Струк Марина

На осколках разбитых надежд

Марина Струк

На осколках разбитых надежд

Глава 1

Минск,

июнь 1941 года

Лене было легко работать без аккомпанемента. Мелодия звучала в голове. Она никогда бы не смогла объяснить никому из своих друзей, кроме товарищей по курсу, что это такое, когда ты слышишь звуки музыки и следуешь им. Кто-то работал только под музыку, кто-то запускал мерный ритм метронома, а Лене не нужно было этого. Она приходила в класс, закрывала на миг глаза и начинала экзерсис. И после, когда шла по паркету, прорабатывая те или иные движения и задавая телу память, она слышала музыку. Наверное, именно эта странность и помогла ей впоследствии не сойти с ума, укрывшись от всего происходящего в мире неслышной никому кроме нее музыки.

В тот летний день Лена сначала прорабатывала прыжки. Ей казалось, что тур ан лен вышел недостаточно «чистым», выглядел со стороны тяжелым, а не грациозным и воздушным. А потому снова и снова она шла из угла зала в другой по паркету, делая прыжок за прыжком, пока ноги не загудели от напряжения. «Perfectionniste nerveuse»[1], — частенько ругала ее Мария Алексеевна и сетовала, что она так сгорит от напряжения. Даже грозилась пожаловаться Петру Андреевичу[2].

— Талант — это искра, моя дорогая девочка, — повторяла педагог Лене. — Он должен гореть, но ни в коем случае не сгорать. Вы понимаете разницу, верно?

Лена понимала. Но поделать ничего с собой не могла. Ей все время казалось, что чего-то не хватало, что могло быть лучше. Год назад, перед выпускным концертом в Московском хореографическом училище, на котором они с Пашей Макаровым танцевали адажио из «Лебединого озера», она совершенно загнала своего партнера на прогонах, как он шутливо жаловался товарищам по курсу. Тогда они были удостоены, к своему удивлению, множества похвал не только от сокурсников и педагогов, но и от самого Петра Андреевича. Это давало надежду на хорошее распределение, на незамедлительное введение в постановки, пусть в кордебалете. Паша мечтал попасть на сцену Большого театра, как и любой с их курса. Лена же последние годы разрывалась между двумя сценами. Ее сердце жаждало остаться в Москве, но разум настойчиво напоминал, что танцевать она может везде. В том числе и на новой сцене в Минске, столице союзной республики.

— По семейным обстоятельствам, — именно так изложила она основную причину в разговоре с руководителем училища.

Сердце обливалось слезами, внутри все так и восставало против этого решения, но Лена уже успела все обдумать и решительно отвергла свои давние мечты. В конце концов, в Минске был совершенно новый театр с «авангардными постановками», как говорила Мария Алексеевна. Постановки минского балета год назад с аншлагом прошли в Москве, а члены труппы были отмечены правительственными наградами и премиями. Лена в первых рядах вместе с однокурсниками наблюдала, как мастерски Дречин воплощал на сцене образ простого пастуха, и даже несколько раз почувствовала укол зависти к мастерству Николаевой. Могла ли она подумать, что спустя год будет сама репетировать «Лявониху» в числе минского кордебалета?

Через открытое окно неожиданно донесся резкий звук автомобильного клаксона, и музыка в голове у Лены на мгновение прервалась. Но она не сбилась — довела до конца партию виллисы из «Жизели». Замерла на мгновение в финале, как можно грациознее прогнув спину.

«Нет, — прикусила губу, сама не понимая, чем именно недовольна. От того и движения были чересчур резкими, когда застегивала пуговки платья, торопясь выскользнуть из зала. — Это не то, совсем не то»

Труппа находилась в летних отпусках, поэтому в театре было пусто. Только в фойе намывала пол уборщица, возя тряпкой по паркету и напевая что-то плавное себе под нос. Лена быстрыми и легкими шагами обогнула ее и выбежала на широкое крыльцо под яркое летнее солнце.

— И чего дома-то не сидится? — недовольно буркнула ей вслед женщина с явным местным говором, и Лена с трудом сдержалась, чтобы не ответить ей раздраженным взглядом. Но после решила, что нельзя срывать свое недовольство на других. Стыдно это. Тем более в такой солнечный день, когда только и следовало, что радоваться. Да и как иначе? Вечером Лена идет на «Тартюфа» в Дом Красной Армии, а завтра уже с маленькой Валюшей на открытие Комсомольского озера. Может, даже удастся уговорить маму поехать с их маленькой компанией и провести весь день на свежем воздухе. Ей было бы это очень полезно.

«Мама», — произнесла мысленно Лена, быстро и деловито шагая по каменной мостовой. Именно из-за мамы и свершилось это распределение в Минск. Ее болезнь прогрессировала, и в одиночку она уже не могла приглядывать за Валюшей. Маме и самой теперь требовался уход. Можно было, конечно, переехать в Пермь[3] к Коле, но условия там были совсем не подходящие. Коля писал, что в бараке холодно и сыро, и болезнь мамы только обострится. Да и Валюша будет болеть. Поэтому на семейном совете еще два года назад, когда строительство Пермской ТЭЦ было только-только утверждено на планах, было решено, что Лена попросится в труппу белорусского балета.

Размышляя об этом, Лена перебежала улицу прямо перед неповоротливой махиной «полуторки». Водитель что-то крикнул ей вслед, и она махнула рукой в извинительном жесте. Наручные часики на тонком ремешке, подарок брата на недавнее совершеннолетие, показывали, что Лена слишком задержалась в репетиционном зале, потому ей было нужно спешить. Соседка, черноглазая Лея, согласилась присмотреть за Валюшей только до двух дня, чтобы успеть отдохнуть перед ночной сменой на хлебозаводе, а Лена уже задерживалась к назначенному времени. Поэтому она ускорила шаг настолько, что легкая ткань подола летнего платья так и летела шлейфом. Ноги отозвались приятной тяжестью после недавней репетиции, когда спешно взбежала по широкой лестнице с коваными перилами на третий этаж, где в коммунальной квартире проживали Йоффе и Дементьевы.

— Извини, Леечка, я припозднилась, — начала сразу с порога пристыженно Лена, но Лея только улыбнулась в ответ, усталым жестом стягивая косынку с темных волос.

— Ничего страшного, Люша все равно спит. Притомилась по двору гонять обруч с мальчиками Горецких.

— А вот и не сплю! — раздался в узком и темном коридоре звонкий голос Валюши, и девочка с разбегу прыгнула тете на руки. Лена только и успела подхватить ее, чуть качнувшись под весом племянницы. Люша заметно подросла с прошлой зимы, потяжелела, и Лена на какую-то секунду испугалась, что потянет спину. Поэтому поспешила поставить девочку на пол и указала на сандалики в углу коридора.

— Давай, Люша, обувайся.

— Татьяна Георгиевна просила морфина час назад, — сообщила Лея. — Думаю, сейчас она-то точно спит. Ей стало хуже в последнее время.

Лена не сумела понять по голосу Леи, была ли последняя фраза вопросом, или соседка просто озвучивала то, что Дементьевы поняли еще весной. Ревматизм матери, который неожиданно проявил себя после перенесенного мамой в 1931 году гриппа, прогрессировал. Лена всерьез опасалась, что мама вскоре перестанет ходить. Сейчас, пусть через боль в спине, коленях и в левом запястье, Татьяна Георгиевна передвигалась по квартире, опираясь на трость, которую год назад подарил сын. Но что будет через год или два? Лене было страшно об этом думать…

Мама действительно спала в плетеном кресле на балконе. Несмотря на жаркую погоду, которая стояла в Минске вот уже пару недель, на ней была вязаная белая шаль и теплые носки. Морфин погрузил ее в мир глубокого сна, где не было боли, и Лена не стала будить ее. Просто поправила шаль, соскользнувшую с плеча матери, стараясь не заплакать при виде ее безмятежного лица. О, Лена была готова на многое, лишь бы мама не мучилась от боли, которая ночами и днями терзала ее тело!

Лена переживала, что Валюша может расшуметься за игрой и нечаянно потревожить сон Татьяны Георгиевны, поэтому шепотом предложила девочке пойти в парк Профинтерна покататься на каруселях и поесть мороженого. Валюшу не надо было долго упрашивать — она так обрадовалась предложению, что то и дело вырывала из руки Лены ладошку и убегала на пару-тройку шагов вперед, пока тетя не пригрозила пожаловаться товарищу милиционеру.

За эти несколько часов, пока Валюша каталась на качелях с остальными ребятишками, которых родители привели в парк в субботний день, Лену разморило на жарком солнце, несмотря на громкую музыку и гомон людей. Она чувствовала приятную усталость, которая так и манила отказаться от вечернего похода в театр. Судя по афише представление длилось более трех часов, и Лена опасалась, что заснет прямо в зале. А сегодня утром она еще и встала с рассветом, чтобы успеть постирать единственное нарядное платье из шелка в мелкий горошек и почистить зубным порошком белые лодочки. Потом варила суп и кашу на завтрак для мамы и Валюши, чтобы Лее было меньше хлопот. Успела даже вымыть квартирный коридор и часть лестницы в подъезде, следуя своей очереди по установленному графику, к которому никак не могла привыкнуть.

В Москве Лена жила не в общежитие училища, как настаивал покойный папа, чтобы с детства приучить дочь к общественной жизни. Мамина сестра настояла на том, чтобы семилетняя Лена осталась при ней. Тетя Оля с мужем жили в отдельной трехкомнатной квартире на Покровке, а бытом занималась домохозяйка, Марьяша, широкоскулая рослая девица из Поволжья. Наверное, потому первые недели постоянного проживания в минской коммунальной квартире, где Дементьевы занимали две комнаты, давались Лене нелегко. Нельзя было сказать, что она не была приучена к труду, вовсе нет! Но в Москве Марьяша редко допускала ее до уборки или стирки, твердя, что «нашей балерунке надоть руки и спинку поберечь». Потому Лена занималась только готовкой. Правда, делала это редко. Занятия в училище занимали большую часть времени. Тут же, в Минске, приходило совмещать домашний труд и работу. Не все же Лее тащить на себе две семьи, как это было с тех пор, как маму так ограничила болезнь.

Лена взглянула на циферблат часиков, заметив, как все ниже склонилось солнце за листву деревьев, и с удивлением обнаружила, что стрелки разделили тот ровно пополам.

— Почему нам надо так рано домой? — протянула недовольно Валюша, когда Лена поманила племянницу к себе и, ухватив за потную ладошку, повела к выходу из парка. — Солнышко еще светит. И вон сколько людей в парке… Никто не уходит. Почему мы уходим?

— Потому что нам пора уходить, — терпеливо говорила Лена. Ей пришлось чуть посторониться, когда мимо по тротуару пробежала ватага нарядно одетых старшеклассников, опаздывавших на торжественный выпускной вечер в соседней к их дому школе. Если бы Лена переехала вместе с родителями в Минск десять лет назад, бросив занятия балетом, то она бы тоже торопилась вместе с ними. Возможно, они были бы ее одноклассниками, невольно пришло в голову, глядя на радостных ровесников.

— Почему нам пора уходить? — не унималась Валюша, еле переставляя ноги по тротуару, отчего они постепенно замедлили шаг и плелись по двору.

— Потому что скоро мне уходить в театр. Помнишь, я говорила тебе, что сегодня вечером иду в театр.

— С Котей? — встрепенулась вдруг Валюша. Она так резко вскинула голову, что бант так и подпрыгнул на белобрысой головке.

— Нет, не с Котей, — сказала Лена, чувствуя, как забилось почему-то сердце быстрее в этот миг. — Котя в Москве, сдает экзамены. Я иду дядей Пашей и тетей Шурой. А завтра мы с тобой пойдем на открытие озера все вместе. Дядя Паша обещал покатать нас на лодке.

— А на дачу поедем завтра? — спросила девочка. Ей нравилось бывать на даче Соболевых в Дроздах, в нескольких километрах от Минска. Там ей разрешали выходить со двора, чтобы посмотреть на пасущихся за поселком коров и коз. А еще там можно было поплавать вместе с Котей, сыном Соболевых…

— Не знаю, Люша, посмотрим, — честно ответила Лена на вопрос племянницы. Конечно, Соболевы были бы только рады гостьям, но Лене почему-то казалось неудобным пользоваться гостеприимством друзей семьи. Дача в Дроздах была не такая большая, чтобы вместить сразу и Соболевых с сыном, и старенькую мать тети Шуры, и Лену с девочкой и Татьяной Георгиевной. Соболевы и так очень помогали Дементьевым после смерти отца в 1936 году. Он сгорел от воспаления легких, через два года после запуска первой очереди Минской ГЭС-2, словно строительство этой станции забрало последние его силы. Соболевы частенько приносили дефицитные продукты, хлопотали о пенсии для матери Лены, о лекарствах для нее, забирали на все лето на дачу Татьяну Георгиевну и Валюшу. Злоупотреблять часто их добротой и расположением Лене казалось неправильным.

И Дементьевы, и Соболевы приехали в Минск в числе прочих специалистов высшего звена. В первые месяцы их поселили рядом — в соседних комнатах в деревянном бараке. Это потом они разъехались по разным адресам в Минске, когда получили условия получше. А тогда жили бок о бок почти полгода, деля тяготы и невзгоды барачного жилья без водоснабжения и с печным отоплением. На общих тяготах и за общими хлопотами и подружились семьями. Тем более, жили на соседних улицах, а Коля и Костя учились в одной школе, правда, в разных классах.

По возвращении домой Лена нашла маму за шитьем. Татьяна Георгиевна пришивала кружевной воротничок с декором из мелких жемчужных бусинок на шелковое платье дочери. Лена сразу же узнала эту красивую вещицу. Воротничок украшал до этого дня платье матери, в котором та когда-то венчалась, и которое все эти годы хранилось в коробке на шкафу. В детстве Лена любила доставать это платье и гладить тонкое кружево и бусинки, представляя собственное платье, в котором выйдет замуж.

— Мама, милая, что ты делаешь? — изумленно воскликнула Лена. — Это же твое платье!..

— Неужели ты думаешь, я его когда-нибудь снова надену? — с улыбкой ответила Татьяна Георгиевна, кладя последние стежки. — Не переживай так — я аккуратно отпорола воротничок. Потом можно пришить, если будет нужда в том.

У Лены не нашлось слов, чтобы ответить матери. Да и в горле сперло так, что не выдавить и писка. Поэтому она склонилась и просто порывисто обняла мать со спины, вдыхая смесь розовой воды и лекарств.

— Будет, будет! — похлопала Татьяна Георгиевна по руке дочь. — Давно надо было отдать его на переделку портнихе. Пусть бы что-нибудь сделали для тебя. У молоденькой девушки должно быть много красивых нарядов, а не одно лишь шелковое платье.

— Мне не нужны наряды! — возразила Лена запальчиво, распознав в голосе матери невысказанную горечь из-за их бедственного положения. Мама всегда переживала, что они не могут себе многого позволить, что значительная часть денег уходит на лекарства, список которых только растет после очередного визита в больницу.

— Скажешь тоже! — отмахнулась Татьяна Георгиевна и, перекусив нитку, подмигнула внучке, сидящей напротив нее за круглым столом. — У всех принцесс должны быть красивые наряды, правда, Люша?

— Разве тетя Лена принцесса? — удивилась Валюша. По ее лицу можно было без труда понять, что она пытается совместить образы из книжки сказок с красочными иллюстрациями, с обликом тети. — Разве она не космо… не комсо… не космомолка?

— Бабушка шутит, Люша, — проговорила Лена, убирая со стола коробку со швейными принадлежностями. — Конечно, я комсомолка. Поможешь мне сервировать к ужину?

— У принцессы есть корона и принц, — рассуждала Валюша, пока вместе с тетей ставила на стол тарелки и раскладывала вилки. — У принца есть замок. Так во всех сказках. Если у тебя будет корона и принц с замком, то тогда ты будешь принцесса.

— Какая ты у нас умница! — чмокнула в русоволосый затылок племянницу Лена.

— Ну, корона у Лены уже есть, — проговорила Татьяна Георгиевна, смеясь, и показала рукой на фотографии на стене. Там среди прочих семейных портретов висела вырезка из газеты, на которой была сфотографирована Лена с Пашей Макаровым во время исполнения адажио на выпускном концерте. Лене очень понравилось это фото, поэтому она не могла не привезти его с собой, чтобы показать маме, из-за болезни пропустившей концерт. Татьяна Георгиевна пришла в восторг от вырезки и, несмотря на плохое качество, поместила ее в деревянную рамку и попросила Якова вбить в стену гвоздь, чтобы поместить портрет среди прочих.

— Он в тебя влюблен, — дразнила она Лену из-за взгляда Паши, устремленного на партнершу по танцу.

— Он принц Зигфрид, мама, — отвечала на это Лена. — Он должен быть в меня влюблен на сцене.

Но маму было не переубедить, вот и сейчас она с многозначительной улыбкой оглянулась на Лену, как будто знала что-то такое, что до сих пор было недоступно самой Лене. Но та притворилась, что не замечает этого взгляда, поспешила в кухню забрать с конфорки сковороду с их нехитрым ужином.

— Оставь это, Леночка, — твердо сказала мама, когда Лена взялась за ложку, чтобы разложить жареную картошку по тарелкам. — А то опоздаешь. Невежливо заставлять себя ждать. Мне сегодня получше. Я сама справлюсь с ужином.

Лена не надевала шелковое платье с Нового года. На торжественный вечер по случаю выпуска она не ходила, торопясь побыстрее приехать в Минск, к маме. Поэтому с особым вниманием осмотрела себя в отражении зеркала. Правда, чтобы увидеть себя в полный рост Лене пришлось встать на табуретку и слегка присесть, иначе небольшое круглое зеркало на стене не позволяло.

Воротничок с маминого платья совершенно изменил наряд. Лена с восторгом коснулась жемчужных бусин и улыбнулась своему отражению. Сегодня она выглядела совсем иначе и не понимала, что именно тому виной — новая деталь платья, легкий загар, которым покрылось ее лицо за эти летние недели, или сияющие восторгом глаза.

— Котя! Котя! — завизжала вдруг в соседней комнате Валюша, и Лена чуть не упала со стула, от неожиданности на мгновение потеряв равновесие. Она предельно осторожно спустилась с него, натянула лодочки и только после этого толкнула дверь.

Костя Соболев действительно был уже не в Москве. Он подхватил Валюшу на руки и кружил ее по комнате, осторожно огибая круглый стол в центре, чтобы в завершении пути встать прямо перед Леной.

— Здравствуй, Прима, — поддразнил он ее, приветствуя данным в детстве прозвищем.

Сердце Лены замерло на миг, чтобы после пуститься просто галопом. Она не понимала, почему волнуется сейчас, ведь это был Котя. Просто Котя, который для нее был таким же близким и родным человеком, как и брат Коля. Первые два года знакомства они проводили летние каникулы неразлучной троицей, пока мальчики не шагнули в подростковый возраст и решили, что играть с восьмилетней Леной им уже неинтересно. Но всегда становились на ее защиту, когда ее дразнила за московский акцент местная детвора. И пусть и редко, но звали с собой запускать воздушного змея или купаться на Немигу.

Это странное волнение, сухость в горле и легкий трепет в животе, словно там бились сотни бабочек, впервые появились пять лет назад. Костя стал жить в Москве в общежитии, став студентом Геологоразведочного института, к легкому огорчению отца, ратовавшего за преемственность в семье, как вышло у Дементьевых. Он тогда совершенно неожиданно возник у подъезда училища в начале сентября, окликнул, когда она выходила с подружками после занятий: «Эй, Прима!» и бросил ей алое яблоко. Она отчего-то вспыхнула маковым цветом, когда увидела его, рослого и широкоплечего молодого человека с веселыми темными глазами.

Лена до сих пор ясно помнит этот момент. Даже цвет замшевой куртки Кости и сладкий вкус спелого ароматного яблока. Ей было тогда тринадцать, и она списала все на первые увлечения, которые волной прокатились по их курсу. Только ее сокурсницы быстро остыли к своим партнерам по танцу или старшим студентам училища. А в животе Лены все так же трепыхались бабочки всякий раз, когда Костя оказывался рядом.

Лена год сходила с ума от волнения и тревоги, когда неожиданно на втором курсе института брат прислал родным телеграмму, что расписался со своей однокурсницей. Ей казалось, что вот-вот о том же сообщит и Костя, следовавший во многом своему старшему товарищу. Но время шло, а ничего такого не происходило. Брак брата был скорым, рождение Валюши было еще поспешнее. Спустя два года после регистрации молодая жена и мать объявила Николаю, что поторопилась, что материнство не для нее, и что это время прогресса не для того, чтобы тратить свои молодые годы на пеленки. После окончания института они разъехались с Колей по разным стройкам, а Валюша осталась с Татьяной Георгиевной, категорично заявившей, что не позволит отдать внучку на воспитание в казенный дом при живых родителях. Если бы не Соболевы, они бы ни за что не справились — Лена продолжала учиться в Москве, Коля по распределению уехал в Пермь. Татьяну Георгиевну звала к себе в столицу сестра, но та отказалась уезжать от могилы мужа. «Я умру в Минске и буду лежать рядом с ним», — отрезала она решительно в ответ на все уговоры.

— У Лены нет принца, — вернул Лену из мыслей на землю тонкий голосок Валюши. — Ты будешь ее принцем, Котя? Мне с карточки не нравится принц. У него глаза черные…

Последнее девочка произнесла шепотом, но как это обычно бывает у детей, он вышел громким. Лена не могла не заступиться за своего партнера:

— Это грим, Люша. У всех артистов на лице краски, чтобы из дальних рядов было видно, и уже к Косте, который слегка нахмурился от резкости тона Лены: — Здравствуй, Котя. Я думала, что ты еще в Москве, сдаешь экзамены.

— Я сдал последний в четверг, прыгнул в вагон тем же вечером и вчера уже был в Минске. Официально свободен до середины августа, — подмигнул Лене Костя, целуя Валюшу в пухлую щеку, прежде чем опустить на пол. — Папу вызвали на работу сегодня. К началу он не успевает. А мама решила не идти без него. Духовно обогащаюсь нынче я. Прима не против такой компании?

Лена не нашлась, что сказать в ответ. Пожала плечами и наклонилась, чтобы взять в руки маленькую бархатную сумочку. Ее одолжила Лея, как и нить искусственного жемчуга, которая сейчас висела на груди Лены, и шпильки с жемчужными головками. Мама украсила ими корону из косы, отчего Лена стала выглядеть немного взрослее своих восемнадцати, к ее тайному удовольствию. Особенно теперь, когда в театр она пойдет не с четой Соболевых, а с их сыном. Совсем взрослая барышня, как показало ей зеркало.

— Котя, а ты завтра с нами пойдешь на озеро? — спросила Валюша, явно не желая так быстро расставаться с ним. Так и шла за Костей до самой входной двери, не желая отпускать его широкую ладонь. Младшего Соболева Валюша видела редко — только в дни каникул между семестрами в институте, наверное, поэтому и становилась его «хвостиком» в эти дни.

Или всему виной было обаяние Кости. Лена не могла не признать, что ему всегда удавалось вызывать приязнь у многих, независимо от возраста или пола. «У него сильная харизма», — как-то сказала Татьяна Георгиевна матери Кости, и только спустя годы Лена поняла, что имела в виду тогда мама.

— Обязательно, Люша, пойду. Ты же знаешь, теперь я весь твой до середины августа, — заверил Костя, опустившись на корточки, чтобы быть вровень с пятилетней Валей. — На озеро, в парк, на даче на реку пойдем рыбачить — куда захочешь!

— Не стоило тебе обещать всего этого, — попеняла ему Лена, когда, распрощавшись с Дементьевыми, они спускались по лестнице парадной. — Ты не сможешь быть с ней столько времени, а она непременно огорчится.

— Почему же не смогу? — переспросил Костя, спрыгивая с последних ступеней, чтобы обогнать Лену и преградить ей путь. — Очень даже смогу. Я экзамены сдал наперед, чтобы поскорее сюда, к вам. Поедем в Дрозды…

— Не уверена, — отрезала Лена, сжимая сумочку еще сильнее, чтобы не выдать своего волнения. — Не уверена, что мы поедем на дачу. Мне нужно заниматься. Постоянно.

— Я освобожу тебе чердак, — пообещал Костя. — Сделаем тебе зал для занятий, Прима.

Лена только фыркнула в ответ и решительно двинулась вниз. На этот раз Костя не стал ее задерживать, отступил в сторону, позволяя пройти мимо.

Первую половину пути до Дома Красной Армии они лишь обменивались короткими репликами: об экзаменах Кости, о погоде в Минске, о Мольере, на пьесу которого шли, о Кедрове, о других постановках МХТ. Когда до театра оставалось всего пять минут пути, Лена едва не сбилась с шага от неожиданного прямого вопроса Кости:

— Жалеешь сильно, что Минск вместо Москвы?

