежливое выражение на лицах.

— Простите ma tantine сей восторг, — тихо произнес Александр, когда Пульхерия Александровна задремала прямо за столом под действием неразбавленного вина. — Для нее нынче все в радость. Давненько в Заозерном не случалось столько событий.

— Не надобно извинений. При виде такой неподдельной радости поневоле и сам радостен становишься, — ласково улыбнулась Лиза.

— Надеюсь, ваша радость только умножится, — Александр поманил рукой одного из лакеев, и тот подал ему на подносе белый конверт. — По возвращении я нагнал у Заозерного гонца с посланием к вам.

Письмо от Натали! Лиза сразу узнала почерк. От желания поскорее взять его с подноса закололо пальцы, но Лиза помнила, что обед еще не завершен, и не пристало ей сейчас выходить из-за стола. Она беспомощно взглянула на Александра и заметила озорные искорки в его глазах.

— Подайте вино и десерт в голубую гостиную, — распорядился он. — Ее сиятельству пришли важные известия, посему обед окончен. И позаботьтесь об ma tantine…

Едва лакеи притворили двери гостиной, оставив молодых супругов наедине, Александр притянул Лизу за талию и впился в ее губы долгим и страстным поцелуем. Только спустя время она опустилась в кресло и развернула письмо, но прочесть его полностью сразу не сложилось. Натали написала на двух листах, а уже по прочтении первого Александр стал слишком громко шуметь бокалами и графином и слишком часто ходить по комнате из угла в угол. Лиза в удивлении сложила письмо, решив, что дочитает его позже, и посмотрела на мужа с немым вопросом в глазах.

— Не знал, что ты продолжила столь тесное знакомство с мадам Дуловой после ее… м-м-м… fuite[396], — произнес Александр таким тоном, что Лиза без труда разгадала начало разговора.

Она понимала, что у него возникнут вопросы. Ждала их еще тогда, когда он предъявил ее письмо к Никите, и сейчас готова была откровенно и честно рассказать обо всем, что случилось с ней после бегства из Заозерного.

Но, быть может, графине Дмитриевской не пристало поддерживать знакомство с мадам Дуловой, бежавшей из родительского дома и отвергнутой матерью? Эта мысль буквально обожгла, потому что Лиза знала — не сможет она покорно принять такое условие своего нового положения. Но если рассказать, как Натали помогла ей, тогда Александр непременно поймет!..

И Лиза, как могла красочно, рассказала обо всем. Как поселилась у немки-акушерки, как искала брата, как сбежала от Амалии Карловны, когда та, прельстившись наградой, решила ее сдать его сыщикам. Говоря это, Лиза осеклась, заметив, как Александр нахмурился и пару раз сжал пальцы в кулак. А следом пришли смятение и боль от понимания, что вовсе не он вел розыск в те дни. А еще Лиза вспомнила, что в то время, когда она в страхе бежала от дома на Немецкой улице, здесь, во флигеле, жила другая женщина. И не просто жила, а делила с Александром постель, как еще недавно делила она, Лиза.

— Это был не ты.

Наверное, стоило промолчать. Ведь сама вчера соглашалась, что время покаяний прошло. Но душа все еще ныла при мысли о той, другой.

— Это был не ты. Тебе было не до розыска, верно? Когда она жила здесь, при тебе…

Взгляды их схлестнулись, как клинки. Но на этот раз не Лиза отвела глаза первой. И для нее его замешательство было сродни признанию в том, что ему неловко хотя бы на малую толику.

— Ты ведь тоже в последний год жила не только в монастыре, верно? — быстро вернув себе самообладание, атаковал Александр в ответ.

Лиза посчитала это наилучшим моментом, чтобы перейти к рассказу о том, как она оказалась в семье Дуловых, и о помощи, что ей оказала Натали. Однако, судя по виду Александра, слушал он внимательно, но в памяти оставлял только то, что касалось Никиты. И Лиза впервые увидела то, чего не замечала за ним прежде, — ревность, пусть и скрытую где-то в глубине души, надежно запертую в глубине его взгляда.

— И что? Долго Дулов крутился вокруг тебя? — даже перебил ее однажды Александр, опускаясь в кресло напротив.

Лиза с трудом сдержала улыбку, подводя рассказ к неожиданному предложению руки и сердца от Никиты. Но насладиться, пусть и коротким, триумфом ей не удалось. Вновь нахлынули тяжкие воспоминания о смерти Николеньки, и слезы сами собой покатились по щекам.

Александр молча усадил Лизу к себе на колени и заключил в объятия. Тепло его рук, ласковые прикосновения губ стерли слезы, а заодно и уняли остроту горя в ее душе.

— Мне жаль, что так случилось с твоим братом, — тихо проговорил он, когда крепко обнимал ее, а она слушала мерный стук его сердца.

— Господь воздал всем по прегрешениям, — глухо отозвалась Лиза. — У меня отнял брата, у Софьи Иогановны — сына. И господин Журовский погиб, как я слышала. Сломал шею, когда лошади понесли и перевернули его коляску. Не смотри на меня так, как иначе мы могли объявить о сломанной кости, не будучи в сговоре с твоим доктором?! Поверь, Господь сполна воздал всем участникам сей истории. Ему вершить суд. И только Ему.

Александр продолжал молчать. Даже не шевельнулся. Но Лиза знала, что он слышал ее слова. И ей было довольно того, что он не спорит с ней, как когда-то.

— У меня никого не осталось. Все, кто жил в моем сердце, ныне мертвы. Остались только вещицы в память о них…

Тут Лиза резко выпрямилась и в ужасе взглянула на Александра. Только сейчас она осознала, что у нее не осталось даже этой малости. В водовороте последних событий как-то позабылось, что весь ее багаж сожгли во время карантина. Венчальное платье матери, награды отца, рисунки и письма Николеньки, письмо-исповедь от Александра и так и непрочитанное последнее послание Marionnettiste — все ее прошлое сожрал огонь, не оставив ни малейшего следа.

— Пойдем со мной, — тихо произнес Александр, будто прочитав ее мысли.

Она подала ему руку и пошла за ним как хмельная, совсем не понимая, куда он ее ведет. Не заметила, как они поднялись по лестнице и миновали анфиладу комнат, и опомнилась, лишь когда Александр, усадив ее в кресло в своем кабинете, вложил в ладонь серебряный медальон.

— Твоего брата вещица, верно?

Лиза подняла на мужа потрясенный взгляд, будто увидела его впервые. Пульхерия Александровна намедни проболталась, что он уничтожил все, что было связано с ней. И этот медальон, оставленный на память, Лиза тоже считала потерянным. А он был у него!

— Расстаюсь с ним, потому как ныне оригиналом владею, — попытался пошутить Александр, ласково трогая локон у ее левой щеки. — Иначе не отдал бы ни в жизнь. А еще… О наградах твоего батюшки можно похлопотать в столице. Прошение подать на имя государя, чтобы сызнова справили. Неужто он откажет дочери героя? Правда, сперва прошение о помиловании подать надобно.

— Ты подашь прошение? — в изумлении переспросила Лиза.

— Jupiter, tu te fâches, donc tu a tort[397], — усмехнулся Александр. — Я был не прав. Гордыня мешала мне увидеть очевидное. Я был офицером гвардии. Я дворянин. Мой долг — защитить императорскую фамилию. Долг перед государем превыше моей гордыни. За это я наказан, но прежде считал приговор слишком суровым. А нынче будто глаза открылись.

Взгляд Александра заволокла пелена острой боли. Приподнявшись на цыпочки, Лиза обхватила его за шею и крепко обняла.

— Мне долгое время снился один и тот же сон, — прошептала она ему на ухо, когда он склонился над ней, обнимая также крепко в ответ. — Теряя силы, я бреду по снежному полю. Одна. Никого нет. И ощущение полной потери… А надо мной кружат вороны. И я знаю, что вскорости умру, а они будут клевать мое тело… мои глаза, — Лиза вздрогнула, и Александр только крепче сомкнул руки в объятии. — Я знала, что мне нужно идти вперед, что ежели я дойду, буду спасена. Только прежде не понимала, куда иду. И никогда прежде не доходила. Никогда. А когда заболела, я снова была там, на том поле. И шла я к тебе, понимаешь?

Лиза отстранилась, чтобы посмотреть ему прямо в лицо, заглянуть в глубину темных глаз, чтобы снова и снова утонуть в нежности, что плескалась в его взгляде.

— Тогда никогда больше не сбегай от меня.

— А ты не отпускай.

— Никогда…

Наверное, стоило бы открыть Александру имя Marionnettiste. Рассказать все, обнажая самые потаенные уголки своей души. Но Лиза до дрожи боялась все испортить. Боялась впустить в их волшебный мир хотя бы малую тень прошлого. Она вспомнила ненависть, звучавшую в голосе Александра, когда год назад он говорил о своем тайном недруге, вспомнила слова самого Marionnettiste о злопамятстве Дмитриевского и не смогла проронить ни слова.

В один из дней Лиза стояла у окна спальни, наблюдая за мерцанием звезд и немного злясь на себя за бессонницу.

— Ты мне так и не ответила тогда о предложении Дулова. Уж не о нем ли думы нынче не дают спать покойно? — нарушил ночную тишину сонный голос Александра.

Любой другой подумал бы, что он злится. Но Лиза знала, что Александр просто дразнил ее, наблюдая за ней со своего места в постели.

— Иди ко мне, — он похлопал по матрасу, а когда Лиза подчинилась, сгреб ее в объятия. — Прежде я считал, что унес тебя под венцы от монашеского плата. Ныне же думаю — не от жениха ли умыкнул? Так что же, дала ли ты ему согласие? По нраву ли тебе сей благородный господин?

— Никита Александрович — хороший человек. Я многим ему обязана, — решила в ответ поддразнить его Лиза, сохраняя серьезное выражение лица и с радостью подмечая, как Александр нервничает, как грызет его ревность. — Но любила всегда только тебя. Не думаю, что другой человек смог бы заменить мне тебя, Саша. Никогда…

И Лиза всей душой наслаждалась воцарившейся меж ними идиллией. Казалось, ничто не способно омрачить их счастья, ведь они были так надежно укрыты в стенах усадьбы от всего остального мира. Но уже вскоре ей все-таки пришлось столкнуться с суровой реальностью.

За субботним ужином Александр заявил, что завтра им всем семейством надлежит быть в церкви. Лиза не придала значения его словам, полагая, что он, как и прежде, иронизирует. А потому весьма удивилась, когда поутру он тоже стал собираться к выходу.

— Ты поедешь на службу? — не смогла удержаться она, когда все домочадцы занимали места в коляске.

— У меня свои причины, — коротко пояснил Александр, и Лиза не стала более допытываться.

Поначалу все шло гладко. Они стояли в церковном дворе в ожидании начала службы, здороваясь с соседями и обмениваясь любезностями. Кого-то Лиза помнила, с кем-то пришлось заводить знакомство, но чувствовала она себя при этом абсолютно свободно: ее спокойствие не трогали ни пытливые взгляды, ни шепотки за спиной. Покамест не прибыла коляска Зубовых. Лизе сразу бросилось в глаза, как побледнела Лиди под стать кружеву на платье, когда заметила ее под руку с Александром. Десятки глаз иглами впились в них обеих, подмечая каждый жест и взгляд.

— Пойдем в церковь, — приказал Александр и настойчиво потянул Лизу за собой. А потом шепнул на ухо, когда поднимались по ступеням: — Не стоит смотреть на нее, коли не можешь скрыть своих чувств. Мадам Зубова никогда не простит тебе жалости к своей внучке.

Это была не жалость, упаси господь, — лишь сочувствие к несчастной девушке, что отстояла всю службу, упорно глядя перед собой. Но помимо сочувствия, Лиза невольно испытывала восхищение мужеством и самообладанием mademoiselle Зубовой. Она прекрасно понимала, каково Лиди находиться здесь, в десятке шагов от жены любимого мужчины, да еще под жадными взглядами местных кумушек. Понимала Лиза и жгучую ненависть, то и дело мелькавшую в глазах Варвары Алексеевны, как ни пыталась та взять в себя в руки. Ненависть витала в воздухе, среди ароматов ладана, и у Лизы даже мурашки бежали по спине от столь явного чувства. Уехали Зубовы самими первыми, не дожидаясь, пока служба подойдет к концу.

Лиза заговорила о том, что ее волновало, только вечером, когда они впервые за весь день остались с мужем наедине. После службы многие из соседей по приглашению Александра поехали на завтрак в Заозерное, да так и остались почти до обеда. Мужчины ушли на псарню смотреть новый приплод, женщины же, расположившись за чаем на террасе, расспрашивали Лизу о Москве и общих знакомых. Александр ускользнул от нее и после обеда — выехал верхом и вернулся только в сумерках. Потому у Лизы было достаточно времени, чтобы в который раз перечитать письмо Натали и все обдумать.

— Скажи мне, что случилось зимой? Почему мадам Зубова так ненавидит тебя?

Лиза не собиралась поднимать этой темы. А если и хотела заговорить о том, то по-иному, мягче. Но едва Александр показался в дверях, соединяющих их покои, слова сами сорвались с губ.

— Тебе уже изрядно наговорили всего, верно? — осведомился он. — Так и думал, что не следовало звать к себе этих языкастых особ.

— Перестань! Никто из наших гостей не стал бы распускать сплетни. Они все уважают тебя.

— Скорее, боятся. Donc?

— Я думала, ты изменил мнение об окружающих.

— И как вижу — напрасно! — язвительно бросил в ответ Александр.

Лиза в удивлении замерла. Она совсем забыла, каким ироничным и злым он может быть. А ей-то почудилось, что прежнего Александра более не существует.

— Неважно, откуда я узнала, — примирительно произнесла она. — Я бы хотела, чтобы ты сам рассказал мне, как непосредственный участник сего. Потому что я не верю…

— И зря! — с досадой оборвал ее Александр. — И я не желаю вести подобные разговоры в спальне. Спальня создана для иного.

И Лиза уступила ему, решив, что впереди у них довольно времени. А утром, когда проснулась в полном одиночестве под радостное щебетание птичек за окном, вдруг задумалась, вправе ли она упрекать мужа, пусть даже в мыслях, что он не все открыл ей из своего прошлого, когда сама она по-прежнему имела от него тайны?

Вскоре вошла Ирина с запиской от Александра. Он сообщал, что уехал вместе с управителем на кирпичный завод и планирует воротиться только к обеду. Несколько утренних часов Лиза провела в бельведере за вышиванием, а после полудня спустилась в картинную галерею, где и планировала встретить мужа. Она не заходила в эту длинную комнату, где всегда царил полумрак, около двух лет. Не заходила с позапрошлой зимы, словно боялась призраков, особенно одного — призрака красивой молодой женщины с ясными васильковыми глазами.

— Где портрет Нинель? — Лиза задала этот вопрос, едва Александр перешагнул порог галереи, легко постукивая хлыстом по голенищу сапога.

— Странный вопрос, не находишь? — он с вызовом изогнул бровь, но потом все-таки сдался, видя, что она не оставит расспросы. — Убрали на чердак.

— Почему? — Лиза похолодела. Неужели портрет был убран для того, чтобы не сравнивать свою первую супругу с ней, Лизой?

— Не смог глядеть на нее, — коротко ответил Александр, ловя ее запястья и притягивая к себе. — Искал в ее чертах то, чего там не было. Твои черты искал.

Облегчение было настолько огромным, что Лиза даже не смогла удержаться на ногах и упала ему на грудь. Она и сама до сих пор не понимала, насколько важно для нее было занять особое место в его сердце. Конечно, глупо ревновать к покойной, но… понимание, что смогла стать для него особенной, несмотря на схожесть с Нинель, так согревало душу.

— Я уже говорил тебе — ты иная. Может, кто-то и видит в тебе черты Нинель, но не я, — тихо проговорил Александр, а потом поцеловал ее медленно и глубоко, словно запечатывая свои слова. От него пахло потом и лошадиным духом, но Лиза не замечала этого, погруженная в плен ощущений, которые мог подарить только он. Ее Саша.

— Повтори еще раз, — прошептал он ей в губы.

И Лиза, осознав, что произнесла это вслух, поспешила выполнить его просьбу. Раз за разом она повторяла его имя, наслаждаясь тем, как светлеет его взгляд.

— Я намеренно увлек mademoiselle Зубову, — неожиданно произнес Александр, так что Лиза даже не сразу поняла, куда повернул их разговор. — Заставил ее потерять голову до Масленицы, чтобы в день гуляний она села в мои сани. Мы не уезжали далеко. Только прокатились вокруг Масленичного городка. Но и того хватило, чтобы я узнал все, что мне требовалось, и невольно скомпрометировал девицу. Это Натали Дулова написала тебе?

— Она волновалась, как местное общество примет меня. Никаких подробностей. Написала лишь, что «история с барышней Зубовой может помешать тому». Об остальном я сама догадалась, — призналась Лиза.

— Дело худо, раз толки докатились так далеко. Я полагал, все ограничится нашим уездом, — помрачнел Александр. — И, прошу тебя, не хмурься, ma Elise. Мной руководило не влечение к девице, а, грешно признать, личные интересы. Я вновь поставил их превыше девичьей чести. Мне жаль, что таковы были последствия…

— Мне отрадно слышать, что тебе жаль, — в глазах Лизы читался лекий укор.

— Видишь, какие перемены творит la Belle с la Bête, — прошептал Александр, снова склоняясь к ней. — Эдак совсем под твою дудку плясать начну, как медведь ручной на ярмарке!

— Что-то я сомне… — начала было Лиза, но ее слова были стерты горячим поцелуем.

Полностью отдавшись чувствам, Лиза с наслаждением подставляла губы, ворошила волосы на затылке мужа, нежно водила пальцами по шее вниз и дальше к вороту рубахи. А потом вдруг вспомнила, зачем ждала его тут, в картинной галерее. И замерла под его губами, еле дыша от волнения.

— Что случилось? — напрягся Александр, почувствовав в ней перемену.

Лиза обернулась на стены, увешанные портретами, с которых за ними наблюдали предки Дмитриевских, а после снова взглянула на него. Глаза в глаза.

— Я должна сказать тебе…

— Не надобно! — сурово отрезал Александр.

И она даже растерялась. Удивленно взглянула в его лицо, мигом ставшее бесстрастным, словно высеченным из камня, под стать предкам на портретах.

— Ваше сиятельство, — донеслось после несмелого стука из-за двери. — Ваше сиятельство, офицер-с до вас прибыли…

— Принесла нелегкая! — проворчал Александр и, не сказав более ни слова, вышел вон.

Лиза решила остаться в галерее до его возвращения, понимая, что их разговор не завершен. Она помнила, что ежемесячные визиты офицера жандармского отделения были не долги, а потому совсем не волновалась. Но когда циферблат маленьких часиков на ее кулоне показал, что миновало уж более получаса, Лиза, одолеваемая дурным предчувствием, сама отправилась на поиски мужа.

Лакеи, пряча взгляды, подсказали ей, где его искать. «Барин уезжает», — ответ дворецкого ошеломил, заставив сердце забиться сильнее, а тревогу расцвести пышным цветом. Лиза застала Александра на крыльце, когда тот спускался по ступеням к коляске. К удивлению, Лизы коляску сопровождали солдаты верхом на лошадях. Она быстро окинула взглядом этот странный выезд и обратилась к Александру, уже обернувшемуся к ней:

— Que faites-vous ici?

— J'ai laissé un mot…[398]

— Ваше сиятельство, — обратился к Лизе офицер, щелкнув каблуками. — Разрешите предста…

Александр весьма нелюбезно отстранил его и, взяв жену за руку, отвел ее в сторону.