Никто в лоб не задавал ей этого вопроса. Никто не спрашивал о ее чувствах, старательно обходя эту тему в разговорах. Наверное, поэтому где-то глубоко-глубоко в груди змеей свернулось странное ощущение озлобленности на весь мир и на всех вокруг. Лена старательно гнала его прочь, но оно постоянно кусало ее изнутри. Если бы она смогла хоть с кем-то поговорить об этом. Но маме не скажешь. Маме нельзя показывать своего разочарования, чтобы не огорчить ее. И перед другими Лена должна быть сильной.

— Но это ничего не меняет, так скажешь? — продолжил тем временем Костя, шагая рядом. Лена взглянула на него, не понимая, о чем он говорит сейчас, и он поймал ее взгляд. Она тут же утонула в глубине этих карих глаз. А Костя только широко улыбнулся, отчего в животе Лены снова заплясали бабочки.

— Я видел тебя на выпускном концерте. На мой дилетантский взгляд, ты танцевала не просто хорошо. Ты танцевала восхитительно. И я слышал, о чем шептались вокруг. Ты была среди фавориток курса. Тебе предназначалось танцевать на большой сцене.

— Что толку сейчас о том говорить? — оборвала его Лена. Слышать от него то, что она и сама знала, было больно и обидно. Обидно, потому что брат вообще не спросил, чего хочет она, Лена, каких успехов добилась в училище, не знал, что ей прочат педагоги. И не поинтересовался ее мечтами, следуя настойчиво своей — строить станции в Предуралье и в Сибири.

— Но пойми!.. — Костя потянулся к ней, желая взять за руку, но этому помешала парочка — офицер и девушка в легком летнем платье, которая с извинениями: «Простите, товарищи, опаздываем!» пробежала между ними.

— Идем, — сказала Лена, не желая сейчас говорить о том, чему уже не суждено быть. — Иначе мы тоже опоздаем.

Глаза Кости как-то потухли от резкости ее голоса и того, как она отстранилась от его руки. Но Лена предпочла сделать вид, что не заметила. Она уже жалела, что они завели этот дурацкий разговор, и что вообще согласилась идти на эту постановку. Ей казалось, что в груди так и будет тянуть от обиды и разочарования, снова всколыхнувшегося в ней, что вечер безнадежно испорчен. Но уже после первых минут действия на сцене она увлеченно следила за ходом пьесы и восторженно смеялась вместе с остальными зрителями над забавными моментами.

В антракте Костя сумел протолкнуться через толпу к буфету и принес два стакана ситро и вазочку с мороженым. Они пили холодный напиток, ели мороженое (Лена даже позволила себе пару ложечек) и возбужденно обсуждали сюжет постановки, совсем забыв недавнюю отстраненность. Правда, Лена сомневалась, что Костя запомнил финальное действие — слишком уж часто он поворачивал лицо в ее сторону и смотрел на ее профиль. И смущенно улыбнулся, покачав головой, мол, нет, ничего, когда она решилась посмотреть на него в ответ.

Когда они вышли из Дома Красной Армии, уже сгущались сумерки, и на Минск опустилась приятная прохлада. От контраста с душным залом по телу пробежала легкая дрожь, и Лена передернула плечами.

— Замерзла? — спросил внимательный Костя и накинул ей на плечи пиджак. Тот был огромным, и невысокая хрупкая Лена выглядела в нем так забавно, что оба рассмеялись. Так и пошли до дома Лены молча в облаке какой-то безмятежной радости. Только изредка смотрели друг на друга и улыбались, словно знали какую-то общую тайну.

— Странно, — первым нарушил молчание Костя, провожая взглядом очередной самолет, пролетевший над городом. — Учения у них, что ли… Уже пятый.

— Наверное, учения, — подтвердила Лена, вспомнив военный аэродром под Минском. — Поэтому и прожекторами светят на город, правда?

Но сердце почему-то тревожно сжалось от необычной освещенности города в это вечернее время. Словно что-то случилось. Но если бы что-то случилось, на улицах Минска было бы не так тихо и спокойно, как сейчас, успокаивала себя Лена. Да и присутствие Кости рядом, который ничуть не встревожился от необычной иллюминации и активности в небе, погасило это странное ощущение тревожности. Наоборот даже — захотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась, а они так и шли рядышком долго… Но Косте надо было уезжать в Дрозды, чтобы успеть вернуться в Минск уже с родителями на открытие озера. И самой Лене не мешало бы сегодня лечь спать пораньше.

У подъезда Лена помедлила, не сразу сбросила с плеч Костин пиджак. Да и он явно с неохотой его забрал. И надо было уже прощаться, но как же не хотелось почему-то! Лена поймала себя на этой мысли и обернулась на Костю, радуясь освещенности вечера, ведь его лицо было сейчас таким открытым для нее.

— Я хочу сказать тебе, — вдруг произнес твердо и решительно Костя, и она вся напряглась в ожидании продолжения, видя по его глазам, что он вот-вот скажет нечто очень серьезное.

— Я хочу сказать, что очень зол на Колю. И на всех других. Они не должны были лишать тебя этого. Твоей мечты. Никто не должен был лишать тебя твоей мечты. Я помню, как ты говорила о Большом театре. Я помню, как ты хотела танцевать именно там. Ты столько работала для этого. Коля не должен был так поступать с тобой! Никто не должен был даже просить тебя о таком!

Лена вдруг испугалась решимости и холодной злости, прозвучавших в голосе Кости. На миг стало страшно, что многолетняя дружба с ее братом может дать трещину. Она знала, какими упрямыми и твердыми в своей убежденности могут быть оба, и поспешила возразить Косте несмело и сбивчиво:

— Ну что ты? Причем тут Коля? Я ведь сама так решила… сама — в Минск… тут и Николаева, и Дречин… авангардные постановки…

Она потянулась к Косте, заметив боль в темных глазах. Взяла его руку в свои ладони и сжала, пытаясь успокоить, утешить этим жестом.

— Ты не понимаешь, — горько проговорил Костя, за улыбкой скрывая грусть, сменившую боль в его взгляде. — Никто не должен был просить тебя отказаться от твоей мечты…

— Я не отказалась, Котя, — произнесла Лена то, в чем убеждала себя на протяжении последних лет. Правда, только сейчас, рядом с ним, почему-то в это поверилось. Когда его рука лежала в колыбели ее ладоней. — Я просто изменила место, где она воплотится. Только и всего.

— Обещаешь? — спросил он, словно это было для него самым важным в эту минуту — знать, что она обязательно будет танцевать сольные партии. Как она когда-то говорила ему в детстве. Он не дождался ее ответа. Выпростал руку из ее ладоней и отошел на несколько шагов, стал смотреть в тени двора.

— Просто… понимаешь, почему-то так всегда выходит, что кто-то отказывается от своей мечты, чтобы осуществилась другая… Мечта дорогого и близкого человека. Понимаешь? — спросил он глухо, когда обернулся на нее с грустной улыбкой. Лена сначала не поняла, о чем Костя говорит, а потом вспомнила начало разговора и его злость на Колю, потому кивнула согласно.

— Ничего ты не понимаешь, Прима, — усмехнулся он. А потом, спустя секунду, стал прежним жизнерадостным Костей. Достал из кармана парусиновых брюк маленькое яблоко и бросил ей. Как делал это частенько прежде, стараясь поймать ее на невнимательности. Их особая игра, родившаяся после первой встречи в Москве. Только их двоих.

— Витамины для Примы!

— Котя! — протестующе воскликнула Лена, но яблоко все же поймала в одном мгновении от земли.

— Знаешь, а я скучал по этому имени, — признался он ей с широкой улыбкой. — В Москве я просто Костя. В Норильске буду Константин Павлович. И только тут, в Минске, я Котя…

— В Норильске? — переспросила сбитая с толку Лена.

— Я люблю взрывать, а не строить, помнишь? — пошутил Костя. — По распределению буду разрабатывать месторождение в Сибири. Уезжаю через полтора месяца.

— Когда ты узнал?

— Еще в декабре. Инженер геологической службы Норильского никелевого комбината, — поклонился он шутливо, представляясь по своей первой после обучения должности. — Не хватило мне всего четырех «отлично» в ведомости для работы на кафедре в Москве. Хотя… Я всегда знал, что буду работать далеко от столицы.

— Но ты ведь и не хотел оставаться в институте, — сказала Лена. — Всегда хотел «в поля».

— Все-то ты помнишь, Прима, — усмехнулся Костя, закидывая пиджак за плечо. — Родители еще не знают. Не хотел пока говорить. Папа бы сразу начал искать пути, как найти мне место поближе, а я не хочу. Сейчас уже все решено. Есть место, есть оклад, есть комната в общежитии. И есть направление от института. Глядишь, открою новое месторождение и назову его «Прима — 1». Кстати, слышала новую армянскую шутку-загадку? Что это такое — стоит под кроватью, начинается на «Ы»?

— Не имею понятия, — ответила Лена. — Поэтому сразу же сдаюсь.

— Это патефон.

— А почему начинается на «Ы»?

— Потому что Ыголок нет.

Они оба замерли, глядя друг другу в глаза, даже без тени улыбки на лице. Лена безуспешно пыталась понять, что происходит сейчас, разгадать странное поведение Кости, совершенно непохожее на обычное, которое привыкла наблюдать.

«Наверное, это все от того, что мы становимся другими, взрослея, — подумала она, завороженная его взглядом. Вспомнила, как говорила мама, что люди ведут себя совсем иначе, когда влюбляются. — Неужели Котя влюбился в кого-то?»

В горле тут же предательски пересохло при этой мысли.

— Спокойной ночи, Прима, — нарушил тишину Костя. — Мне нужно еще найти транспорт до поселка, а то ничего не успею завтра. Я зайду за вами около одиннадцати. Не проспишь?

Лена не смогла ничего ответить из-за спазма в горле. Только кивнула в ответ, но тут же опомнилась и мотнула головой из стороны в сторону, мол, конечно же нет, не просплю. Костя улыбнулся, заметив эту путаницу, и тоже кивнул на прощание.

— До завтра, Лена.

И она снова только кивнула, унося с собой в памяти его улыбку и странный пристальный взгляд с легкой грустинкой в глазах. Только позднее, сбрасывая с усталых ног лодочки, сообразила, что впервые за годы их знакомства Костя назвал ее по имени, а не прозвищем, когда-то придуманным для поддразнивания.

«Лена… Лена… Лена», — воскрешала она в воспоминаниях раз за разом мысленно его голос, произносящий ее имя. И наслаждалась теплом, которое разливалось в ней, когда вспоминала его улыбку.

— Удивительно, — произнесла Лена вслух и резко оглянулась на дверь в соседнюю комнату, испугавшись, что разбудит маму или Валюшу. Но нет, было все по-прежнему тихо, только раздавалось еле слышное сопение племянницы. «Переела Люша мороженого, снова горло дало слабину», — отметила про себя Лена, набрасывая на плечи мамину шаль, чтобы укрыться от прохлады подступающего утра. И как Валюшу завтра уговорить не лезть в воду на празднике? Оставалось надеяться только на то, что Костя сумеет найти нужные слова и уговорит девочку просто покататься в лодке.

«Костя… Котя…» Лена написала его имя пальцем на перилах балкона, как какая-то школьница. Быть может, и правда стоит поехать на дачу Соболевых. Сбор труппы назначен только на конец июля, и у нее впереди тридцать семь свободных дней. Может, действительно стоит дать себе небольшую передышку в репетициях, не загонять себя в душном зале, а посвятить эти летние дни безмятежному дачному отдыху. Рядом с Костей. Пока он не уехал в далекий Норильск.

Через двор вдруг с тихим смехом пробежала парочка вчерашних выпускников. Лена узнала девушку по расцветке платья. Оказавшись под тенью козырька парадной напротив, парочка прижалась друг другу так близко, что сомнений в том, что они делают там, в укрытии парадной, не осталось. Лена вдруг засмущалась от поцелуев, которые подглядела нечаянно, отвела взгляд в сторону, туда, где за вершинами крыш на горизонте начинал розоветь рассвет.

Наступал новый день.

Начиналась новая жизнь…

Глава 2

Минск,

март 1942 года

Просыпаться не хотелось. Открывать глаза и встречать рассвет нового дня. Хотелось плотнее сомкнуть веки, чтобы удержать подольше сон, полный солнечного света, изумрудной зелени и надежд. Этот сон вернул Лену в прошлое, даря призрачное успокоение ярким и таким похожим на явь обманом. Но он же приносил при пробуждении острое разочарование и очередной приступ тупой уже боли, когда Лена открывала глаза, и приходило осознание, что все, что она видела, что проживала, было лишь во сне, а не наяву.

Игнорировать начало утра было совершенно невозможно. В кухне за стеной уже гремели посудой, сервируя завтрак на подносе, который еще почти два года назад стоял в буфете с ребристыми стеклышками. Этот поднос, как и серебряные чайные ложечки, и высокий медный кофейник, и стеклянная сахарница, и многое другое из утвари, доставались по праздникам для сервировки чаепития с неизменным яблочным пирогом, занимавшим центр стола.

Теперь вся эта утварь принадлежала не Дементьевым. Теперь она стала частью повседневной жизни совсем другого хозяина. Как и все остальное в этой квартире.

— Das Frühstück?.. — раздалось почти у самой двери.

— Es ist in 10 Minuten bereit, mein Hauptsturmführer.

— Jens, das ist nicht gut. Ich komm zu spat.

— Bitte, nehmen sie meine Entschuldigung, herr Hauptsturmführer…[4]

Лена протянула руку и поднесла к лицу будильник, чтобы взглянуть на стрелки. Нет, она не проспала, до резкой трели оставалось еще пятнадцать минут. Это они встали ни свет ни заря.

Обычно это Лена вставала самой первой в квартире. Умывалась в приготовленном с вечера тазике, в котором вода за ночь становилась неприятно прохладной. Потом будила маму, чтобы растереть той спину липкой мазью и замотать ее снова мягкой шалью. Грела на примусе пузатый медный чайник, чтобы сервировать скудный завтрак — жидкий чай и пару кусочков хлеба с тончайшим почти прозрачным слоем мармелада. Маме подавала завтрак получше — вареное яйцо или жидкую кашу из остатков крупы и бутерброд с мармеладом. Затем выскальзывала за дверь комнаты, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не потревожить никого из своих соседей по квартире, ведь гауптштурмфюрер еще спал крепким сном, а Йенс только-только начинал топить плиту в кухне. Торопилась быстрыми шажками вниз по лестнице, бочком, не поднимая глаз от тротуара, по улице до самой фабрики, где работала в швейном цеху.

Целый день с коротким перерывом на скудный обед чинила на машинке немецкое обмундирование и маскхалаты, а при первых сумерках торопилась домой, чтобы успеть подбросить дров в маленькую печку, не дать сырому вечернему воздуху вползти в комнату. Правда, подозревала, что пожилой денщик гауптштурмфюрера топит печь и в их с мамой комнате в отсутствие Лены. Она сначала спрашивала у мамы, но та только недоумевала, что немецкие инженеры слишком задержались в их квартире. А еще рассказывала какие-то пустяки из своей придуманной жизни, и Лена вскоре перестала интересоваться. Она и так часто корила себя, что принимает помощь этого пожилого немца, и что стала все чаще оставлять себе продукты, которые неожиданным образом возникали на столе в комнате к ее возвращению с работы. Притвориться, что дрова просто не успели прогореть, было намного проще, чем признаться себе в том, что она с матерью выживает только из доброты Йенса.

В это утро почему-то все было иначе. Гауптштурмфюрер проснулся на рассвете и сейчас ходил по комнате, распекая денщика за то, что мундир не почищен толком с вечера. Лена задумалась, как ей сейчас выйти из комнаты при этом офицере, сам вид которого ввергал ее в трепет до сих пор, спустя столько месяцев.

Опоздать на работу означало навлечь на себя гнев мастера, толстого немца. Но выйти под пронизывающий взгляд глаз Ротбауэра, проникающий куда-то по кожу… Словно он мог прочесть ее как открытую книгу — ее мысли, ее чувства и эмоции. Ничего из этого показывать гауптштурмфюреру СС определенно не стоило. Тем более, сейчас.

Резко зазвонил будильник. Пришлось вставать с постели и заниматься будничными делами в надежде, что Ротбауэр уйдет до момента, когда ей нужно будет выходить на работу. Наверное, поэтому делала все нарочито медленно, решив не ходить в уборную пока. Но, как назло, и гауптштурмфюрер собирался на службу медленно этим утром. Лена даже стала подозревать, что он специально тянул время, будто дожидаясь, когда она выйдет из комнаты. Она то и дело поглядывала на циферблат будильника, отмечая каждое движение минутной стрелки. Если она задержится еще на пять минут, ей ни за что не успеть на фабрику вовремя.

Наконец Ротбауэр закончил завтрак, облачился в мундир, натянул сапоги с помощью Йенса. Потом немцы перешли из соседних комнат в коридор. Послышался тихий шелест кожаного плаща.

— Ist sie noch da? — резко спросил Ротбауэр, и Лена так и сжалась. Ей почему-то казалось, что немец может увидеть через дверь.

— Ja, Herr Sturmführer, — отозвался Йенс.

— Ich brauche mit ihr zu sprechen, es ist dringend. Jens, erzähle es ihr nicht im Voraus.

— Sie kein Deutschen spricht, mein Sturmführer. Soll ich nach Übersetzern fragen?[5]

Ротбауэр ответил на этот вопрос без какой-либо паузы, будничным голосом. Лена представила, как при этом он натягивает на руки перчатки и принимает из рук денщика фуражку.

— Es besteht keine Notwendigkeit, — штурмфюрер помолчал немного, а потом добавил таким же обыденным тоном: — Ich werde um sieben Uhr zurück sein.

— Sein Abendessen wird fertig sein, wenn Sie zurückkommen, Herr Sturmführer.

— Gut. Bis heute Abend, Jens[6].

Лена почувствовала, как затряслось мелкой дрожью тело при этом коротком разговоре. Что было нужно от нее офицеру СС? Или она не так поняла их быструю речь? Может, они говорили не о Лене вовсе, а ком-то другом? Но вряд ли… И что ответил Ротбауэр на вопрос о переводчике? Что за срочность в разговоре? Никогда прежде он не выражал желания поговорить с ней. С самого первого дня в качестве жильца в их квартире Ротбауэр делал вид, что их с матерью просто нет здесь.

Он появился вместе со своим денщиком, Йенсом Кнеллером, переводчиком и двумя солдатами совершенно неожиданно, спустя пять дней, как Лена с матерью остались одни в квартире. Наедине со страхами, неизвестностью, отчаянием и горем. Среди домов около центра города после бомбежек оставались целыми и пригодными для жилья единицы. И дом Дементьевых оказался среди их числа. После того, как переселили Лею, ввиду дефицита жилья было ожидаемо, что в квартире появятся жильцы. Только Лена никак не ждала, что этими жильцами окажутся немцы.

Им с матерью была предъявлена бумага, по которой им требовалось предоставить новому жильцу, гауптштурмфюреру Зигфриду Ротбауэру, две комнаты, в которых раньше проживали Дементьевы. Самим Лене и ее матери переселиться в самую маленькую из трех комнат квартиры, которую еще недавно занимали Яков и Лея. Им не разрешили взять почти ничего из собственного имущества — только самые личные вещи. И то на сборы предоставили только десять минут. Лена до сих пор удивлялась, как она успела быстро прийти в себя и сообразить, что ей нужно забрать из комнат. И придумала, что сказать матери. Лена порой завидовала матери. Ее же собственный разум не затуманился горем потери или ужасом от происходящего. Ей предстояло в ясном уме проживать каждый день в оккупированном врагами Минске. Она понимала и осознавала реальность дня с ужасающей ясностью. Не то, что мама, оставшаяся разумом в предокупационные годы.

О чем хотел говорить с ней Ротбауэр? Этот вопрос все крутился и крутился в голове Лены на протяжении дня. Она машинально выполняла свою работу, занятая своими мыслями. Липкие щупальца страха стягивались вокруг сердца все плотнее.

Что ему было нужно от нее? Почему он отказался от переводчика? Может, он говорит на русском языке? Если говорит, то позволяла ли себе Лена что-то такое, что Ротбауэр мог услышать и запомнить? Или его неожиданное желание связано как-то с Яковом? Сердце забилось где-то в горле от страха при этой мысли. Не столько за себя, сколько за маму. Если группу, с которой связан Яков, раскрыли, если она попала под подозрение, и ее заберут, что будет с мамой?

Впервые за долгое время Лена настолько отвлеклась от происходящего, что почти ничего не замечала вокруг. Ни странной оживленности среди девушек в первых рядах, ни того, как запела громко и дерзко Тося Заболоцкая, попавшая на фабрику после облавы и постоянно портившая работу. Запела «Широка страна моя родная». Не с новым текстом, который недавно напечатали в одной из минских газет. С тем самым родным до боли. Песню попытались подхватить, но этот девичий бунт был сразу же подавлен.

Лена за своими мыслями даже не сразу сообразила, что произошло. Только когда мастер отхлестал Тосю по щекам, она словно очнулась. Прикусила губу, чтобы не вырвался протестующий крик, когда заметила эти хлесткие пощечины, которыми толстый немец награждал Тосю. Ходили слухи, что он попал сюда с фронта, был комиссован из-за ранения ноги, которую чуть подволакивал. Оттого, наверное, и был злой, не скрывал своей ненависти к «russische Schlampen», как называл он работниц. И это было самое мягкое из того, что он выливал на головы девушек, поэтому Лена радовалась, что почти никто не понимает его слов. Особенно радовалась, что не понимают девочки-подростки, недавние школьницы, которым пришлось работать наравне с взрослыми женщинами. И жалела, что ее саму когда-то обучила бабушка языку, а природный ум быстро ухватил диалект бывшего баварца.

После смены Лена не решилась идти на рынок, как планировала. Показалось ли ей, что мастер взглянул на нее как-то странно, когда она выходила из цеха, Лена так и не сумела понять. Поэтому терзаемая подозрениями, она не пошла на рынок, как планировала. Направилась к дому, прижимая к груди сверток с картофелинами, которые остались от обеда. Сегодня повариха снова бросила в ее тарелку украдкой две лишние.

— Толькі вочы і засталіся-то. Таго і глядзі, ветрам панясе, — произнесла она, цокая языком.

В цехе ходили сплетни, что эта большегрудая белоруска сожительствует с мастером. Потому-то, видимо, он не наказывал ее, когда замечал, что она иногда накладывает некоторым работницам порции больше положенного. Лене было неловко всякий раз, когда ее так выделяла повариха. Поэтому она всегда делилась своей порцией с четырнадцатилетней Таней, которая сидела в цехе за соседней машинкой. Вот и сегодня отдала одну из вареных в мундире картофелин, положенных поварихой в ее тарелку. Сама съела во время обеда только одну из обычной порции, две аккуратно завернула в платок, чтобы позднее разогреть на ужин.

Наверное, из-за недоедания у Лены так кружилась голова, когда она возвращалась домой. Ей приходилось то и дело замедлять шаг, чтобы выровнять дыхание и унять дурноту. А может, это от того, что никак не могла привыкнуть к тому, что во время пути домой можно было увидеть ужасную деталь настоящих дней — трупы казненных, которые висели на столбах на виду у прохожих в назидание. У Лены даже руки затряслись, когда увидела издали их темные силуэты, такие страшные на фоне заката весеннего солнца и тихой трели первых весенних пичужек. Особенно страшно стало, когда, подойдя ближе, разглядела женскую фигуру среди казненных.

Зачем она взглянула мимоходом на повешенную, когда проходила мимо? Заметила мельком, что у несчастной нет одного ботинка на ноге. Видимо, ее так и гнали сюда, на казнь, в таком виде, по весенней слякоти и прохладе. Лену замутило при взгляде на эту босую, сбитую в кровь ступню. Поднять голову выше она не смогла, не сумела посмотреть в лицо очередной смерти. Хотя, казалось бы, за прошедший год можно было привыкнуть, как обронила как-то при разговоре в цехе одна из женщин жестоко и резко.

Лену качнуло вдруг в сторону от слабости, и она испугалась, что вот-вот упадет. Но это падение предотвратила сильная рука. Лена с благодарностью повернулась к своему спасителю и тут же отшатнулась резко, потому что за локоть ее придержал немецкий жандарм, который в тот момент проходил мимо со своими товарищами. Он что-то говорил Лене, скабрезное, со злой иронией, судя по тону, но Лена не вслушивалась в его слова. Вырвала локоть из его пальцев сердито под дружный гогот товарищей немца, совсем позабыв страх, который заставлял держаться незаметной на улице. Только потом подумала, что ей повезло — жандармы никак не отреагировали на ненависть, которой явно горел ее взгляд в тот момент.

Она знала это и после, когда торопилась к дому, удивлялась тому, что не сумела сдержаться. А ей опасно идти на открытую конфронтацию. Месяцы, которые город находился в оккупации, научили этому всех жителей Минска. И именно об этом постоянно напоминал ей Яков. «Будь неприметной. Они не заподозрят тебя ни в чем, если не будешь показывать свою ненависть», — учил он.

При мысли о Якове в душе снова проснулось смятение и страх. Лена должна была встретиться с ним на рынке, но пока она не знала, что сулит ей разговор с Ротбауэром, видеться с ним было опасно для них обоих. Сейчас по слухам, передающимся шепотом друг другу, в Минске ходили зачистки. Поговаривали, что по доносу кого-то из своих немцам удалось арестовать около сотни человек, планировавших вооруженное нападение то ли на гестапо, то ли на здание администрации. Никогда нельзя было точно знать, что именно происходило в городе, и сколько человек было арестовано. Немцы вряд ли говорили правду, когда объявляли об очередной «облаве» или казни, слухи тоже едва ли несли в себе крупицу истины. Да расспрашивать было себе дороже…

Пытаясь подавить нервную дрожь, которой вдруг затряслись колени, Лена укрылась от реальности окружающего ее сейчас мира там, где всегда находила покой и умиротворение. Она сделала пару глубоких вздохов и мысленно воскресила в памяти одно из прошлых занятий в училище. Представила сидящую за роялем Глафиру Сергеевну, аккомпаниаторшу из училища, чьи пальцы плавно двигались от клавиши к клавише, извлекая на свет волшебную мелодию Чайковского. Услышала ее, будто наяву, и погрузилась в мир звуков, мысленно отстраняясь от всего происходящего вокруг, пока торопливо шла домой.

В квартире пахло свежей выпечкой. Лена теперь ни за что бы ни спутала этот неповторимый аромат, от которого так сладко сжималось все внутри. И не только от голода, постоянного спутника последних месяцев. От воспоминания о прошлой жизни, когда каждое второе воскресенье мама пекла пироги. Зимой — с капустой и сладкие с вареньем, а летом со свежими ягодами. Едва ли когда мама снова возьмется за выпечку, и дело тут не только в том, что сейчас сложно достать яиц и сахара.

Татьяна Георгиевна привычно сидела у окна, сложив руки на коленях. Она любила с недавних пор наблюдать через стекло за тем, что творилось на улице, куда выходили окна комнаты. Словно ждала кого-то, вглядываясь в лица прохожих. Или высматривала прошлое в руинах разрушенного города.

— Я дома, — проговорила Лена. Ответом ей был привычный рассказ о событиях выдуманного разумом матери мира. Поэтому Лена не особо вслушивалась в него, изредка вставляя короткие реплики. Поставила у входа в комнату грязные от весенней жижи калоши, быстро расстегнула тонкое пальто. Подбросила щепы на тлеющие угли в печи, чтобы встретить прохладу вечера в тепле. Потом поспешно вымыла руки и принялась за скудный ужин — пожарила на тонком ломтике сала картошку, которую сохранила с обеда.

Ужин провели, говоря о прошлом, которое для матери по-прежнему было настоящим с легким налетом выдумки. Лена отвечала на знакомые вопросы матери, повторяя уже заученную наизусть ложь.

В театре все хорошо. Лену не ввели пока ни в одну из постановок, поэтому она не приглашает никого. Незачем. Вот когда выйдет из дальних рядов кордебалета, тогда и позовет всех на премьеру.

У Коли и Люши все хорошо в Перми. Лена звонила недавно в контору брата.

Соболевы все еще в командировке в Москве. Котя в далекой Сибири. Да, давно не пишет, видимо, занят.

У Йоффе тоже все хорошо. Они передавали привет. Может быть, когда немного подрастет их кроха, Лея сможет вырваться в гости из другого района Минска, где им дали от завода комнату побольше.

Но именно сегодня в преддверии разговора с Ротбауэром эта ложь вдруг стала давить на нервы. Наверное, поэтому движения Лены становились все резче, а голос, когда она отвечала матери — отрывистым и слишком высоким.

Надо было успокоиться. Иначе она сама выдаст себя с головой.

Лена вдруг шагнула к столу и отодвинула тот ближе к двери, царапая ножками паркет.

— Мне надо размяться, мама.

— Леночка, неужели сегодняшней репетиции было недостаточно? — с тревогой в голосе спросила мама. — Ты себя так загонишь. Потерпи немного, и они непременно заметят тебя, милая. Помнишь, как говорила твоя преподавательница? Главное не перегореть! Хочешь, я напишу в худсовет театра? Или давай напишем в Москву товарищу Гусеву?..

Комод едва ли походил на станок. И места было мало. Бывшая комната Леи и Якова была намного меньше, чем комнаты Дементьевых. Лена несколько раз стукнулась ногой о столбик кровати. Но продолжала делать знакомые до боли движения, стараясь не задевать мебель. Закрыла глаза и представила, что она в классном зале училища… Нет, лучше уже здесь, в Минске, в местном театре. Окна распахнуты настежь, чтобы пустить внутрь легкий летний ветерок, приятно обдувающий разгоряченное тело…

Тяжело дыша Лена вдруг опустилась лбом на скрещенные на комоде руки, стараясь не обращать внимания на боль. Это все. Конец… Надо было уже давно признать, а не обманывать саму себя.

— Fräulein! — раздался вдруг резкий стук в дверь и голос Йенса. — Fräulein Helena, Herr Sturmführer möchte gerne mit dir sprechen…[7] говорить ты… говорить.

Лена с удивлением обернулась к будильнику на тумбочке у кровати, чтобы убедиться, что не обманулась. Немец вернулся раньше, чем она слышала утром в разговоре. И скорее всего, слышал звук ее прыжков, как бы она ни старалась делать это как можно тише и легче. Девушка поспешила как можно скорее расшнуровать пуанты и сбросить их с ног. Йенс нетерпеливо постучал еще раз, бормоча себе под нос, что герр штурмфюрер не любит ждать, и что он разозлится ее медлительности.

Из-за спешки Лена слишком сильно дернула ленту и оторвала ту от пуанта. Жалеть порванную обувь, как и себя времени не было. Да и толку тоже. Она бросила пуанты на пол, натянула вязаные тапочки и, протерев лицо и кожу груди в вырезе платья полотенцем, быстро вышла из комнаты.

— Fräulein Helena, Herr Sturmführer говорить ты, — повторил, коверкая слова, пожилой денщик и для верности аккуратно взял двумя пальцами локоть Лены и чуть подтолкнул ее в сторону комнат офицера.

— Хорошо, — ответила Лена, давая Йенсу знать этим самым знакомым всем немцам в городе словом, что поняла его.

— Карашо! — с готовностью кивнул тот и быстро убрал пальцы с ее локтя, будто разгадав ее неприязнь к этому жесту. Он был внимательным и заботливым по отношению к ней с матерью, этот добродушный немец. Но Лена не могла к нему относиться иначе, чем к остальным. Он был здесь захватчиком. Ненавистным чужаком. И пусть, как она подозревала, Йенсу не приходилось убивать, но он был немцем. Таким же, как и другие.

Лена обернулась на маму прежде, чем затворить дверь комнаты. Показались ли ей слезы в глазах Татьяны Георгиевны? Или это была всего лишь игра света на лице матери? Быть может, время взяло свое, как когда-то сказал доктор, и мама возвращалась постепенно к ней из призрачного мира, в котором пребывала долгие месяцы?

На какой-то миг эта мысль принесла воодушевление и мимолетную вспышку радостной надежды. Но ровно до тех пор, пока Йенс не распахнул перед Леной дверь в комнату, которая раньше принадлежала Дементьевым. Изменилось немногое — передвинули большой диван на другую сторону, исчезли со стен семейные карточки, оставив после себя темные силуэты на выцветших обоях. Но самое главное исчез привычный запах лекарств и духов мамы. Сейчас тут пахло воском от начищенных сапог и папиросами. А еще свежими пирогами, которые лежали на фарфоровом блюде среди прочих тарелок с ужином гауптштурмфюрера. У Лены даже в первую минуту закружилась голова и засосало в желудке при виде этих румяных боков выпечки. Странно, а ведь до войны она была абсолютно равнодушна к еде…

Новый хозяин комнат Дементьевых стоял у окна и курил в открытую форточку. Не обернулся на звук шагов и легкий шелест платья, когда Лена ступила в комнату и замерла у самого порога. Ее сердце колотилось как бешеное. Нервы натянулись как струна в ожидании, пока Ротбауэр обратит на нее внимание и наконец-то озвучит, зачем она понадобилась ему. Тем более, без приглашения переводчика.

Но он молчал. И Лена опустила голову, стала разглядывать половицы. Лишь бы не думать о том, что когда-то жила в этой самой комнате.

— Hast du Hunger? Nimmst du dich, was du möchtest.[8]

Лена вздрогнула от неожиданности, когда Ротбауэр заговорил спустя некоторое время. Он погасил окурок в стеклянной пепельнице, незнакомой для Лены вещице, а после прошел к патефону и опустил иглу на полотно пластинки.

Странно, подумалось Лене, патефон не работал до войны около года. Из-за дефицита игл. Лена купила иглы да забыла в Москве, когда вернулась Минск. Тетя обещала привезти в свой первый же визит в сентябре, но не сложилось из-за войны. Так и стоял патефон на шкафу, дожидаясь своего часа, а не под кроватью, как шутил когда-то Котя. А немец в разрушенном городе, где сложно было найти порой даже обувь или лекарства, достал эти злосчастные иглы. И теперь комнату наполнили звуки концерта Чайковского. Одна из любимейших пластинок мамы.

— Kennst diese Musik? — спросил Ротбауэр, покрутив в руках картонку от пластинки. Но взгляда от лица Лены не отрывал ни на секунду. Особенно, когда добавил без плавного перехода резко и зло: — Wenn du stiehlst, wirst du getötet. Und ich weiß, dass du stiehlst.[9]

Это прозвучало настолько неожиданно, что Лена на мгновение потеряла самообладание и взглянула на Ротбауэра. Но этого мгновения для внимательного немца было достаточно. Лена скрывала, что пусть и не всегда, но понимает речь оккупантов, на протяжении нескольких месяцев. И вот каким-то образом Ротбауэр узнал ее секрет.

— И я знаю прекрасно, что ты понимаешь меня. Твои бумаги подсказали мне, что экзамен на знание немецкого языка, ты сдала на «отлично». Можешь, и дальше притворяться перед Йенсом, если хочешь, — продолжил он на немецком языке.

— Мои бумаги? — собственный голос звучал для нее совсем чужим сейчас, когда она осмелилась впервые за месяцы, заговорить на этом ненавистном для нее языке.

О чем он говорит? В горле сдавило от страха. Неужели на нее уже завели еще одно досье, помимо того, что лежало в так называемом отделе кадров на фабрике? К чему весь этот разговор?

От волнения Лене стало казаться, что она понимает немца даже не через слово, а через предложения. Звучавший фоном концерт Чайковского впервые показался Лене каким-то зловещим, сбивающим с толку, играющим резкими звуками фортепьяно и скрипок на натянутых нервах.

— Твои бумаги в театре, — ответил еще раз Ротбауэр, но иначе, когда заметил, что Лена не поняла некоторых слов. — Ты же знаешь, наверное, что мое отделение занималось театром прошлым летом.

«Занималось театром». Лена не могла сохранить спокойствие на лице, когда он упомянул об этом. Театр оперы и балета, в котором она так и не успела выйти на сцену, сейчас выглядел поверженным колоссом — разрушенный бомбардировками, разграбленный, опустевший, он стоял среди пожарищ и руин немым напоминанием того, как изменилась жизнь Лены.

Она помнила этот летний день, о котором говорил Ротбауэр. Тогда из театра вынесли почти все, что так тщательно создавалось для этого храма Мельпомены: мебель, декорации, люстры, портьеры, костюмы и аппаратуру. Даже нотные листы вынесли. Лена помнила, как издали наблюдала погрузку театрального имущества, затерявшись среди любопытствующих минчан, собравшихся поглазеть очередной грабеж Минска захватчиками. Словно саранча немцы тащили все, на что падал их взгляд. Хватали то, что нравилось. Отбирали… грабили…

Лене пришлось закрыть на какие-то секунды глаза, чтобы не показать своей ненависти, вспыхнувшей при этом воспоминании. Она не видела сама, но говорили, что при этом грабеже даже убили пожилого работника сцены, который пытался защитить родной театр. Он так и не узнал, что немцы сделали из театра конюшни и склады. Зато Лена знала. И ненавидела втройне немцев за то, что они разрушили и эту ее мечту.

— Любопытно было, почему ты скрываешь это, — продолжил тем временем Ротбауэр, глядя на нее цепким взглядом. — Я даже думал, что ты специально приставлена ко мне коммунистами. Поглядывать, подслушивать, вынюхивать… как они любят.

Лена с силой сжала незаметно для немца ладонь в кулак, чтобы ногти больно впились в кожу. Физическая боль заставила ее на мгновение выкинуть из головы слова Ротбауэра, а музыка заворожила своими звуками и унесла с собой в воображаемый мир на какие-то минуты, возвращая тем самым едва не потерянное самообладание.

Он ничего не сказал толком. Это всего лишь подозрения. И она действительно не виновата в том, о чем он говорит сейчас. Якова пока не интересовал жилец, занявший место в их общей квартире. Несмотря на то, что Ротбауэр был заместителем руководителя минского отделения Оперативного штаба АРР[10] и был очень близок верхушке генерального комиссариата и частенько бывал в доме Кубе, Яков никогда не спрашивал при встречах о нем. А это значило, что немцу нечего предъявить ей сейчас.

— Йенс! — вдруг крикнул Ротбауэр, призывая денщика, и у Лены все оборвалось внутри. Вот сейчас вместе с денщиком в комнату войдут полицейские, и ее отведут в гестапо. Довольно ли ей будет сил не сдать Якова или того худенького белобрысого мальчика, которого тот посылал вместо себя иногда? Выдержит ли она? А после ее повесят на одном из фонарных столбов Минска, как тех других несчастных…

На мгновение захотелось отбросить гордость и умолять немца, убедить, что она совсем ни в чем не виновата. Усилием воли Лена подавила в себе это желание и стала смотреть на патефон, где под иглой ходила блестящая пластинка. В голове тут же возникло воспоминание о Косте.

Котя, милый-милый Котя… Она так боялась позабыть его лицо, что затерла по уголкам карточку. Котя…

— Йенс, собери картофель, половину курицы и пироги и отнеси все это к фрау… к фрау…

Ротбауэр запнулся, и Лена едва сдержала усмешку, заметив его мимолетное замешательство. За месяцы, которые он прожил здесь, немец даже не удосужился запомнить их имена. Кроме ее, Лениного, тут же мелькнуло в голове. Понимание этого заставило ее тут же нахмуриться. Все-таки что ему нужно? Что за подкуп едой? Чего он хочет добиться?

Словно прочитав ее мысли, Ротбауэр улыбнулся холодно после того, как Йенс удалился, унося с собой тарелки, полные еды.

— Я запрещаю что-либо забирать из моих комнат. Отныне, если я замечу пропажу чего-либо, я накажу за воровство. Но не тебя. Твою мать. Ты поняла меня?

Лену при этих словах бросило в жар. Не только от страха, что он заметил, как она порой берет вещи на продажу на рынке, чтобы купить еды или лекарства матери. Она не видела в этом ничего плохого — все это принадлежало им, Дементьевым, несмотря на то что теперь их комнаты занимал Ротбауэр. Ее задело до глубины души, что он считал это все своим. Мебель, посуду, белье, книги, патефон и многое другое.

И ее. Ее он тоже считал своей собственностью. Именно эта мысль промелькнула в голове, и Лена, страшась ее, скрыла надежно ее в самых задворках своего разума. Лена боялась интереса со стороны немцев, наслушавшись во время работы в цехе рассказов о насилии, которое, несмотря на запрет со стороны немецкого командования, все же случалось с девушками. Причем, в основном это насилие творили не солдаты, а именно офицеры.

— Ты поняла меня? — повторил гауптштурмфюрер по слогам, явно заподозрив, что Лена могла не разобрать что-то из его слов. В его голосе прозвучало раздражение, и она поспешила подтвердить, что поняла его.

Ротбауэр кивнул довольно, а потом поменял пластинку на патефоне, прервав звуки классической мелодии. Теперь из патефона замурлыкал женский голос, поющий что-то о любви и разлуке на немецком языке — Лена плохо разбирала на слух текст песни.

— Это отнюдь не знак милосердия. Пусть твоя комсомольская совесть будет спокойна, — иронично произнес Ротбауэр, расстегивая ворот мундира. — Ты ведь комсомолка, Лена?

Лена растерялась, не зная, что ей следует ответить на этот вопрос, в котором чудился подвох. Особенно сейчас, когда она совсем не понимала, что нужно от нее Ротбауэру.

— Это не милосердие, — повторил он, не дожидаясь ее ответа, словно тот был вовсе неинтересен ему. Взгляд голубых глаз Ротбауэра пронзал ее льдом. — В мире нет милосердия, Лена. Есть только игра в него тех, кто ищет своей выгоды. Всегда за имитацией людской доброты стоит чья-то выгода. Вот такая философия.

Больше всего на свете Лене хотелось уйти отсюда. Впервые ей было так неуютно в этих стенах, некогда бывших ей такими родными. Уйти от этого человека, к которому она испытывала такую гамму чувств сейчас — от неприязни до страха, липкого и противного. Эти чувства только обострились, когда она заметила, что Ротбауэр взял в руки с этажерки карточку в рамке, и когда она поняла, что за карточку он так внимательно рассматривает.

— Чайковский? «Лебединое озеро»? — спросил Ротбауэр, показывая Лене газетную вырезку, где были изображены она и Паша Макаров. — Почему предпочла швейный цех театру? Почему ты перестала танцевать? Твоя комнатка мала даже для обычной разминки.

— Я мешаю господину гауптштурмфюреру? — отстраненно произнесла Лена, уходя от вопроса.

— Нет, не мешаешь, — ответил он. Да иного ответа Лена и не ждала. Если бы она ему мешала, ее занятия были бы запрещены тотчас же. — Моя сестра занимается в балетной студии. Конечно, это несравнимо, это не сцена. Так, баловство, хотя она еще не понимает этого. Думает, упорный труд сделает из нее балерину. Даже я не могу сказать ей правду. Доброта? Нет, всего лишь выгода. Не хочу видеть ее слезы.

Ротбауэр положил рамку на прежнее место, предварительно проведя одним из пальцев по карточке. В том месте, где грациозно изогнулась на снимке женская фигура. Лена не могла не отметить этого, и ей не понравился этот жест.

— Ты, верно, гадаешь, зачем ты здесь? — спросил Ротбауэр, обращая к ней взгляд. Бриолин, нанесенный утром, уже не держал прическу, и ему на глаза при этом движении головы упала на глаза длинная челка. Ротбауэр при этом стал выглядеть совершенно иначе, чем прежде — не таким собранным и застегнутым на пуговицы, расслабленным и даже моложе, чем казался Лене прежде.

— Сколько ты получаешь за пошив солдатских кальсон?

Несмотря на то, что цех не занимался пошивом нижнего белья, из-за явной издевки в голосе Ротбауэра Лена вспыхнула от стыда.

— Двадцать восемь марок или двести восемьдесят рублей, господин гауптштурмфюрер.

— Тебе ведь нет еще двадцати одного года, значит, еще минус двадцать процентов?

— Нет, господин гауптштурмфюрер, это уже с учетом всех вычетов.

— Двадцать восемь марок на двоих в месяц, — протянул он.

Лена понимала его удивление, пусть оно и было несколько притворным. На ее жалование на фабрике и одному-то не прожить по настоящему времени, когда хлеб стоил тридцать пять рублей за большую буханку, одно яйцо — десять рублей, а за вызов врача к заболевшей матери ей пришлось отдать восемнадцать рублей. Она крутилась как могла — носила домой половину своего обеда с фабрики, меняла на продукты или продавала на Суражском рынке что-нибудь из имущества. Да, Ротбауэр прав — многие вещи Лена брала тайком именно из этих комнат, где осталось столько всего от прошлой жизни с пусть маленьким, но все же достатком. Последнее, что продала она в минувшие выходные — это было то самое шелковое платье, в котором она ходила театр с Костей. Символ ее счастливой прошлой жизни. Последнюю нить с тем безмятежным летом, когда казалось, все только начинается. Правда, воротничок все же отпорола, сохраняя тот на самый «черный» день.

— Моя помощница Хельга в положении и не хочет рожать ребенка в Минске. Ее можно понять. Тут нет той квалифицированной помощи, которую она получит в Германии, — произнес Ротбауэр таким тоном, будто это была вина именно минчан, а не оккупантов, что социальное обеспечение города было таким плохим. — Я бы хотел, чтобы ты заняла ее место.

— В штабе АРР? — переспросила Лена, словно у него было несколько должностей в разных организациях.

— Разумеется, — голос Ротбауэра стал сухим и резким. — Твое жалование будет для начала четыреста пятьдесят рублей или сорок пять марок в пересчете по настоящему курсу. Позднее, если будешь хорошо работать, то жалование повысится до шестисот рублей. Плюс обед и унтер-офицерский паек.

Это было очень соблазнительное предложение. Такое, что у Лены пересохло от волнения в горле. Ей хотелось без раздумий согласиться на эту работу, без шума швейных машинок, в чистом кабинете. Но понимание того, что она будет работать в администрации одного из отделений СС, тут же погасило мимолетную эйфорию.

Помогать немцам грабить и разрушать свою страну. Что может быть хуже? Только перспектива стать немецкой подстилкой, как называли сквозь зубы тех девушек, кто «гулял» с оккупантами. Она вспомнила ласкательное движение пальца Ротбауэра по ее изображению на карточке, и это воспоминание разрешило все ее сомнения.

— Мне очень льстит предложение господина гауптштурмфюрера, но…

— Лекарства и больница для немецких пациентов, — выложил Ротбауэр еще один козырь. В его голосе не звучало ни капли интереса к этому разговору. Будто он заранее знал, что она согласится. И она понимала, что сделает это. Потому что у нее совсем не было выбора.

Тем более, в рукаве у гауптштурмфюрера всегда лежал козырной туз — возможность проживать в этой квартире. По его желанию их легко могли выкинуть на улицу, а найти в разрушенном городе жилье — непосильная задача. Это было редкостью, что кто-то из местных жителей остался в своих комнатах в этих каменных домах в центре города, где в отличие от других районов по-прежнему было электроосвещение. И она не особо заботилась о дровах для отопления. Йенс закрывал глаза на тот факт, что она частенько забирала дрова из общей кучи в кухне.

— Твоя мать больна. Ей нужен уход. Ей нужны лекарства. Тебе не достать морфин сейчас. Даже на черном рынке. Сколько еще она продержится без него? Месяц? И ты будешь спокойно смотреть на ее мучения, Лена? Позволишь ей страдать от боли и голода? Подумай хорошенько, Лена.

Глава 3

В ночь после разговора с Ротбауэром сон никак не шел к Лене. Она ворочалась с боку на бок, стараясь это делать как можно медленнее, чтобы не скрипели пружины. Считала овец. Разглядывала узор на обоях, поклеенных соседями незадолго до войны. Пыталась думать о чем угодно, кроме жестокой правоты немца, но понимала, что это бесполезно. В голову постоянно лезли мысли о том, сколько они еще с матерью протянут в оккупированном городе практически без источников дохода. И где они найдут жилье, если гауптштурмфюрер решит, что ему не нужны соседи по квартире, тем более «унтерменшен», «недочеловеки», как называли местное население немцы.

Еще под Новый год Лена ждала чуда. Надеялась, что вот-вот оккупантов погонят обратно в их Германию. Особенно после того, как Яков рассказал ей новость, что немецкое наступление на Москву провалилось, как и планы нацистов праздновать Рождество в советской столице. И она не верила тогда разговорам гостей Ротбауэра, пришедших отпраздновать канун праздника в их квартире, когда они громко спорили за стеной о будущем в «этой варварской стране». Кто-то из них выразил сомнение, что поход на Восток закончится в наступающем 1942 году, и был грубо оборван хором возражений. Лена слушала, как они уверяют друг друга наперебой, что это просто «проклятая русская зима» помешала занять Москву, что все еще впереди, что немецкая армия непобедима.

Потом они пели пьяно песни, гоняли по кругу пластинку с голосами Лале Андерсен и Ильзы Вернер и едва не ввалились в комнату Лены, желая танцевать «с этой маленькой русской». Хорошо, что Ротбауэр уговорил всех идти в офицерский «Дом красавиц», со смехом говоря, что «маленькой русской» едва ли хватит на пятерых. «Интересно, он тогда уже знал, что она понимает немецкую речь», — подумала Лена и решила, что знал, ведь бумаги театра попали в его руки еще летом.