— Qu'y a-t-il, Alexandre?[399] — начала сбитая с толку его поведением и присутствием солдат Лиза, но Александр не дал ей договорить, крепко сжав ее пальцы в попытке успокоить.

— Я написал к вам записку. Ничего не случилось, небольшое недоразумение. Я вынужден выехать на некоторое время в Тверь.

— В Тверь? — изумленно переспросила Лиза. — Для чего?

— Ваше сиятельство, — резко произнес за спиной Александра офицер. — Времени нет. Надобно ехать. Не стоит злоупотреблять моим расположением к вашей особе.

— Qu'y a-t-il, Саша? — снова спросила Лиза, чувствуя, как медленно вползает в душу страх, потому что при словах офицера в глазах Александра на мгновение мелькнуло столь непривычное для него смятение.

Видимо, страх отразился в Лизиных глазах, потому что Александр вдруг обхватил ладонями ее лицо в нарушение всех правил bon ton.

— Его сиятельство нарушил условия наказания, коему подвергся. Высочайшим распоряжением его превосходительства велено заключить графа Дмитриевского в крепость для дальнейшего определения…

— Я попросил бы вас замолчать! — тихо произнес Александр, обрывая речь офицера, но эти холодные слова, прозвучавшие как удар хлыста, казалось, заставили умолкнуть все в округе.

— Ты арестован? — Лизе показалось, что она вот-вот лишится чувств. Чтобы удержаться на ногах, ей даже пришлось ухватиться за его ладони у своего лица.

— Я все решу, — он быстро коснулся губами ее лба. — Верь мне. Я все решу.

Глава 44

«Арестован!» — это слово без остановки крутилось в голове Лизы. А если вдруг удавалось ненадолго отвлечься, оно снова возникало из ниоткуда, надвигаясь темной тучей и принося с собой неизменные вопросы. Что делать? И стоит ли ей что-то делать вообще? К кому обратиться за помощью? Какие причины явились тому виной?

Лиза изо всех сил пыталась следовать наставлениям Александра, данным ей перед отъездом, но как можно было не тревожиться? Как можно было выкинуть из головы все мысли и спокойно ждать его возвращения? «Может, следовало ехать вслед за ним в Тверь? — с тоской размышляла Лиза, разбирая карточки, оставленные соседями во время визитов. — Или попросить о помощи La tête bien?»

Никита нынче аккурат в Твери, его острый ум непременно бы подсказал, как помочь Александру. Лиза уже схватилась за перо, но потом отложила его в сторону. Нет, Никита ей нынче не помощник. Она знала, что Александр все же отправил ее письмо в Тверь, и так же точно знала, что отныне ее близкой дружбе с Никитой настал конец. Он не проигнорировал ее послание, где упоминалось о болезни и венчании с графом Дмитриевским, даже написал вежливый ответ, между строк которого читалось неприкрытое волнение о ее здравии. Но в то же время от письма Никиты веяло острым разочарованием. И Лиза не могла его за это судить.

«Я желаю вам только счастья, коего всегда жаждут ступающие под венцы. И от души надеюсь, что Господь будет милостив к вам и подарит это счастье. Я остаюсь преданным вашим другом и слугой. Вы можете располагать мной в случае нужды, хотя я бы желал, чтобы такой оказии в вашей жизни не случилось. Буду рад свидеться с вами, Лизавета Алексеевна, коли вы изъявите такое желание при визите в Тверь…»

Тон письма в сравнении с предыдущим его посланием стал более отстраненным, а обороты речи чересчур учтивыми. Кроме того, Натали в ответ на сообщение Лизы о замужестве была более чем откровенна. Она открыто написала, что весть эта хотя и была ожидаемой, принимая во внимание все обстоятельства, весьма огорчила Никиту.

«Я написала к La tête bien тотчас, как получила ваше письмо, ma chère. Не сомневайтесь, он рад за вас, но его радость с привкусом горечи. Он между прочим попросил не писать более об том и отказал в просьбе сопровождать меня в Заозерное с визитом, пригласив нас с вами при случае посетить его в Твери. Между нами, ma chère Lisette, Никита Александрович будет весьма рад видеть графиню Дмитриевскую, но не графа. Он не переменился к вам ни в коей мере, но возобновить знакомство с вашим супругом едва ли пожелает. Это старая история. Когда-нибудь я открою вам причину его отношения…» — писала Натали, намекая на дуэль Александра с Парамоновым, о которой Лиза уже знала в деталях.

Измученная переживаниями по поводу ареста, Лиза так и не сумела сохранить его в тайне от Пульхерии Александровны. При встрече со старушкой за ужином в малой столовой ей не удалось удержать привычную маску вежливого спокойствия.

— Ах, дитя мое! Я, может, и кажусь выжившей из ума, но мой рассудок и мои глаза такие же острые, как и во времена, когда я только делала первые шаги в свете! — заявила старушка и решительно поджала губы. — Я знаю, что mon garçon уехал вместе с тем офицером. И знаю, что в сопровождении солдат. Ранее такого не бывало. И уж слишком схоже.

— С чем? — не удержалась от удивленного возгласа Лиза, поражаясь проницательности Пульхерии Александровны.

— С тем, как это было прежде, — тетушка замолчала на мгновение, а затем продолжила уже тише из-за с трудом скрываемого волнения: — Он ведь вновь арестован, vrai? Ах, если бы нас не покинул Борис Григорьевич! Он бы всенепременно знал, как поступить. А ныне ни он, ни Василь… Ax, mon Vasil! Où es-tu maintenant, mon cœur aime? Où es-tu quand on a besoin de toi, mon garçon?[400]

Пульхерия Александровна беззвучно заплакала, так что Лиза даже не сразу заметила тонкие влажные дорожки на морщинистых щеках.

— O, ma tantine, — поспешила она встать из-за стола и подойти к старушке, а после, опустившись подле нее на колени, взяла ее ладони в свои. — Коли вы желаете, я могла бы написать к Василию Андреевичу и к господину Головнину.

— Борис Григорьевич теперь так далеко, — покачала головой Пульхерия Александровна. — Едва ли поспеет с помощью. Поглядим, может, новый управитель толков. А лучше сразу написать в Петербурх, к поверенному. Надобно поискать в бумагах, на какой адрес писать. И mon garcon… Вы ведь напишите к нему? Чтобы он приехал как можно скорее! Он нынче где-то на юге, должно быть, в Одессе. Желает за границу выехать. А зачем? O, mes garcons… Je suis morte sans mes garcons…[401]

Пульхерия Александровна пуще прежнего залилась слезами, и Лиза поспешила подать знак лакею, чтобы тот налил в бокал вина. А после попросила увести старушку в ее покои и уложить в постель, накапав успокоительных капель. Сама же решительно направилась в кабинет Александра, чтобы написать обещанные письма. Правда, уже в кабинете, когда сидела за столом с пером в руке, решимости у нее поубавилось. Что, если она сделает только хуже? Что, если положение только усугубится, когда о нем прознают за границами имения? Писать или нет? Сдержать ли свое слово? Что, если вообще этот арест… дело рук Marionnettiste? И своим письмом она только все усложнит?

Лиза и сама бы никогда не сумела объяснить, отчего ей вдруг пришла в голову последняя мысль. Она ввергла ее в такое смятение, что заставила даже отложить перо. Только когда часы пробили четверть десятого, а за окном стали сгущаться сумерки Лиза все-таки собралась с духом. Послание для поверенного она решила оставить на завтра. А вот письма Головнину и Василю нужно было отправить как можно скорее. С трудом, но она все же сумела подобрать слова, чтобы кратко обрисовать нынешнее положение Александра. О том, что он женился, Лиза предпочла пока умолчать, потому подписалась именем Пульхерии Александровны.

В ту ночь ей не спалось. За короткое время, проведенное с Александром, Лиза совсем отвыкла засыпать в одиночестве. Через пару часов безуспешных попыток уснуть ей вдруг стали мерещиться жуткие тени по углам комнаты, нахлынула волна страха, и, не выдержав, она кликнула Ирину.

Чтобы не думать об аресте, Лиза стала расспрашивать устроившуюся на матрасе возле кровати горничную о том, что приключилось в имении за прошедший год. Сонная девушка отвечала осторожно, видимо, помня, что однажды уже едва не лишилась места за свой длинный язык. Лиза быстро потеряла интерес к ее односложным ответам, но все-таки решила задать еще один вопрос.

— Ирина, а помнишь Бигошу, выжленка? Где он нынче? На псарне? Должно быть, уже совсем большой.

— Нет, барыня, — Ирина перевернулась с боку на бок, вздохнула, а потом все же призналась: — Нету щенка. Еще прошлым годом издох.

— Как же так? — села в постели взволнованная Лиза.

— Тварь неразумная, — ответила горничная, зевая. — Убегла в лес, да в лесу и издохла. Все не сиделось ей на месте. Так и норовила из имения увильнуть. Как вы… уехали из Заозерного, так почти следом и убег. Барин сперва велел в розыск, а потом отозвал людей. Только после Петра и Павла нашли животину.

— Как же так, Ирина? — прошептала Лиза, но ответом ей было лишь тихое сопение горничной.

Лизе же только и оставалось тихонько заплакать, стараясь не разбудить Ирину своими всхлипами и сожалея о том, что ее побег все-таки привел к смерти, пусть и выжленка несмышленого.

Солнечное летнее утро благости не принесло. Лиза спешила поскорее покончить с трапезой и отправиться в церковь. Ей казалось, Господь непременно должен услышать ее молитвы, а она в стенах храма сумеет убедить себя, что не совершила ошибки, отослав письма на ближайшую станцию.

Но найти облегчение своим мукам Лизе в то утро не удалось. Когда после долгой пешей прогулки она ступила в церковь, в нос ей ударила смешанная волна запахов пота, горящего воска и ладана. Пришлось даже закрыть глаза, чтобы унять приступ внезапной дурноты и дать взгляду привыкнуть к церковному полумраку. А когда открыла их, резко отшатнулась, заметив гроб в притворе церкви и группу облаченных в траур людей, собравшихся проводить в последний путь одного из мелкопоместных соседей.

— Исповемся Тебе в правости сердца, внегда научити ми ся судьбам правды Твоея. Оправдания Твоя сохраню, не остави мене до зела[402], — монотонно разносился по храму голос отца Феодора, творившего отпевание.

Его слова вмиг заглушил шелест одежд, когда стали оборачиваться на стук каблуков Лизы близкие покойника, лежащего в обитом черным крепом гробу. Лизе показалось все таким знакомым, что она не сразу вспомнила, где и как могла видеть и этот притвор, и людей в темных одеждах, и гроб под расписными деревянными сводами. Все так остро и неумолимо вдруг напомнило ей старый сон, некогда виденный в Заозерном, где покойником выступал Александр, что Лизе даже показалось, что вот-вот ее локтя коснутся пальцы кукловода и послышится его шепот.

Она так резко метнулась к выходу из церкви, что едва не сбила следовавших за ней лакея и Ирину. Можно только представить, какие толки про ее неподобающее поведение пойдут нынче по округе, думала Лиза, спешно удаляясь с церковного двора. Хотя что может затмить арест владельца Заозерного? Вот уж что действительно будут обсуждать вплоть до осени! «Надобно ехать в Тверь, — пришло ей вдруг в голову уже на подходе к крыльцу усадебного дома. — Надо ехать. Упаду в ноги Никите, буду умолять о помощи. Он сумеет. Более никому не верю. Никому!»

— Пульхерия Александровна просили ваше сиятельство пожаловать в голубую гостиную, — с поклоном доложил дворецкий, встречая Лизу в прохладном холле. — Как только…

Не успел он договорить, как Лиза уже сорвалась с места и побежала через анфиладу комнат. На ходу развязала ленты шляпки и бросила ее вместе с кружевной пелериной и перчатками на руки лакеев.

Александра отпустили! Она знала, чувствовала! Вот сейчас распахнутся двери гостиной, и она увидит его… Сердце билось так сильно, что едва не выпрыгнуло из груди, когда створки дверей разошлись в стороны, пропуская ее внутрь комнаты. Лиза шагнула на порог и тут же нашла взглядом мужскую фигуру. И застыла, чувствуя, как кровь резко отхлынула от лица, а ноги будто приросли к полу.

— Et voici ma belle-fille! — восторженно воскликнула Пульхерия Александровна, словно вручала кому-то подарок. — Je crois que vous le savez.[403]

При этих словах мужчина обернулся от окна, и вежливо-равнодушное выражение вмиг слетело с его лица. Лиза же всей душой надеялась, что сама не выглядит такой потрясенной, как он.

А потрясение мужчины в следующий миг сменилось безграничной радостью. Глаза его засветились, и он так резко шагнул в сторону Лизы, что она испугалась. Казалось, он сейчас возьмет ее за руку, и тогда… Но тут что-то неуловимое мелькнуло в его глазах, и взгляд потух. А сам он остановился, будто наткнулся на невидимую стену.

— Вот и ответ на мои молитвы — приезд моего мальчика! — Пульхерия Александровна с нежностью глядела на нежданного гостя. — Он прибыл по свое воле, без письма, словно сам Господь направил его сюда. Я не поверила, когда доложили! Vous imaginez ce que j'ai ressenti à ce moment-là, Lisette?[404]

— Едва ли, — Лизе не удалось скрыть эмоций, когда она наконец сумела оправиться от удивления и заговорить. — Едва ли мне достанет воображения представить ваши чувства, ma tantine. Смею предположить, что вам уже было известно положение дел в Заозерном, раз вы приехали так скоро?

На этот раз Лиза обратилась к мужчине, пытаясь обуздать смесь злости и страха. Она почему-то не верила, отказывалась верить, что он причастен к аресту Александра. Но так случилось, и вот он здесь. Хотя должен быть за сотни верст от Заозерного.

— Последние события — истинное откровение для меня, — хлестнул он резко словами, будто кнутом.

Заметив, что мужчина направился к ней, Лиза сначала решила не давать ему руки. Не хотелось даже в комнате одной находиться, но пришлось. Счастливая Пульхерия Александровна внимательно следила за ними обоими, сложив руки на коленях, словно прилежная ученица. И Лиза подчинилась правилам bon ton. Но не ради старушки, а потому что ей вдруг стало жаль его. За время, что они не виделись, он сильно переменился: заметно похудел, лицо заострилось и растеряло свои краски, глаза потускнели. Но горделивой осанки не утратил, и плечи его остались так же широки. «Словно выгоревший портрет», — мелькнуло в голове Лизы.

— Неужто вы не рады меня видеть, Лизавета Алексеевна? — вежливо спросил между тем мужчина. Называя ее настоящим именем, он словно намеренно давал понять Пульхерии Александровне, что знал Лизу еще до того, как ему представили ее здесь, в Заозерном.

— Не могу описать всех чувств, что испытываю в настоящую минуту, — осторожно ответила она.

— Что ж, довольствуюсь и тем, — проговорил он, принимая ее пальцы в свою ладонь, как нечто одновременно и самое драгоценное для него, и самое хрупкое.

Лиза ожидала чего-то знакомого при его прикосновении, какого-то прежнего всплеска эмоций. Но кроме сожаления не ощутила ничего. Точно так мы сожалеем о чем-то хорошем, что оставили в прошлом, не желая возврата. Ей пришлось опустить ресницы, чтобы не обнаружить своих чувств. Она знала, что он был слишком горд, и ее жалость его бы только унизила. В этом он был удивительно схож с Александром. «Как и во многом другом, — вдруг подумалось ей. — Словно слепок с натуры…»

— Прошу простить меня. Я только из церкви, — извинилась Лиза, отводя взгляд от знакомых глаз, полных грусти, просьбы о прощении и тихой радости. — Ежели позволите, я оставлю вас на некоторое время.

К себе она, впрочем, не пошла, заранее зная, что вскоре гость сошлется на усталость с дороги и непременно ее разыщет. Да, возможно, он не сразу поймет, где Лиза решила ожидать его для разговора, но рано или поздно разгадает. У него всегда был острый ум.

Тихий и пустынный бельведер заливал яркий солнечный свет. Лизе даже пришлось на пару мгновений сомкнуть глаза, чтобы не ослепнуть. И тут же тени отступили по углам, выпуская на волю воспоминания:

«…Позвольте предложить вам оранжад… полагаю, лишним не будет нынче», — долетел до нее из прошлого приятный мужской голос.

И Лиза, как наяву, вспомнила тот танцевальный вечер у одного из соседей Лизаветы Юрьевны. Как смешалась она тогда под внимательным взглядом ясных глаз, не зная, как ей повести себя. Впервые за долгое время нашелся человек, решивший обратиться лично к ней — бедной воспитаннице, всегда безмолвной тенью стоявшей за креслом графини. Он выделил ее. Лиза прочитала это в его глазах, еще когда их представляли друг другу. Обычно при представлении на нее смотрели мельком и даже не удосуживались в большинстве случаев запомнить имя. С ним же все было иначе. И сердце, ее глупое сердце, сладко сжалось тогда в груди от ощущения чего-то светлого и прекрасного.

После возвращения в Москву, куда вскоре из деревни перебралась графиня Щербатская, он старался видеться с Лизой все чаще и чаще. Случайным образом оказывался рядом на прогулках, при посещении лавок на Кузнецком или в Гостином дворе, на раутах, музыкальных вечерах и балах. В редкие минуты коротких бесед они говорили открыто обо всем — от светских новостей до прочитанных книг.

«Что вы думаете о новой повести господина Пушкина?.. А о сочинении Грибоедова?.. Довольно смело. Явный укол засилью раболепства пред чинами. Говорят, персидский шах… А слыхали вы о вестях из Турецкой империи?..»

Он ценил Лизин ум и обсуждал с ней множество вещей, о которых она прежде не могла и помыслить. И Лиза жадно впитывала все его рассказы, постепенно все смелее выражая собственные мысли в беседах с ним, а после и с другими. Она становилась иной, замечая в себе какие-то особенные грани, не скрывая их, как прежде, и не стесняясь.

Лизе нравилось, что он видит ее и слышит. Нравилось, что она интересна ему как собеседник — помыслить о себе, как о предмете его чувств, она и вовсе не могла. Разве может кто-то полюбить ее такую, пусть и в дорогих, но таких старомодных нарядах, которые были не к лицу ей ни по крою, ни по цветам?

И все же… она прорыдала три ночи кряду, когда однажды мимоходом при разборе карточек и обсуждении визитов графиня Щербатская обмолвилась, что у нее просили руки Лизы, на что, разумеется, получили отказ. К Лизе и до того сватались пару раз — секретарь графини и какой-то офицер, с которым Лиза несколько раз потанцевала на одном из балов. Но прежде понимание того, что она не вольна распоряжаться своей судьбой, не вызывало в ней горечи и боли.

— Почему? — осмелилась на четвертый день спросить Лиза, тщательно скрывая свои чувства от острого взгляда графини. — Почему вы отказали, ваше сиятельство? Эта персона никогда не стремилась свести близкое знакомство с вами и не жаждала вашего покровительства, как многие. И, насколько мне известно, располагает некоторыми средствами. Вполне достойный…

— А вы уж и справки навели, как я погляжу, и суждения свои составили, Лизавета Алексеевна! — едко усмехнулась Лизавета Юрьевна. — Все норовишь из-под моего крова вон? Только и ищешь того, кто замуж приберет? Говорила же я тебе — негоже в танцах быть участницей. Недаром подозревала в легкомыслии! Отныне при мне стоять очи долу при выездах. Неровен час, Москва заговорит, что protégé de la comtesse Щербатская est étourdie[405]! И не гневи меня боле. Даже видеть тебя покамест не желаю! В комнате своей посиди-ка пару-тройку деньков да поразмысли, в чем провинность твоя предо мной. Поклоны клади да кайся в грехомыслии своем. А как покаешься, там поглядим, как дальше жить с тобой будем.