С каждой прожитой неделей уверенность в том, что немцы ошибались, и вот-вот в город вернется советская армия, таяла. Зато росли сомнения в завтрашнем дне, страх перед оккупантами, чувство собственного бессилия и понимание, что им с матерью ни за что не пережить следующую зиму.

Почему именно сейчас Ротбауэр признался, что знает ее маленький секрет? Было ли это действительно совпадением обстоятельств? Или за этим кроется что-то иное, о чем даже думать было страшно?

Лена вдруг вспомнила, как один-единственный раз видела Ротбауэра пьяным. Он вернулся как-то раз с ужина у гауляйтера Кубе поздно ночью в конце января. Лена в ту ночь не спала — Татьяну Георгиевну скрутил приступ, и она промучилась весь вечер и часть ночи. Лена вздохнула с облегчением, когда боль немного отступила под воздействием тепла грелки, и мать уснула. Она только собралась выйти в уборную, как услышала стук входной двери, шум в коридоре и голоса Ротбауэра и Йенса. Только когда все снова стихло спустя некоторое время, Лена преодолела боязнь и вышла в темный коридор, чтобы быстрыми шажками добежать до места.

Видимо, ее выдал стук двери или звук смываемой воды, но когда она вышла в темный коридор позднее из ванной комнаты, то едва сдержала вскрик ужаса, почувствовав сильную хватку на своих локтях. Шаль с ее плеч упала к ногам при резком движении Ротбауэра, которым он буквально припечатал к стене коридора. От него противно пахло алкоголем и табаком, но Лена понимала, что нельзя ничем выказывать своего отвращения. Опустила взгляд в пол, зная уже по опыту, что ни в коем случае нельзя смотреть в глаза.

— Разве тебя мать не учила, как опасно ходить в одной сорочке в квартире, где соседями два взрослых мужика? — произнес Ротбауэр, на удивление ровно и почти не запинаясь. — Или ты просто-напросто распущенная девка, которой захотелось чего-то горячего?

В такие моменты Лена очень жалела, что понимает немецкую речь. Додумывая по смыслу о те слова, значение которых на уроках в училище не проходили. Самое трудное при этом было не выдать себя и даже мимолетным движением ресниц не показать, что ты чувствуешь, слушая подобное.

— Ты ведь знаешь, я могу делать с тобой все, что захочу. Абсолютно все.

Она хорошо знала об этом. Слышала по разговорам в швейном цехе и на рынке. От мужского насилия не было никакой защиты, несмотря на полицию и новые правила, установленные комиссариатом. Закон сейчас был только один — местный «недочеловек» не имеет никаких прав, потому немец может делать все что угодно. Особенно офицер.

То ли от холода в нетопленом коридоре, то ли от волнения и страха Лену заколотило мелкой дрожью. Она не смела даже шелохнуться, опасаясь спровоцировать гауптштурмфюрера. Никогда до этого момента она не была так близко к нему. Никогда не чувствовала в нем той силы, с которой столкнулась в эту минуту. Физической силы крепкого мужчины.

— Посмотри на меня, — приказал Ротбауэр. Она не подчинилась, решив до последнего вести привычную игру, и тогда он легко ударил ее по щеке, заставляя повернуть к нему лицо и посмотреть на него. Не больно ударил, но неприятно. Показав, кто тут хозяин, а кто безвольный раб.

Они недолго смотрели друг другу в глаза. Ротбауэр сдался первым. Отступил на шаг назад, выпуская из плена своих сильных пальцев ее локоть.

— Пошла вон! — бросил сквозь зубы как собаке. Эту фразу за месяцы оккупации выучил каждый житель. Притворяться не было больше смысла, и Лена поспешила убежать в свою комнату, где еще долго пыталась унять дрожь и согреться под одеялом. С того момента она отчетливо поняла, что нигде отныне, даже в стенах родного дома, ей не почувствовать себя в безопасности.

Заснула Лена только на рассвете, поэтому, когда раздалась резкая трель будильника, проснулась с тяжелой головой. Мама еще спала, и она не стала ее будить. Постаралась бесшумно собраться. Торопилась, даже не позавтракала, зная по опыту, что на рынок лучше прийти к самому открытию. Тогда будет самая толчея — продавцы будут спешно раскладывать товар, а покупатели толкаться, пытаясь рассмотреть, где и что можно ухватить первым. В это время полицейские не такие внимательные, не так пристально вглядываются в толпу, подмечая новые лица или подозрительные разговоры.

Странно, но в этот ранний час Ротбауэр уже был на ногах. Лена заметила его в щель прикрытой двери в комнату. Он стоял перед зеркалом в майке и пижамных брюках и брился. Повернулся на звук ее шагов и взглянул прямо на нее, заставляя смущенно покраснеть от его неприбранного вида. «Совсем домашнего вида», — почему-то крутилось в голове Лены, пока она торопилась к рынку.

Хорошо, что идти было далековато, а общественный транспорт немцы так и не запустили в Минске. Утро было непривычно для конца марта холодным. Лене даже показалось, что легкий морозец покусывает кончики пальцев, щеки и уши, пробирается под тонкое пальтишко. Но быстрая прогулка помогла постепенно согреться. Только замерзшие пальцы еще долго не слушались, когда Лена, толкаясь среди других посетителей рынка, подходила к прилавкам, чтобы посмотреть и потрогать товар. На самом деле, ее ничего не интересовало. Она просто тянула время, чтобы спустя некоторое время можно было спокойно, без опаски подойти к ларьку сапожника.

— У меня прохудились тапочки. Подошва оторвалась, — протянула Лена, поздоровавшись, мастеру свою домашнюю обувь.

— Можно же походить и без них, — отозвался тот, раскладывая инструменты на столе. — Чего зазря тратиться?

— Босиком холодно. Ноги мерзнут, — ответила Лена, и сапожник кивком показал, что согласен взять работу. Она достала из холщовой сумки сверток с тапочками, протянула сапожнику и стала показывать на истертую подошву.

— Немец вчера вызывал к себе. Он знает, что я говорю по-немецки, — проговорила Лена тише обычного, указывая пальцем на носок обуви. — Хочет, чтобы я работала на него. Его помощница возвращается в Германию.

— Почему ты? — нахмурился ее собеседник. Затем окинул внимательным взглядом площадь рынка, выискивая возможную слежку. Лена с трудом удержалась, чтобы не сделать то же самое. Она проверяла по пути на рынок. Никто за ней не шел.

— Яков… я не знаю. Мне кажется… кажется… — Лена несколько раз начинала фразу, но так и не смогла закончить. Озвучивать свои подозрения было стыдно. Но Яков, ее бывший сосед по квартире только кивнул, забирая из ее рук обувь якобы на починку.

— Я спрошу у Дяди Коли. Но я уверен, нужно согласиться на это предложение.

— Это означает работать на немцев! — вспыхнула Лена.

— Ты и сейчас на них работаешь, — возразил Яков ей в ответ.

— Но не так! Не так!

— Так ты будешь полезнее, — стал заверять ее сапожник, крутя в руках тапочки. — Ты будешь работать там, куда нашим сложно пробиться. Ты будешь знать, на что они нацелятся в следующий раз. А еще соберешь информацию о том, кто лижет им сапоги с огромным удовольствием. Как Вацлав Козловский. Думаю, Дядя Коля прикажет выйти на эту работу.

— Надеюсь, что нет, — честно ответила Лена, в душе казня себя за такое малодушие. Что делала она такого в сравнении с этими людьми, с которыми работала через Якова? Они намного больше рисковали собой, печатая листовки и газеты, собирая оружие и лекарства для партизан, создавая поддельные документы, по которым помогали бежать военнопленным или несчастным из гетто.

Она всего лишь была мелкой пешкой, изредка забирая на хранение печатную агитацию или гранки для создания документов в случае угрозы обысков. А еще когда-то вынесла вместе с Тосей Заболоцкой с фабрики три немецких мундира унтер-офицеров. Мастер тогда устроил допрос работницам, раздавая пощечины и тумаки, а потом целый месяц лично обыскивал их, противно шаря по телу своими толстыми ладонями. Лена боялась, что мастер сообщит руководству, а то проинформирует гестапо, но Тося только посмеялась над ее страхами.

— Жирный боров ни за что не признается в своем промахе начальству. Это всего лишь три мундира, а не целая партия. Он сам прикроет нас. Главное — не выдать себя, и чтобы девчонки не выдали.

Девчонки не выдали. Весь цех дружно молчал и терпел издевательства мастера, но никто даже намеком не показал ни на Лену, ни на Тосю. Только через месяц Лена перестала бояться ареста за этот вынос и испуганно замирать при виде мундиров солдат СС. Она не хотела даже представлять себе, что было бы, если бы все открылось. Слишком страшно.

— Я думала, он узнал про то, что я хранила «скарб», — произнесла Лена, намекая на гранки и листовки. — Может, он все же что-то подозревает? Может, это какой-то хитрый ход со стороны немцев?

— Может, — согласился Яков. — Выждем несколько дней. Скажи, что тебе нужно подумать. И будь осторожна. Ты ведь слышала об арестах? Кто-то сдал не только схроны с оружием и формой. Многие из наших сейчас в гестапо. Почти половина группы. Так что…

— Я буду. Яков, мне нужен морфин, — попросила Лена, перейдя к личным вопросам, чтобы не думать о тех несчастных, что попали в руки к немцам. Ей лично эти аресты мало чем угрожали. Ее контакты были строго ограничены, как и у многих из группы. Теперь она понимала, для чего это делалось.

— Можешь, снова спросить свою знакомую из амбулатории о таблетках?

— Мне жаль, Лена, но не в этом месяце. Самое раннее — в середине апреля. Она не может так часто выносить, — с явным сожалением отказал Яков. — Ты сама понимаешь, она сильно рискует, забирая лекарства и перевязочные материалы. Я тоже беспокоюсь о Татьяне Георгиевне, но лекарства нужнее нашим товарищам.

— Я понимаю, — ответила Лена, прикусывая губу, чтобы скрыть свое острое разочарование. Приступы матери становились все острее и продолжительнее. Без морфина, который снимал боль, им никак нельзя было. Что ж, значит, придется потерпеть несколько недель.

— Ты видела ее? Она жива? Мой связной с гетто пропал после последнего погрома, — спросил еле слышно Яков, когда Лена уже собиралась прощаться. Ей не нужно было объяснять, о ком он спрашивает. Сердце сжалось от сочувствия к горю Якова. Потому что она уже в который раз вынуждена будет его разочаровать.

За Леей пришли спустя неделю после того, как они вернулись в разрушенный бомбардировками Минск. Им еще повезло, как потом думала Лена. Их дом остался целым, уцелел во время бомбардировок и пожарища, прокатившегося следом за ними. Только стекла в большой комнате выбило да перекосило балконную дверь, у которой видимо взрывной волной выбило шпингалет.

— Жид? — сунули в лицо Лене, открывшей на громкий стук входную дверь, какую-то бумагу. А потом оттолкнули к стене грубо. Ввалились, громыхая сапогами по паркетным доскам. Стали открывать двери в комнаты бесцеремонно, вторгаясь в тишину их квартиры, в которой ощущалась напряженность горя. Казалось, этого горя можно коснуться рукой, настолько оно было осязаемым в те дни. Ей даже причудилось, что грохот сапог во дворе и в парадных дома и редкие выстрелы за стенами квартиры происходят не здесь, в каком-то другом мире, за пределами этого облака горя.

— Что такое? — произнесла Лена растерянно на немецком языке и, заметив, как на нее удивленно взглянул сосед из квартиры на первом этаже дома, ставший председателем домкома, организованного немцами. И уже для него проговорила, переходя на русский. — Что происходит?

— Вышел приказ властей, Леночка, вы верно видели, — произнес председатель, протирая очки краем рубашки с ярко-красной вышивкой по вороту. Немец, старший в тройке солдат, ввалившейся в их квартиру, сунул Лене снова бумагу в лицо бесцеремонно, словно понял, о чем тот говорит.

— Я не читаю на белорусском, — смущенно сказала Лена, взглянув на текст приказа. Некоторые предложения она поняла, но мозг упрямо отказывался понимать написанное. — И потом, вы ведь знаете, Михаил Львович, мы не выходили на улицу несколько дней.

Председатель кивнул и после недолгих колебаний в знак сочувствия пожал ее худенькое плечо.

— Мне очень жаль, Лена, но обстоятельства таковы, что Лее нужно уйти с солдатами. Если она откажется, то нарушит приказ. Сегодня пятый день… нужно было уйти за пять дней.

Он забавно развел руками, словно оправдываясь за то, что находится здесь с солдатами, которые проверяли документы, поданные еле стоявшей на ногах Леей.

— Лея Йоффе! — паспорт Леи был отброшен в сторону от документов матери и дочери Дементьевых. Один из солдат сверился со списком, который держал в руках председатель. Лена заметила ровный столбик фамилий, написанных каллиграфическим почерком председателя. Напротив некоторых стояла «галочка», как и напротив имени Якова и Леи.

— Яков Йоффе? — солдат взглянул на Михаила Львовича, и тот поспешил ответить на этот невысказанный толком вопрос:

— Фронт. Ком на фронт.

Солдат кивнул и сунул приказ в лицо Лее, побледневшей по мере прочтения бумаги еще больше. Она кивнула, что поняла написанное, и улыбнулась дрожащими губами Лене:

— Поможешь собраться? Хотя… мы же так и не разобрали чемоданы, верно?

— Лея… — начала было Лена, но соседка покачала головой и устало опустилась на стул.

— Помоги мне собраться, Лена. Они вряд ли будут ждать.

Лена перечитала приказ, особенно тот пункт, где было написано, что можно взять с собой, и бросилась в комнату Йоффе. Да, Лея не ошиблась. Никто из них так и не разбирал чемоданы и узлы после возвращения в Минск, поэтому Лена открыла чемодан Леи и, окинув быстрым взглядом содержимое, вынесла тот и пару узлов с верхней одеждой в коридор. И вскрикнула возмущенно, когда один из солдат открыл тот и стал выкидывать некоторые вещи. Узел с пальто Леи с меховым воротником он отставил в сторону, бросив вполголоса своему товарищу, чтобы тот не забыл забрать пальто, мол, пригодится какой-то неизвестной Аннемике.

— Эй, что вы делаете? Зачем вы отставили пальто? — возмутилась Лена, совсем забыв, что едва ли они понимают русскую речь. — В чем она будет ходить зимой? Winter! Winter!

Солдаты переглянулись и засмеялись, словно Лена сказала только им понятную шутку. И этот смех неприятно царапнул Лену, отразился внутри тревожным гулом. Так гудит небо перед налетом бомбардировщиков. Теперь она это знала.

— Она больна. Лея не может идти сейчас, — обратилась Лена к председателю домкома. И потом уже к солдатам, разрываясь между желанием перейти на немецкий, такой ненавистный ей сейчас, и интуитивным страхом показать, что она понимает их речь. Выбрала нечто среднее — смесь языков. — Кранк, понимаете?

— Тиф? — скинул с плеча автомат тут же ближайший к Лее солдат.

— Нет! Нет, не тиф! — испуганно закричала Лена и добавила, когда солдаты немного расслабились, убедившись, что в квартире нет заразы: — Она потеряла ребенка неделю назад. Ей нельзя сейчас куда-то идти. Ей нужно лежать.

— Не мешайте вы им, Леночка, — посоветовал тихо Михаил Львович, пряча взгляд. — Лучше не злить их. Знаете семью Рудерман из первой парадной? У них дедушка не ходячий, инвалид. Пристрелили его без всяких колебаний. Я Леечку провожу, вы не переживайте. Ей бы только дойти до нового жилья.

— Спасибо вам, Михаил Львович, — произнесла Лея, натягивая на плечи легкое летнее пальто. Лена заметила, что ей сложно попасть в рукава из-за слабости рук и поспешила помочь. Она не знала, что еще может сделать сейчас, твердо решив, что завтра же разыщет Лею по ее новому адресу и убедится, что с ней все хорошо, что она устроилась на новом месте.

Ей тогда и в голову не приходило, что Лею переселят в дом за колючей проволокой, где в комнате будет проживать еще несколько десятков таких же несчастных. Потому что новый дом Леи был когда-то конторой, а не жилым зданием. В зале просто натянули на веревках одеяла, чтобы хоть как-то разграничить жилье и создать видимость хоть какую-то видимость уединения. Обо всем этом Лене расскажет Лея в их редкие свидания у ограждения — границы из колючей проволоки, разделяющей людей на тех, кому суждено выживать, и тех, кого немцы открыто обрекли на смерть.

В гетто не было ни электричества, ни воды, ни отопления. Негде было достать продукты питания, кроме скудного немецкого пайка для евреев. Лена надеялась, что Лее предоставят работу вне границ гетто при распределении на бирже. К примеру, у них на швейной фабрике работали несколько евреек, которых каждое утро пригоняли колонной из гетто. Но Лея была слишком слаба в первые недели после переселения и получила работу внутри стен в детском доме для еврейских сирот.

Единственный безопасный путь передачи теплых вещей и продуктов для них был закрыт. И Лена, и сама Лея очень рисковали, когда тайно виделись раз в неделю, как договорились в свою первую встречу, когда Лена пришла к гетто среди остальных минчан, интересовавшихся судьбой бывших соседей и друзей. Однажды Лена даже получила прикладом в спину от полицейского, который заметил, как она передает Лее через проволоку мешочки с горохом и перловой крупой. Спина еще долго переливалась разноцветьем синяка и болела. Тот ноябрьский день вообще выдался неудачным для Лены — на обратном пути на нее налетела толпа беспризорников, которых в Минске после начала войны было множество, повалила на грязную мостовую и выдернула из рук сумочку с талонами и деньгами. В тот день Лена впервые пожалела, что еще жива, настолько велико было ее отчаяние…

Хорошо, что через два дня на обратном пути с фабрики ее остановил Яков Йоффе, проникший тайком в оккупированный город и живший теперь под именем Якова Самойлова. Тянуть и дальше три рта Лена в одиночку бы просто не смогла.

— Ты давно видела Лею? — повторил Яков встревожено, вглядываясь в ее лицо, чтобы подметить любую ложь и одновременно страшась правды.

— Да, давно. В первые недели марта у гетто было очень полицейских, а потом заболела мама. Я хочу сходить в следующий вторник. Как обычно. Мне жаль…

— В начале марта был погром, — глухо проговорил Яков. — Говорят, детский дом… весь. И детей, и персонал. Думал, ты слышала.

Лена не слышала. Вернее, она слышала об очередном погроме, когда в гетто входили айнзацкоманды[11], чтобы в очередной раз принести смерть, но не знала никаких деталей. Она знала, что у Леи было убежище, так называемая «малина», где она укрывалась от погромов, поэтому даже при этих словах Якова надеялась, что и в этот раз соседке удалось избежать расправы.

Детский дом. У Лены сжалось сердце от ужаса при мысли о том, что эти слухи могут быть правдивыми. Со времени образования гетто прошло восемь погромов, счет жертв которых шел на тысячи. И Лена боялась, что это далеко не конец.

— Здесь пара банок квашеной капусты, немного картошки и мешочек гречки, — вытащил из-под прилавка Яков узел. — Еще сахарин и табак для обмена. Как обычно — оставь себе и матери часть, остальное для Леи. Если же она… она…

— Нет, — Лене очень хотелось протянуть руку и сжать ладонь Якова ободряющим жестом, но она не посмела. Это выглядело бы слишком странно со стороны, такое панибратство с сапожником. — Она жива. Она пережила столько погромов. Ты же знаешь, у нее неплохая «малина»…

Глаза Якова вспыхнули снова, словно слова Лены разожгли в нем надежду. Он кивнул ей и повернулся к клиенту, который в этот момент подошел к прилавку. Больше у Лены не было дел на рынке. Она обменяла табак на небольшой кусок сала и поспешила вернуться домой, к матери, на обратном пути завернув в сторону гетто. Может, хотя бы мельком увидит, что там происходит за колючей проволокой. Но, увидев издали, как много отчего-то в выходной день полицейских у ограды, заробела идти с таким продуктовым богатством в узле. Помнила прекрасно, как когда-то один из таких молодчиков, местных в черной форме полицейского, не только обложил матом, но и отобрал все съестное, что было при ней.

«Во вторник. Я обязательно приду во вторник», — утешала себя мысленно Лена, пока шла торопливо домой. Ей было стыдно за свое малодушие, за страх перед охраной, но преодолеть себя она не смогла. Уговаривала свою совесть тем, что ей нужно было заботиться в первую очередь о матери, но это было слабым аргументом.

В кого она превратилась? В кого мы все превратились? Что будет дальше? Эти мысли все крутились и крутились в голове весь остаток дня. Лена уже не верила так слепо, что вот-вот война закончится, а немцев прогонят прочь из Минска. И даже не верилось, что когда-то все было по-другому. Не так, как сейчас.

Что когда-то она танцевала и мечтала о партии Жизели. Что мама была совсем другой. Что можно было в любой момент телеграфировать Коле и узнать, как у него дела. Или вообще пойти на почту и попросить соединить с далекой Пермью, услышать его голос и долго болтать о пустяках, загоняя куда-то глубоко тоску по брату. Что когда-то они вчетвером пили ситро в кухне за здоровье будущего младенца Йоффе, которого Яков и Лея так хотели после потери первенца. Что рядом были Котя и Люша…

Лена с трудом преодолела желание достать из-под кровати коробку с фотокарточками, в которую спешно убрала при сборах и рамки со стен, и толстые семейные альбомы. Что толку доставать из темноты следы того, что безвозвратно ушло?

Наверное, из-за этих мыслей к Лене снова пришел удивительный сон.

Яркие краски лета — изумруд зелени и лазурь неба. Дивный аромат летних цветов, кружащий голову. Мерный стук секундной стрелки на циферблате часов на даче Соболевых. Лена смотрит на эту стрелку, слушая, как в соседней комнате сервирует к обеду стол тетя Шура, как о чем-то тихо разговаривают мама и бабушка Кости. Из распахнутых в сад окон доносится смех Люши и скрип качелей.

— Еще! Еще! — кричит она задорно, и сильная рука старшего Соболева тянет за веревку, чтобы качели взлетели еще выше.

Лена наблюдает, как играет на стене бликами солнце, отражаясь от стекла бокалов и кувшина, в котором тетя Шура ставит охлажденный в подполе компот из свежей вишни. И как эти зайчики бегут по циферблату часов, где бежит секундная стрелка.

Ей пора идти. Лена разыскивает под диваном тканевые туфли, торопится выскользнуть из дома. Иначе она опоздает. Она знает, что секунды бегут слишком быстро. На ходу целует мать в щеку. Та смеется и шутит, что Лене не терпится к своему счастью. Тетя Шура смотрит с хитрецой во взгляде, а старенькая бабушка Кости поднимает руку в странном жесте, будто благословляет ее.

— Лена, до свиданья! — кричит ей вслед Люша, взлетая высоко под ветви старой яблони. Только Соболев не поворачивает к ней головы, когда она пробегает от крыльца к калитке. И ей почему-то на какие-то секунды кажется, что это вовсе не дядя Паша. Этот человек совсем не похож на плотного и коренастого Соболева.

«Глупости! — одергивает себя во сне Лена. — Кому еще тут, на даче, быть?»

Она бежит по узкой улочке между заборами дач, отводя от лица ветки деревьев, что тянут свои руки к ней через ограды. А потом внезапно оказывается не на улице дачного поселка, а в перелеске, выходящем на луг с головками белых цветов. За этим лугом виднеется дорога. Лена знает, что вот-вот там появится то, чего она ждала все время, отмеряя взглядом бег секундной стрелки. Она уже слышит этот ровный журчащий звук, и ее сердце пускается вскачь в груди. Вот-вот он будет рядом с ней. При мысли об этом тут же разливается в душе такая огромная волна счастья, что перехватывает дыхание, будто она накрывает Лену с головой. Ослепительного счастья. От этого счастья так и кружится голова, а сердце бьется в груди, словно шальное.

И вот он появляется на дороге. Черный автомобиль, блестящий зеркальной поверхностью хромированных деталей. Он медленно приближается к ней по дороге, и Лена обхватывает себя руками и чуть покачивается на каблучках в томительном ожидании. Водитель замечает ее, тонкую и хрупкую фигурку в светлом платье на фоне зелени, и нажимает на клаксон. Резкий звук разрывает тишину летнего дня. Лене слышится в нем такое же нетерпение, что не дает ей покоя в эти минуты, и она улыбается широко, понимая, что не одна она так томительно долго ждала этой встречи.

Водитель все гудит и гудит клаксоном, и она спешит шагнуть из тени придорожных деревьев и помахать ему.