Лизе в те дни казалось, что несчастнее ее нет никого на свете. Николеньку отослали в пансион, с единственным человеком, к которому тянулось ее сердце, она была разлучена. Графиня, не дождавшись конца сезона, удалилась из Москвы в деревню. Отказывала в визитах и сама не выезжала. А Лизе стало все едино, что с ней будет дальше. Она даже подумывала принять постриг, как советовала ей Лизавета Юрьевна. Пока однажды не нашла в новых книгах от букиниста с Никольской записку, подписанную именем, при виде которого сердце тут же забилось неровными толчками.

«Мне удалось сговориться с приказчиком, чтобы в книги, кои доставляют в имение ее сиятельства, вкладывали мои письма. Этот же человек будет ждать ответа от вас, ежели вы осмелитесь писать мне. О, подарите мне такое счастие! Не оставьте несчастного во мраке отчаяния, в коем я пребываю после отказа графини. Только ваше расположение способно возродить меня к жизни…»

Переписка, редкая в деревне, продолжилась по возвращении в Москву и длилась почти год. Приказчик исправно носил книги и журналы в дом Щербатской. А Лиза, сидя за вышиванием или за книгой частенько отвлекалась, чтобы бросить взгляд за окно. И иногда обнаруживала там знакомую невысокую фигуру, словно на посту вышагивавшую вдоль забора по тротуару Мясницкой. Он приходил сюда редко, но этих редких визитов она ждала, как природа ждет весеннего пробуждения после долгой холодной зимы.

Впервые за долгое время разлуки влюбленным удалось свидеться лишь на Вербной неделе 1828 года, так перевернувшего их жизни. Графиня вдруг стала с Лизой еще строже и даже в Москве почти не выезжала, изредка принимая у себя в особняке только желанных гостей. А если все-таки и решала почтить своим присутствием какой-нибудь важный бал или раут, Лизу с собой более не брала. Отныне девушке дозволялось посещать только избранные дома во время дневных визитов, монастыри да изредка театральные постановки.

Однако в тот день Лизавета Юрьевна позволила девушке в честь скорого праздника съездить на Красную площадь. Окрыленная нежданной свободой, Лиза переходила от одного ларька к другому, не замечая еле поспевавшей за ней приживалки графини, пока буквально не столкнулась нос к носу с ним.

— Что с вами? Вы не рады меня видеть? Вы так побледнели, едва увидали меня, — стараясь не смотреть на него, прошептала она.

— Просто почудилось… что вы и не вы вовсе, — слегка запнувшись, произнес он, а у Лизы сердце едва не выскочило из груди при звуке его тихого, растерянного голоса.

Она до сих пор помнила, как польщена была в тот день его словами. Графиня наконец-то позволила ей переменить прическу и фасон платья и шляпки по своему вкусу. Теперь Лиза выглядела совсем иначе. Только позже девушка поняла истинный смысл тех его слов и причину бледности — видимо, тогда он впервые обратил внимание на ее сходство с Нинель Дмитриевской.

Лиза была так счастлива видеть его и впервые за долгие месяцы слышать его голос, что даже не обращала внимания на ярмарочную толчею и гам на площади. Для нее существовал только этот мужчина, следующий за ней в толпе так близко, что, казалось, поверни она голову, и коснется губами его щеки.

— Я снова просил вашей руки пред минувшим Рождеством, — проговорил он, и сердце Лизы от волнения ухнуло куда-то в живот. — Votre vielle[406] отказала. Считает меня неровней protégé de la comtesse. Словно я мещанин какой-то без средств, словно собака безродная! Сказала, что предпочитает отдать вас в руки иного жениха. Вы… было предложение?

— Ах, нет! Полагаю, ее сиятельство говорит о том женихе, что наблюдает за нами с небес. — Лиза в тот момент притворилась, что выбирает товар на лотке с кружевами и лентами. Она не видела его, но чувствовала его присутствие всем своим существом. И всей душой наслаждалась короткими минутами столь хрупкого счастья.

— Votre vielle n'a pas de cœur[407], — резко и зло выдохнул он. — Вы полны жизни и света. Преступление подарить этот свет стенам монастырским. Я не позволю! О, Лиза… Лиза…

От этого шепота так сладко замирало сердце. Неудивительно, что Лиза уступила его уговорам убежать из дома графини и обвенчаться при первой же возможности. Неудивительно, что она без раздумий рискнула ради него всем…

Шаги на лестнице так резко вернули Лизу из воспоминаний, что сердце, как в старые времена, гулко забилось груди в волнении от предстоящей встречи. Она поспешила отойти подальше от балюстрады, опустилась на оттоманку и сложила руки на коленях в попытке унять эмоции. Но не смогла. Едва духа не лишилась, когда он показался на лестнице бельведера. Он так же, как и она недавно, сощурился от яркого света и не сразу заметил Лизу. И эти мгновения, когда он искал ее взглядом, открыли Лизе его истинные чувства, а солнечный свет только подчеркнул его нездоровый вид.

Наконец, их взгляды встретились. Некоторое время в зале царила тишина. Оба не знали с чего начать разговор. Оба опасались ответов, которые могли получить на свои вопросы. И оба нарушили молчание одновременно:

— Мне сказали, ты была серьезна больна…

— Скажите мне, этот арест…

И тут же замолчали, в упор глядя друг на друга. Он так жадно скользил взглядом по ее лицу, подмечая каждую деталь, что она смутилась. Черты его смягчились, разгладились складки у рта и на лбу, глаза загорелись знакомым мягким светом. А потом он вдруг резко шагнул к ней и, прежде чем она успела что-либо сделать или сказать, опустился у ее ног, поникнув головой.

— О, ma bien-aimée, qu'ai-je fais…[408]

От этого шепота, полного горечи и муки, у Лизы перехватило в горле. Но она не могла не повторить вопрос, волновавший нынче ее более всего. Правда, спросила уже немного мягче:

— Скажи мне, этот арест…

— Кто же еще мог устроить его, верно? Кто же еще мог навредить ему, кроме меня? Разве у него нет более врагов? — с усмешкой спросил он.

Лиза заметила, как его пальцы резко сжались в кулак, и он убрал руку, едва не коснувшись подола ее легкого платья, лежавшего на полу.

— Я прошу тебя, Борис…

Он горько кивнул в ответ своим мыслям, поднял голову, но взгляд устремил куда-то вдаль за окно — на зелень лугов и леса. Смотрел неотрывно, будто это было единственное, что нынче его интересовало.

— Отличительная черта Дмитриевских — неуемная гордыня. Она изрядно травит ядом наше нутро, — произнес Головнин, не оборачиваясь. — Особенно когда мы не виноваты. Или не считаем себя таковыми.

Лиза видела его неприкрытое волнение. Пальцы Бориса снова пришли в движение — коснулись подола ее платья, стали то скручивать тонкий муслин, то разворачивать снова. Ее разрывали на части сомнения в виновности мужчины, сидевшего у ее ног, и удушающее сочувствие к нему.

— Я узнал об аресте Alexandre ночью на станции, покамест ждал лошадей, — заговорил он ровно, по-прежнему не глядя на Лизу. — Повстречался один знакомец из Твери. Он-то и рассказал. Мол, Дмитриевского арестовали тотчас же после венчания с некогда сбежавшей от него невестой. Правда, сплетня эта ныне обрастает подробностями романтического толка. Говорят, что графа взяли под стражу чуть ли не на венчальном обеде. Когда слухи дойдут до Москвы, полагаю, венчальный обед превратится в таинство. Дамы же любят такие истории, vrai?.. Впрочем, все-таки удовлетворю твое любопытство, ma bien-aimée… Я не причастен к аресту Alexandre ни в малейшей степени. И я говорил ему, что из-за персоны, которая желает ему зла, его поездка в Москву закончится именно крепостью. Но персона та — вовсе не я.

— Александр ездил в Москву? Но зачем ему творить такие глупости? Это же сущее безрассудство! — ахнула Лиза, и Головнин взглянул на нее, как на несмышленого ребенка.

— А зачем мужчины творят безрассудства? Конечно же, из-за женщины, ma bien-aimée. Мы все совершаем безумства из-за женщины. Особенно когда любовь к ней лишает разума и покоя.

Лиза даже не успела обдумать сказанное, как Борис вдруг закашлялся, достал из кармана платок и приложил к губам. Наблюдая, как надрывный кашель сотрясает его тело, Лиза встревожилась не на шутку.

— Быть может, позвать людей? Воды?

Но он только отрицательно мотнул головой.

— О mon Dieu, ты нездоров! — Лиза смотрела на него со всевозрастающим беспокойством. — Тебе лучше отдохнуть с дороги. Я прикажу…

— Нет! — яростно перебил ее Борис, когда наконец совладал с приступом кашля. — Я не задержусь здесь. Мне нужно в Тверь. Пока Александр сам не усложнил свое положение. Ты же знаешь его, — усмехнулся он легко и грустно. — Быть запертым за решеткой для него хуже смерти. В прошлый раз его возненавидели офицеры приставленной к нему охраны, да так сильно, что я начал опасаться за его жизнь. Боялся, что прикажут солдатам придушить. Дивишься, ma bien-aimée? — произнес он, даже не взглянув на Лизу. — Я и сам себе порой удивляюсь. Я столько раз вытаскивал его с самого края, когда мог только подтолкнуть, и все было бы кончено. И стало бы, как должно, как говорил всегда mon pere… И графиня тогда не посмела бы сказать, что я не ровня тебе. Не знаю, зачем теперь говорю это. Верно, просто не хочу, чтобы ты ненавидела меня, или презирала, что еще хуже. Разлюбила — стерплю. Но чтобы презирала… как я сам себя презираю…

Борис пару мгновений молчал, но потом проговорил глухо, не поворачивая к Лизе лица:

— Я думал, ты мертва. Искал тебя все это время. Только недавно перестал, когда maman удар хватил. Всю Москву перевернул. К Щербатской на поклон ходил. Я только после понял — ежели б ты желала, сама бы пришла ко мне. Еще тогда, когда из Заозерного бежала. Как к Александру пришла ныне, по своей воле.

Борис резко повернулся и обхватил ладонями колени Лизы через тонкую ткань платья. Все произошло так неожиданно, что она даже не успела отстраниться или как-то возразить.

— Прости меня, ma bien-aimée! Прости меня, что не уберег брата твоего. Эта смерть на мне и только на мне. Ежели бы я мог! Я не должен был… и привозить тебя сюда не должен был в первую очередь. Сам все разрушил. Сам! За мечтой отца погнался и потерял. Свою мечту потерял…

Он снова закашлялся. Приступ был так же силен, как и прежний. Лизе даже показалось, что его грудь вот-вот разорвет от этого кашля. Он выпустил ее ноги, чтобы достать из кармана платок и, отвернувшись, прижал его к губам.

— Ты нездоров! — Лиза стремительно опустилась подле него на колени.

— Нет, это просто… это от волнения бывает, — устало произнес Борис, сжимая платок в кулаке. — Раньше приступы были редки. А после грудной все чаще и чаще стали. От волнения все больше. Я писал тебе… я ведь писал тебе об этом в письме, что оставил у фельдфебельши в Рождественском. И графине все рассказал, когда письмо для тебя у нее оставлял, как ты просила. Ты ведь все знаешь.

Только сейчас Лиза вспомнила о письме, которое так и не прочитала, и мучительно покраснела от стыда. Оно осталось на постоялом дворе и сгорело с остальным ее багажом. Поэтому Лиза просто промолчала, надеясь, что он не обернется и не разгадает ее смятение.

— Все, что я написал, — истинная правда. Нет таких слов, чтобы сказать, как я сожалею обо всем. И я хочу, чтобы ты была счастлива. За нас обоих, — Борис замолчал на некоторое время, а потом продолжил, убирая платок в карман: — Потом расскажешь ему все. Чтобы он знал. Не хочу самолично раскрывать истинных причин. Je… je suis un lache[409]. Не хочу видеть его глаз, когда он узнает правду. Обо всем. И что отец его оказался мерзавцем без души и сердца. Я и ma tantine просил не рассказывать Alexandre о родстве нашем.

— Пульхерия Александровна знает?.. — в изумлении ахнула Лиза.

Борис грустно улыбнулся.

— Не обо всем. Только про родство. Никогда бы не сказал ей… и не хочу, чтобы она знала, каков я подлец. Дай слово, что не скажешь ей! — Его пальцы снова сжали ее колени через платье. — Ее душа чиста, как у ангела. Она единственная пыталась помочь семьей моей. Все хлопотала перед мерзавцем-братом. Мы все, пожалуй, мерзавцы. Как и тот, с кого все началось. Выкинувший своего сына из жизни и вымаравший его имя из всех бумаг. Все одного рода. La pomme ne tombe jamais loin de l’arbre[410]. Правда, Александр оказался иным. Я ведь так хотел ненавидеть его, как ненавидел его отца! Но все же… все же… сперва полагал, что он прознал обо всем и в ловушку зовет, когда о помощи попросил.

— И все же ты здесь, — проговорила Лиза медленно, только сейчас начиная понимать причины, что привели Бориса в Заозерное.

— И все же я здесь, — повторил он ее слова. — Коли ловушка, так не страшно мне ныне шагнуть в нее, так решил. А коли нужда… что смогу, как всегда…

— Почему? — спросила Лиза. Сердце сдавило от сочувствия к нему, настолько он сейчас открылся ей в своих переживаниях.

— Черт его знает! — Борис усмехнулся дрожащими губами. — Я хотел отомстить за своего отца. Подобрался так близко, что оставался всего миг. Единственный миг, и все было бы кончено. И во время разбирательств о венчании, и во время судов из-за его дуэлей, и уж тем паче после мятежа на Сенатской. Я смотрел на все это и задавал себе вопрос: неужто он должен быть графом Дмитриевским? Неужто заслуживает того? Человек без чести, как и его отец, что презрел долг перед Отечеством и откупился во время войны. В то время как мой отец лишился руки во время боя под Малоярославцем и получил сильнейшую контузию. Знал бы Григорий Дмитриевский о деяниях своих потомков, полагаю локти бы искусал в кровь от досады. Да теперь все пустое! Как бы то ни было, все уже решено. Глупо играть против судьбы, верно? Думал, что смогу… сумею вернуть то, что наше по праву. Но я забыл позднее… Не знаю, что мешало — крови ли родство или близость душ? Я все думал и думал — зачем мне все это? К чему? Что за справедливость будет такая? Но графиня… Когда она хлестала меня злыми словами про дворянство молодое, про корни малоросские… словно старый граф Дмитриевский некогда в письме к отцу. Тот написал, что подаяния не дает, его на паперти просят, что родства с потомками холопов не имеет… И как затмение нашло!

Борис вдруг резко поднял голову, словно очнулся ото сна. Улыбнулся грустно, заметив блестящие от невыплаканных слез глаза Лизы.

— Все пустое. Нет нужды нынче говорить об этом. Не хочу, — проговорил он отрывисто. — У каждого свой крест и своя судьба. Я выбрал свою, и только мне жалеть о содеянном. Я написал все в письме, опустив личное, чтобы не тревожить попусту Александра. Только факты. Посему вы смело можете показать и ему. Письмо в ваших покоях…

Это отстраненное «вы» было попыткой воздвигнуть стену, которая и должна была по нынешнему времени существовать между ними. И Лиза видела, как тяжело ему отстраняться от нее, отдалять от себя. Она хотела было заговорить, но он прервал ее нетерпеливым жестом.

— Я помогу Александру, не тревожьтесь. Я бы и так вытащил его из этой истории, но нынче я перед ним в долгу вдвойне за то, что он сделал для меня. Вернул вас с того света, как сказала tantine. Заверяю вас, волноваться нет нужды. Это всего лишь месть обиженной женщины. Не думаю, что она причинит много вреда, — и, заметив мелькнувший в глазах Лизы вопрос, добавил: — Это история Александра. Он сам расскажет, когда вернется.

Голос Бориса звучал так уверенно, что Лиза поверила ему без раздумий. Она сжала его руки в порыве благодарности, и он грустно улыбнулся ее радостному волнению. Но рук не отнял, словно наслаждался этими прикосновениями.

— У меня кое-что есть для вас, — проговорил, наконец, Головнин и, явно нехотя выпростав пальцы из ее ладоней, полез в карман жилета. А после протянул ей небольшой искусно выгравированный медальон. Легкий щелчок, и откинувшаяся крышечка явила ее взгляду лицо, черты которого успели потускнеть в Лизиной памяти.

— Я взял его рисунок и отнес к художнику, а после заказал медальон, — пояснил Борис. — Для тебя, ma bien-aimée. Хотел сделать подарок.

Внутри медальона была не только миниатюра, но и кольцо светлых волос. Лиза не смогла сдержать слез, когда коснулась кончиками пальцев локона покойного брата.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — произнес тихо Борис, заметив ее слезы. — И Alexandre составит твое счастье, я твердо уверен. Потому что ты делаешь его лучше. Ты всех и вся делаешь лучше. Потому что ты — жизнь и свет, помнишь? Ты сама жизнь. И ты будешь счастлива. Я хочу, чтобы так было, ma bien-aimée!

Борис вдруг обхватил ладонями ее лицо. Прислонился лбом к ее лбу и заглянул в широко распахнутые голубые глаза.

— Ты будешь счастлива, ma bien-aimée. Потому что никто не заслуживает этого более, чем ты. После всего… Я хочу, чтобы так и было. Все грехи на мне, ma bien-aimée. На тебе нет вины никакой. Так и знай. Ты по-прежнему светла и чиста, как ангел. И ты будешь счастлива. Нет, не плачь. Я не хочу, чтобы ты плакала…

Он поймал пальцами капельки слез и легкими движениями смахнул их с ее щек. А потом коснулся поцелуем ее лба, прямо у края волос. Мимолетно. Но в его движениях после, в резкости и поспешности, с которой он отстранился и встал на ноги, угадывалось, как сложно и тяжело ему сейчас, и как бы он хотел не отпускать ее из своих рук.

— Я бы желал знать, что вы простили меня, — прошептал Борис. — За все, что я сделал.

— Я вас прощаю, — с трудом ответила Лиза, слезы мешали ей говорить.

— Благодарю вас. Мне было важно услышать это, — он с улыбкой кивнул, а после резко выпрямился. Стал прежним Борисом, которого она всегда знала, — собранным, хладнокровным, внимательным. — Я напишу вам, когда появятся вести. Полагаю, завтра же его сиятельство будет свободен. А далее ему должно позаботиться о своем положении. Просить о помиловании Его Величество, дабы избежать новых неприятностей в будущем. Теперь прошу простить меня. Чем раньше я прибуду в Тверь, тем быстрее Alexandre покинет крепость. На этом…

Не договорив, он склонился в вежливом коротком поклоне и направился к лестнице, ведущей прочь из бельведера. Но Лиза не могла не спросить, взволнованная его словами и его хворью.

— Что же будет далее?

Борис помедлил у первой ступени. Замер, положив руку на перила. Немного постоял, глядя куда-то вдаль, за окно, — на обширные земли Дмитриевских, что могли принадлежать его предку, на просторы лугов и лесов, на золото созревающих полей. А потом перевел взгляд на Лизу и еле заметно улыбнулся:

— Доктора говорят, морской воздух италийских земель даст мне… дарует мне исцеление. А я надеюсь, что смогу обрести там покой. Les meilleurs médecins sont le Dr. Gai, le Dr. Diète et le Dr. Tranquille, с’est vrai?[411]

— Вы ведь дадите о себе знать? Напишете к нам?

— Я не думаю, что Alexandre будет рад нашей переписке после того, что прочтет в письме.