Я тебя вижу. Я тебя жду. Очень жду…

Ощущение этого счастья все еще плескалось в груди, когда Лена проснулась от звонкой трели будильника. И было так хорошо, что на какие-то секунды забылось, что все совсем не так — сейчас не лето, а Дрозды уже известны минчанам вовсе не как место летнего отдыха. И что за стеной у нее в соседях немцы.

Лена тщательно хранила в себе это ощущение счастья, такого редкого для нее сейчас чувства. Старалась не обращать внимания на резкую немецкую речь вокруг, на мундиры или повязки на руках полицейских, на монотонность труда в цехе. Она старательно вспоминала каждую секунду из сна и убеждала себя, что все когда-нибудь будет, что привиделось это не просто так. Несмотря на то, что видела во сне тех, кого уже никогда не суждено увидеть в будущем.

— Мертвяков видеть во сне — к худу, — заявила ей Тося, когда сели вместе за грубо сколоченным столом во время обеда, и Лена рассказала подруге увиденный сон. — Так моя мати говорит.

— А моя бабушка все время твердила, что мертвые снятся к перемене погоды, — отмахнулась Лена, не желая слышать иное. То, что противоречило бы ее убежденности, что сон не несет ничего дурного.

— А у этого… у Кости твоего мотор был? — спросила с плохо скрываемым любопытством Тося.

— Он не мой, — неожиданно для самой себя резко отрезала Лена. Но заметив, как нахмурилась подруга, поспешила добавить: — У его отца была служебный «ЗИС». Дядя Паша часто возил нас на автомашине летом на дачу. Костя очень хотел выучиться вождению. Все просил Ивана Иосифовича. Это шофер Соболевых.

— Дай угадаю, — произнесла Тося, собирая в ладонь раскрошившийся хлеб с грубой поверхности стола. — Они успели уехать из города до всего этого, верно? Эвакуировались и думать забыли о вас с матерью. Они все такие. Эти с шоферами…

— Нет! — разозлилась Лена от несправедливого обвинения Соболевых. — Это неправда! Дядя Паша самый честный из всех, кого я знаю! Самый настоящий коммунист! Не смей так говорить о нем! Он выполнял свой долг — занимался эвакуацией завода. Чтобы ничего не досталось… этим!

Она мотнула головой в сторону мастера цеха, который издалека наблюдал за обедавшими работницами. Словно даже во время короткого перерыва их нужно было контролировать.

— Ты ничего не знаешь… ты не знаешь, как это было тогда…

Горло начинало сдавливать от спазма. Лена хватанула воздух раз, другой. Потом дернула ворот платья, расстегивая воротничок. Ей казалось, что он ее душит сейчас, что она вот-вот лишится последнего глотка воздуха именно из-за пуговички у самого горла. А вовсе не из-за того, что в который раз в нем застряли слезы тяжелым комком.

— Тише, тише, — потянулась к Лене через стол Тося и накрыла ладонью руку подруги. Стала поглаживать легонько, пытаясь успокоить и помочь загнать обратно в самый дальний уголок души острое горе. Потому что даже время не сумело притупить его ни на толику. Просто позволяло спрятать где-то глубоко.

Они обе знали это. Обе помнили самые первые дни, когда жизни так сильно изменились.

Нет, Тося была неправа, почему-то убеждала себя раз за разом Лена за работой после обеденного перерыва. Ровный стрекот десятка швейных машин становился неясным фоновым гулом, когда она постепенно погружалась в воспоминания о первых днях войны. Воскрешая в памяти то, что никогда не хотела бы вспоминать.

— … Что случилось, Котя? Что-то с бабушкой? — встревожено спросила мама, сжимая концы шали у горла. Лена замерла на месте, чувствуя, как спадает эйфория от предвкушения этого волшебного дня. Даже Валюша притихла и как-то растерянно смотрела на взрослых.

Костя, бледный, с поджатыми губами, стоял на пороге комнаты. Сжимал напряженно ладони в кулаки и разжимал с явным усилием. Он стоял, прислонившись к косяку, будто расслабленно, но было заметно, что это не так, что сейчас в его теле напряжена каждая мышца. Он словно натянутая струна на скрипке, вдруг подумалось Лене. Того и гляди оборвется вдруг.

И потом все действительно оборвалось. В один единственный миг. Когда на очередной вопрос не на шутку встревожившейся от его вида Татьяны Георгиевны, Костя сумел разлепить пересохшие губы и хрипло произнес:

— Война…

Глава 4

Если бы им всем сказали тогда, что война растянется на такой долгий срок, никто не поверил бы. А если бы заявили, что они будут жить под немцами столько месяцев, то они бы просто рассмеялись в ответ.

Нельзя было утверждать, что никто не ждал войны. Сказать такое означало солгать. Ее страшная угроза незримой тенью скользила в воздухе каждый раз, когда по радио передавали о том или ином продвижении нацистов в Европе. Но все верили, что подписанные договоры нерушимы, а Красная армия непобедима на фоне успехов в недавних военных столкновениях. Так и их убеждал дядя Паша, когда за столом вдруг заводился разговор о политике и о войне в Европе. И в это хотелось верить. И все верили.

Именно поэтому в тот солнечный июньский день было так сложно принять безоговорочно слова Кости.

— У вас включено радио? Разве вы не слышали? Сегодня рано утром нацисты перешли границы нашей страны. Товарищ Молотов объявил. Я слышал, пока шел сюда.

— Это просто невозможно, — с трудом произнесла, выравнивая дыхание, мама. — У нас с Германией подписан документ о ненападении. Как это можно?..

— Выходит, можно, — ответил Костя. — Татьяна Георгиевна, я не могу остаться сейчас с вами. Мне нужно ехать к моим. Папа все еще у себя на заводе, и мои совсем одни на даче. Мне нужно в Дрозды. Позаботиться о маме и бабушке. Мы вернемся в город и все вместе решим, что будем делать дальше. А пока… просто соберите хотя бы небольшой чемодан. На всякий случай.

На лестничной площадке, куда растерянная и притихшая Лена вышла провожать его, Костя вдруг взял ее руку в свою большую и сильную ладонь. Ее сердце в тот же миг сделало кувырок в груди, и она позабыла обо всем на свете, кроме крепости его руки. И его взгляда, устремленного прямо на нее. Что-то такое было в его глазах, помимо волнения, тревоги и озабоченности происходящим, что Лена даже дышать перестала под этим взглядом.

— Я вернусь за вами, — произнес Костя твердо. — Мы все вместе уедем, если будет нужно. Но не думаю, что это будет надолго. Месяц, другой, и все закончится. Не нужно бояться…

Она только кивнула в ответ, не зная, как иначе реагировать на его слова. Костя улыбнулся ей нервно уголками губ и выпустил из пальцев ее ладонь. Кивнул и быстро сбежал по ступеням, но на площадке задержался. Снова взглянул на нее: задрал свою темноволосую голову и все смотрел на Лену снизу вверх.

Лене захотелось сбежать вниз по лестнице и шагнуть прямо в кольцо его рук. Спрятаться от всего страшного, уткнувшись ему в плечо. Но она сдержала себя. Только снова кивнула, пытаясь понять, действительно ли видит в глубине глаз Кости что-то такое, отчего так сладко сжимается сердце.

— Я вернусь, Лена. Я вернусь за вами, — повторил Костя прежде, чем сбежать по лестнице и навсегда уйти из жизни Дементьевых.

Больше Лена его не видела. Но она ни на долю секунды даже не думала ни в те дни, ни позднее, что он бросил ее.

Первое время они не знали с мамой, что им следует делать. Лена то и дело выглядывала из окна кухни на улицу и наблюдала за прохожими, старательно ища на их лицах тревогу или страх. Ничего этого не было. Все было ровным счетом как обычно — воскресный день, когда семьями или компаниями шли либо в парк, либо в театр, либо просто на прогулку. Йоффе, рано утром ушедшие на «маевку», еще не вернулись. Радио, которое Лена принесла из кухни, отозвалось молчанием. Никаких сообщений, подобно тому, что принес Костя, за два часа так и не было передано. Единственной странностью был кружащие над городом то и дело незнакомые одиночные самолеты, на которых не было видно знакомых звезд, как ни присматривалась Лена.

— Я пойду к горкому комсомола, — решила Лена, уложив Люшу вздремнуть после обеда. — Там точно должны знать, что происходит.

Правда, до Ленинской улицы Лена так и не дошла. Ее остановила Лея, попавшаяся навстречу сразу за выходом из арки. Именно соседка подтвердила слова Кости. Они с мужем были на открытие Комсомольского озера, когда по радио передали обращение Молотова. Яков как военнообязанный поспешил к военкомату вместе с другими мужчинами, а Лея решила вернуться домой, по пути завернув к матери.

— Мать считает, что нужно уезжать из города. Лучше переждать и вернуться, чем… чем по-другому, — убеждала Лея девушку, когда они возвращались в квартиру. — У вас родственники в Москве. Уезжайте к ним. А я в Вязьму поеду. У матери там брат. О квартире не переживайте — мать приглядит. Она сказала, что останется здесь, в Минске.

— Костя говорит, что это все только на месяц, не больше, — произнесла в ответ Лена, не понимая, что ей следует делать — послушать Лею или дождаться вестей от Соболевых.

— И что, если так? Говорю же — лучше вернуться потом, — Лея замерла на мгновение и положила руку на заметно округлившийся живот. — В обращении сказали, что бомбили Киев и Житомир. Мне страшно, Лена, понимаешь? Мы тоже так близко к границе…

Вечер воскресенья наполнил Минск слухами, правдивыми и ложными, когда в город пришли первые беженцы из приграничных городов. Они рассказывали страшные вещи о бомбардировках и расстрелах с воздуха, о панике, которая охватила население, о гибели Красной Армии и о стремительном натиске нацистов.

— Люди говорят, что они буквально по следам идут к городу. И что столицу республики вряд ли уже удержат. Уж слишком все вразброс, — тихо рассказывал мрачный Яков, вернувшийся к ужину из военкомата, когда всех гражданских военнообязанных отпустили до раннего утра домой. — И я им верю. Не стоит тебе завтра выходить на работу, Лея. Хейна Абрамовна права — лучше уехать на время из города.

Это был последний ужин, который соседи провели полным составом в большой комнате Дементьевых. Яков курил за столом одну за другой папиросы, словно пытаясь накуриться на месяцы вперед, и рассказывал о том, что слышал в военкомате. Брест был сдан. С Гродно тоже потеряна связь. Враг неумолимо двигался на Минск, несмотря на сопротивление Красной Армии. Все слушали его, затаив дыхание, одна только Валюша спокойно и непринужденно играла с куклой под столом, ничего не понимая из того, что происходило.

Ночью, когда разошлись по комнатам, Лена не спала. Сидела на балконе и прислушивалась к каждому звуку во дворе, ожидая знакомую чуть торопливую поступь шагов. Город затаился в напряжении и тревоге в темных домах. Только отдаленный глухой рокот, доносящийся до стороны Болотной станции, говорил о том, что что-то далеко не так в этой летней ночи, наполненной ароматами цветов и зелени. Словно откуда-то шла гроза, уже развернувшаяся за несколько километров от города и сметающая все на своем пути.

Лена так и заснула на балконе, сидя на стуле и завернувшись в мамину шаль. Убаюканная мыслями о том, что следует взять с собой в небольшой багаж, если они все же соберутся уезжать из Минска. Проснулась вместе с городом — под звуки трамвая, как обычно тронувшегося в привычный путь развозить жителей города, под аромат свежего хлеба, который привезли в булочную на углу. И под стук сапог уходящего на сбор у военкомата Якова, и глухие раскаты непрекращающейся грозы вдалеке.

Утро снова принесло с собой обсуждения и споры. Лея настаивала на отъезде, мама, опасаясь за Люшу, готова была ехать как можно скорее, а вот Лена не так торопилась. В этом, наверное, и была ее ошибка. Не стоило ждать столько времени. Надо было бежать на вокзал и уехать последними поездами, которые в те дни покидали город. Но Лена тогда еще не знала, что вот-вот вокзал закроют для тех, кого назовут в дальнейшем «неорганизованными эвакуирующимися», чтобы избежать давки, а потом пути и вовсе разбомбят немецкие бомбардировщики, отрезая горожанам путь к спасению.

Именно поэтому единственное, что пришло ей в голову после того, как наспех собрали два небольших чемодана и узел с одеждой и игрушками Люши, а Лея ушла к матери узнать, удалось ли той найти транспорт, это разузнать хоть что-то о Соболевых. Сначала Лена направилась к их квартире в центре, где сутулый дворник сообщил, что семья так и не возвращалась с дачи, а сам Соболев по-прежнему на заводе вот уже которые сутки. Только приезжал водитель проверить, не вернулись ли с дачи хозяева. Так же, как и Лена, потерпел неудачу в поисках Соболевых.

— Ежели что, то я скарб храниць не нанималси, — зачем-то сообщил он зло растерянной Лене. — А то уезжаюць, и думаюць, коли что — то я впригляд. Неа, у меня тут квартир поболе чем пальцев на руке. Мне впригляд за всеми никак.

Где искать сейчас Соболевых? Позвонить ли в контору дяде Паше? Да только мало ему сейчас дел, наверное, как на звонки не по делу отвечать…

Лена не знала, что ей делать дальше. Ехать в Дрозды при всей неопределенности, которая терзала ее сейчас, было решительно невозможно. Что, если она поедет в поселок, и что-то случится? Нет, определенно нет!

Хотя со стороны казалось, что и нет никакой войны. Минск жил своей жизнью, как видела Лена через стекло трамвая. Работали киоски и магазины, спешили по своим делам прохожие, деловито развешивали белье на веревках домохозяйки. Выбежала из арки одного двора шустрая детвора за колесом и тут же скрылась под треньканье трамвая за кованой оградой другого двора. Ничего обычного, за исключением группы граждан на ступенях военкомата, который мелькнул во время пути домой за окном. Да заголовков свежих газет о вероломном нападении Германии. И разговоров, которыми был полон трамвай. Люди заходили и выходили, но тема для разговоров была одна на протяжении всего хода вагона.

— А вы слышали, говорят, что ночью через город прошли части Красной армии! — заявил стоявший подле Лены лысый мужчина во френче и с кожаным портфелем в руке. — Говорят, что город оставили. А эвакуация ночью была. Обком и райкомы уехали, администрации заводов и фабрик… вся верхушка, да-да! Даже главврач…

— Что вы такое болтаете?! — оборвал его от передней площадки мужской голос. — Какой главврач? Какая эвакуация? Не сейте панику, товарищ! А не то — ей-ей! — ссажу вас и как шпиона в милицию сдам!

— Чего это как шпиона? — возмутился лысый. — Да разве ж я неправду?.. Вон кто скажет, что это вранье, что ночью аэродром разбомбили, а?! Мой кум недалече от аэродрома живет. Ночью прибежал, рассказал, как полыхало все…

— Говорят, что завод имени Кирова утром разбомбили, — включился в беседу женский голос. — Говорят, есть погибшие. Много погибших.

— Говорят, что кошки родят! — насмешливо протянул парень в полотняной рубахе со значками комсомола и ГТО на груди. Подмигнул Лене, когда поймал ее взгляд поверх головы лысого товарища. Его темные глаза вдруг напомнили ей о Косте, и она поджала губы, пытаясь не думать о том, что Дрозды как раз с той стороны, где угрожала раскатами гроза. Кто знает, что случилось с ними за прошедшие сутки.

А потом вдруг включились громкоговорители, напоминая о реальности, которая тенью повисла над городом. Тут же прервалась беседа в трамвае при звуке голоса диктора:

— Граждане, городу Минску дан сигнал воздушной тревоги! К городу приближаются вражеские бомбардировщики! Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Вагоновожатая остановила трамвай так резко, что люди не удержались на местах. Лену бросило вперед на лысого мужчину с портфелем. Заголосила испуганно женщина. Следом заплакали близнецы, сидевшие на скамье недалеко от Лены. Впрочем, большинство пассажиров со стороны казались спокойными. Только переглядывались друг с другом да то и дело смотрели на ясное небо, не понимая, откуда в этой прозрачной голубизне могут возникнуть вражеские бомбардировщики.

— Граждане, покидаем салон! — крикнула на удивление громко для своей комплекции вагоновожатая. Пассажиры неспешно гуськом двинулись к выходу из вагона, даже во время воздушной тревоги соблюдая правила проезда, как отметила с нервным смешком Лена. Она видела через окна, что и прохожие не особо торопились пройти к бомбоубежищам. Также задирали головы и смотрели в летнее небо. Только и двинулись с места, когда ими начал командовать милиционер, то и дело поднося к губам свисток, чтобы подогнать особо замешкавшихся.

Вскоре, правда, свисток тому уже не понадобился. Голос диктора сменила на какое-то время тишина, а ее в свою очередь разорвал тревожный протяжный гудок, знакомый горожанам по редким учебным тревогам. Именно этот гудок давил на взбудораженные нервы и вносил в душу чувство страха и тревожного ожидания чего-то ужасного. Он и погнал всех в бомбоубежища и подвалы с утроенной силой.

Лена не стала прятаться от бомбежки вместе с остальными пассажирами трамвая. Бросилась пешком вдоль невысоких домов, инстинктивно стараясь почему-то прижиматься к стенам. Ей нужно было вернуться домой как можно скорее, она знала это точно и ругала себя мысленно за то, что оставила своих родных. Мама вряд ли сумеет спуститься в подвал с ее ревматизмом, да еще и совладать с непоседливой Люшей, для которой все будет видеться игрой.

Странно, но паники не было. Была решимость поскорее добежать до знакомой улицы, до родного подъезда. Ее пытались несколько раз остановить. Хватали за руки. Тянули в сторону подвалов и бомбоубежищ. Но она упрямо тянулась прочь от своих нежеланных спасителей, вырывалась, что-то объясняла им, пытаясь перекричать громкий и протяжный звук.

Самое страшное было, когда все вдруг резко и неожиданно смолкло, и на опустевшие улицы города опустилась тишина. Лена даже споткнулась о бордюр, сбитая с толку на мгновение, этой пугающей сейчас тишиной. А потом раздался звук моторов…

Самолетов было несколько. Они темными большими птицами прорезали голубое небо, медленно пройдя над головой Лены. Она проводила их взглядом, не понимая, что ей следует делать сейчас — то ли броситься в ближайшую арку и прятаться от этих махин, то ли бежать дальше, не обращая внимания на эти страшные знаки вторжения. Самолеты, ни помедлив ни на секунду, скрылись из вида, будто их не интересовали улочки города под ними, а они просто прибыли сюда познакомиться с Минском.

И скорее всего, так и было, как решила после Лена. Потому что немецкие самолеты вернулись спустя некоторое время, но точно так же горделиво проследовали обратно, откуда прилетели. Они летели ниже, словно не боялись тех, кто наблюдал за ними с земли, и Лена уже могла без усилий разглядеть нацистские знаки на крыльях.

Они возвращались еще не раз. Будто летчикам и самим было интересно пролетать над городом, пугая жителей и наблюдая за редкими смельчаками, кто не спрятался от них, с высоты полета. Или будто дразнили свысока минчан, напоминая о том, что теперь они хозяева неба над Минском. Ведь самолеты, которые могли бы быть угрозой для них, сейчас остались всего лишь сгоревшими остовами на сожженной дочерна земле.

Тревогу отменили только спустя полчаса, когда немецкие самолеты, наигравшись вдоволь, решили не возвращаться в город. Лена слышала потом, в колонне беженцев, когда шли от Минска, что какой-то военный обстрелял эти самолеты из зенитки, но так и не могла понять, правда ли это или всего лишь слухи, как и многое, о чем говорили в то время.

Тем не менее самолеты в тот вечер второго дня войны так и не возвращались, несмотря на то, что воздушную тревогу объявляли несколько раз. Слава богу, Люше, как и думала Лена, все казалось игрой, и она не боялась, ее маленькая храбрая девочка. Она покорно спускалась вместе с бабушкой и тетей в подвал, не проронив ни слезинки страха, не сказав слова поперек. Единственный раз она заартачилась идти с Леной во время последнего объявления воздушной тревоги, когда отказалась уходить Татьяна Георгиевна.

— У меня невероятно болят колени и спина, мои дорогие. Я просто не смогу подняться потом в квартиру. Идите без меня. Будь что будет, — устало оправдывала мама свой отказ. Лена не могла ее судить — три последних спуска и подъема по лестнице парадной дались ей особенно тяжело. И Лена не могла не думать, что это просто изощренное издевательство над ними, горожанами — дразнить налетами. Тогда она еще могла позволить себе такие мысли…

Костя не пришел в тот вечер, как ни ждала его Лена, напряженно вглядываясь в каждого редкого прохожего, кто заходил в арку двора. И от этого чувство неопределенности и тревоги только множилось. Она ругала себя, что так и не решилась поехать в Дрозды или к проходной завода, где работал дядя Паша, чтобы узнать хоть что-нибудь. И старательно гнала от себя ощущение чего-то непоправимого, которое свернулось змеей вокруг сердца, мешая свободно дышать. А еще ей казалось, что как только они с мамой и Люшей уедут из Минска, то Костя придет в эту квартиру, чтобы найти их. И они разминутся всего лишь на несколько минут, чтобы позднее никогда-никогда не встретиться.

— Приходи, Костя, приходи, пожалуйста, — звала Лена в ночи, полной раскатов военной грозы, шагнувшей еще ближе к городу, и странных световых отблесков где-то вдалеке за чертой города. Словно рассвет решил прийти раньше и раскинулся лучами на краю неба над Минском.

Мать Леи сумела уговорить одного из соседей, решивших покинуть Минск на собственной подводе, выделить места для Леи и Дементьевых. Лея решила провести ночь перед отъездом с родителями, на Юбилейной, поэтому Лене предстояло самой закрыть плотно на шпингалеты окна во всех комнатах и закрыть на замки комнаты и квартиру. Запасной ключ от квартиры она оставила заспанному дворнику, как и требовало объявление от домкома. Лена, правда, очень надеялась, что этот ключ никому не понадобится, что никаких пожаров и в помине не будет. И так оставлять квартиру было не по себе. Особенно маме и Люше, прожившим в этом доме столько лет.

Для Кости Лена оставила записку. Вернее, две. Одну — на круглом столе в большой комнате. Вторую запихнула в щель косяка двери, аккуратно сложив в небольшой белый квадрат. На случай, если ее подозрения окажутся правдой, и Костя придет сюда, едва они скроются из вида на рассветной улице.

Знакомый родителей Леи Зиновий Вайнштейн служил извозчиком, потому ему повезло иметь собственный транспорт сейчас во главе с небольшим конем Хавером. На телеге помимо нехитрого скарба разместили детей — Люшу и двух внуков Вайнштейна, его старую тещу и Татьяну Георгиевну. Лена, беременная Лея и сам Зиновий двинулись пешком. При этом Зиновий, оглядев с ног до головы девушек, щелкнул языком недовольно:

— Чи на парад паненки собрались? Кто же в таких ботах в дорогу сбирается-то?

Правоту Зиновия Лена признала уже спустя несколько километров, когда заболели ноги в красивых, но неудобных для долгой ходьбы ботиночках. Но другой обуви без каблуков у нее было, потому приходилось стискивать зубы и упрямо идти вперед среди таких же беженцев, как они, длинной колонной растянувшихся по Московскому шоссе.

Двигаться было сложно. Слишком много людей. Слишком много шума, криков животных, которых тащили за собой на привязи, и гомона, от которого уже через пару часов начала болеть голова. То и дело приходилось отходить в сторону, давая путь колонне солдат или военному автотранспорту, идущему к Минску.

— Потерпите немного! — кричали солдаты, подбадривая усталых от жары беженцев. — Скоро вернетесь домой!

А беженцы только махали им в ответ, надеясь от всей души, что эти слова окажутся правдой, и они снова увидят скоро свои родные дома, заживут, как прежде…

Сотни ног и колеса проезжающих машин поднимали с дороги пыль, которая резала глаза и проникала в горло. Дети, не выдержав этих тягот, начинали капризничать и плакать. От пыли в горле постоянно хотелось пить, и Лена с отчаянием наблюдала, как быстро тают запасы воды, которые они взяли с собой в дорогу. Но утешала себя тем, что они поступили все же абсолютно верно, уйдя из города. Несмотря на то, что всякий раз, когда Валюша начинала расспрашивать о Косте, сердце Лены сжималось в тревоге. Но остаться означало попасть под немецкие бомбы, которые буквально посыпались на город, едва они отошли на несколько километров от Минска.

Никто не верил, что это может быть возможным. Никто не верил, что город подвергнется атаке, особенно после вчерашних «пустых» воздушных тревог. И глухой рокот разрывов, донесшийся до ушей беженцев утром, едва только солнце окончательно завоевало свои позиции на ясном летнем небе, казался нереальным.

— Что это? — воскликнула женщина, катившая неподалеку от них велосипед, на раме которого сидела маленькая девочка. — Это гроза?

— Бомбят сволочи, — сплюнул через зубы старый Зиновий. — Бомбят наш город…

Раскаты бомбардировки доносились на протяжении всего дня, пусть и становились тише с каждым километром, который отдалял от Минска. Лена старалась не думать о том, что происходит сейчас в городе. Как рушится окончательно и бесповоротно прежняя ее жизнь — уютные стены в каменном доме, новый театр, только недавно распахнувший свои двери для зрителей, зелень парка и синева воды в Свислочи, по которой Костя катал ее на лодке… Загоняла куда-то глубоко внутрь острое ощущение того, что бросила город, что поступила не так, как полагается настоящей комсомолке. Старалась держать за руку уставшую Люшу и ловить взгляд измученной дорогой мамы, убеждая себя, что ее первоочередной долг сохранить их, как и обещала когда-то Коле.

«Коля! — мелькнуло в голове. — Мы же не телеграфировали Коле, что с нами все в порядке, что мы уходим из города». Найдет ли их брат после в Москве? И как там сейчас в столице? Тетя Оля, наверное, сходит с ума от беспокойства…

Впервые за всю свою жизнь Лена ночевала под открытым небом, прислушиваясь к звукам летней ночи. Вайнштейн предпочел после полудня свернуть с шоссе на менее загруженные проселочные дороги, и теперь они с небольшой группой беженцев остановились на ночлег прямо посередине наполовину скошенного луга. Было непривычно лежать на голой земле, положив под голову чемодан, наверное, оттого не спалось, как ни старалась Лена хотя бы немного отдохнуть. А еще не могла не думать о полыхающем на фоне темноты ночи городе, бомбежка которого прекратилась, судя по наступившей тишине, только на закате. «Солнышко… там солнышко», — произнес кто-то из детей, но никто из взрослых не поправил ребенка. Слишком страшно было понимать, что именно город так ярко горит в летней ночи.

Три почти бессонные ночи дали о себе знать на следующий день — ломило все тело, от усталости болела голова. Лена еле передвигала ноги, но занять место беременной Леи в телеге отказалась наотрез. И она видела, что остальные тоже держатся из последних сил, медленно шагая по дороге. Девушка от всей души надеялась, что Зиновий не сбился с пути, и они действительно рано или поздно выйдут к станции. А на станции, как она слышала из вчерашних разговоров беженцев, стоят поезда, готовые их отвезти прочь от войны. Главное только добраться до них…

Под конец следующего дня война все-таки нагнала их небольшую группу, растянувшую почти по всей длине дороги, насколько можно было бросить взгляд. Они все шли и шли под ярко палящим июньским солнцем, а не было видно даже силуэтов зданий, словно вокруг только и осталось, что деревья, луга и бескрайние поля, в которых начинала колоситься рожь. Дети уже не капризничали, утомившись до крайности, и даже не просили больше воды, будто понимали, что живительной влаги почти не осталось. Зиновий то и дело повторял, что вот-вот выйдут к какой-нибудь деревне, а там и колодец отыщется, но Лене почему-то казалось, что он и сам не уверен уже в своих словах.

— Лена, Сима не верит, что ты можешь задрать ногу выше головы, — прервала ее мысли Валюша хриплым из-за сухости в горле голоском.

— Никто не может! — откликнулся ее ровесник, пятилетний внук Вайнштейна.

— Лена может!

— А вот и нет! … А вот и да! — заспорили дети. Лена заметила, как поморщилась мама при звуке их голосов, и поняла, что из-за усталости у нее разыгралась мигрень. Потому поспешила сбросить на мгновение ботинки, давая пальцам минутное наслаждение. А потом сделала легкий мах ногой, стараясь не думать, что идущие следом за их телегой успеют увидеть что-то лишнее под подолом ее платья, и надеясь, что не потянула не разогретые мышцы.

— А вы артистка? — спросил Сима, горя восторженными глазами на перепачканном пылью личике.

— Да, Симочка, можно сказать и так, — ответила Лена, прыгая на одной ноге, пока пыталась втиснуть опухшую от жары ступню в ботинок. Второй ей так и не удалось нацепить. Потому что громко закричали в хвосте их колонны. С таким явным испугом, что этот ужас, словно змейка огня, прокатился по каждому к самому началу каравана из пеших беженцев и телег.

Пять темных точек показались вдали на линии горизонта над самыми верхушками деревьев. Люди замерли, не понимая, как им следует поступить сейчас. Это в городе можно было найти хоть какое-то убежище в подвалах, а тут в чистом поле, они были словно на ладони.

Да и потом — кто знает, куда летят эти махины с крестами на крыльях… И им же видно, что тут дети, что тут нет военных, а просто женщины, старики и дети на дороге, разве нет? А еще они не бомбили Минск позавчера. Просто пролетели над городом и все.

С десяток мыслей пронеслось в голове Лены, пока она думала за эти короткие секунды, нужно ли снять с телеги Люшу и помочь спуститься маме. И нужно найти второй ботинок, ведь успела натянуть на ногу только один. Пока она не вспомнила ночное зарево. И пока по нервам не прокатился странный свистящий звук, природу которого она не могла никак понять.

— Тикайте у поле! — крикнул кто-то. И только этот крик заставил людей вдруг сорваться с места и броситься в невысокие колосья, пытаясь во ржи найти укрытие. Прямо под бомбы, которые одна за другой повалились из недр этих летающих махин. Словно немцы заранее знали, где могут искать укрытие несчастные обреченные.

Первый взрыв был таким оглушающим, что Лену на какое-то мгновение буквально парализовало. Она видела, как разбегались в разные стороны от дороги люди, как что-то прокричала мама, как упал Зиновий на землю под телегу, стащив внуков в одно мгновение. Но сама не могла даже пальцем шевельнуть. Потеряла столько времени в этом странном ступоре, который сковал ее по рукам и ногам. Только когда мама ударила по щеке, когда боль обожгла кожу, сумела сбросить этот странный морок, чтобы действовать.

— Возьми Люшу и беги! — приказала мама белыми губами, похожим на тонкие ниточки. Удивительно, но ее тихий и резкий голос почему-то был отлично слышен на фоне грохота разрывов, которые раздавались вокруг.

— Я не оставлю тебя!

— Возьми Люшу! — мама сунула в руки Лены испуганную племянницу и толкнула их от телеги с каким-то странным шипением, в которое превратился конец фразы. «Шу-у-у-у!»…

«У-у-у-у!» — вторил этому шипению звук падающей сверху бомбы, которая на земле разорвалась недалеко от дороги, оглушая на какое-то время Лену и швыряя в нее и в маму землю вперемешку с травой.

— Бежим! — крикнула ей прямо в ухо успевшая спрыгнуть с телеги Лея. Она больно вцепилась в локоть Лены, заставляя ее двинуться с места. Потом у Лены еще несколько дней чернели следы этой хватки на коже. Как следы того, что это действительно было. Что это не привиделось ей в страшном сне.

И они побежали. Шаг, другой, третий. Все быстрее и быстрее. Заставляя себя не слушать тот страшный звук, идущий с неба. Не смотреть через поднявшуюся над полем дымку на происходящее вокруг и уж тем более искать на небе взглядом самолеты. Быстрее и быстрее шевелить ногами. Стараясь не упасть, потому что бежать в одном ботинке было совсем нелегко, а босая нога ощущала остроту всех-всех камешков на пути. И тащить за собой захлебывающуюся плачем Люшу, ставшую вдруг такой неповоротливой. Наверное, надо было бы поднять ее на руки. Но Валюша была уже совсем большая и такая тяжелая. Лена с ее неполными пятьюдесятью килограммами едва ли пронесла бы племянницу и пару шагов…

Лея потерялась первой. Только-только она бежала рядом с Леной, и вот Лена уже не видит краем глаза ее силуэт рядом. Только протяжный вой Люши да ее маленькое запястье в крепкой хватке подсказывало Лене, что племянница по-прежнему рядом.

Что ей делать сейчас? Лечь в колосья, которые цеплялись за тонкий шифон летнего платья, мешая бежать? Спрятаться в их невысокой зелени вместе с Люшей? Или бежать дальше, пытаясь убежать от этих страшных разрывов и махин самолетов? Почему никто и никогда не учил их, что нужно делать, если бомбежка застала тебя прямо в поле? Почему никто не говорил, что это так страшно?!

«Та-та-та-та-та!» — застучало где-то справа громко, усиливая панику Лены. Она не понимала, что это за новый звук, и что он означает. Зачем-то дернулась влево, потянув за собой племянницу, и подвернув ногу на неровности поля, рухнула всем телом на землю с высоты своего роста, да так сильно, что аж дыхание сперло в груди, и прикусила язык до крови.

«Моя нога! щиколотка!» Страх никогда больше не танцевать почему-то пришел первым, заставляя ощупать наспех ногу, чтобы проверить целостность кости. За что Лена будет казнить себя еще долгое время после этого. Как можно было думать об этом в те минуты? Как можно было быть такой эгоисткой? И только после этих коротких секунд, после того, как убедилась, что нога цела, в голове забилась мысль о том, что она потеряла Люшу, всего на мгновение выпустив ее маленькое запястье из своей руки…

Еще долго Лене будет сниться тот страшный день. Разрывы вокруг нее. Самолеты, реющие в летнем небе, уже затянутом дымом пожарища. Звук пулеметных очередей, которыми немцы добивали раненых. Крики боли и ужаса, доносящиеся вокруг нее со всех сторон. Плач детей, в котором она безуспешно пыталась определить знакомый голосок Люши, чтобы найти ее в этом аду, в который превратился ясный летний день. Вкус крови на губах. Свою растерянность и панику. Свой животный ужас, прихватывающий спазмами в груди. Свою вину и отчаяние…

Война для Лены началась не двадцать второго июня. Война для нее началась именно тогда, три дня спустя, на том поле ржи, окрасившемся в алый цвет крови всего за двадцать три минуты.

Двадцать три минуты, навсегда изменившие всю ее жизнь.

Глава 5

Минск,

май 1942 года

Май выдался на удивление холодным. Таким, что мерзли руки в прохладе сумерек, если не успеть их спрятать в карманах пальто, которое так и не довелось убрать до следующей зимы. Даже днем приходилось прятать голову под платком. А по ночам то и дело случались заморозки, побившие едва распустившиеся цветочки на деревьях. И приходилось растапливать печь, чтобы не замерзнуть под шерстяным одеялом.

Наверное, от этой прохлады у Лены постоянно мерзли пальцы даже в конторе, пока заполняла карточки после очередного поступления книг, которые привезли недавно из какой-то бывшей районной библиотеки и свалили огромной кучей в углу одной из комнат. Предстояло рассортировать эти сотни книг на те, что еще можно было использовать в дальнейшем в школах, на книги, которые представляли интерес отделения как «предмет изучения идеологии коммунизма», и на книги, которые безоговорочно подлежали уничтожению.

Книги разбирали принудительные помощники отделения — бывшие солдаты и командиры Красной Армии, а ныне истощенные военнопленные, которых пригоняли каждое утро под конвоем из лагеря. Немцы брезговали заниматься грязной работой — разгружать или загружать машины, заколачивать ящики с предметами на отправку в Германию, разбирать книги, нотные папки или картины. Для этого и была прикреплена к отделению группа военнопленных.

Лене было запрещено общаться с ними, кроме как исключительно по делу. Но все чаще и чаще она нарушала этот запрет, и к середине мая успела даже подружиться с одним из них, Сашей Комаровым, бывшим москвичом, студентом консерватории. Он единственный, кто относился к Лене с теплотой. Остальные держались настороженно, а один, самый крепкий из всех, в драной шинели, вообще ненавидел, как казалось Лене. «Немецкая подстилка» было самым мягким, что она слышала от него за спиной, когда проходила мимо.

— Не злись на него, — утешал Лену Саша, щуря подбитый глаз. Ему, худенькому и неуклюжему, частенько доставалось от немцев-шоферов за то, что был не так расторопен, как остальные. — Жизнь у него сейчас не сахар. Да и у кого она нынче сахар-то? Ты ведь тут тоже не от хорошей жизни, верно?

Лене всякий раз хотелось сказать в ответ на это, что она здесь как наблюдатель за националистской швалью, которая сейчас выслуживалась перед немцами. Этими некогда такими почитаемыми и уважаемыми людьми — профессорами, журналистами, писателями, поэтами, которые теперь открыто поносили прежнюю власть и нацепили на лацканы пиджаков значки националистической партии. Хотелось рассказать, что собирает информацию, что и где планируют забрать немцы, на какие архивы или ценности нацелят свой хищный взгляд, и куда планируют увезти потом.

Но разве она могла сказать об этом кому-то? Особенно сейчас, когда буквально еще несколько дней назад в Минске состоялась массовая казнь подпольщиков. Снова столбы превратились в виселицы, когда немцы показали страшные следы своей власти, демонстрируя без прикрас, какая участь ждет каждого, кто пойдет против них.

Нельзя никому доверять. Так ее учил Яков. Только себе можно верить и своему «голове». Иначе можно пропасть по нынешнему времени, когда по Минску до сих пор с декабря прошлого года проводились аресты и казни. Поэтому Лена молчала на этот счет, притворяясь даже перед Тосей, с которой изредка виделась, что она работает здесь исключительно по нужде.

— Держи, — Лена украдкой положила между стопками книг, которые сортировали пленные, сверток с хлебом и двумя вареными яйцами. Она понимала, что этого мало для восьмерых мужчин, но предложить больше не могла. Впрочем, Саша был рад и этому, судя по улыбке, которой он наградил Лену в ответ. Он был таким худым, что у нее сжималось сердце, когда она смотрела на его грязное лицо с большими глазами и забавно оттопыренными ушами. Почти ее ровесник — всего-то девятнадцать лет.

— Зачем им столько книг на белорусском языке? — спросил Саша, пряча между книгами сверток от пристального взгляда одного из немцев, работников отделения.

— Немцы отдадут их в школы, — ответила Лена, притворяясь, что не разговаривает с ним, а заносит в список количество книг в стопке белорусских авторов.

— Какой гуманизм! — едко произнес он, щуря глаза, когда поднял очередную книгу, чтобы после положить ее в стопку, где уже лежали толстые книги с сочинением Ленина.

— А еще они планируют устроить выставку национальной культуры, — добавила Лена. — Националисты выбили разрешение у комиссариата. Мол, это повысит самосознание белорусов. Поэтому и нужно сейчас отобрать побольше местных авторов.

Она заметила, как Саша снова прищурил глаза, поднеся книгу поближе к лицу. Нахмурилась, когда в голове мелькнула догадка.

— У тебя плохое зрение?

Комаров испуганно вскинулся в ответ. В глазах волной разлилось отчаяние. Если немцы узнают, что у него плохое зрение, его отправят на другие работы. А при его комплекции Саша вряд ли способен на тяжелый физический труд, что означало его полную бесполезность для немцев.

— Ты не скажешь Ротбауэру?

— Конечно, нет! — возмущенно произнесла Лена.

Слишком громко. На них тут же от ящика с карточками обернулись немцы. Но тут на пороге появился Ротбауэр, и Лена даже обрадовалась его приходу, ведь тем самым он отвлек служащих отделения от их разговора с Сашей.

— Разумеется, я не скажу ему, — произнесла она шепотом. — Ты плохо видишь? Может, нужно достать очки?

— А ты сможешь? — обернулся на нее от книг Саша с такой надеждой в глазах, что у Лены сжалось сердце. — Я до войны и не думал об этом. Ну, подумаешь, ближе к нотам склоняюсь на репетициях. На осмотре в военкомате обманул — по памяти таблицу прочел. Так на фронт хотел. А тут, в лагере, зрение просто катастрофически падает… от недоедания, наверное. Если они узнают, мне конец. Может, очки помогли бы…

— Я попробую, — проговорила Лена и отошла быстро от Комарова, расслышав за спиной резкий стук сапог Ротбауэра. Он подошел взглянуть на работу военнопленных, ткнул одного их них носком сапога, мол, побыстрее шевелись. Потом взял за локоть Лену, которая едва скрыла мимолетный приступ страха при этом движении, и отвел ее подальше от этих «добровольных помощников», как он их называл с иронией.

— У вас, у русских, есть глупая черта характера — сентиментальность, — проговорил Ротбауэр со странной интонацией в голосе. — Вы так привязываетесь к вещам, что готовы умереть, но не отдать картину, к примеру. А еще вы готовы голодать сами, но отдаете еду малознакомым вам людям. Это ли не глупо?

— Это называется доброта, — ответила Лена, осмелев вдруг настолько, что решилась возразить. Ротбауэр уставился на нее своим острым взглядом, от которого порой бежала дрожь вдоль позвоночника. Типичный взгляд офицера СС. Словно где-то в Германии их выпускали под копирку — равнодушных, отстраненных, убежденных в собственном превосходстве, способных без сожаления сеять смерть.

— Это глупо. Для них твой кусок хлеба — ненужное милосердие. Абсолютно лишнее в их положении, — если раньше у Лены были сомнения, зачем он завел этот странный разговор, то сейчас после этих слов, они развеялись как дым. — Сегодня пусть хлеб останется у них. Но с завтрашнего дня, за каждый полученный лишний кусок они будут биты кнутом. Ты поняла меня? У них свой рацион, и твой личный обед в него не входит.

Ей хотелось сказать ему что-то резкое и грубое сейчас. Напомнить, что в рацион этих несчастных входит только жалкая похлебка из картофельных очистков и маленький кусочек хлеба из грубой муки с примесями. Взрослый мужчина не может протянуть на таком рационе долго, и как говорил один из пленных, бывший тракторист в колхозе под Смоленском, у него в деревне даже свиней таким не кормили.

Ей хотелось сказать, что они, немцы, настоящие сволочи, лишенные совести и сердца. Что человек не может быть таким, как они, а значит, они не люди. Просто не могут быть ими.

Но как обычно страх перед последствиями взял свое, и Лена промолчала. Не за себя она боялась сейчас, вовсе нет. Иногда наоборот хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Но у нее на руках была беспомощная мама. А еще она знала точно, что Ротбауэр отыгрался бы не только на ней, но и на военнопленных, не виноватых ни в чем в этой ситуации. Потому Лена просто промолчала и опустила взгляд, как привыкла это делать.

— Займись списком экспонатов для выставки, — приказал гауптштурмфюрер. — Осталось всего пара дней, а мы не так готовы, как мне бы хотелось.

— Хорошо, господин гауптштурмфюрер.

— И держись подальше от русских. Не стоит к ним привязываться, Лена.

Эти слова все не шли из головы Лены остаток дня. «Не стоит к ним привязываться». Так обычно говорили о животных, как ей помнилось. Как-то бабушка Кости решила завести кроликов на даче. Десятилетняя Лена, приехавшая в те дни на летние каникулы из Москвы, любила возиться с этими пушистыми комками — кормила их травой, гладила мягкую шерстку, целовала их лобики под длинными ушами. «Не привязывайся к ним особенно», — предупреждала Лену как-то мама. И только под конец лета, когда клетки кроликов опустели, Лена поняла, почему мама так часто повторяла ей эти слова. Конечно, взрослые сказали ей, что кролики перегрызли проволоку клетки и убежали, но Коля позднее открыл ей правду, для чего в то лето на даче Соболевых выращивали этих ушастых. Лена тогда прорыдала целый день кряду, пока ее не бросило в жар из-за истерики. И даже давала себе обещание не есть мяса. Правда, сумела его выдержать всего лишь пару месяцев — для занятий нужны были силы, а значит, полноценное питание…

«Не стоит к ним привязываться». И Лена понимала превосходно жестокий смысл этих слов. Для немцев они были животными. Как когда-то кролики на даче Соболевых. Они были живы, пока в этом была нужда. Жестокая правда настоящего времени. Человек стал видеть в другом человеке животное без души и сердца. А значит, мог так же легко убить его при необходимости.

И Лена была тоже таким же животным, как она подозревала. Пока она нужна зачем-то Ротбауэру, он будет с ней терпелив и в своем роде даже заботлив. И от того, как он будет относиться к ней, зависит и отношение других немцев. Это ясно показал один из вечеров в конце апреля, когда Лена уже работала в отделении штаба АРР. Она в который раз вернулась тогда от стен гетто, огорченная безуспешной попыткой увидеть Лею и передать ей сверток с едой.

В квартире было шумно, в комнатах гауптштурмфюрера были гости. Лена не удивилась, увидев их. Порой по выходным к Ротбауэру приходили немецкие офицеры, чтобы поиграть в карты и посидеть веселой компанией за бутылкой вина. Потом, изрядно захмелев, они перемещались в казино или в «Дом удовольствий», к большому облегчению Лены, все время этих гуляний сидевшей как на иголках. Но впервые за время гулянок в их квартире Ротбауэр позвал ее.

— А! Лена! — взмахнул рукой он, заметив ее в коридоре, пока она пыталась как можно незаметнее прошмыгнуть в свою комнату. — Иди сюда, Лена, я хочу кое с кем тебя познакомить.

— О! Ого! — загомонили офицеры, когда Лена нехотя встала на порог комнаты, прижимая к груди узел с едой. Ей хотелось оказаться в этот момент где угодно лишь бы не здесь, под взглядами уже изрядно захмелевших немцев, уставившихся на нее с любопытством. Обсуждавших ее, не особе стесняясь в выражениях, которые, она, к своему сожалению, понимала почти в каждом слове.

— Твоя маленькая русская? А она совсем недурна, правда, Рихард?

— У нее совсем нет задницы, Йоган… и сисек почти нет!

— Это от голода. Ее просто нужно откормить, и все появится! Это как со скотиной: хочешь мяса, а не костей — откорми! — бросил кто-то, и немцы дружно покатились от хохота. Лена с трудом сдержалась, чтобы не выйти вон. Подняла голову и посмотрела прямо в глаза Ротбауэру, сидящему за столом с бокалом вина в одной руке и с сигаретой в другой. Он смотрел на нее из-под челки испытующе, словно ожидая от нее чего-то. Слушая, как ее унижают эти немецкие мерзавцы в форме СС.

Именно эти офицеры, скорее всего, и стояли во главе айнзацкоманд, устраивающих погромы в гетто, от стен которого она только что пришла. Именно они отдавали приказы убивать детей и стрелять в женщин в начале марта. Лена попыталась обуздать прилив ненависти, который вдруг захлестнул ее с головой, когда она взглянула на эти сытые довольные лица, так сильно контрастирующие с теми, что она видела сегодня за проволокой.

Именно они…

— Прекратите! — словно хлыстом ударил этим резким приказом Ротбауэр, сделав глубокую затяжку. Он намеренно медлил — позволил Лене выслушать все это, зная, что она понимает их пьяную речь. — Иначе Лена решит, что мы — распоследние мерзавцы, не уважающие женщину. Германия — страна рыцарей, Лена. Ты же читала баллады Шиллера, верно? Все, в ком течет чистая арийская кровь — истинные рыцари. В моих товарищах сейчас просто говорит вино. А еще они просто ни черта не понимают, что не все русские необразованные свиньи. И что среди них порой встречаются люди, знакомые с нашей прекрасной культурой и нашим удивительным языком. Господа, это моя новая помощница Лена. Так что прошу заткнуться, господа, и помнить, что среди нас дама.

И словно по волшебству офицеры поменялись, получив скрытый намек, что Лена отныне отличается от русских, которые окружали их сейчас. Рассыпались в извинениях, осознав, что Лена понимает немецкую речь. Кто-то подал ей стул, кто-то забрал сверток из рук, кто-то налил ей бокал вина и поставил перед ней. Она превратилась в их глазах женщину, перестала быть «недочеловеком», но она знала, что это всего лишь напускное. Ненастоящее. Они показались Лене в тот момент собаками, которые ластились к ней исключительно потому, что хозяин был расположен к ней. Отдай он другой приказ, они бы разорвали ее на части в тот же миг. И от этого было еще страшнее…

— Выпей, Лена, — попросил Ротбауэр приказным тоном, видя, что она не намерена брать пододвинутый к ней бокал с вином. — Выпей за мое здоровье.

— Не выпить нельзя, фройлян Лена, — проговорил офицер, сидящий от нее по правую руку за столом. — У Зигфрида сегодня день рождения. Имениннику не отказывают, фройлян.

— Зигфрид — истинный Телец! — воскликнул кто-то с противоположного стола. — Как там поется? «Я невероятно успешен у женщин, что неудивительно, ведь я же Телец по знаку зодиака! Моя кровь подобна лаве, и в этом весь фокус…»

Офицеры засвистели и дружно зааплодировали товарищу по столу, пропевшему эти строки, а Ротбауэр поднялся и склонился в шутливом поклоне, тряхнув растрепавшейся челкой. Лена же готова была провалиться под стол, настолько ей было неловко быть здесь, за этим столом. Ей пришлось пригубить вина, потому что внимание снова вскоре перешло на нее с именинника. От этого глотка алкоголя, упавшего в пустой желудок, закружилась голова и бросило в жар. Она никогда прежде не пробовала вино и закашлялась, когда ощутила терпкий вкус во рту, под дружный хохот немцев, сразу же почему-то разгадавших причину ее кашля.