— У вас есть еще tantine, — напомнила Лиза. — У вас будет, кому писать в Заозерное.

Уголки губ Бориса дрогнули. Он прекрасно понял то, что она не смела сказать ему прямо. На мгновение лицо его исказилось от муки, и Лиза ощутила эту муку всем своим существом. Стиснула руки, чтобы не выдать своих чувств, боясь отпугнуть его своей жалостью.

— Благодарю, — произнес Борис, улыбаясь ей несмело и грустно. — Прощай, ma bien-aimée…

Он не стал ждать ее ответа. Ему явно не хотелось слышать от нее слова прощания, настолько быстро он зашагал вниз по лестнице. Лиза дождалась, когда шаги стихнут, и только после этого дала волю душившим ее слезам. Она не была глупой. И она видела кровь на белоснежном платке. «Все грехи на мне, ma bien-aimée…» Господь даровал прощение ее проступкам, сохранив жизнь во время тяжелой болезни, но не был так же милостив к Борису. Он говорил о покое, что даст италийская земля, но при этом имел в виду не исцеление. И когда Лиза услышала через распахнутые створки ржание лошадей во дворе, она заставила себя подойти к окнам, чтобы взглянуть на отъезд Бориса из Заозерного. Садясь в коляску, он ни разу не обернулся.

— Прощай, — прошептала Лиза сквозь слезы.

Она не обманула Бориса. Она действительно простила его. Еще до того, как прочитала его письмо, оставленное для нее в покоях. Ровные аккуратные строчки. Твердый почерк. Судьба, разбитая еще задолго до его рождения. Она знала всю канву той давней истории, но и не подозревала о деталях, что открывали ей прошлое Бориса совсем в ином свете.

«Мой отец вырос с осознанием, что он не принадлежит миру, в котором живет. Как и его собственный отец. И отец его отца. Они все понимали, что их место — не в Малороссии, их фамилия — не та, что они носят. И именно так воспитали меня… С малолетства я знал, кто есть на самом деле. Я — граф Дмитриевский. И титул, и земли, и положение — это все наше по праву старшинства ветви. А те, кто ныне владеет всем, недостойны обладания ни в малой доле…»

Две ветви рода, разделенные ослепляющей ненавистью и непримиримостью. Два сына, один из которых был буквально вымаран из истории рода. Петровская эпоха — времена, когда только зарождалась империя, когда вершились удивительные карьеры, когда стремительно взлетала звезда одних дворянских родов и бесславно угасала других, когда не прощался ни малейший промах.

Лиза с удивлением читала о том, каким ярым сподвижником царя Петра Алексеевича был предок Александра Григорий Дмитриевский. Он среди первых отринул старый уклад, среди первых отправил двух своих юных сыновей в Голландию и Англию обучаться навигацкому делу. В ужасной нищете, не зная языков, они получали образование, чтобы по возвращении в Россию стать флотскими офицерами. Правда, к неудовольствию Григория Дмитриевского, старший сын Федор заслужил репутацию смутьяна и лентяя. Никаких оправданий и просьб перевести его «сухопутному делу обучаться» отец не принимал, и даже тяжелейшую морскую болезнь сына не считал уважительной причиной. Недовольство его Федором множилось год от года. К недовольству примешивалось разочарование: сын наотрез отказался служить во флоте. И хотя сам государь внял просьбам молодого гардемарина и позволил ему перейти в кавалерию, отец не простил ослушания.

Довершила семейный разлад война со шведами. Федор, находившийся в войсках в Малороссии, известил отца, что желает обвенчаться с племянницей казацкого полковника Чечеля, и попросил благословения. Григорий Дмитриевский своего согласия не дал и посоветовал сыну «обратить свой взор не на девиц, а на военное дело». Спустя несколько месяцев измена гетмана Мазепы, сторонником которого был полковник Чечель, решила все окончательно. В ответ на взятие Батурина казаки перебили драгунский отряд, где служил Федор. Лишь части кавалерии удалось уйти на север. Сына среди них Григорий Дмитриевский не нашел. Только позднее узнал, что раненый Федор попал в плен к казакам, но ему сохранили жизнь и не передали шведам. После долгого выздоровления весной 1709 года он обвенчался с племянницей Чечеля. Однако убедить русского офицера Дмитриевского перейти на сторону гетмана Мазепы не смогло даже родство с полковником. Сам Чечель в то время уже был казнен за государственную измену. Когда же Федор наотрез отказался «оставить пащенка и девку блудливую», Григорий Дмитриевский отрекся от него, приказав вымарать все записи о старшем сыне и навсегда забыть его имя, а «холопское отродье от казачьей девки ни в жисть не принимати ни чадам, ни чадам чад, ни дале».

«В семье до сей поры хранится то письмо, — писал Борис. — Как напоминание о случившемся. Мой предок потерял все из-за любви к женщине. Он разделил с ней все тяготы, обрушившиеся на головы сторонников Мазепы и их родни, даже изгнание, в которое ей пришлось отправиться. Отринутый семьей, Федор обрел иную. Но даже, потеряв фамилию, титул и состояние, всегда помнил, кто он есть, и никогда не терял надежды однажды вернуть все, что принадлежало ему по праву, но было отдано младшей ветви»

Далее Борис писал о том, как безуспешно его предки пытались восстановить свои права. Обратившись к императрице Анне Иоанновне, семья не добилась справедливости за отсутствием доказательств. Зато по указу императрицы Елизаветы Петровны за верную службу и ратные подвиги в войне с Пруссией получила во владение несколько малороссийских деревень и потомственное дворянство. Кровью и доблестью вернула утраченную дворянскую честь.

Но нет, не такой малости жаждали потомки старшей ветви Дмитриевских. Верные сыны Отечества, они всегда были в авангарде военных сражений. Представители же младшей ветви чаще выказывали себя опытными царедворцами и мастерами придворных интриг, выбирая дипломатическое поприще. «Шаркуны», как называл их отец Бориса. Редко кто из них выбирал военную службу, предпочитая сохранить голову на плечах. Они ловко лавировали в хитросплетениях большого света и благополучно жили без всяких потрясений при любом государе — от императрицы Екатерины, супруги Петра, до его праправнука Николая Павловича.

Первым же приходилось карабкаться наверх, прилагая все силы, и все равно их благополучие оставляло желать лучшего. После войны 1812 года дела их пошли так плохо, что впервые за годы, которые обе ветви провели врознь, Головнины решили обратиться к своим родственникам за помощью. Пенсии отца Бориса, потерявшего здоровье в войне с французами, и скудных доходов от небольшого имения не хватало. Большая часть отданных в рекруты крепостных домой не вернулись. А после вторжения Наполеона в Херсонскую губернию пришли иные напасти — сперва чума, изрядно покосившая население, а после и суровая зима, погубившая значительное количество скота.

«Maman, добрейшая душа, всегда верила в людское милосердие и решилась написать графу Дмитриевскому. Она думала, что голос крови возобладает над давней размолвкой и родичи помогут в нашем бедственном положении. Увы, старый граф твердо держался наказа своего предка. Мой отец был зол на mamaп за ответное письмо графа, в котором было одно лишь унижение для нашей семьи. Такое письмо не отправляют женщине. И потому я никогда не прощу его сиятельству обиду и оскорбление моей матери. Ежели бы отец мог, он бы отправился в Петербург, где в те дни жил старый граф, и бросил тому вызов. Но у отца в ту же ночь случился удар, и спустя несколько дней он скончался…»

В 1814 году Борис потерял свою семью. В первых числах января умер его отец, а в декабре мать, доведенная до отчаяния нехваткой средств, вышла замуж повторно, «не сносив башмаков», и по приказу супруга отправила сына в киевский пансион.

«Я не виню ее ни в коей мере, — писал Борис. — У нее не было ни малейшего выхода из того положения. Разлученная со мной, она жила, утешая себя мыслью, что я получу достойное образование, а после и чин. Я благодарен ей за все жертвы, что она принесла во имя моей будущности»

Единственным близким человеком, своего рода осколком прежней жизни, как его называл Борис, для него остался бывший денщик отца Семен. Он стал дядькой для молодого барчука после смерти прежнего хозяина и был при нем все годы обучения в Киеве, а затем и в Москве, где Борис учился в университете. Для старого солдата Головнин стал всем миром. Когда Лиза проживала в меблированных комнатах на окраине Москвы после бегства от графини, ей довелось воочию наблюдать любовь дядьки к своему уже взрослому воспитаннику. И она не сомневалась, что он последует за своим барином даже за границу и будет с ним до последнего его вздоха.

Именно в Москве Борису по случайности довелось свести знакомство с тем, кого он так отчаянно желал увидеть все эти годы. С тем, кто занимал его место.

«Будь Александр хотя бы в малейшей степени схож с Василем… Но нет — судьба жестоко посмеялась, явив предо мной натуру, коей я помимо воли был буквально очарован. Он мог быть злым в свете, но мягким и справедливым с дворней, с половыми в трактире или с солдатами. Он презирал безволие и бесчестие, высмеивая людские пороки, мастерски играл на струнах человеческих душ. И в то же время я видел его иным, со всеми его страстями и слабостями. И на какое-то время позабылись наставления отца и жестокая обида, нанесенная старым графом. Я стал ему другом, хранил в глубине души самые темные его секреты. Я был при нем всегда. Я радовался втайне нашему родству. Я видел нашу схожесть — в детстве, проведенном вдали от дома, в одиночестве души, в жажде покоя, в страстных порывах натуры и хладности рассудка. Я мнил себя ровней. До тех пор, пока мне не напомнили, что по дурному нраву и злой воле Григория Дмитриевского мне никогда не быть таковым.

Далее все свершилось легко — человеку, которому верят, обмануть не составит труда. Все детали сложились, как пасьянс. В одну дьявольскую ночь и родился мой умысел. Истинно любящий человек готов на многое ради любви. Заставить мать пойти на обман ради спасения сына также было нетрудно. Я презирал себя за эту паутину, но мог ли ее разорвать? Теперь я ясно понимаю, что мне едва ли достало бы сил довести план до конца. Я запустил колесо судьбы, не понимая, что не смогу его удержать. Позабыл, что никогда не был ловок в «катило»[412].

Все другое вы знаете, я к вам уже писал. К чему же повторяться? Это ничего не изменит. Колесо судьбы ускользнуло из моих рук и безжалостно смяло все, что должно было стать истинным для меня благом. Я обманулся сам, прельстившись отблеском чужих желаний и презрев свои собственные чувства и стремления. Нет, я не жалею себя и не прошу о жалости. Этим письмом я лишь хочу объясниться и выразить сожаление о многом горе, что случилось по моей вине, и о многих потерях, что уже никогда не восполнить. Я сожалею безмерно об обмане доверия, о предательстве, о последствиях, что они повлекли за собой. Единственным утешением, как ни странно, для меня станет ваше счастие с Alexandre. Да, это слабое оправдание всем моим деяниям, но будьте милостивы, как стала вдруг добра ко мне судьба, когда устами старого приятеля сообщила о последних событиях в Заозерном. Вы вернулись из небытия живой и в полном здравии, и более того — отныне вы супруга мужчины, коему принадлежит ваше сердце. Так и должно быть. Я понял это давно, когда колесо только набирало обороты в затеянной мной игре.

Василь называл вас la Belle, а Александра — la Bête. Он с первых же дней вашего знакомства узрел истину, которую я долго отвергал. Я желаю, чтобы старая французская сказка стала явью на русской земле. Adieu, la Belle et la Bête, et bonne chance! Votre bonheur est tout pour moi…[413]»

Читать эту исповедь было очень тяжело. Лизе не раз приходилось прерываться, чтобы смахнуть слезы с глаз. Невольно в голову пришла мысль, что это даже хорошо, что первое письмо с личными деталями сгинуло в огне. Лиза подозревала, что прочесть его было бы еще тяжелее, чем это, немного отстраненное, написанное скупым, слегка суховатым стилем и предназначенное скорее для Александра, чем для нее.

В письме не было ни строчки о Пульхерии Александровне. Лиза тут же поняла, что Борис таким образом защищал старушку от возможного недовольства Александра.

— Alexandre не знает, что Борис Григорьевич одной с ним крови, верно? — не стала ходить вокруг да около Лиза тем же вечером, когда собрались за ужином в малой столовой.

— Он вам открылся в родстве? — изумилась Пульхерия Александровна, отставляя в сторону бокал. А после махнула рукой, отпуская прислугу, чтобы остаться с Лизой наедине.

— Он был покорен вами с первого дня, как вы появились здесь, ma fille, — начала задумчиво старушка. — И я испытала такую радость, когда приметила его склонность, и после, когда mon Boris рассказал мне… Счастье mes garsons — все для меня! Я так желала, чтобы они познали радость венчальных уз, и с первой же минуты вашего появления в доме знала, что так и случится. Но и предположить не могла, что вы плените сразу всех мужчин нашей фамилии. Vasil est un enjôleur qui se joue des femmes naïves…[414] Что до Александра, то его чувства к вам для меня открылись намного позднее. Борис же был подходящим кандидатом. И когда он попросил о помощи… Моя Лукеша стала передавать письма для вас. Как во французских романах! Вкладывала в книги! А потом… Никто не выбирает в кого ему следует влюбиться. Это происходит по воле Господа и только! И снова Дмитриевские выбрали предметом своих чувств одну особу, как тогда, с Нинель. Только, верно, в этот раз все-таки случился разлад. Борис не так мягок натурой, как Василь. Он такой же, как Alexandre.

— Разлад? — переспросила Лиза.

— Ах, я полагаю, оттого Борис и попросил расчет, — взволнованно взмахнула руками Пульхерия Александровна. — Как только вы оставили Заозерное, ma fille, мальчики будто лишились рассудка, право слово! Вы знаете натуру Александра. Посему понимаете, что я не могу винить Бориса за то, что тот покинул нас прошлым летом. Как не виню и Василя за то, что забыл дорогу к своей старой тетке. Мы сами выбираем себе путь, разве не так?

— И все-таки… знает ли Александр? — снова вернула старушку к началу разговора Лиза.

— Oh, chérie, bien sûr que non![415] Я, может, и болтаю всякий вздор, но все же умею хранить чужие тайны. Борис не желал к себе особого отношения… да к тому же мой брат, упокой Господи его душу, был бы против такого знакомства. Toutes les familles ont des histoires[416]. А эта история явно не предмет для гордости.

Лиза опустила взгляд, чтобы Пульхерия Александровна не смогла по ее лицу понять, что она прекрасно осведомлена обо всем. У нее во рту до сих пор ощущался горький вкус слез, пролитых за чтением письма от Бориса. Она знала, о чем недоговаривает старушка.

— Мне всегда было особенно жаль Бориса, — проговорила Пульхерия Александровна. — Но я гордилась им более других моих мальчиков. Не имея средств и связей Дмитриевских, он получил прекрасное образование в Москве и место при генерал-губернаторе. Он в полной мере достоин носить фамилию Дмитриевских, что бы ни думал мой брат. Мне жаль, что судьба была так немилостива к нему. О, моя дорогая, не плачьте! Вам не в чем себя винить! S'autoriser à tomber amoureux peut venir à un prix douloureux[417]. Борис понимал это как никто, поверьте.

Ах, если бы Пульхерия Александровна знала всю правду! Но разве могла Лиза открыться ей, что не без причины чувствует свою вину перед Борисом? Разум твердит обратное, а сердце все равно сжимается всякий раз при упоминании его имени. А ведь когда-то по отношению к нему она чувствовала совсем иное!

— И нет нужды для тревоги, — добавила Пульхерия Александровна. — Я верю, что хлопотами Бориса Александр получит свободу. Вот увидите. Ежели в той истории с мятежом удалось, то тут уж и подавно.

Ночь принесла разочарование. Лизе всей душой хотелось верить, что Борис сумеет уладить дело с арестом Александра, но, когда часы мелодично пробили полночь, она снова не смогла сдержать слез. За окном царила тишина. Ни стука копыт, ни скрипа колес, ни голосов лакеев, встречающих барина. Только изредка до нее доносился стук колотушек сторожей да отдаленный лай собак.

Сосредоточиться на молитве не получалось. Книга не увлекала своим сюжетом. Поэтому Лиза занялась рукоделием — решила украсить вышивкой шелковый пояс одного из платьев. Монотонные движения иглой успокоили взбудораженные нервы, заставили позабыть обо всем, кроме стежков, ровно ложащихся на шелк. И Лиза сама не заметила, как задремала, выронив из пальцев работу.

Разбудил ее резкий скрип дверей, ведущих в женскую половину графских покоев, и тяжелый стук каблуков по паркету. Она резко выпрямилась, взглянула рассеянно на дверь, соединяющую комнаты мужа с ее половиной, и в один миг вскочила с места, чтобы в несколько шагов добежать до застывшего на пороге Александра и повиснуть у него на шее, как деревенская девка.

— О Господи! Это ты! — прошептала куда-то ему в шею, стараясь не замечать, как дурно от него пахнет — смесью лошадиного духа, пота и сырости. — Это ты!..

Он тихо засмеялся и сжал ее в крепком объятии. Однако спустя мгновение отстранился, на что Лиза даже протестующе воскликнула.

— От меня дурно пахнет, — усмехнулся Александр, обхватывая ладонями ее лицо. Он уже не улыбался, но его глаза светились такой радостной нежностью, что сердце Лизы чуть не выпрыгнуло из груди. — Я не должен был сразу же к тебе, но не мог…

Он коснулся губами ее лба, а после легко скользнул губами по губам и выпустил ее из своих рук, отойдя на пару шагов.

— Куда ты? — встревожилась Лиза, заметив, что он направился к выходу из спальни.

— Дай мне немного времени. Я скоро вернусь, — и, видя, что она не желает его отпускать, поспешил добавить: — Схожу к пруду в парке, только освежусь…

— Я с тобой!

— Еще не рассвело, в парке сыро, — попытался убедить Лизу Александр, намекая, что она едва оправилась от болезни. Но под ее умоляющим взглядом сдался. Правда, позволил идти только после того, как она набросила на себя тяжелый бархатный капот и натянула на босые ноги чулки и туфли.

Наверное, со стороны их столь ранняя прогулка к пруду выглядела весьма странно. «И она определенно шокировала бы графиню Щербатскую», — со смешком подумала Лиза, пока шла по мокрой траве за мужем, держась за его большую и крепкую ладонь. Но ей было абсолютно безразлично, что могут подумать другие. Главным для нее в настоящую минуту было никогда не отпускать от себя Александра. Никогда больше.

Они почти не говорили, пока шли к пруду в сопровождении пары лакеев, державшихся на почтительном расстоянии. И вовсе не потому, что их стесняло присутствие слуг. Просто в тот момент они и без слов наслаждались близостью друг друга.

Вскоре Лиза с улыбкой наблюдала, как Александр размашистыми гребками рассекает темную гладь воды, и думала о том, что даже не догадывалась о его умении плавать. Это было так по-крестьянски и открывало ей совсем иную сторону натуры мужа. А еще Лиза думала о том, что он словно солнце, разгоняющее тьму вокруг, и как сильно она его любит. Так и сказала ему без стеснения, когда Александр выбрался на берег и обратил внимание на ее странный задумчиво-восторженный вид.

— Это ты мой свет, — улыбнулся он, согревая ее замерзшие пальцы от предрассветной прохлады. А потом поцеловал ее с таким страстным напором, что она совсем позабыла о том, где они находятся, и что неподалеку ждут лакеи.

— Тебя не было в покоях, — произнес Александр, прервав поцелуй и заглянув в ее глаза. — Тебя там не было, и я решил, что потерял тебя. Снова.