Кто-то опустил иглу на пластинку, и комнату заполнили звуки музыки и мурлыкающий женский голос, поющий о любви. Пользуясь тем, что офицеры отвлеклись, Лена выскользнула из комнаты, надеясь, что о ней забудут, и в дверь ее комнаты не будут стучать, пугая маму. Всякий раз, как это происходило, Татьяна Георгиевна грозилась, что напишет в дирекцию завода, где работает «этот немец», и его пристыдят за подобное поведение. Лена только успокаивала мать и убеждала ее, что сделает все сама. Даже «до райкома дойдет».

С того вечера Лене, к ее сожалению, пришлось бывать в кругу офицеров. Ротбауэр говорил, что быть его парой на мероприятиях прямая обязанность помощницы. Пару раз они ужинали в одном из ресторанов Минска. А в конце апреля после успешной выставки «зверств коммунистического режима», в отделении АРР был устроен небольшой прием, на котором присутствовал лично Кубе и остальная верхушка комиссариата. И несколько раз Ротбауэр устраивал вечеринки в квартире, на которые приказным тоном требовал присутствия Лены. Теперь они не носили холостяцкий характер, эти вечера. Теперь алкоголь не лился рекой, а за столом были даже гостьи, сотрудницы комиссариата или штаба АРР или гастролирующие в Минске немецкие актрисы и певички, все коренные немки, смотревшие на Лену свысока.

Лена всякий раз наблюдала за соседями по столу и поражалась тому, какими разными могут быть эти люди в зависимости от окружения. И ненавидела их, поражаясь этой двойственности. Лена знала, что один из офицеров айнзацкоманды, который так внимательно ухаживал за ней во время ужина и даже купил ей в подарок у девушки-цветочницы в ресторане дорогой букет роз, руководил очередным погромом в гетто и, вполне возможно, лично стрелял в ее ровесницу. Лена тогда с трудом заставила принять эти кроваво-красные розы под внимательным взглядом Ротбауэра, ненавидя не только немцев, сидевших в зале ресторана, но и себя саму за то, что она сейчас была так близка им.

— Я не могу так, — жаловалась она Якову в редкие их встречи на рынке у палатки сапожника. — Я больше так не могу…

— Ты должна, — всякий раз напоминал он ей в ответ. — Это твой долг перед родной страной и перед советским народом. Защитить достояние. Сохранить по возможности богатства.

Да, Лена признавала его правоту. Почти за два месяца работы в отделении АРР им удалось предотвратить дважды хищение полотен художников прошлого века. Только вот в начале мая прямо из-под носа немцев забрали из одного из краевых музея-усадьбы картины Горавского, Олешковича, Ходоровича и других мастеров, которых немцы хотели использовать как символ белорусского творчества. Правда, после выставки все полотна ждала одна участь, как успела узнать Лена — отправка в Германию. Безвозвратная. Обо всем этом Лена узнавала не только на рабочем месте, но и во время вот таких ужинов и приемов, когда алкоголь развязывал языки.

Правда, одну из операций провалили. Несколько старинных картин все же попали в руки отделения штаба АРР. Как сказал Яков Лене после, слишком опасно для нее было бы так часто обводить немцев вокруг пальца. Разве не подозрительно, что прямо перед их носом исчезали дорогие полотна?

Ротбауэр тогда был очень доволен уловом, который довелось привезти из схрона одного из коллекционеров, сумевшего сохранить свои сокровища после присоединения западных земель Белоруссии. Лена и не подозревала в нем прежде такой страсти к картинам, как увидела тогда при приеме картин. Он лично осматривал каждую, восхищаясь мастерством художников прошлого века. Особенно ему приглянулась одна картина, кисти Олешковича, на которой была изображена Мадонна с младенцем. Как сказал после немецкий эксперт, это был набросок, своего рода проба перед созданием основной работы, которую нашли в одном из музеев Польши. Но от этого картина не становилась менее красивой, возразил ему Ротбауэр тогда.

Лена запомнила эту картину, потому что Комаров, разбирая прибывшие полотна и расставляя те вдоль стены перед предстоящим осмотром в отделении АРР, вдруг замер с ней в руках и шепотом позвал ее взглянуть на полотно.

— Словно с тебя рисовали…

— Не говори глупостей!

— Нет-нет, посмотри! Если бы не датировка, решил бы, что с тебя рисовали. Может, это кто-то из твоих предков? — Саша повертел в руках картину, внимательно посмотрел на подпись. — Тысяча восемьсот двадцать третий… Больше ста лет назад. Может, и правда, кто-то из твоих родственников?

— Нет, никак невозможно, — отмахнулась Лена, забирая полотно и ставя аккуратно картину на пол. — Я не белоруска. С одной стороны — русская, из-под Ржева. С другой стороны, с папиной — с Поволжья. Да и сходства не вижу. Тебе просто кажется, вот и все, Саша. Ничем она на меня не похожа.

Картина не была отправлена в Германию с остальными, как проверила потом Лена, копируя списки грузов из Минска, чтобы сохранить на будущее. После окончания войны эти списки обязательно пригодятся, чтобы вернуть все награбленное обратно, Лена верила в то всем сердцем. Мадонна исчезла даже из картотеки отделения, словно ее и не было. Значит, кто-то из сотрудников, пользуясь случаем, забрал полотно Олешковича себе. Значит, картина исчезла безвозвратно. Как и многое из того, что немцы разграбили во время оккупации.

— Сволочи! Они за все ответят, как придет время! — сплюнул сквозь зубы Яков, когда Лена рассказала ему о пропаже картины, передавая списки очередного отправления художественных ценностей в Германию.

— Что-нибудь слышно о наших? Какие последние сводки? — поинтересовалась Лена, зная, что среди людей Якова были и те, что слушали тайно сводки Совинформбюро и сообщали о движениях на фронте. Только благодаря им и узнали когда-то, что Москва устояла перед натиском немцев, что по-прежнему страна ведет борьбу с оккупантом и не намерена сдаваться. Но как же долго!..

— Ожесточенная борьба с противником на всех фронтах, — уклончиво повторил Яков некогда услышанные по радио слова диктора, отводя взгляд от ее лица, на котором без труда читалась надежда. Он не хотел видеть, как погаснут разочарованно ее глаза при этих словах. Иногда даже самая яркая надежда на то, что вот-вот Красная Армия вернется в родной край и погонит оккупантов, гасла при понимании, как долго длится война.

— Есть новости о Лее? — просил тихо Яков, пытливо вглядываясь в лицо бывшей соседки.

Тут настала очередь Лены отводить взгляд. И не потому, что за последние два месяца ей так и не удалось увидеть его жену. А потому что совсем недавно позвал к себе в комнату Ротбауэр после очередного визита к стенам гетто и, глядя в окно, отстраненно и буднично, словно сообщая, что завтра переменится погода, сказал:

— Нет нужды больше ходить к гетто. Детский дом вместе с воспитателями ликвидирован в начале марта. Я думаю, мы оба понимаем, что это значит, Лена. Если не веришь мне, спроси Курта или Вольфганга. Забудь о своей еврейке. Не думаю, что ей удалось выжить. Вы же до крайности сентиментальны, помнишь? Вряд ли она бросила бедных маленьких жидов…

— Это же дети, — только и сумела произнести Лена, пораженная до глубины души его равнодушием.

— Это были маленькие жиды. А именно жиды, будто черви, точили Европу изнутри, — отрезал Ротбауэр, погасив резким движением окурок. — Мы всего лишь спасаем мир от тлетворного разрушения.

После этого разговора Лена долго лежала без сна, ворочаясь в постели. Ей казалось, что вряд ли она сумеет найти силы выйти утром, как ни в чем ни бывало на работу, и выполнять привычные обязанности, глядя на ужасающие символы на форме Ротбауэра. Она думала, что не сможет и слова сказать немцам, даже в одной комнате находиться с ними. Но пришло утро, а вместе с ним и понимание того, что она должна сделать это. Просто потому что на нее рассчитывали люди. Потому что это был ее долг как комсомолки и патриотки. А еще потому, что маячила где-то впереди неясная надежда на то, что однажды группа Якова поможет бежать военнопленным, работающим в отделении АРР, как обещал ей однажды Йоффе.

Потому, что это означало спасение жизни. Пусть и не жизни Леи.

Восемь человек бывших военнослужащих…

— Но ты не знаешь точно, — упрямо повторил Яков, когда Лена была вынуждена рассказать ему об этом разговоре с Ротбауэром. Он сам обо всем догадался по ее взгляду. Она никогда не умела скрывать свои эмоции, потому до сих пор удивлялась, что так долго работает у немцев, и никто даже не заподозрил ее истинных мыслей.

— Я не знаю точно, — призналась она, понимая, как важно ему не потерять надежду.

— Немец сказал — Курт и Вольфганг. Кто это? — жестко спросил Яков тоном, от которого у Лены мурашки побежали вдоль позвоночника. А может, это просто от порыва пронизывающего ветра, не по-весеннему холодного, стало так не по себе.

— Курт Динц и Вольфганг Франке, офицеры айнзацкоманды, — сказала Лена, а потом ужаснулась тому, что сделала, заранее предугадывая последствия того, что задумал Яков. — Если с ними что-то случится, немцы устроят очередной погром в гетто. Это не вернет Лею! Будет только хуже! Подумай сам…

— Значит, нацистов защищаешь, да? Привыкла с ними по кабакам плясать?

Лена отшатнулась, словно он ее ударил этим словами. Хотя по сути, разве было не так? В самое сердце — пониманием того, что он не один так думает. Ей плевали иногда вслед во дворе, шипя в спину, что живет с немцем. Отворачивались бывшие знакомые при встрече после того, как она стала работать в отделении АРР. Ей казалось, что ничто и никогда не смоет с нее всю эту грязь, что липла к ней с каждым прожитым днем. Но слышать подобное от Якова, который сам убеждал ее, что подобная близость к немцам будет только в помощь общему делу…

— Прости меня, — проговорил быстро Яков, замечая боль на лице Лены. — Я знаю, что это не так…

— Когда вы планируете осуществить побег военнопленных из АРР? — спросила она, стараясь не думать о том, что творилось сейчас в ее душе. — Саша Комаров, один из пленных, плохо видит. Если немцы заметят…

— Сейчас задача не побег военнопленных, Лена, — оборвал ее Яков. — Мы должны сосредоточиться на главном.

— Спасти их жизни — это не главное?

— Нам нужно пока сохранить твое место при АРР, Лена. Если мы организуем их побег, то подведем тебя под подозрение.

— Я готова к этому. Мне нужно только немного времени, чтобы найти безопасное место для мамы…

— Мы не будем готовить побег военнопленных! — уже резче отрезал Яков. — Такой задачи нет у нашей группы. Я же сказал тебе!

— Задачи? — переспросила Лена удивленно, а потом бросила ему иронично, не скрывая своего разочарования. — Когда все это стало важнее человеческих жизней? Восемь жизней, Яков!

— Ты думаешь, побег от немцев — это все? — вспылил в ответ тот. — Нет, это не все! Нужна одежда и документы, иначе все закончится буквально тут же, у штаба АРР. Ты подумала, как ты пронесешь им одежду? В своей сумочке? А документы? Где ты возьмешь восемь аусвайсов? А паспорта? Человек, который занимался бланками документов для нас, был расстрелян недавно, помнишь об этой казни? Мы сейчас потеряли половину наших. Слишком много было самодеятельности и самонадеянности! У нас другая задача с тобой, Лена. Иногда ради чего-то большего нужно идти на жертвы. Ты просто еще совсем юна для всего этого. И не заслужила того, чтобы вот так взрослеть. Никто из нас не заслужил всего этого…

От горечи, которая прозвучала в голосе Йоффе, у Лены сдавило в горле. Этот Яков, который сейчас стоял перед ней, совсем не был похож на ее соседа, весельчака и балагура. Этот злой и резкий мужчина, едва не потерявший ногу из-за ранения в первые же дни войны, попавший в плен, бежавший во время перегона во временный лагерь, принявший на себя сейчас чужое имя, был ей совсем незнаком. И от этого становилось страшно. Вся ее жизнь становилась такой — чужой, непонятной ей, нежеланной…

— У одного из них плохое зрение, — произнесла тихо Лена. — Ему нет и двадцати. Если немцы узнают об этом, ему не позволят больше работать в АРР. Мне нужны очки…

— Вряд ли ты найдешь их здесь. Очки сейчас можно достать только у одних ублюдков.

Яков был прав. Многие предметы быта превратились в дефицитный товар. Особенно если они были так необходимы. И найти их можно было только у тех, кто имел дело с гетто. Кто воровал со складов немцев уже не нужные своим хозяевам вещи и перепродавал их тайком. Одежда и обувь, протезы и очки, а еще многое другое, что так сложно было найти в настоящей жизни. У Лены кровь стыла в жилах при мысли о том, что каким образом эти вещи могли лишиться своих хозяев. Именно потому уже не однажды ремонтировала свои старенькие ботинки — потому что не могла быть уверенной в том, что обувь, купленная на рынке или у перекупщиков, не будет с ноги покойницы.

— Если ты что-то узнаешь еще о Лее, ты мне скажешь? — произнес Яков на прощание. Лена хотела было сказать, что уже рассказала ему все, что знала, но слова так и не сорвались с губ. Она вспомнила о том, что приносит Йоффе только дурные новости в последнее время. Сначала в их первую после оккупации встречу именно Лена рассказала, что его жена потеряла ребенка. Он даже не подозревал, что случилось, и так тревожился, как Лея сможет выносить и родить в гетто.

Этого не должно было случиться. Лена никак не могла отделаться от этой мысли, пока возвращалась домой. У них у всех должна быть другая жизнь. Совсем другая, не та, которую принесла им война. Яков должен был все так же работать чертежником в конструкторском бюро, а не латать изношенную обувь. Лея должна была стать матерью, наконец-то получив от судьбы такую долгожданную возможность. Саша Комаров должен был закончить консерваторию и, возможно, играть сочинения Чайковского или недавно вернувшегося в страну Прокофьева в Большом театре. А может, он и сам бы стал таким же знаменитым композитором, как они…

Наверное, именно эти мысли и толкнули все-таки в итоге Лену обратиться по совету Йенса за помощью к Вольфгангу Франке, офицеру айнзацкоманды. Она нравилась этому молодому немцу. Лена чувствовала это каким-то внутренним чутьем. Как и то, что он был гораздо безопаснее для нее своего сослуживца, Курта Динца. Только он мог бы решить вопрос с очками в краткие сроки. Только он сумел быть достать то, что ей нужно. Чтобы спасти одну жизнь вместо той, которая была отнята в гетто.

— Почему ты не попросишь Зигфрида? — спросил Франке, едва выслушал ее сбивчивую просьбу достать для ее близорукого друга очки.

— Не хочу беспокоить его, — коротко ответила Лена, стараясь не смотреть на Ротбауэра, увлеченно беседующего с соседом по правую руку. Это был обычный для немцев воскресный обед, когда Йенс накрывал парадной скатертью стол и выкладывал мельхиоровые приборы, доставшиеся Дементьевым от бабушки по линии отца. И пусть этот обед не был похож на привычный немцам, но все же он был роскошен для военного времени. Йенсу даже иногда удавалось находить молочного поросенка для таких воскресных трапез.

— Что я получу взамен? — осведомился Франке и посмотрел на губы Лены таким взглядом, что она не смогла смотреть на него, опасаясь передумать.

— У меня мало денег, но я могу что-то придумать…

— Я хочу свидание, — проговорил Франке. — Настоящее свидание, как это должно быть. Ты знаешь, что такое свидание, Лена? Здесь хуже, чем в Варшаве, ей-Богу! Только шлюхи или запуганные мышки, разбегающиеся по норам. И жидовки. Здесь очень много жидовок. Такое ощущение, что вся ваша страна — это одни жиды.

Лене пришлось сцепить пальцы на вилке и опустить ресницы, чтобы скрыть от своего собеседника мелькнувшее в ней чувство острой ненависти к этому молодому офицеру. И снова в голове пронеслась огненной кометой мысль, что они не могут быть людьми, эти мужчины в немецкой форме. Потому что в них нет ничего человеческого.

— Я хочу настоящее свидание, — повторил Франке, тряхнув белобрысой головой. — Как в Париже. Ты даже себе не представляешь, какая здесь дыра! Нет ни приличных ресторанов, ни кафе, здесь нет даже кинотеатра!

Лена горько усмехнулась при этих словах, надеясь, что никто не заметит этого еле уловимого движения губ. Что надеялся найти в Минске этот немецкий офицер, когда город буквально снесли с лица земли многочисленные немецкие бомбардировки, которые пронеслись огненным шквалом прошлым летом по улицам, превратив все вокруг в руины?

— Нет, ресторан — это не то место, Вольфганг, — бросил через стол Ротбауэр, который, как оказалось, прислушивался к их разговору все это время. — Если ты не заметил, Лена почти ничего не ест с нашего стола. Что толку вести ее в ресторан? Ей больше удовольствия принесет другое. Отведи ее в театр. Вот это точно для нее.

И в этих словах Лене вдруг почудилось что-то странное. Словно Ротбауэр говорит о чем-то таком, что известно только им двоим. Даже разговоры на какое-то мгновение стихли за столом, пока они смотрели друг на друга глаза в глаза, будто пытаясь разгадать, что скрывается в их глубине.

Лена первой тогда отвела глаза, делая вид, что ей интересен рассказ Франке о постановке на немецком языке, которую показывают уже третью неделю специально приглашенные из Германии актеры. И старалась поддерживать видимость увлеченности разговором, когда всем своим существом чувствовала на себе то и дело внимательный взгляд Ротбауэра.

— Сначала свидание, — произнес на прощание Франке, целуя ее руку. — Во вторник вечером — театр, в среду — очки. Все справедливо, разве нет?

Все время, что оставалось до этого свидания, Лена пыталась убедить себя, что она делает это только во благо, и что это благо перекрывает всю ту гадость и черноту, которые незримо прилипнут к ней. Она старалась не дразнить Ротбауэра своим общением с Сашей и другими пленными, поэтому почти не подходила к ним, занимаясь запаковкой антикварного фарфора, предназначенного к отправке в Германию. Скоро, совсем скоро она аккуратно завернет в сверток вместе с хлебом очки и положит свой подарок на складе между стопками книг. И Саше не надо будет бояться Ротбауэра. Все остальные мысли и страх перед Франке, которого она почти не знала, Лена пыталась от себя старательно гнать прочь.

К ее удивлению, Франке вдруг растерял ко времени встречи с ней всю свою уверенность и был скромен и предельно вежлив. Если бы не знать, откуда этот симпатичный офицер пришел сейчас, и какого рода службу нес в войсках СС, можно было подумать, что это обычное свидание. Как это могло быть раньше, до войны. Пока они шли пешком до здания театра, наслаждаясь вечерней свежестью, Франке рассказывал Лене о своем детстве и своем доме в Австрии, откуда он был родом. Лена почти не слушала его. Ее ужасало то, что этот человек, некогда державший голубей на заднем дворе хутора, сейчас хладнокровно отдавал приказы об убийстве сотен человек.

И все-таки она не смогла. Как бы ни пыталась держать под контролем свои мысли и чувства, они взяли верх в самый неподходящий момент. Едва только заняли места в зале, среди мужчин в форме или в костюмах со знакомыми Лене уже значками националистического движения и среди женщин в шифоновых и бархатных платьях. Последних, правда, было меньшинство, поэтому каждая из них неизменно приковывала к себе пристальное долгое внимание. Наверное, и эти взгляды сделали свое дело, усилив накал эмоций внутри Лены. Она держалась ровно до того момента, когда перед началом постановки выключили свет и опустили белое полотно, на котором возникли кадры хроники.

— О, наш фюрер! — восторженно прошептал Франке своей спутнице на ухо, когда на экране показался невысокий темноволосый человечек после приветственной мелодии и коротких вступительных слов. Лена с любопытством вгляделась в кадры. Одно дело видеть изображение лидера нацистов на фотографиях и плакатах и совсем другое — в движении.

Гитлера почти не было видно. Кинохроника показывала его со спины во время награждения нескольких отличившихся офицеров. Сосредоточившись на том, чтобы разглядеть Гитлера, Лена даже не сразу поняла, кого именно награждают рыцарскими крестами, как пояснил ей в двух словах Франке.

— Тоже мне, соколы Гитлера! — фыркнул он, повторив слова диктора, но совсем другим тоном — иронично-зло. — Если бы они так же воевали на Западе, как здесь, на Востоке, то мы бы давно уже загнали под каблук сапога этих наглых бриттов.

И только после его шепота Лена стала вслушиваться в немецкую речь. Диктор хвалил летчиков, сообщая зрителям об удачных вылетах и сбитых самолетах, а она смотрела на лица награждаемых, на их форму и крест у самого воротника и чувствовала, как сжимается что-то мучительно медленно в груди, лишая ее возможности свободно дышать. Она не слышала ни слова из закадровых слов. Пытаясь побороть эти ощущения, вцепилась в подлокотники кресла и просто смотрела на лица людей, которые с воздуха несли смерть.

Вдруг один из летчиков, касаясь кончиками пальцев награды на своей шее, на какое-то мгновение перевел взгляд прямо в камеру, и Лене показалось, что он посмотрел через экран прямо на нее. Конечно, это было не так. Летчик был просто идеальным арийцем, как она поняла позднее, когда отступили эмоции — светловолосый, красивый, высокий, превосходно сложенный, отчего форма сидела на нем, как влитая. Именно поэтому его крупный план так часто брала камера, словно хвастаясь тем, какие соколы летают в рядах люфтваффе[12].

Кадры сменились на общие планы встречи. А потом ударили по ней звуками барабанов, которые для всех остальных прозвучали, наверно, как раскаты грома или бравирующие нотки марша. Лене же они напомнили вовсе не звуки грозы, а угрозу налета. Вернули в тот самый день, когда земля и небо для нее перевернулись и стали единым целым в дымовой завесе, когда она, растерянная и перепуганная, стояла в одном ботинке посреди поля зерновых, изъеденного разрывами.

На экране летчики с фюрером во главе стола пили кофе и ели торт, но Лена уже не видела этого. Она вдруг подскочила с места и быстро стала пробираться к выходу по ряду, совсем не заботясь о том, что наступает на ноги офицеров и их спутниц. Впервые в жизни она вдруг понимала значение выражение «хватит удар». Ей казалось, что помедли она еще секунду в этом зале, среди нацистов, которые восторженно рукоплещут своему фюреру, решившего, что он волен так жестоко обрывать жизни людей, и его преданным летающим хищникам, то ее сердце и голова разорвутся на куски.

Франке нагнал Лену только у самого выхода, когда она, совсем позабыв о том, что оставила пальто в гардеробе, толкала остервенело тяжелую дверь, торопясь выйти на свежий воздух.

— Что происходит? Куда ты, Лена? — схватил он девушку за локоть, чем только усилил приступ ее паники. Она дернулась из его ладони, толкнула с силой дверь и буквально вывалилась из театра.

— Уйдешь сейчас — больше ни о чем никогда не проси меня! — зло крикнул Франке ей вслед, а она бежала по ступеням под удивленными взглядами солдат и полицейских, даже не замечая холода, с готовностью пробравшегося под ее единственное выходное платье. В своем внезапном безумии Лена даже забыла о том, что вот-вот настанет комендантский час, а ее вид и спешка выглядят подозрительно для городского патруля. Но на ее счастье, и билет в театр, и документы были в сумочке на ее запястье, и она благополучно прошла две проверки, пока добралась до дома.

Первым Лену остановил встревоженный Йенс, чистящий сапоги Ротбауэра на лестничной клетке. Его явно встревожил вид девушки — без пальто, заплаканная, с широко распахнутыми от страха глазами. Лена даже шага не замедлила, когда он попытался остановить ее и расспросить, ступив следом за ней в узкий коридор квартиры. Но ей все же пришлось остановиться, когда дорогу ей перегородил сам гауптштурмфюрер, вышедший из комнаты на шум.

— Что он сделал? — резко спросил Ротбауэр, больно сжав предплечья Лены, отчего она поморщилась. — Что сделал Франке?