— Я ночевала в твоей спальне, — от его взволнованного голоса у Лизы потеплело в груди. Она хотела добавить, что только там не чувствовала себя потерянной, но, разглядев в его взгляде незнакомые ей прежде горечь и страх, смешалась.

— Я думал, это ловушка, — тихо произнес Александр, и она замерла в ожидании продолжения.

Неужто он может думать, что все случившееся — лишь авантюра? Это разобьет ей сердце, вдруг поняла она. Тело напряглось в ожидании ответа. Его недоверие разрушит ее хрупкое счастье.

— Я думал, что это он, mon faix ami, написал донос, чтобы удалить меня из имения. И я был бессилен что-либо изменить. Защитить тебя от него. Я ехал из Твери и… Ты не представляешь, каким слабым я себя чувствовал. Потому что, ежели бы он тебя увез… а я заперт в своих землях, привязан будто цепями. И я думал, в том ли его замысел — чтобы я рискнул своей головой и поехал вслед за тобой? Потому что не простили бы… не простили бы мне такого ослушания никогда.

В запале овладевших им чувств, Александр чуть сильнее стиснул ее плечи, и Лиза с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть от легкой боли. Но промолчала, понимая, что ему нужно выговориться.

— Борис был сотню раз прав, когда говорил, что моя гордыня доведет меня до виселицы, и что я должен написать прошение. Только сейчас я понял его правоту. Он подготовит бумаги, и я буду просить… ежели потребуется, в ноги упаду государю, лишь бы стать свободным. И быть вправе просить о восстановлении наград твоего батюшки.

Он не забыл. Лиза не смогла сдержать улыбки, и Александр улыбнулся в ответ. Напряжение постепенно покидало его тело, объятие ослабевало, а взгляд становился мягче. Лиза подняла руку и провела по его лицу, словно пытаясь стереть с него остатки горечи и тревоги. Александр коснулся губами ее ладони, так что у нее сладко защемило сердце, и вымолвил глухо:

— Он ведь был здесь? — а потом встретился с ней глазами и повторил вопрос, стараясь не замечать, как испуганно она отстранила ладонь от его лица: — Mon faix ami был уже здесь, верно? Борис уверил меня, что с тобой ничего не стряслось, и ты ждешь меня в Заозерном, но я не верил ему. Думал, тебя увезли. Уговорами или силой — все едино. Никогда не устану благодарить Бориса за то, что вытащил меня из крепости. Хитро придумал про границы. Мол, мне запрещено покидать губернию, где имение мое, а Заозерное лежит сразу в двух — Тверской и Московской краем западным. Вот так и сумели, благодаря клочку земли, снять все обвинения в нарушении условий наказания. Борис всегда мог лазейку в крючкотворстве бумажном отыскать.

Лиза старалась изо всех сил не выдать эмоций при упоминании Головнина. Она видела, что Александр до сих пор не разгадал тайну Marionnettiste. И что оставленное ему письмо непременно ранит его до глубины души.

— Ты вся дрожишь! Полно о том, будет время поговорить, — он крепко обнял ее за плечи и, коснувшись губами лба, повел в сторону дома.

После этих слов Лиза почему-то решила, что Александр отложит вопросы хотя бы до утра, и удивилась, когда он, дождавшись ухода прислуги, снова упрямо повторил:

— Он ведь был здесь? — спросил и откинулся на подушки, прочитав ответ в ее испуганных глазах. — Был. И что же? Что он желал тут найти?

— Прощения и прощания.

Александр явно не ждал такого ответа. Он даже дернулся от неожиданности и пролил на белоснежный батист свежей рубашки подогретое вино. Выругался, когда заметил большое пятно на груди, а потом взглянул недоверчиво на Лизу. Но в его темных глазах Лиза не увидела ни злости, ни ненависти и посчитала это хорошим знаком.

— Прощания? Что это значит?

— Он уезжает из России. Это был его последний визит в Заозерное.

Глаза Александра сузились, и впервые за время разговора Лиза почувствовала себя неуютно. Видимо, он понял ее нервозность и попытался успокоить, накрыв ее ладонь своей рукой.

— Он не просил тебя уехать с ним?

— Нет. Еще тогда, прошлой весной, он понял, что я не оставлю тебя.

— Но ты оставила…

— Я не хотела ничьей смерти, — честно сказала Лиза, глядя ему в глаза. — Я писала тебе о том. Я не желала ему зла, несмотря на то, как он поступил со мной. И я бы не пережила твоей смерти или… тебе бы не простили дуэль при тех обстоятельствах, понимаешь?

— Я приказал расставить караульных вокруг усадебного дома, — медленно проговорил Александр, словно не слыша ее. — Это был человек, у которого либо есть подкупной среди челяди, либо…

Он так резко вскочил с постели, что Лиза отшатнулась. Со стороны казалось, что Александр просто решил переменить испачканную рубашку, но слишком резкие, почти лихорадочные движения выдавали его беспокойство. А еще Лиза прочитала в этих движениях плохо скрытую боль. Как там сказала Пульхерия Александровна? S'autoriser à tomber amoureux peut venir à un prix douloureux[418]…

— Либо человек, хорошо знакомый челяди, верно? — Александр задал свой вопрос таким тоном, что горло Лизы сдавило слезами. Видеть его боль означало разделить ее с ним.

— Он оставил тебе письмо. Сказал, что не сможет взглянуть тебе в глаза…

— Он всегда был трусом, — зло усмехнулся Александр. — Мой личный Петр, трижды отрекшийся… Что ж, пусть едет, куда пожелает! Хоть к дьяволу! Завтра же напишу Борису, чтобы бумаги его выправили, да векселей выпишу. И пусть убирается! Черт! Все время забываю, что Борис отошел от дел.

Лиза вздрогнула, осознав ошибку Александра. Он настолько верил Головнину, что даже при всей очевидности фактов не мог допустить мысли о предательстве друга. «Не хочу видеть его глаз, когда он узнает правду». Теперь Лиза до конца поняла смысл этих слов. Если бы Борис сам признался Александру во всем, глядя в глаза, это причинило бы большую боль. Обоим. Ведь они стали отражением друг друга за годы, что провели вместе.

— Саша, — начала она робко, понимая, что письмо, которое сейчас передаст, разобьет ему сердце. — Я должна кое-что передать тебе. Есть письмо…

Александр его не принял. Просто стоял и смотрел на сложенный лист бумаги, словно пытаясь прочесть строки на расстоянии. Но даже бровью не повел и руки не протянул, чтобы взять у Лизы адресованное ему послание. На лице его застыла хорошо знакомая Лизе маска отстраненного равнодушия, но в глубине взгляда явно читалась острая мука.

— Мне нет нужды знать, что там написано, — наконец произнес он с мрачной решимостью. — Я устал. Сидеть в крепости — довольно утомительное занятие. Ежели позволишь, я…

Но несмотря на усталость, Александр заснул не сразу. Лиза угадывала его бессонницу по слишком порывистому дыханию, по напряженной линии обнаженных плеч. Она бы очень хотела унять боль мужа и смягчить горечь мучивших его мыслей, но могла лишь обнять его и уткнуться носом в спину, дыханием согревая его кожу. Александр переплел ее пальцы со своими у себя на груди, и этот нежный жест немного успокоил Лизу. Все будет хорошо. Она поможет ему принять очередной удар судьбы. Она будет рядом…

Утром, когда собирались в столовую к завтраку, Лиза решилась напомнить Александру о письме. Она понимала, что может вызвать его недовольство или даже гнев, но почему-то желала, чтобы он прочел исповедь Бориса. Отец всегда учил ее, что человека необходимо выслушать прежде, чем судить. Лиза видела, что муж снова замкнулся. Совсем, как раньше. Словно и не было того Александра, которого она полюбила.

— Мне бы не хотелось более видеть этого письма, — проговорил он с легкой досадой, когда Лиза аккуратно положила письмо на комод, недалеко от фарфорового тазика для бритья.

Его новый камердинер, молодой, но шустрый парень, тут же замер с бритвой над его лицом.

— Убери его, куда пожелаешь. Сожги, порви — мне все едино. Но видеть его я более не желаю.

Короткий кивок камердинеру продолжать бритье без лишних слов подсказал, что продолжать разговор Александр не намерен. Холодный тон задел Лизу за живое. Она сцепила ладони, чтобы не поддаться искушению забрать письмо, и вышла на балкон, решив дождаться там завершения туалета супруга, а заодно унять обиду и разочарование. Но когда через несколько минут на балкон шагнул Александр и, обняв ее за талию, коснулся губами шеи, оба этих неприятных чувства развеялись, как дым.

— Прости меня, Elise, — прошептал он. — Когда я недоволен, я со всеми груб и резок. Так уж привык. Вот видишь, как ты мне нужна? Тебе предстоит приложить немало усилий, чтобы переменить мою натуру.

Когда они проходили через комнаты, чтобы спуститься к завтраку, Лиза заметила, что письмо лежало на том же месте. Она понадеялась, что вечером, вернувшись в покои после дня, полного хлопот, муж все же прочтет его, но нет — и вечером письмо осталось на комоде. Александр ясно давал понять, что настоит на своем.

— Обедайте без меня, ma Elise, — на следующее утро предупредил он. — Едем на весь день с управителем смотреть землю под завод кирпичный. Все выгоднее самому делать, чем от кого-то возить.

Это были слова Бориса. Лиза помнила, как когда-то за столом обсуждали возможную постройку каменного храма, и как забавно качала головой Пульхерия Александровна, когда капризно требовала оставить все дела за дверьми столовой. И Александр помнил. Лиза поняла это по тени, мелькнувшей на его лице, по дрогнувшему уголку рта. Наверное, сейчас и следовало напомнить о письме. Но он опередил ее — коротко поцеловал и вышел вон, намереваясь выехать еще до завтрака.

Лиза не ждала мужа раньше сумерек, а потому весьма удивилась, когда узнала, что Александр вовсе никуда не выезжал, переменив свое решение. Ирина принесла известие, что барин уже час сидит в одиночестве в портретной галерее. И Лиза тут же поспешила туда, надеясь не найти его перед портретом покойной супруги. Ревность ледяной иглой засела в сердце, и ей казалось, что с каждым шагом эта игла вонзается все глубже и все больнее.

Но нет. Портрета Нинель на прежнем месте не было. Александр сидел в кресле и смотрел на другие картины, развешенные на стене в тяжелых багетах. И только подойдя ближе, Лиза увидела, на какой именно портрет устремлен его взгляд, и поспешила опуститься на пол возле его ног, взять его большую ладонь в свои пальцы. Он перевел на нее усталый, какой-то печальный взгляд и еле заметно улыбнулся.

— Он хитрец. Обманул меня. Сыграл на пороке, до коего я тоже падок, — на любопытстве, — произнес Александр хрипло, и Лиза еще сильнее стиснула его ладонь. — Положил еще одно письмо в бумаги по заводу. Я не мог не прочесть. Забавно, верно? Я всегда хотел видеть его моим сродственником, а он таков и есть. И как же это все… Все мерзавцы в сей истории! Все до единого. Не только первый граф Дмитриевский, но и мой отец. Нынче днем ma tantine рассказала мне о том письме, что написала отцу мадам Головнина. Он мог хотя бы на толику исправить несправедливость и помочь несчастной родне. Но, верно, так и должен был поступить истинный потомок Григория Дмитриевского, следуя некогда данному завету? C'est crade et moche… même famille…[419]

Александр помолчал некоторое время. Лиза тоже не проронила ни слова. Просто ждала.

— А ведь он схож лицом со своим прародителем, не находишь? — спросил Александр, указывая на портрет Григория Дмитриевского супругой, тремя дочерьми и сыновьями — начинателями двух ветвей семейных. Несмотря на парик с тугими завитками у висков на голове Григория, сходство угадывалось безошибочно. Словно кто-то нарисовал Бориса в старомодном платье, немного удлинив нос и заострив скулы. Лиза и сама, помнится, замерла перед этим портретом, когда увидела его впервые. — Все это время портрет был у меня перед глазами. Все на виду. Как я мог быть так слеп? И так верить… Я ведь верил ему как никому другому.

— Поверь, ему тоже больно, что он предал тебя. — Лиза уже сама не понимала, чего хочет больше сейчас — защитить Бориса или хоть как-то утешить Александра.

— Он написал мне о том, — бесстрастно проговорил Александр. — А также написал, что будет ждать моего вызова, что имеет намерение ответить за нанесенные мне обиды и всегда к моим услугам.

— Он ведь уехал, — прошептала в испуге Лиза. Случилось то, чего она страшилась более всего на свете. Словно прошлое все-таки настигло их и закружило своей волной.

— Он будет ждать моего письма до начала зимы в Вильно. Потом едет дальше. Но всегда готов вернуться в Заозерное, чтобы дать мне ответ, — пояснил Александр.

Лиза тщетно пыталась прочитать в полумраке галереи по его лицу, как он намерен поступить.

— За кого ты тревожишься больше? — спросил он, заметив ее волнение, и она вспыхнула из-за обвинения, звучавшего в его голосе. Вскочила на ноги, но Александр вовремя поймал за руку и удержал. — Ты ведь когда-то любила его.

— А ты любил Нинель! — сорвалось с губ Лизы прежде, чем она успела хорошо обдумать ответ.

Он приподнял брови и вдруг рассмеялся довольно, распознав нотки ревности в резком ответе, а потом потянул Лизу на себя и усадил на колени, невзирая на слабое сопротивление.

— Touché, ma chatte! — прошептал Александр, дергая ее игриво за локон. Но тут же, отбросив веселость, перевел взгляд на семейный портрет. Лиза даже забыла дышать, пока ждала, когда он снова заговорит. И едва не заплакала от облегчения, услышав тихое, но твердое:

— Бог ему судья. — Александр заметил ее взгляд и слегка нахмурился: — Слаб кажусь?

— Напротив, — улыбнулась Лиза, чувствуя, как любовь к этому мужчине снова переполняет ее сердце. Она знала, что он именно таков.

— И так уже отсыпано сполна. Смерть матери, болезнь… Грешно требовать ответа от того, кто одной ногой в могиле стоит. Ты так побледнела. Ты не знала?

Лиза догадывалась, что Борис смертельно болен, но все же не хотела верить. Разве не сказал он, что италийское побережье исцелит его? Довольно смертей в ее жизни! Внезапно она почувствовала приступ дурноты: показалось, что полумрак портретной уж слишком схож с могильной темнотой. Разгадав ее состояние, Александр легко поставил Лизу на ноги и, приобняв за талию, вывел из галереи через распахнутые французские окна в залитый солнечным светом цветущий сад. «Будто Аид вывел свою Персефону из подземного мира», — невольно подумалось Лизе. На свежем воздухе ей сразу же стало лучше. Или присутствие встревоженного Александра, растирающего ей запястья, так благотворно на нее повлияло?

— Прости, я не должен был говорить тебе. Полагал, ты знаешь, — проговорил он. — Позабыл, что не следует говорить всего, что нужно беречь…

— Напротив, — поспешила возразить Лиза. — Я в полном здравии. Не нужно хранить меня будто мейсенский фарфор! Я другая!

— Определенно, — шутливо согласился Александр, делая вид, что не распознал в ее словах намека на его первый брак. А потом проложил уже серьезнее, видя ее решительный взгляд: — D’accord, изволь, правду так правду. Я не хочу, чтобы ты заблуждалась на мой счет. Я не простил и, думаю, никогда не прощу. И в чем-то, быть может, мой отец был прав, ограждая семью от угрозы извне.

Лиза изо всех сил сдержала возражения, понимая его правоту. Для Дмитриевских подобное родство всегда будет угрозой. Для Александра и его детей. Их детей. И она догадывалась, что отныне за Борисом будут пристально следить люди Александра. Береженого бог бережет…

— Впрочем, худого для него не желаю, — продолжил Александр. — Не представлял никогда, что скажу такое, но — Бог ему судья. Истинно так. Пусть едет, куда желает.

Лиза обеими руками схватила ладонь мужа и порывисто сжала, чем явно его смутила.

— Ну, полно-полно! Что ты право! — Александр неловко высвободил руку из ее захвата. А потом ласково провел кончиками пальцев по лицу жены и прошептал с лукавой усмешкой: — Видишь, каким ты делаешь меня? Эдак скоро с руки есть буду.

Лиза недоверчиво взглянула исподлобья, и он от души рассмеялся. А она почувствовала, как отпускает ее напряжение последних дней, тихо радуясь, что внутренние демоны более не терзают Александра. Таким безмятежным и расслабленным он заставлял ее влюбляться в себя еще сильнее. Хотя куда уж сильнее?

От приятных мыслей Лизу отвлек холодок металла, когда на палец скользнуло знакомое кольцо с голубым топазом в обрамлении жемчужин. Фамильное обручальное кольцо Дмитриевских.

— Tantine тревожится, что ты без кольца венчального осталась. — В темных глазах Александра плясали смешинки. Но в тот же миг взгляд его посерьезнел и наполнился мягким светом: — Ты мое воздаяние, ma Elise. Когда-то в этом самом саду я говорил тебе, что ни во что не верю. И когда-то я сказал, что ты перевернула мою жизнь. Ты — мое воздаяние за все годы потерь и черноты, в которую я сам себя загонял. Я люблю тебя, моя Персефона…

Александр никогда прежде так прямо не признавался ей в своих чувствах. И Лиза на мгновение замерла, наслаждаясь новыми ощущениями. Это было так непривычно и так благостно, что она счастливо улыбнулась в ответ, заражая и его своим счастьем. Обхватила руками его шею и, приподнявшись на цыпочки, почти коснулась губами его губ.

— Скажи еще раз, — шепнула прямо у его рта, с трудом сдерживаясь, чтобы не поцеловать.

— Что сказать, моя Персефона? — Александр изобразил на своем лице притворное недоумение и засмеялся, когда Лиза издала протестующий возглас. И тогда он уступил ей, прежде чем прижаться к ее губам в нежном и страстном поцелуе: — Я люблю тебя, ma Elise…

Эпилог

Декабрь 1836 года,

Заозерное

— Рцем вси от всея души, и от всего помышления нашего рцем… — разносился по храму зычный голос диакона, отражаясь от каменных сводов.

— Господи помилуй, — отозвался мелодично хор, и десятки рук взметнулись ко лбам, чтобы сотворить крестное знамение.

Лиза краем глаза заметила, как поправила нянька пальчики Наташе, как направила ее руку, чтобы получился святой крест. А еще заметила, как на резкий жест няньки недовольно поморщился Александр. Оставалось надеяться, что никто более не обратил внимания на выражение лица хозяина Заозерного, потому что Лизе очень не хотелось снова слышать худые толки о супруге. Всякий раз ее жестоко ранили слова, не имеющие под собой ни толики истины.

Прошло столько времени. Еще в 1831 году Александр получил высочайшее прощение за связи с участниками мятежа на Сенатской. Запрет на свободное перемещение по империи и проживание в столице был снят. Все чаще двери дома в Заозерном открывались для многочисленных визитеров, а сама Лиза прослыла радушной хозяйкой. Но несмотря на перемены в судьбе графа, люди по-прежнему судачили на его счет, то и дело подкрепляя толки очередной красочной ложью.

В первые полгода после венчания Лизы и Александра особенно преуспела во лжи Варвара Алексеевна Зубова. Пожилая женщина была глубоко задета способом, который избрал Александр, чтобы узнать у ее внучки истинное имя Лизы. Из писем Натали, Лизе стало известно, что Зубовы поселились в Москве, а из рассказов общих знакомых — о том, как неприятно удивила Варвару Алексеевну новость о женитьбе графа. Видимо, это и подтолкнуло ее написать анонимное письмо о нарушениях условий ссылки соседа. Но и на том мадам Зубова не успокоилась: туманными намеками о тайном и спешном венчании Дмитриевского она дала большую почву для сплетен в московском обществе. Правда, продолжалось сие недолго — всего несколько недель, пока слухи не достигли ушей графини Щербатской.

«Вообрази мое безграничное удивление, ma chérie, — писала к Лизе Натали. — Я не успела даже толком обдумать stratégie и обсудить ее с La tête bien, как все пересуды разом прекратились. Говорят, сама mamaп накинула платок на грязный рот известной нам особы. Что именно было сказано — никому неведомо, но ce sera fait…[420] А вскоре Зубовы вообще должны покинуть Москву. Говорят, руки mademoiselle Lydie попросил какой-то молодой помещик из Калужской губернии, и она ответила ему согласием»

Лиза тоже безмерно удивилась, прочитав эти строки. Ведь на письмо с известием о венчании своей воспитанницы графиня не ответила. И впредь общения не поддерживала, а принимать визиты Дмитриевских во время их редких наездов в Москву всячески уклонялась, ссылаясь на слабое здоровье. Но при встрече все же снисходила до едва уловимого намека на кивок, окидывая обоих цепким взглядом через лорнет. При таком прохладном отношении Лиза и не ждала от графини поддержки. Поэтому с чувством глубокой признательности попыталась в очередной раз наладить отношения и написала Щербатской благодарственное письмо. Но письмо ее осталось без ответа, равно как и Лизавета Юрьевна осталась верна принятым когда-то решениям.

Впрочем, дело было не только в слухах. Нрав Александра особо не переменился. Люди по-прежнему шептались за его спиной, он открыто насмешничал и даже в обществе не пытался нацепить маску учтивости, что вызывало очередную волну обсуждений.

— Зачем ты делаешь это? — пеняла ему всякий раз после выхода в свет Лиза. — Ты даже не пытаешься быть любезным, Саша. Так нельзя! Я понимаю, что тебе неприятно всеобщее внимание к твоей персоне…

— Лицемерие и фальшь, — поправил жену Александр, осторожно отводя в сторону ее локоны, чтобы коснуться губами шеи. — Мне неприятны лицемерие и фальшь.

— D’accord, лицемерие и фальшь, — покорно повторяла за ним Лиза, стараясь держаться темы разговора и не обращать внимания на предательство собственного тела. — И все же. Ты не можешь переделать людей вокруг себя. И ты должен подумать о Наташе. Настанет время ей выезжать в свет. Кто же посватается к девице при таком отце?..

— Тот и будет хорош, кто смелости наберется, — усмехался в ответ Александр, расшнуровывая сорочку на ее груди и запуская руку под тонкое полотно. — А кто не осмелится, и даром не нужен Наташе, верно?

И Лиза не могла не согласиться с его доводами. Особенно когда он стягивал сорочку до талии и начинал целовать плечи и грудь. Кто мог бы и далее продолжать спор при таких обстоятельствах?

— …Помилуй нас, Боже по велицей милости Твоей, молим Ти ся, услыши и помилуй…

Голос диакона вновь возвратил Лизу под своды храма, и она залилась румянцем стыда за свои грешные мысли во время литургии. Даже вздохнула глубоко пару раз, что не осталось незамеченным для Александра. Не страдая молитвенным рвением, он, как обычно, откровенно скучал во время службы. И теперь бросил на нее встревоженный взгляд, безмолвно вопрошая, все ли в порядке. Лиза поспешила ответить легким кивком.

Жаль, что за молитвой никто не увидит сейчас, как внимателен и заботлив может быть граф Дмитриевский. Как не видели и его отношения к Наташе, совсем уж диковинное для человека его положения. Лизу до сих пор удивляла трепетная любовь мужа к их первенцу, темноволосой и голубоглазой дочери, появившейся на свет весной 1831 года.

Правда, такая сильная любовь пришла не сразу. Пока Наташа не встала крепко на ножки, Александр редко бывал в детской, боясь ненароком повредить младенчику, как признался однажды жене. Но когда дочь подросла, он очень к ней привязался, и порой Лизе казалось, что Наташа любит отца более матери, давшей ей жизнь. Справедливости ради стоит отметить, что девочка была с ней очень ласкова, но времени больше проводила с отцом. Особенно сейчас, когда Лиза носила второго ребенка и часто не могла сопровождать их на прогулках.

Словно в подтверждение ее мыслям Наташа посмотрела на Александра и расплылась в широкой озорной улыбке, когда он подмигнул ей в ответ.

«Ох, как же они похожи», — подумала Лиза, снова отвлекаясь от службы. Ей было по сердцу, что муж и дочь стали так близки, но порой все же возникали опасения, что Александр чересчур снисходителен к ребенку. Беспокоила и Пульхерия Александровна, уже успевшая раздать Наташе все свои драгоценности. Разве ж должно так воспитывать? Но Лиза уже по привычке одергивала себя за эти мысли, вспоминая строгое воспитание в доме графини Щербатской. Такого своей девочке она определенно не желала. Пусть лучше растет в любви и ласке.

За последние годы Пульхерия Александровна заметно сдала. Она все меньше передвигалась самостоятельно, сетуя на боли в коленях, и по дому перемещалась исключительно на кресле с колесами, которое толкал лакей. Для прогулок в парке Александр выписал из Англии «бат-коляску». Впрочем, в коляске, запряженной пони, чаще ездила по парку Наташа.

— Лишь бы дитя было весело, — приговаривала старушка. — А мне долго ли осталось? Досижу и на месте свой век.

А полгода назад Пульхерия Александровна почти оглохла, и теперь всегда носила при себе серебряный рожок. Вот и сейчас она сидела в кресле подле Александра и, приложив к уху рожок, внимательно слушала литургию. Старушка редко выезжала за пределы имения, но на воскресную службу силы находила. Правда, быстро утомлялась и иногда до самого причастия дремала, уронив рожок на колени. И всякий раз глядя на это, Лиза чувствовала, как у нее сжимается сердце от понимания, насколько постарела их добрая тетушка…

— …Еще молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих, братии святаго храма сего, — разливался звучный голос, заполняя все пространство большой каменной церкви.

Несмотря на то, что строительство завершили три года назад, выписанные из столицы мастера еще не докончили роспись купола и стен, и у колонн кое-где еще стояли леса. До беременности, пока не стала чувствительна к запахам, Лиза частенько бывала здесь, наблюдая, как под кистью художника рождается святой образ. Особенно ей нравился лик Николая Чудотворца и его мудрые светлые глаза. Глядя на него, Лиза касалась кончиками пальцев медальона, приколотого к корсажу платья, и под холодным металлом ей чудилась мягкость оставшегося от Николеньки локона.

Именно у иконы святого Николая Лиза попросила послать им наследника мужского пола. Первая же ее горячая просьба исполнилась — на Ильин день Лиза поняла, что в тягости. Что касается второй… Лиза незаметно приложила под шалью ладонь к животу и тут же ощутила под рукой легкое шевеление. Коли Господь даст, будет наконец у Александра прямой наследник.

Под сводами храма раздался голос отца Феодора. Лиза посмотрела сперва на скучающего супруга, потом на дочь, которая, широко распахнув глаза, рассматривала роспись на ближней к ней колонне, а после перевела взгляд на стоявшее чуть поодаль многочисленное семейство Василя. После истории с Борисом Александр переменил завещание, понимая собственную недальновидность. Отныне в случае отсутствия у графа Дмитриевского сыновей наследником родовых земель становился его кузен, пусть это решение и не нравилось самому Александру.

За прошедшие годы в отношениях братьев ровным счетом ничего не переменилось. Василь все также жил милостями своего богатого родственника и не стремился менять свой легкомысленный образ жизни, несмотря на наличие супруги и четверых детей. Он поселился с семейством в Москве, где снимал целый этаж в одном из домов на Тверском бульваре. На великие же праздники, именины и на время летнего зноя приезжал в Заозерное.

Пульхерия Александровна и подросшая Наташа радовались визитам Василя, очарованные его обаянием и веселым нравом. Александр же совсем не разделял их восторгов, ведь помимо жены и детей кузен каждый раз привозил с собой многочисленные счета и долговые расписки. Расставались братья неизменно недовольные друг другом. Василь злился из-за «le sermon[421]», Александр же негодовал из-за неблагоразумия и взбалмошности кузена.

— Дело ли, имея четверых отпрысков, жить исключительно на мое содержание? — высказывал он порой в сердцах Лизе. — Я ему трижды место находил. Так нет же! Мыслимо ли дело Дмитриевскому на службе чиновничьей состоять? Не та кровь! А картами жить, то, вестимо, по крови! Все у него по недоразумению, все! Думал, женится — за ум возьмется, так нет! Приданое ничтожное промотал, имение разорил, в Совет[422] дважды уж заложил. А не дать денег — к тетушке побежит на жизнь жаловаться. Или все-таки не дать как-нибудь?

— Ах, Саша, разве же виновата Полин, что однажды поддалась велению сердца? — тут же напоминала о жене Василя Лиза, опасаясь, что Александр действительно осуществит угрозу и лишит семью кузена содержания. — И разве сможешь ты обездолить потомство Василя? Не думаю, Саша…

— Дурак он все-таки, — беззлобно прерывал ее Александр. — Оттого и жизнь у него такая нескладная.

С этим Лиза не спорила никогда, зная, что непременно проиграет доводам мужа. Василь с детства был l'enfant terrible[423] семьи Дмитриевских, и годы, увы, ничего не изменили. Женился он, можно сказать, по глупости. В Одессе, во время ожидания бумаг на выезд, влился в местное общество и часто бывал в имении губернатора в Гурзуфе. В один из визитов повез в своей коляске на прогулку барышню с ее малолетней сестрой, но, не зная дороги, заблудился. Разыскали несчастных только в сумерках. Ввиду сложившихся обстоятельств Василю против его желания пришлось спешно с этой барышней обвенчаться, дабы не пострадала честь девицы. В крайней досаде он решил не извещать семью о новом своем положении. И лишь на Рождество 1830 года, когда власти сняли карантинные запреты по холере, соизволил явиться в Заозерное спустя месяцы молчания.

Жену свою, Аполлинарию Федоровну (для близких — Полин), Василь не любил и не скрывал того. Ее незнатного дворянского происхождения, грубоватой наружности и еле уловимого южного говора стыдился. А потому, как позднее признавалась Лизе Аполлинария, редко выезжал с ней в Москве, предпочитая по-прежнему блистать на балах и в светских гостиных в одиночку.

Скромное приданое супруги Василь быстро растратил. Имение ее в Таврической губернии разорила не столько засуха 1833 года, сколько неумелое управление Василя, и к настоящему времени оно было дважды поверх прежнего залога заложено в Опекунский Совет. Все богатство Василя составляли его прежнее очарование и потомство — за шесть лет брака Полин подарила ему двух девочек и мальчиков-двойняшек.

В этот раз Василь объявился в Заозерном пару дней назад. Вместе со всем семейством и слугами неожиданно приехал под самый вечер. И нынче, когда собирались на службу, сообщил, что намерен задержаться до Пасхи. Знать, вновь серьезно проигрался, как два года назад, когда оставил на зеленом сукне имение жены и расписки на восемнадцать тысяч. К полному неудовольствию Александра, ему пришлось тогда лично хлопотать о возвращении земель в Таврии, и кузены разругались так сильно, что Василь не появлялся в Заозерном почти год. Только рождение его младшей дочери на Светлой неделе да Лизино заступничество примирило этих двоих.

То ли от духоты в церкви, то ли от неприятных воспоминаний у Лизы разболелась голова. Она не любила ссор в семье. Каждая из них огорчала ее до глубины души. Ей казалось немыслимым, что близкие по крови люди могут так вольно обращаться со своими узами и не поддерживать отношений месяцами.

— Еще молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих… — произнес диакон, и Лиза крепче стиснула свечу, словно хватаясь за спасительную соломинку.

Она знала, что вот-вот произнесут знакомые имена, которые иерей по традиции поминал самыми первыми, но все же каждый раз приносил легкий укол грусти. Вначале отец Феодор перечислил имена родителей Александра, его брата Павла, Николеньки и родителей Лизы. И только затем прозвучало имя, появившееся в поминальных молитвах совсем недавно. Услышав это имя, Пульхерия Александровна уронила на колени рожок и всхлипнула.

Известие о смерти Бориса стало для Лизы полной неожиданностью. Последние его письма из италийского городка Мерано, куда он переехал в конце 1834 года, приносили хорошие вести. Борис перестал принимать свинцовый сахар, как рекомендовали ему немецкие врачи, и здоровье его заметно поправилось.

«Не тревожьтесь, ma tantine, аппетит мой стал прежним, я окреп, а с лица ушла бледность. Не надобно было столько времени у немецких дохтуров наблюдаться. Мерано — истинно райское место! Вообразите высокие горы, что упираются маковками прямо в облака, вечную зелень деревьев, лазурь небес и целебные воды терм. Вообразите все это, но не представите даже сотой доли красоты Мерано! И я верю, что отыщу здесь paradis и для своей скромной персоны…»

— …о еже проститися им всякому погрешению, вольному же и невольному. Яко да Господь Бог учинит души их, идеже праведнии упокояются. Милости Божия, Царства Небеснаго и оставления грехов их у Христа, Безсмертнаго Царя и Бога нашего, просим…

— Подай, Господи, — откликнулся нестройный хор голосов прихожан в ответ на прошение.

Лиза присоединила к нему свой собственный шепот, всем сердцем желая Борису того, чего он так отчаянно искал — душевного покоя. Она верила, что он все-таки сумел обрести покой перед смертью, и что теперь его душа перестала терзаться, как прежде, что грехи его были прощены Господом, как она сама простила своему бывшему возлюбленному.

А вот Александр слово сдержал. За прошедшие годы он только дважды заговаривал про Бориса. Первый раз, когда проводил собственные розыски по старшей линии рода, начиная от самых истоков — года, когда Григорий Дмитриевский отринул старшего сына из семьи. Лиза полагала, что бумаг касательно родства не осталось, но Александру удалось невозможное. Он разыскал в пожелтевшей семейной переписке редкие упоминания о Федоре, а также самое интересное для него — письмо самого Федора Григорьевича Дмитриевского, сменившего фамилию.

— Так вот откуда пошла фамилия Головнин. Чтобы стереть все упоминания о той ветви нашего рода, моему отцу следовало еще больше бумаг просмотреть, — рассказывал Александр Лизе. — Головня. Такую фамилию носила племянница казацкого полковника Чечеля. Федор написал тогда, что понимает страхи отца и по его просьбе берет иное имя, чтобы не навлечь гнев государя Петра Алексеевича на семью Дмитриевских. Пожалованное после дворянство добавило «ин» к фамилии и превратило Головню в Головниных. Не уверен, что письма Федора Дмитриевского было бы довольно для установления родства, но все же…

— Какая удивительная история! — не удержавшись, воскликнула Лиза. Она тщетно пыталась прочитать по лицу мужа, что тот думает на сей счет, но скрыть свое изумление и даже восхищение поступками неизвестного ей предка Бориса не сумела. — Ради любимой женщины он был вынужден отказаться от своего положения, а чтобы защитить семью от гнева императора — и от фамилии. Très romantique…[424]

— По мне, так премерзкая история, явившая кровь Дмитриевских не с лучшей стороны, — возразил Александр, — и повлекшая за собой еще больше мерзости. А что до поступка предка Бориса… Человеческая природа такова, что всегда ищет для себя наилучшей доли.

— Порой ты слишком предвзято судишь людей, — с упреком проговорила Лиза, разочарованная его скептическим настроем. — И твоя мерка не всегда справедлива.

— Быть может, — будто в завершение разговора, Александр коснулся губами ее лба. — Но на то я и un cynique aigri[425], верно?

Более о старшей ветви Дмитриевских и уж тем более о Борисе речи меж супругами не возникало. Александр никогда не вспоминал его в разговорах, но переписке между Головниным и Пульхерией Александровной не противился.

— Она любит его, и у нее невероятно доброе сердце, — словно оправдываясь, сказал он однажды Лизе. — Я не хочу его разбивать. И потому страшусь той минуты, когда она решится открыть мне правду о родстве. Что мне сказать тогда?

— Пульхерия Александровна уважает чужую тайну. Для нее родство меж вами — тайна Бориса. А Борис не менее твоего не желает хоть чем-то ей навредить.

Второй раз за прошедшие годы Александр упомянул имя Головнина чуть более полугода назад. Известие о смерти Бориса он получил наперед уведомления от поверенного умершего, потому именно от мужа Лиза узнала о случившемся несчастье. Тот весенний день она до сих пор помнила до мелочей.

После завтрака они с Пульхерией Александровной сидели в голубой гостиной и наблюдали, как маленькая Наташа играет с пушистыми котятами. Вдруг в дверях появился Александр, но почему-то замер, не решаясь перешагнуть порог. Горестные складки залегли у его рта и на лбу. Лиза тут же поняла, что стряслось что-то худое. Но даже помыслить не могла, что это связано с Борисом, ведь она только позавчера читала Пульхерии Александровне письмо из Мерано.

Лиза помнила, как стремительно пересекла комнату, едва не запутавшись в подоле платья. Она решила, что известие пришло из Москвы, откуда со дня на день ждали вестей от Василя о разрешении от бремени его супруги.

— Полин?.. — Лиза в страхе схватила Александра за руку и почувствовала, как муж свободной рукой подхватил ее локоть, словно ей вот-вот понадобится поддержка.

— Нет, ma Elise, с ней все порядке. — Он нервно сглотнул. — Это из Италии. Je suis désolé, mais c'est fini…[426]

Лиза сначала не могла понять. Ее разум отказывался соединять недавнее письмо и вести о смерти. Как такое возможно? Ведь только недавно она читала послание от Бориса! Но тихое «Как же сказать tantine?» убедило ее, что все это не сон, и где-то там, в неизвестном ей городке Мерано, Борис умер от чахотки.

Она знала, что рано или поздно это случится. Чахотка никого еще не выпускала из своих лап. Но все равно известие о его смерти ошеломило Лизу. Ей тут же вспомнились полный покаяния и грусти взгляд светлых глаз и тихий, но твердый голос, звучавший так убежденно: «Ты будешь счастлива, ma bien-aimée…»

Иногда Лиза даже чувствовала легкую вину за свое счастье. Ей ли грешить на судьбу? Она любима и любит сама, у нее родилась чудесная дочь, а горести и хвори миновали Заозерное стороной. Но после известия о смерти Бориса в голову все чаще приходила мысль, неужто действительно он взял на себя все грехи и отвлек на себя беды?

Ведь из всех участников той авантюры только она, Лиза, единственная осталась в живых. Даже Софью Иогановну не миновала страшная участь — три года назад она умерла от грудной, наотрез отказавшись принять помощь от четы Дмитриевских. «Я хочу, чтобы вы не печалились долго о моей участи, meine Mädchen. Приветствуя приближающийся конец, я со смирением думаю о нем, как об избавлении от муки жизни без mein Waldemar…» — писала Софья Иогановна в своем прощальном письме к Лизе.

А потому разве удивительно, что мысли о словах Бориса приходили Лизе все чаще и чаще? Вот и сейчас они снова вторглись воспоминанием, нарушая ее покой, и словно в ответ на ее волнение и участившееся дыхание ребенок беспокойно заворочался в утробе и ударил Лизу ножкой в живот. Она невольно поморщилась, спрятав ладонь под шаль.

— Что такое, ma Elise? — прошептал чуть ли не на ухо Александр, так что Лиза даже вздрогнула.

Задумавшись, она даже не заметила, когда муж успел встать так близко. Встретив его обеспокоенный взгляд, Лиза поспешила заверить, что ничего худого не случилось.

— Hey, tout va bien, mon cher, tout va bien[427], — прошептала, скользнув пальцами в его ладонь.

Александр тут же нежно сжал их и не отпустил до самого конца службы, в очередной раз давая почву для пересудов о неподобающем поведении четы Дмитриевских. К причастию, правда, не пошел — предпочел дожидаться своих близких на церковном дворе.

У него по-прежнему было странное отношение к церкви. Он не причащался, не исповедовался и не держал постов. Храм посещал редко — только воскресные службы, и то потому, что не хотел отпускать Лизу в положении одну. Но иногда Александр уезжал в новую церковь в полном одиночестве, и Лиза подозревала, что не только для наблюдения за работой мастеров. Она не вмешивалась. Единственный момент, в котором супруги не могли прийти к согласию, — духовное воспитание дочери. Любознательная Наташа часто задавала вопросы о поведении отца в церкви и во время постов. И Лиза опасалась, что однажды и дочь станет пренебрегать общепринятыми правилами. Особенно, когда та начинала капризничать, не желая рано вставать на службу, или вот как нынче заявила, принимая причастие:

— C'est mauvais, maman![428]

— Должно быть, вино было кислым, — вмешался Александр, когда Лиза уже во дворе сделала Наташе строгое замечание. — Я поговорю с отцом Феодором.

— Вы слишком добры к ней, — без злости в голосе, еле слышно попеняла мужу Лиза.

Но Василь, вышедший следом из церкви, все-таки услышал. Поднял насмешливо брови и иронично произнес:

— Дивно слышать подобное о la Bête de Tver[429].

Лиза от досады передернула плечами. Будь проклят его злой язык! Благодаря Василю, рассказавшему всем и каждому в свете историю любви кузена и Лизы, это прозвище, похоже, прилепилось к Александру навечно. Нет, разумеется, никто не смел называть так графа Дмитриевского в лицо, но за спиной — с превеликой радостью. И Василь, зная, какие чувства вызывает прозвище у Лизы, все равно не упускал возможности ее позлить.

— Потакать и угождать своим отпрыскам — не есть лучшая привычка, — назидательным тоном произнес Василь, делая вид, что не заметил нервного движения Лизы.

— Тебе ли говорить, mon cher cousin? — тут же парировал Александр, намекая на беззаботное детство Василя. Ведь, в отличие от него, младшего кузена не отсылали в Пажеский корпус.

Василь предпочел сделать вид, что не услышал его вопроса, и с трудом занял место в санях наперед супруги и детей, замешкавшихся в церкви. Лиза с легким огорчением отметила, что с момента последнего визита в Заозерное он еще больше располнел. Время брало свое, и очаровательный модник постепенно превращался в грузного отца семейства.

А вот Александр за последние годы почти не изменился. Когда он изволил «лениться» (так он называл свое желание затвориться на несколько дней с женой в своих покоях вдали от остального мира), Лиза иногда замечала седые волоски в его щетине. Но стан его по-прежнему был строен, а плечи широки, благодаря активной жизни в деревне. Неудивительно, что, когда они выезжали в свет, девицы до сих пор бросали на Александра заинтересованные взгляды.

— La promenade en traîneau![430] — воскликнула Наташа, хватая отца за руку и устремив на него взгляд беспокойных голубых глазенок. Так она напомнила о данном ей ранее обещании.

Еще по пути в церковь их небольшой санный поезд миновал один из пригорков, который крестьянские дети раскатали аж до ледяной тропы. Удивительно ли, что Наташа тоже пожелала скатиться на салазках. В отличие от других знакомых Лизе маленьких барышень, ее дочь не боялась ничего — ни высоты, ни пауков, ни ночной темноты в детской. И виной тому, как подозревала Лиза, была горячая кровь Александра.

— Vous avez promis…[431] — укоризненно прошептала она, напомнив мужу, что боится катания на этой крутой ледяной горке.

— Прости, ma Elise, но я обещал ей наперед, — Александр извинительно улыбнулся. — С ней поедет лакей. Он проследит, чтобы Наташа не ушиблась. Быть может, торг? Одну ледяную забаву на другую?

Лиза поняла его без лишних слов. Александр намекал на масленичные забавы, в число коих входило и взятие ледяной крепости. В первую Масленицу после венчания он не участвовал в штурме, чтобы не волновать бывшую в тягости Лизу. А вот через год вновь попытал счастья, но потерпел неудачу. И реванша не мог добиться до сей зимы — из-за отъездов в столицу и Москву на время сезона. Теперь же Александр собирался сделать последнюю попытку, тем паче разрешения Лизы ждали только на Сретенье.

— Последний раз, ma Elise, — уверял он недовольную супругу. — Последний раз, обещаю! Не по летам мне уже далее на крепости ледяные лазить.

Но Лиза все не поддавалась. Она до сих пор помнила их первый поцелуй и алую струйку на его лбу, как худое предзнаменование. А дразнить судьбу она совсем не желала. Вот Александр и вспомнил про Масленицу, предложив обменять одну ледяную забаву на другую. Ради удовольствия дочери, он готов был уступить и отказаться от собственной прихоти.

— Я не знаю… — неуверенно начала Лиза, но Александр сразу почувствовал ее слабину. Мимолетно коснулся губами ее щеки и повернулся к Наташе, которая, заметив, что мать сдалась, от радости даже запрыгала на месте.

Когда сани остановились чуть в отдалении от горки, Наташа, не дожидаясь, пока лакеи откинут медвежью полость и помогут ей сойти, спрыгнула на снег и побежала вперед. А Лиза даже губу закусила, вновь желая отговорить дочь от этой авантюры.

— Позволь ей, ma Elise, — поднес ее ладонь к губам Александр. — Не успеем оглянуться, и Наташе придется оставить крестьянские забавы. А покамест пусть повеселится от души.

— А ежели салазки перевернутся?

— Так обычно и бывает, — улыбнулся Александр, а потом произнес твердо: — Поверь, ничего худого не случится.

— Maman! Papa! — крикнула им Наташа с высоты холма и помахала ладошкой в белой вязаной рукавичке. За ее спиной стоял высокий лакей с салазками в руках, которые им одолжил кто-то из крестьянских детей, притихших при виде саней с господами из Заозерного.

— Vas-y, ma petite![432] — крикнул дочери Александр.

Наташа с размаху плюхнулась на салазки перед лакеем, и тот с силой оттолкнулся, чтобы доставить барышне еще больше радости от быстрой езды. Правда, Лиза не особо оценила рвение лакея, увидев, как салазки помчались вниз по крутому склону. Александр обнял ее за плечи, целуя в висок у меховой опушки капора, но в то же время не отрывал взгляда от холма. Салазки благополучно достигли подножия склона, почти докатившись до саней, и Наташа, выскочив на снег, снова запрыгала от восторга.

— Plus, plus, plus[433], — попросила она, подбегая к родителям.

— Как должно просить маменьку и папеньку, mademoiselle Natalie? — тут же встрепенулась ее гувернантка.

За эту бледную, худощавую курляндку особо хлопотала перед смертью Софья Иогановна. Девушка приходилась ей племянницей. Ее знания вполне позволяли ходить за Наташей и обучать ее не только немецкому и французскому, но и правописанию. А после переезда в Петербург, года через три-четыре, Александр планировал нанять дочери учителей.

— Je vous en prie, maman et papa[434], — потупила взор Наташа и забавно присела в неуклюжем книксене. При этом она выглядела так уморительно, что Лиза не сумела сдержать улыбки и кивнула, преодолевая сомнения:

— S'il vous plaît, faites attention[435].

— А что Ники и Поль? Могут ли они?.. — Наташа обожала своих кузенов-ровесников, и явно желала разделить с ними забаву.

— Боюсь, твоему дядюшке не по душе такая забава. К тому же негоже заставлять наших гостей ждать, ma petite, — Александр мягко улыбнулся дочери. — Еще разок, и не более.

Наташа тут же буквально сорвалась с места, чтобы поскорее забраться на горку. Лакей с салазками едва поспевал за маленькой барышней.

— Qu'est-ce qui t'arrive ces derniers temps?[436] — тихо спросил Александр, большим пальцем поглаживая ладонь Лизы.

Она перевела взгляд с дочери на мужа и заметила, что он вмиг стал серьезным. На лице его по-прежнему играла легкая улыбка, но в глазах не было даже ее тени.

— De quoi as-tu peur?[437]

Александр давно научился угадывать все ее мысли и чувства, поэтому бессмысленно было отпираться.

— Доктор что-то скрыл от меня?..

— Нет-нет! — поспешила успокоить мужа Лиза, заметив, как потемнели его глаза от страшного подозрения.

Для Александра, когда-то потерявшего и жену, и сына в родах, тягость до сих пор представлялась едва ли не смертельной болезнью. И даже первые легкие роды Лизы ничуть не уняли его страхов.

— Все хорошо, — убеждала она еле слышно, чтобы не услышала сидевшая напротив гувернантка. — Нет причин для тревоги, все протекает как должно.

— Тогда что с тобой? — требовательно спросил Александр. В волнении он повысил голос и привлек внимание гувернантки. Лиза взглянула на него с легким укором.

— Я не могу не думать… — едва вымолвила она. Слова застревали в горле. А потом быстрым и сбивчивым шепотом рассказала о своих страхах, проснувшихся с новой силой после смерти Бориса.

— Перестань, — мягко оборвал ее Александр. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но в этот момент к ним с хохотом подскочила Наташа. Ее шубка и капор были все запорошены снегом.

— Вы видели? Видели?! — восторженно восклицала она, пока лакей подсаживал ее в сани, предварительно стряхнув снег с пышного меха.

— Ты упала, Наташа? — тут же встревожилась Лиза, протягивая руку к дочери и усаживая ее между собой и мужем. — Что-то болит?

— Ах нет, maman! Просто салазки — хлоп, и я ка-а-ак упала! — захлебывалась словами Наташа.

Лакей поспешил подтвердить, что ничего худого не стряслось, просто салазки уже у подножия перевернулись, и они угодили в сугроб.

Глядя на светящееся от радости лицо дочери, Лиза немного успокоилась и улыбнулась Наташе, которая так и засыпала ее вопросами после того, как снова тронулись в путь.

Девочке не терпелось узнать, приедет ли на Рождество крестная, и, если приедет, привезет ли с собой Павлушу. В прошлый визит Дуловых в Заозерное Наташа была буквально очарована юным кадетом в форме с алыми погонами. По протекции графа Дмитриевского Павел нынче обучался в Александровском кадетском корпусе. Натали, в честь которой и назвали ее маленькую крестницу, заметив восхищение девочки пошутила, мол, зря они породнились через крестные узы, могли бы и родственниками в будущем стать.

— Ты же знаешь, ma petite, твоя крестная останется на Рождество в Москве, — напомнил Александр дочери.

— Я тоже хочу в Москву! — Наташа капризно надула губки.

— А papa не желает в Москву, — с притворной строгостью заявил Александр, но глаза его искрились улыбкой. — И твоей maman нельзя пускаться в путь, ты же знаешь. — Говоря это, он погладил округлость Лизиного живота.

— Потому что она толстая стала? — сонно спросила Наташа, убаюканная мерным ходом саней по снежному насту и мелодичным звоном бубенцов.

— Да, ma petite, именно потому, — подтвердил Александр, не обращая внимания на возмущенный взгляд жены. Уголки его губ дрогнули в попытке не рассмеяться. Он поймал ее ладонь и поднес к губам, согревая теплом своего дыхания.

— Я толстая? — шутливо нахмурилась Лиза.

— Самую малость, — шепотом ответил Александр. Глаза его смеялись, и Лиза тоже не могла не улыбнуться, понимая, что совсем не способна сердиться на мужа.

— И почему ты у меня не льстец?

Он только пожал плечами и еще крепче сжал ее пальцы, пряча их в своей ладони за полу казакина на меху. А Лиза слушала мерный стук сердца у своей ладони и до самого имения любовалась этим сильным и уверенным мужчиной, разглядывала каждую черту его лица под меховым околышем шапки.

— Что? — спросил Александр, когда, наконец, заметил ее пристальный взгляд.

Но Лиза только покачала головой, и тогда он погладил ее пальцы, по-прежнему лежащие у него на груди.

— Не замерзла, ma Elise?

— Как я могу замерзнуть подле тебя? — игриво ответила она вопросом на его вопрос.

Наверное, их шепот потревожил дремавшую на коленях матери Наташу, отчего та пошевелилась под медвежьей полостью, и Александр поспешил успокоить сон дочери, проведя ладонью по холодной от мороза щечке.

— Je vous promets que tout ira bien[438], — сказал он, повернувшись после того к жене и посмотрев ей прямо в глаза. Их лица были сейчас так близко, что наклонись он еще, и они коснулись бы носами. — Так и будет, ma Elise. Ты мне веришь?

— Да, — без раздумий отозвалась Лиза. — Так и будет. Потому что рядом со мной ты.

© Марина Струк, 2018

notes

Примечания

1

Тетушка (фр.).

2

Незаметная! (фр.).

3

Дурно! Моя дорогая, весьма дурно с вашей стороны! (фр.).

4

Твоя старуха (фр.).

5

Делайте, как считаете нужным (фр.).

6

Чушь! (нем.).

7

Вздор (фр.).

8

Умоляю вас… там моя мать… (фр.).

9

Вот несчастье-то! Кто это? Кто-то из уезда? Живы или?.. (фр.).

10

Василь, что случилось? (фр.).

11

Странный человек (фр.).

12

Моя девочка (фр.).

13

К вашим услугам (фр.).

14

маленькую Лизхен (нем.).

15

Приятно (фр.) — начало фразы «Приятно познакомиться…».

16

О бедняжке моей! (фр.).

17

Красавица (фр.).

18

Моя милая барышня (фр.).

19

Мадам ваша мать (фр.).

20

Большой кузен или иначе — замечательный кузен (фр.).

21

Идите сюда! Сюда! (фр.).

22

Ужасный человек! (фр.).

23

Добро пожаловать в Заозерное (фр.).

24

Благодарю вас (фр.).

25

Он ужасный человек! (фр.).

26

Прекратите! (фр.).

27

Дурной знак (фр.).

28

Только первый шаг труден (фр.).

29

Тетушка Пульхерия (фр.).

30

Повеса, шалун, проказник (фр.).

31

Прекрасная, как цветок (фр.).

32

Не так ли (фр.).

33

Нервы (фр.).

34

Я полагаю (фр.).

35

Ну! (фр.).

36

…внутри, не правда ли? (фр.).

37

Поразительно (фр.).

38

Я советую тебе пойти отдохнуть, мой дорогой кузен (фр.).

39

О, это вы… (фр.).

40

Вы правы (фр.).

41

Вот так-так! (фр.).

42

Прошу простить меня, мадам, барышни (фр.).

43

Кукловод (фр.).

44

Увы-увы (фр.).

45

Конечно же (фр.).

46

Превосходно! (фр.).

47

Что вы себе позволяете? (фр.).

48

Пожалуйста (фр.).

49

Дурной знак (фр.).

50

Моя бедняжка (фр.).

51

Ну! (фр.).

52

Хорошо (фр.).

53

Как раз напротив! (фр.).

54

Будь оно проклято! (нем.).

55

Безусловно (нем.).

56

Моя девочка (нем.).

57

Истерика (фр.).

58

Сентиментальность (нем.).

59

Увалень, рохля (нем.).

60

Только первый шаг труден (фр.).

61

Войдите (фр.).

62

Не стоит благодарностей (фр.).

63

Галантный мужчина, иначе — дамский угодник (фр.).

64

К черту! (фр.).

65

Я готова к выходу, мадам (фр.).

66

Старших дам (фр.) Имеется в виду по возрасту.

67

Бальная книжка (фр.).

68

Кстати говоря (фр.).

69

В самом деле? (фр.).

70

Это совершенно точно (фр.).

71

Танец с шалью (фр.).

72

Каков безумец! (фр.).

73

Убийца! (фр.) Употребляется при обозначении умышленного убийства.

74

Так называли незамужних барышень, достигших 25-летия, старых дев, по нравам тех лет.

75

Обезоружен! (фр.).

76

Каждый человек, кем бы он ни был, старается напустить на себя такой вид и надеть такую маску, чтобы его приняли за того, кем он хочет казаться; поэтому можно сказать, что общество состоит из одних только масок (фр.).

77

Нравоучительный роман о злоключениях добродетели и опасностях любовного соблазна, сочиненный английским писателем Сэмюэлом Ричардсоном в середине XVIII века.

78

Имя греческого бога, властителя подземного мира.

79

Тупица, чурбан! (фр.).

80

Осторожнее со словами, мой дорогой кузен (фр.).

81

Я отрицательный персонаж (фр.).

82

Разновидность породы легавой. От нем. Kurzhaar, от kurz «короткая» и Haar «шерсть». Русская разновидность породы — пушкинская легавая, была выведена в г. Пушкин, отчего и название. Была популярна в 20-30-е гг. XIX века.

83

Какой малыш! (фр.).

84

Я не знаю… (фр.).

85

Импровизированное уединение (фр.) В другом значении — импровизированное свидание.

86

Символ любви (фр.).

87

Тут: старость — не радость (фр.).

88

Какое безрассудство! (фр.).

89

Патронесса (фр.).

90

Недопустимо! (фр.).

91

Пусть! (фр.).

92

Неужели?! (фр.).

93

Я понимаю! (фр.).

94

Вы пренебрегаете манерами (фр.).

95

Подумать только! (фр.).

96

Марионеткой (фр.).

97

Ни то, ни другое (фр.).

98

Смелей, моя милая! (фр.).

99

Т.е. на лисицу

100

Вперед! (фр.).

101

От слова кричать — крестьяне, загоняющие зверя.

102

О, моя перчатка! (фр.).

103

Моя возлюбленная… (фр.).

104

Втроем (фр.).

105

Зятем (фр.).

106

Кошечка (фр.).

107

Как знать (фр.).

108

Вы в своем уме? (фр.).

109

Что ж, я заслужил (фр.) Иначе — поделом мне.

110

Вы — невыносимый человек! (фр.).

111

Сука гончая, часто — ведущая стаи.

112

Кошечка (фр.).

113

Тихо, моя девочка (нем.).

114

Еще разок (нем.).

115

Подумать только! (нем.).

116

Вот он каков! (нем.).

117

Набитая дура! (нем.).

118

Мой любимый друг, моя сестрица, моя милая Лиззи! (фр.).

119

Пустяки, глупости (фр.).

120

Черт возьми! (нем.).

121

Твердый орешек (нем.).

122

Шагов в сторону Диониса (фр.).

123

Осторожнее, моя милая! (фр.).

124

Немыслимо! Не может быть! (нем.).

125

Эксцентричный, странный, необычный (фр.).

126

Благодарю за вашу доброту (фр.).

127

Холодность (фр.).

128

От фр. bigarré — пестрый.

129

Василь насмехается (фр.) Но иначе толковать можно как «Василь несет вздор», как и расценил Дмитриевский.

130

Довольно! (фр.).

131

Враль, пустозвон (фр.).

132

Довольно! Замолчи! (фр.).

133

Совесть (фр.).

134

Предложение о браке (фр.).

135

Маленький, младший (фр.).

136

Птичка (фр.).

137

…тем же днем, коли хворь барышни не отступит… (фр.).

138

Позволите? (фр.).

139

Это ничего не значит (фр.).

140

Это ничего не значит? (фр.).

141

Истинно так (фр.).

142

Подстрекатель, иначе — зачинщик (фр.).

143

Трусиха (фр.).

144

Благодарю вас. Так и будет! (фр.).

145

Вы сумасшедший! (фр.).

146

Теперь вы у нас в руках, ваше сиятельство! (нем.).

147

Подойдите, доченька (фр.).

148

О, святый Боже! Не верю глазам своим (фр.).

149

Поль, не правда ли? (фр.).

150

Какой вздор! (нем.).

151

Это… ваших… (фр.).

152

Большая радость для меня видеть вас (фр.).

153

Это ведь ничего не значит? (фр.).

154

Истинно так (фр.).

155

Разумеется (фр.).

156

Мне плевать! (фр.).

157

Подойдите-ка, барышня (фр.).

158

Подойдите-ка! Понимаете ли вы по-французски? (фр.).

159

Я хорошо понимаю, мадам. Мой отец учит меня… (фр.).

160

милая тетушка (фр.).

161

бедных сиротках (фр.).

162

братец (фр.).

163

Не забывайтесь! (фр.).

164

Эти лица (фр.).

165

Истерики (фр.).

166

Прошу простить меня… (фр.).

167

Если судить о любви по обычным ее проявлениям, она больше похожа на вражду, чем на дружбу (фр.), герцог Франсуа де Ларошфуко.

168

Намек на эротический роман «Философия в будуаре» (La Philosophie dans le boudoir) Донасьена Альфонса Франсуа де Сада, известного как маркиз де Сад. Именно эту книгу по ошибке взяла с полки Лиза.

169

Почему бы и нет? (фр.).

170

Фортель, фокус, выходка (фр.).

171

Т.е. не на почтовых лошадях, а нанятых смотрителем со стороны. Обычно стоимость их была в несколько раз выше.

172

Красотка (фр.).

173

Старая Психея (фр.).

174

Это кровосмешение! Дядя (фр.)

175

Маленькая птичка и хищник — не пара друг другу! (фр.).

176

Невозможно (фр.).

177

Неазартная карточная игра.

178

На удачу! (фр.).

179

Безумец (фр.).

180

Это ничего не значит? (фр.).

181

О, вовсе нет! (фр.).

182

Обжегшийся ребенок боится огня (нем.), что соответствует русской поговорке — Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду.

183

Несостоятельная должница, банкрот (фр.).

184

Кредитор, заимодавец, держатель долга (фр.).

185

Дом для умалишенных (нем.).

186

Вздор! (нем.).

187

Приблизительный перевод — утро вечера мудренее (нем.).

188

Так и есть! (нем.).

189

Простушка или в театральном лексиконе — инженю (нем.).

190

Я в порядке или — со мной все хорошо (фр.).

191

Лизетт, зайдите-ка ко мне! (фр.).

192

Подойдите ко мне (фр.).

193

Оставьте собачонку (фр.).

194

Ну! (фр.).

195

Возлюбленному (фр.).

196

Старинное название голубого топаза.

197

Убор, украшение (фр.). Тут — набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу или по единству художественного решения.

198

Помолвка, обручение (фр.).

199

Никаких возражений? (фр.).

200

Это лютик (фр.).

201

Лизетт! Лизетт, где вы? (фр.).

202

Прожигатель жизни (фр.).

203

Тут: мачеха (фр.).

204

Все-таки, однако (фр.).

205

Неправда (фр.).

206

Слепая вера смертоносна (фр.).

207

Только заговори о дьяволе… (фр.) Поговорка, схожая по значению с русской «Легок на помине».

208

Кукловод (фр.).

209

Втроем, на троих (фр.).

210

29 марта (ст. стиль). В этот день на Руси чествовали самое любимое в народе дерево — березу.

211

Грот Аполлона (фр.).

212

Особое хлебное печенье, выпекаемое в виде лестниц. Делалось ко дню Иоанна Лествичника. Эти печенья относили в церковь, где служили особый молебен над ними с водосвятием и окроплением святой водой прихожан.

213

Это невозможно… невозможно… не ныне… (фр.).

214

Зеленый домик (фр.).

215

Дурочка, глупышка (фр.).

216

Фамильярно, бесцеремонно (фр.).

217

Кавалергардский полк действительно принимал участие в подавлении восстания 14 (26) декабря 1825 г. В три часа дня пополудни после долгих увещеваний на стоявшие полки была предпринята атака конной гвардии, среди которой были и кавалергарды. Атака оказалась неудачной из-за стоявшей в те дни гололедицы и была отбита оружейным огнем полков в подчинении декабристов.

218

Связь (фр.).

219

По правилам виста провинившийся игрок платит штраф из взяток. Его партнер может сохранить свои собственные взятки в неприкосновенности, задав вопрос, не ошибается ли тот. Если он делает так, то штраф налагается только на личные взятки игрока, а не пары.

220

Вы еще вспомните мои слова! (нем.) Иначе — помяните мои слова!

221

Зеленый домик (фр.).

222

Намек на сказку «Красавица и Чудовище».

223

Довольно (фр.).

224

Чудовище (фр.).

225

Имеется в виду Коллегия иностранных дел, была упразднена в 1832 г.

226

Очаровательно! (фр.).

227

Мой бедный мальчик! (фр.).

228

Духовное завещание — в русском дореволюционном праве: официальный письменный документ, содержащий распоряжение какого-либо лица о своем имуществе на случай смерти.

229

Лучше поберечься, чем после лечиться (нем.) Иначе — береженого Бог бережет.

230

Чудовище (фр.).

231

Мадемуазель Вдовина! Как же удача видеть вас! (фр.).

232

Фата! (фр.).

233

От фр. fleur d’orange — «цветок апельсина». В XIX в. мелкие белые бутоны апельсина (померанцевого дерева) стали непременной принадлежностью наряда невесты. Из них плели венок, на который крепилась фата. Право на венок из померанцевых цветов имела лишь девушка, впервые выходящая замуж. Сначала в уборах использовали живые цветы померанца, позже их заменили имитацией из шелка или воска. Искусственные украшения также именовались флёрдоранжем.

234

Невестка (фр.).

235

Это вы (фр.).

236

Это я (фр.).

237

Мужчины (фр.).

238

Помоги ей, Александр (фр.).

239

Ну? Теперь ваш ход! (фр.).

240

Ну! Я жду! (фр.).

241

Итак?.. (фр.).

242

Жребий брошен (фр.).

243

Я удивлен (фр.).

244

Маленькая дурочка (фр.).

245

Зеленом доме (фр.).

246

Моя возлюбленная невеста (фр.).

247

Месть — холодное блюдо (фр.).

248

Моя возлюбленная невеста (фр.).

249

За нашу договоренность! (фр.).

250

Наконец-то! (нем.).

251

Чудовище, монстр (нем.).

252

Белена! (лат.).

253

Безрассудство! (нем.).

254

Женщина ушла этим утром… Она оставила записку для вас, сударыня (нем.).

255

Храни тебя Господь, моя девочка! (нем.).

256

От франц. parure — убор, украшение, драгоценный набор украшений, подобранный по качеству и виду камней или по единству художественного решения.

257

Негодяй, подлец (нем.).

258

Сельский житель (фр.).

259

Птичку (фр.).

260

Любовница (фр.).

261

Мой бедный романтик! (фр.).

262

Итак? (фр.).

263

Фальшивка (фр.).

264

Продажная женщина (фр.).

265

Мой Дивный Голос (фр.).

266

Прелестно! Это так прелестно, Николя! Она очень талантлива! О, Николя!

267

Верная женщина (фр.).

268

Спутница моей жизни (фр.).

269

Предательница! (фр.).

270

Шлюха (фр.).

271

Просьба к вам (нем.).

272

Чрезмерное любопытство отравило немало сердец (нем.).

273

Завтрак (нем.).

274

Это просто смешно! (нем.).

275

Госпожинками назывался Успенский пост (с 1/14 по 15/28 августа).

276

Здесь имеется в виду — идиотка (фр.).

277

Не бросайся камнями, барышня! (нем.).

278

Намек на пристава, у которого форменный мундир был с красным воротом.

279

Ступор (нем.).

280

Имеется в виду газета.

281

Не бросайся камнями, барышня! (нем.).

282

Не бросайся камнями (нем.).

283

Намек на Д. И. Шульгина (1784, по другим данным 1785–1854), занимавшего с 1825 по 1830 г. должность обер-полицмейстера Москвы.

284

В первый день — гость, во второй день — тягость, а на третий уже почти воняет (нем.).

285

О мой Бог и все святые! (фр.).

286

Любопытство — истинный порок (фр.).

287

Маленькая мышка (фр.).

288

Забава для кошки, слезки для мышки (фр.).

289

Ворон ворону никогда не выклюет глаза (фр.).

290

Любовь слепа (фр.).

291

Компаньонкой (фр.).

292

Лучше достаточно, чем слишком (фр.).

293

За добро добром платят (фр.).

294

Видишь один раз, думаешь сто раз (фр.).

295

Тут: Умной голове (фр.).

296

Штурм крепости Кале в 1829 году во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг.

297

Одна ласточка весны не делает (фр.).

298

С глаз долой, из сердца вон (фр.).

299

Мадам! Мадам, прошу вас, выслушайте меня! Мадам! (фр.).

300

Мадам, я не уйду, покамест вы меня не выслушаете! Клянусь вам! (фр.).

301

Мадам, умоляю вас, будьте милосердны… Она… она… беременна (фр.).

302

Лучше первым убить дьявола, покамест он не убил тебя (фр.).

303

Кому везет в картах, тому не везет в любви (фр.).

304

Все к лучшему в этом лучшем из миров (фр.).

305

Рождественский пост (Филиппов пост) — христианский пост, установленный в честь Рождества. Христова. Соблюдается с 15 (28) ноября по 24 декабря (6 января).

306

Что стряслось? Кто это такой? (фр.).

307

Нужно иметь приятные манеры (фр.).

308

Любовник. Досл. — дружочек (фр.).

309

Зеленый домик (фр.).

310

Устойчивое французское выражение. Эквивалент в русском языке: "Меньше знаешь — крепче спишь".

311

Любовница (фр.).

312

Что случилось? (фр.).

313

Что такое? Чего вы желаете? (здесь и далее — фр.).

314

Прошу вас, могу я с вами переговорить?

315

Нет, сударь, я полагаю, что нет. Я спешу.

316

Вам так не пришелся по вкусу водевиль? И все-таки… я ищу одного хорошего друга.

317

Я имею счастье не знать ваших друзей.

318

Я понимаю, вы держите обиду…

319

Вы мне должны… Вы мне должны жизнь взамен той, что забрали у меня. Потому, умоляю вас, не ищите меня. Прошу вас, оставьте меня. Я верю, что все так и случится, потому что я верю в вашу любовь… (фр.).

320

Прошу вас, сообщите графине о местопребывании Николая (фр.).

321

Мой отец всегда говорил, что наше прошлое всегда определяет, кто мы есть в настоящем (фр.).

322

Настольная игра наподобие современного паззла.

323

Пасха в 1830 г. была 6 апреля (по старом стилю).

324

Дело, сделанное без шума, принесет больше плодов (фр.).

325

Думаю, вам должно быть покойнее ныне в Москве (фр.).

326

Неделя, следующая за Пасхальной, получила название «Фомина неделя» (по имени апостола Фомы, уверовавшего в Воскресение Христово после того, как он ощупал раны Спасителя).

327

Имеется в виду 21 год. В Российской империи этот возраст считался моментом достижения полной дееспособности, когда можно было управлять собственным имуществом без попечителя.

328

Не ворчите, мой дорогой (фр.).

329

Умная голова (фр.).

330

Мой сын, мое сердце Вальдемар… Лучше честь без жизни, чем жизнь без чести (нем.).

331

Особый род дуэли, не рекомендованный позднейшими дуэльными кодексами. Фактически — самоубийство по жребию. Соперники тем или иным образом бросали жребий, и тот, на кого он выпадал, был обязан в течение какого-то непродолжительного времени покончить с собой.

332

Граф Фёдор Иванович Толстой («Американец») отличался необыкновенным темпераментом, прославился картёжным азартом, пристрастием к дуэлям (бретёрством) и путешествием в Америку (откуда и прозвище).

333

Дуэль могла произойти только среди представителей равных сословий. Поэтому вызов от высшего к низшему был исключен. Цит. по: Смирнов А. М. Дуэли в России // История государства и права. 2013. № 12.

334

Что случилось, моя дорогая? (фр.).

335

Болезнь не распространяется так быстро. Единственное, что быстро расползается — это слухи (фр.).

336

Значит, решено! (фр.).

337

В России при крепостном праве: управляющий помещичьим имением или староста из крестьян, назначенный помещиком.

338

Керы — олицетворение судьбы у древних греков; первоначально души умерших, сделавшиеся кровожадными демонами, приносящие людям страдания и смерть.

339

«Жаба горла» — имеется в виду ангина.

340

— Значит, вы уедете из Москвы?

— Да, я сделаю это. Я обещаю.

— Хорошо (фр.).

341

Я знаю, что это эгоистично (фр.).

342

Т.е. ямщик из местных жителей, с лошадьми, который вез до ближайшей станции, где нанимались новые лошади с ямщиком. В таком случае экипаж мог принадлежать не ездоку, а ямщику, что стоило, конечно, много дороже. Возможен был вариант найма кучера с экипажем при использовании почтовых лошадей. В последнем случае подорожная все же оформлялась, и платились не только плата ямщику, но и прогонные на почтовых станциях.

343

И. И. Козлов. В подражание Мицкевичу. Впервые было напечатано в журнале «Северные цветы», 1828 г.

344

Павел Иванович Пестель (1793–1826) — руководитель Южного общества декабристов.

345

Белая горячка (фр.).

346

Сергей Петрович Трубецкой (1790–1860) — князь, декабрист, полковник. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов. Один из организаторов «Союза спасения», «Союза благоденствия» и Северного общества.

347

Пандора, в древнегреческой мифологии — первая женщина, создана по велению Зевса в наказание людям за похищение для них Прометеем огня. Из любопытства она открыла полученный от Зевса ларец, из которого тут же по миру разлетелись все несчастья и бедствия, а под захлопнутой крышкой осталась на дне одна надежда.

348

Сущее безобразие! (фр.).

349

Символ любви (фр.).

350

Устройство для воспламенения порохового заряда в огнестрельном оружии. В оружии с капсюльным замком капсюль — отдельный компонент боезапаса, стрелок надевает его на брандтрубку, выступающую над затравочным отверстием ствола.

351

Развлечься (фр.).

352

Недругом (фр.).

353

Ну… вы знаете, что говорят люди… (фр.).

354

Вы ищете свою страсть. Страсть! (фр.).

355

Нет, я не знаю, чего ты хочешь добиться сейчас всем этим, но я не скажу тебе ничего (фр.).

356

Помогите мне… я вас… умоляю… (фр.).

357

По внешнему виду коса-горбуша напоминает серп, хотя ручка горбуши длиннее ручки серпа.

358

Больница (нем.).

359

Умер (нем.).

360

Я уверен (нем.).

361

Птичку (фр.).

362

Желудок (нем.).

363

Жадно (нем.).

364

Это эпидемия (нем.).

365

Прошу простить меня, вы сошли с ума? (фр.).

366

Не смейтесь надо мной! (фр.).

367

Боже мой, это ужасно! (фр.).

368

Нет, я не чувствую себя лучше (фр.).

369

Полагаю, что должна поблагодарить вас (фр.).

370

Благодарю за то, что помогли мне. Не всякий сделал бы такой выбор… из-за болезни… (фр.).

371

Нет! Я хочу уйти отсюда! Отпустите меня! Я хочу уйти отсюда, хочу уйти отсюда! Я хочу уйти! (фр.).

372

Боже мой, это ужасно! (фр.).

373

Не думала, что доживу… Как это все романтично! (фр.).

374

Нет эпидемии (нем.).

375

Действительно? (фр.).

376

И я запрещаю вам делать это! (фр.).

377

В таком случае, извольте! (фр.).

378

Маленькую хитрость (фр.).

379

Моего недруга (фр.).

380

Глаз за глаз (фр.).

381

Я очень эгоистичен (фр.).

382

Это просто (фр.).

383

Кто прошлое вспоминает, кается (фр.).

384

Тот, кто сеет ветер, пожинает шторм (фр.).

385

Истинная мадам Дракон (фр.).

386

«Истинная история Тараска». Известная легенда провансальского фольклора о драконе Тараске, который был укрощен Святой Мартой.

387

О чем это сказание, мое дитя? (здесь и далее фр.).

388

О любви, мадам.

389

О любви! Нет, вовсе нет. Любить кого-то — не значит позволять себе вести себя плохо, мое дитя. Никогда не забывайте этого, Лизетт!

390

Теперь неизвестно, кто из нас дракон.

391

Я не такой плохой, как обо мне говорят. Возможно, я был бы хорошим, если бы был любим…

392

Кто прошлое вспоминает, кается (фр.).

393

Нам должно высоко держать марку, я бы даже сказала: «Положение обязывает» (фр.).

394

Я обещала же — только лучшее из лучшего! Только самое лучшее для ее сиятельства! (фр.).

395

Даже не могу представить, какое у вас было венчальное платье, ваше сиятельство (фр.).

396

Побега (фр.).

397

Юпитер, ты сердишься, и значит — ты не прав (фр.).

398

Что вы здесь делаете? — Я оставил записку… (фр.).

399

Что происходит, Александр? (фр.).

400

Где ты сейчас, мой сердечный друг? Где же ты, когда ты так нужен, мой мальчик? (фр.).

401

О, мои мальчики… Я просто умру без моих мальчиков… (фр.).

402

Я прославлю Тебя в правоте сердца, когда научусь судам правды Твоей. Повеления Твои сохраню, не оставь меня до конца.

403

А вот и моя невестка! Полагаю, вы с ней знакомы (фр.).

404

Можете себе представить мое удивление в этот момент? (фр.).

405

…что протеже графини Щербатской — вертихвостка (фр.).

406

Ваша старуха (фр.).

407

У вашей старухи нет сердца (фр.).

408

О, моя милая, что же я наделал… (фр.).

409

Я трус (фр.).

410

Яблоко от яблони недалеко падает (фр.).

411

Лучшие доктора: хорошее настроение, здоровая еда и покой, верно? (фр.).

412

Подвижная детская игра с обручем и палочкой.

413

Прощайте, Красавица и Чудовище, и будьте счастливы! Ваше счастье многое значит для меня (фр.).

414

Василь любит играть девичьими сердцами…(фр.).

415

О, дорогая, конечно, нет! (фр.).

416

У каждой семьи есть свои истории… (фр.).

417

Позволяя себе полюбить, готовься заплатить болью (фр.).

418

Позволяя себе полюбить, готовься заплатить болью (фр.).

419

Это мерзко и грязно… одна семья… (фр.).

420

Дело сделано (фр.).

421

Проповедей (фр.).

422

Опекунский совет. Управлял финансами Московского воспитательного дома (благотворительное учреждение для сирот), учрежденного в 1763 г. манифестом императрицы Екатерины II. Для пополнения бюджета Совет имел право проводить ссудно-залоговые операции с имениями, крепостными душами, особняками, драгоценностями и др.

423

Несносный, избалованный ребенок (фр.).

424

Как романтично… (фр.).

425

Злой циник (фр.).

426

Мне очень жаль, но все кончено… (фр.).

427

Все хорошо, дорогой, все хорошо (фр.).

428

Это плохо, мама! (фр.).

429

Тверское чудовище (фр.).

430

Прогулка на санях! (фр.).

431

Вы обещали… (фр.).

432

Давай, моя малышка! (фр.).

433

Еще, еще, еще (фр.).

434

Прошу вас, мама и папа (фр.).

435

Пожалуйста, будь осторожна (фр.).

436

Что с тобой происходит в последнее время? (фр.).

437

Чего ты боишься? (фр.).

438

Я обещал тебе, что все будет хорошо (фр.).

Content

Струк Марина На сердце без тебя метель...