Ей бы хотелось ответить, что ничего такого не стряслось, что с ней все хорошо, но она заметила ненавистные эмблемы на вороте его кителя, небрежно наброшенного на плечи. Вспомнился тут же крест на шее у летчика в кинохронике. И точно такой же на крыльях самолетов. А потом — кровь на своих руках…

В горле перехватило от слез, которые подступили тут же. Она попыталась оттолкнуть Ротбауэра, вырваться из его рук, но сил не осталось. Только слезы. Только вихрь истерики, который вдруг унес ее из этих стен и от всего окружающего ее сейчас. Долго скрываемые где-то в глубине эмоции все-таки взяли над Леной верх, и последним, что она помнила, были ее собственные рыдания и крепкие объятия мамы, в которых так хотелось забыться и спрятаться.

Жаль, но мама так и не поняла, что случилось тогда. Лена смутно помнила, как она нежно баюкала в своих руках, как когда-то в детстве, приговаривая, что все пройдет, что несчастье не может длиться вечно, а горе когда-нибудь притупится. И первое, о чем Лена подумала, проснувшись утром, что мама вернулась, стала прежней. Но едва вспыхнувшая надежда погасла, едва мама попросила сходить на почтамт и дать телеграмму Коле с просьбой приехать в отпуск в Минск.

— Скоро лето. Люше будет полезно провести лето здесь, в Белоруссии. А если Соболевы вернутся на дачу из Москвы, то было бы очень хорошо выбрать на пару недель в Дрозды, — говорила Татьяна Георгиевна, и от этой убежденности, что мир вокруг совершенно не изменился, Лене становилось невыносимо горько. Немецкий доктор, по протекции Ротбауэра к которому устроили наблюдать состояние Татьяны Георгиевны, прав. Для мамы все навсегда остановилось в тот летний день, и теперь вся ее жизнь будет заключена в строго определенном времени, где нет войны, где близкие рядом, и им всегда можно послать письмо или телеграмму.

Лена не смогла толком расспросить маму о том, чем закончился вчерашний вечер, и к чему привела ее истерика, которую пришлось наблюдать немецким соседям. Ни Йенс, ни Ротбауэр не обмолвились о ней, и она поспешила забыть о том, что произошло, тем более что при каждом воспоминании о том вечере, ее терзали стыд и злость на себя. Она так ничего и не добилась этим ненавистным ей сейчас свиданием. Только выставила себя полной дурой перед немцами и все.

Франке еще долго не придет к ним в квартиру и еще долго не появится в компании Ротбауэра. Так сказал Лене Йенс через пару дней в кухне, когда оба чистили картошку каждый в своем углу. Лена удивилась этому, ведь сам гауптштурмфюрер ни словом ни упомянул за это время ни этот злополучный вечер, ни Франке, ни ее злополучную истерику, общаясь с ней на работе исключительно по делу. И даже в пятницу утром, когда положил перед ней на рабочий стол очки с перевязанной шнурком дужкой, Ротбауэр ничего не произнес. Словно это все было в порядке вещей, что он принес ей очки для одного из военнопленных, осторожно пакующих в деревянные ящики ценности одного из старых музеев-имений.

Лена долго не решалась брать эти очки, лежащие на стопке пустых формуляров, которые ей предстояло заполнить. Только во второй половине дня, мысленно прося прощения у незнакомого ей прежнего владельца, она осмелилась взять их в руки. Лене оставалось только утешать себя тем, что он мог быть счастлив, что очки могут спасти чью-то жизнь. Потому что иначе…

Лена оставила обещанный Саше подарок в хранилище между недавно прибывших картин, которые разбирали военнопленные. И не могла не улыбнуться, когда встретилась как-то взглядом с Комаровым, и тот посмотрел на нее через стекла и поправил пальцем забавно очки с перемотанной дужкой, сползшие на нос. Они были немного великоваты для лица худенького Саши, отчего создавалось ощущение, что он просто нацепил на нос очки взрослого мужчины. Но он был явно счастлив, судя по тому, что под конец дня даже стал напевать себе под нос слова «На сопках Маньчжурии», популярный до оккупации вальс на общественных гуляниях. От его радости стало теплее на сердце, даже показался светлее этот холодный майский день.

— Я должна сказать спасибо, — только к концу следующего дня Лена нашла в себе силы и смелость шагнуть в комнату Ротбауэра и поблагодарить за этот неожиданный подарок. Тот только пожал плечами и ничего не сказал в ответ, делая вид, что ему совершенно безразлично, и ему нет дела до того, о чем она ведет речь. Ротбауэр торопился на ужин к рейхскомиссару, и Лена была только рада этой спешке. Это означало, что ей не придется долго его благодарить. А значит, увидеть в нем совершенно другие качества, которые в последнее время стала все чаще замечать.

В понедельник Саши среди военнопленных, пришедших на работу, не оказалось. Лена хотела расспросить остальных о Комарове, но они всячески избегали общения с ней, и она оставила свои попытки. Именно Ротбауэр рассказал ей о судьбе бывшего студента московской консерватории. Мимоходом. Буднично. Подписывая список для очередной отправки художественных ценностей в Германию составом, отправляющимся в конце недели, он словно между делом произнес:

— Хочу, чтобы ты знала, твоего маленького помощника я вычеркнул из списка работников, Лена. Тиф. Нет смысла уже тратить на него довольствие. Хотя русские были довольны сегодня, когда разделили его порцию между собой, — он помедлил минуту, заметив, как Лена изменилась в лице в этот миг. А потом улыбнулся криво и добавил: — Я же говорил тебе, не привязывайся к ним…

Глава 6

«Не привязывайся к ним!»

Именно эту фразу Лена повторяла себе, словно пытаясь записать где-то внутри своей головы. Чтобы даже на секунду не просыпалась мимолетно совесть, когда встречалась взглядами с Ротбауэром. Не прошло и пары недель с момента смерти Комарова в лагерном лазарете, как судьба совершила очередной поворот, напоминая Лене эти слова, произнесенные гауптштурмфюрером.

Ротбауэру оставалось жить считанные дни или недели. Лена знала это точно, потому что именно от нее зависело, когда ему предстоит умереть.

— Время настало, — произнес в один из визитов на Суражский рынок Яков. — Нам нужна смерть одного их высокопоставленных немцев комиссариата. Когда-нибудь доберемся и до самого рейхскомиссара, но сейчас сгодится и этот. Чтобы показать, что мы еще живы и готовы бороться с этими ублюдками, что они не всех перевешали и расстреляли. И что им не запугать нас, тех, кто остался!

И Лена рассказала в деталях, как происходит выезд Ротбауэра на очередную охоту за картинами, антиквариатом или другими предметами искусства, которые немцы, словно усердные муравьи, тащили со всех уголков бывшей советской республики, чтобы запаковать в коробки и отправить в Германию.

— Служебное легковое авто в сопровождении всего лишь шестерых человек, включая водителя своей машины.

— Значит, два мотоцикла с четырьмя солдатами и еще двое солдат в авто? — уточнил Яков, записывая цифры мелом на подошве одного из сапог.

— Все верно, — подтвердила Лена.

— Слушай внимательно, когда и куда он выедет в следующий раз. Если все пойдет удачно, то именно он станет нашим «подарком» немцам. Передашь либо через Василька, либо на явочной квартире записку оставь.

И как всегда их встреча закончилась тем же самым вопросом, который Яков задавал Лене в финале их разговора. Он спрашивал еле слышно о Лее, надеясь хотя бы от нее получить ответ на мучивший его вопрос. Но чем она могла помочь ему?

Да, Лена нарушила наказ Ротбауэра не ходить к гетто и пару раз приближалась к стенам, но ничего не увидела и ничего не узнала. Даже через работниц-евреек в цехе, у которых попросила расспросить Тосю о своей бывшей соседке, ничего не удалось разведать. Лея пропала бесследно, без единой вести. И Лена все чаще думала, что Ротбауэр прав, и Лея ни за что не оставила детей, чьей воспитательницей была в гетто, а значит, добровольно пошла с ними на смерть. Но сказать о своих подозрениях Якову, у которого так загорались огнем глаза при упоминании имени жены, что светилось какие-то секунды его худое потемневшее за последние месяцы лицо, Лена не могла.

— Вот, — положил на прилавок небольшой сверток Яков в завершение их разговора. — Это подарок Татьяне Георгиевне на ее именины.

— Спасибо, — прошептала растроганная Лена.

У мамы недавно был день рождения. Яков не забыл об этом за тяготами настоящего. Их жизни переменились, но в то же время никуда не исчезла память о том, какие нити соединяли их в прошлом. И от понимания, что они по-прежнему находят возможности, чтобы поддержать и порадовать друг друга, защемило сердце.

— Жаль, что Йоффе уехали так далеко, — произнесла мама, примеряя сшитые Яковом домашние ботинки из овчины — роскошный по сегодняшним меркам подарок. — Вроде бы и в одной республике, в Брест переехали, не в Сибирь, а словно на разных концах нашей необъятной страны живем.

Лена только улыбнулась устало в ответ. Ей претило врать матери, ложь становилась все изощреннее и извилистее, и ей казалось, что когда-нибудь она запутается в этой лжи, как в паутине. Вот и Ротбауэр ловко воспользовался в день рождения матери этой ложью и болезнью своей соседки — пригласил их отпраздновать вместе с ним, накрыв шикарный ужин в честь Татьяны Георгиевны. Упирая на то, что они так и не познакомились близко с соседями, а ведь «работают» в Минске уже почти год.

Мама радовалась его подарку — дорогому шелковому шарфу, как ребенок, сетовала, что сейчас снова перебои с продовольствием, как несколько лет назад, рассказывала Ротбауэру о семье и пеняла Лене, подозревая и не без оснований, что она не все переводит «их удивительному соседу». А Лена только злилась на Ротбауэра, который как великодушный хозяин, уговаривал Татьяну Георгиевну поесть и выпить «настоящего рейнского вина». А еще он с таким интересом расспрашивал ее о здоровье и слушал ее рассказы по поводу достижений детей — старшего инженера строительства крупной электростанции в Перми и балерины Минского театра оперы и балета.

— Зачем вы это делаете? — не выдержала Лена, когда Йенс принес в конце ужина сладкий пирог — невиданную роскошь, приведшую Татьяну Георгиевну в восторг. Она не понимала, отчего вдруг гауптштурмфюрер, никогда прежде не замечавший маму, так неожиданно заинтересовался ей.

— Просто так, — пожал плечами Ротбауэр. — Мне захотелось. Кстати, Лена, в среду рейхскомиссар устраивает небольшой ужин. Мне нужна спутница. Надеюсь, у тебя найдется приличное парадное платье?

— Не уверена, — засомневалась Лена и застыла, когда услышала жесткие нотки в голосе Ротбауэра.

— Значит, нужно найти.

От этого приказа даже холодок пробежал по спине. Поэтому так было удивительно услышать слова матери, едва они вернулись в свою комнату после праздничного ужина:

— Знаешь, Леночка, а этот немец неравнодушен к тебе…

— Мама, какие глупости! — отмахнулась Лена, когда к ней после секундного замешательства вернулся дар речи.

— И вовсе не глупости. Как он на тебя смотрел! И карточка твоя с выпускного концерта почему-то у него в комнате на подоконнике стоит. Откуда она у него? Никак ты ему подарила? Ах, не отмахивайся от матери! Думаешь, мать стара, так ничего не понимает? А что до разницы в возрасте, то и твой отец старше меня был на пятнадцать лет. Не смотри на годы, на человека смотреть надо, моя милая.

Хорошо, что Татьяна Георгиевна быстро перешла с этой темы на другую в их разговоре. Сначала вспомнила о Коте — по-доброму пошутила насчет влюбленности Лены в Соболева-младшего. А затем вспомнила с тоской, что никто не прислал ей телеграмм с поздравлениями — ни друзья семьи, ни сестра из Москвы, ни даже собственный сын из Перми.

— Хоть полсловечка бы написал, как там Люшечка моя, крошечка, — попеняла Колю совсем незаслуженно мать. — Как кроху растить — так я нужна была. А как выросла Люша из пеленок — так уж и нет!

— Не сердись, мама! — обняла Лену мать за плечи и прижалась щекой к ее щеке. — Если кого и ругать, так не Колю, а меня. Прислали несколько телеграмм — и от Коли, и от тети Оли, и от Соболевых, и от Йоффе… Много-много телеграмм! А я нечаянно все бумаги сладким чаем залила. Меня ругай, я виновата…

— Девочка моя, — прошептала мама, поглаживая ладонью волосы Лены. — Бог с ними, с этими телеграммами! А злюсь я на Колю, что он отнял у тебя возможность танцевать в Москве, говорил, что за Люшей смотреть надо… Все убеждал нас, что не сможет ее к себе в Пермь забрать, а вон гляди ж ты! А ты ведь могла танцевать на столичной сцене…

— Не надо, мамочка, — поцеловала Лена мать в уголок глаза, где уже собирались слезы. — Нет вины Коли, что не танцую я… не кори его за это, родная моя… И потом — дело ведь было не только в Люше. Я хотела быть рядом с тобой.

— Да, вот уж как жизнь-то сложилась, что за мной ходить как за калекой надо, — проговорила Татьяна Георгиевна. — Кто же знал-то? Но вот скоро лягу рядом с папой твоим на Кальварии…

— Мама! — прервала ее недовольно Лена. — Не надо говорить так!

Сейчас, во время оккупации, когда смерть пожинала свои плоды, разве можно было так ее упоминать, будто бы призывая?

— Не буду, — улыбнулась устало Татьяна Георгиевна, целуя ладонь дочери, как когда-то в детстве. — И то право, грешно смерть в гости зазывать раньше времени. Не обращай на меня внимания, Леночка. Захандрила я что-то…

В ту ночь у матери снова случился приступ боли. С наступлением тепла суставы болели реже, но все же донимали по ночам. Растирая больные ноги матери пахучей мазью, Лена с тоской думала о том, что болезнь словно плесень расползается по ее телу.

Доктор из немецкого госпиталя, по рекомендации Ротбауэра в прошлом месяце осмотревший Татьяну Георгиевну, предрекал такое развитие болезни. Говорил о недостатке кальция, о том, что нужно чаще давать матери творог и кашицу из толченной яичной скорлупы. А еще настоять на том, чтобы мама вязала, чтобы предотвратить развитие болезни на руках. Будто это так легко по-нынешнему времени достать творог и яйца, да еще прикупить спиц и ниток для вязания, с раздражением то и дело в последнее время вспомнила Лена слова доктора. Несмотря на значительное повышение месячного достатка, многие продукты по-прежнему оставались предметами роскоши для их маленькой семьи, и творог относился к их числу.

Как и наряд для предстоящего приема. Нет, на рынке все чаще продавали женскую одежду, чем прежде, но Лена долго не решалась покупать что-либо. Кто знает, откуда у продавца это красивое шелковое платье? Или эта блузка с изумительным шитьем по вороту? Не перекупщик ли вещей из гетто стоит сейчас за прилавком, прячась за маской несчастной, вынужденно распродавать гардероб ради лишнего куска хлеба или сахара?

Наконец Лена осмелела во время своего третьего круга вокруг одного и продавцов, невысокой женщины с тонкими чертами лица и растрескавшимися руками. Было видно, что той явно непривычна грубая работа, которую сейчас она была вынуждена выполнять, судя по рукам. И что несколько платьев, висящих на деревянном вешале для пальто, принадлежали именно ей. Эта молодая уставшая женщина чем-то напомнила Лене ее саму. И она невольно подумала, не выглядит ли она сейчас таким же загнанным зверьком — с заостренными чертами лица, осунувшаяся, без блеска в глазах. А еще они были схожи тем, что обе стеснялись своего положения и долго не решались говорить о цене. Лене было неловко покупать с рук, женщине за прилавком — продавать собственные вещи.

— Это я сама связала, — сказала она между делом, видя, что Лене приглянулось вязаное крючком платье нежно-розового цвета. — Любила рукодельничать. Придумывать что-то. Хотела его распустить на нитки и связать что-то другое, но рука так и не поднялась. Возьмите его, я его и надеть-то не успела… думала, на именины мужа… не сложилось…

Ее глаза подернулись дымкой горя, и Лена поспешила отвести взгляд. До сих пор чужая боль цепляла за живое. Кто-то смог отстраниться, как Тося, а она вот не могла никак. В итоге взяла и это вязаное платье, и платье из крепа красивого василькового цвета.

«Дурочка, — ругала Лена себя на обратном пути. — Мало того, что лишнее взяла так и заплатила еще больше на несколько марок, чем просили…»

Маме невероятно понравились оба платья. Она уговорила Лену померить оба и наотрез отказалась распускать вязаное платье на нитки, чтобы заняться вязанием.

— Глупости! Не буду, и не уговаривай! У тебя так мало нарядов…

— Ты же знаешь, я похудела очень. Вот и продала девочкам в театре, — повторяла Лена очередную ложь, в которую мама верила, как ребенок в собственную сказку, не замечая очевидного вокруг.

— Когда же тебе дадут что-то другое танцевать? Уже год почти в кордебалете! — воскликнула недовольно мама. — Почему такое отношение здесь? Я ведь помню, как тебя хвалили в училище. И какие партии тебе пророчили!.. Помнишь, Петр Андреевич писал, что если ты все-таки решишься уйти на другую сцену, он похлопочет о переводе в Ленинград или в Москву. А та строгая женщина, твой педагог… Мария Алексеевна, верно?.. Она считала, что у тебя талант. Мне Ольга писала после разговора с ней. Я каждый день ругаю себя за то, что согласилась на твое распределение в Минск!

— Мама, не надо…

— Ты не занимаешься больше дома! Не горят глаза! И я боюсь, что мы разрушили твою мечту…

«…Они не должны были лишать тебя этого. Твоей мечты. Никто не должен был лишать тебя твоей мечты», — донесся до Лены из прошлого знакомый голос Коти. Пришлось прикусить губу и отвернуться, чтобы скрыть от внимательных глаз мамы свои эмоции. Притвориться, что очень занята тем, что пришивала воротничок к платью из крепа, чтобы придать ему вид понаряднее.

Костя ошибался. Не мама и брат разрушили ее мечту. Это сделало вторжение немцев. И мама права, она все реже завязывала на ногах ленты пуантов и все реже повторяла отработанные до автоматизма движения, вызывая в голове знакомую музыку. И, быть может, даже глаза не горели уже. Перегорела. Как надежды на лучшее, которые умерли в ней после наступления нового года. Что ее ждет впереди? Уж точно не сцена…

Странно, но и Ротбауэр вдруг заговорил о том же, что и мама, когда ехали к дому рейхскомиссара. Он первым нарушил молчание и словно мимоходом заметил, что Лена больше не занимается так часто, как прежде.

— Если есть желание на то, я могу спросить о зале для занятий, — предложил он, глядя в окно на почти полностью разрушенный город. — Быть может, остались нетронутые помещения в бывшем театре…

Танцевать там, где сейчас немцы разместили лошадей, Лене казалось немыслимым. Для нее театр всегда был чем-то особенным, местом, полным волшебства. И немцы разрушили это ощущение полностью, разместив в стенах, где пели классические арии и создали прогремевший на весь Союз авангардный балет, конюшни и склады.

— Не уверена, что хочу этого, — уклончиво произнесла Лена, надеясь, что Ротбауэр оставит эту тему.

— Но ведь когда-то ты мечтала танцевать…

— Когда-то. Тогда еще было возможно при наличии таланта и упорства достичь своей мечты, — вдруг неожиданно резко для самой себя произнесла Лена. — Разве есть сейчас шанс у русской танцевать на немецкой сцене?

Ротбауэр повернулся от окна и пристально посмотрел на нее. Лене пришлось собрать все силы, чтобы не отвести глаз от его цепкого взора, каким-то шестым чувством понимая, что делать этого лучше не надо.

— Есть, — вкрадчиво ответил он после секундной паузы. — У русской с немецкими корнями определенно есть.

Хорошо, что в салоне автомобиля царил полумрак. Иначе он бы непременно заметил, как дернулся уголок рта Лены, и как дрогнули руки на какое-то мгновение, пока она не сумела совладать с эмоциями.

Ее немецкие корни даже самой Лене казались такими далекими, что она едва ли вспомнила о них сама. Да и не хотела думать о том, что ее бабушка по материнской линии родилась в семье немецкого сапожника, эмигрировавшего в прошлом веке в царскую Россию. Особенно сейчас, во время оккупации. Кто-то гордился даже самым отдаленным родством с немцами, как можно было наблюдать в эти дни. Лена же стыдилась этого и тщательно скрывала этот факт уже несколько лет, еще с того момента, как в газетах стали появляться первые заметки о том, что происходило в Европе.

Но откуда стало известно Ротбауэру об этом? И спустя какие-то секунды поняла — семейные фотоальбомы, которые тот разглядывал с Татьяной Георгиевной за праздничным недавним ужином.

— Даже в Берлине перед фюрером? — зачем-то не унималась Лена, поражаясь собственной смелости.

Ротбауэр ничего не успел сказать в ответ на это — автомобиль остановился перед крыльцом дома, и солдат караула поспешил распахнуть дверь.

На приеме Лене не понравилось. Она всегда чувствовала себя неуютно, когда ей приходилось бывать среди такого количества нацистских офицеров и их спутниц-немок. А в тот вечер это ощущение усилилось стократно. Она видела, что она другая. Непохожая на остальных женщин. Ее платье, пусть и ярко-синего цвета, с богато украшенным жемчугом воротом, было скромным в сравнении с вечерними нарядами из шелка и бархата остальных гостий. Ее длинные волосы были убраны совершенно иначе — в скромный узел у основания шеи, в то время как другие женщины носили модные локоны или искусные вечерние укладки.

Лене казалось, что и в других деталях она явно отличалась от других. Как выделялись чем-то и жены приглашенных на вечер рейхскомиссара членов ОБН. Лена сразу заметила их в зале и сначала даже порадовалась их присутствию на вечере. Пусть они были предателями своей страны, но, по крайней мере, они были с Леной одной славянской крови.

Но не души. Дух у них был иной, чуждый Лене, как она все больше убеждалась. Она слушала о том, как они рассуждают об упоре работы с населением, о том, что нужно усиливать национальное осознание. И удивлялась. Ей казалось все это своего рода притворством и игрой — говорить о гордости нации и позволять, чтобы твою страну так уничтожали и грабили, увозя в Германию национальные достояния и художественные ценности. Разве это любовь к стране?

Лена смотрела на эти лица и чувствовала, как в ней волной поднимается отвращение к этим людям, так открыто ищущих расположение немцев, заискивая перед ними и стараясь угодить во всем. Ей пришло в голову, что они чем-то похожи на ее мать, живущую в собственном иллюзорном мире. Эти люди точно также полагали, что они делают все это только во благо, существуя в своем Минске, где жители свободны и абсолютно счастливы в услужении немцам. И, наверное, в этом мирке действительно партизаны, то и дело нападающие на немецкие отряды в селах или патрули в городе, представляются им преступниками и разбойниками.

— Если бы нам позволили иметь собственные вооруженные отряды, мы бы в два счета разделались с этими бандитами! — горячился Франтишек Кушель, то и дело дергая в волнении полу мундира. — Поверьте, настоящие патриоты только будут рады помочь вам окончательно решить вопрос с этими остатками жидокоммунистического прошлого. Многие белорусские парни готовы встать на охрану порядка ради спокойствия родной страны.

«Настоящие патриоты» не знали толком немецкого языка, а немцы в их небольшом кружке не знали русского, на котором говорили коллаборационисты. Поэтому именно Лене пришлось взяться за перевод. Хотя ей стоило больших трудов не только подбирать слова для замены незнакомых, но и сохранять на лице отстраненность. Но не сумела все же. Не выдержала, когда заговорили об одной из последних статей в газетенке, издаваемой националистами под контролем отделения Ротбауэра.

— Мы все вместе делаем важное дело — доносим до местного населения истину, — склонил голову довольный похвалой гауптштурмфюрера редактор, Вацлав Козловский, которого так ненавидел Яков из-за авторских статей, клеймящих евреев и коммунистов. — Мы понимаем, как важно показать населению, что они теперь свободны от тоталитарного гнета жидобольшевиков, и могут говорить открыто обо всем. И что самое главное — говорить на своем родном языке. Ведь почему так мало людей говорят по-белорусски? Только потому что большевики-евреи запрещали любое проявление национального самосознания и преследовали за это. Я по-прежнему уверен, что всякий кто, по-прежнему говорит на русском языке, не белорус. Более того, я убежден, что это еврей, который почему-то находится вне стен гетто… Простите, вы не переводите господам офицерам. Я слишком быстро говорю?

— О нет, — улыбнулась Лена. — Ваш русский превосходен…

Козловский не сразу понял, о чем она говорит. А когда понял подтекст ее злой иронии, прищурил глаза и взглянул на нее так, что невольно мороз пошел по коже.

— Моя милая, ваше дело переводить господину гауптштурмфюреру. Вам несказанно повезло, что знание немецкого языка дает вам право думать, что вы нужны в новом мире. Будь моя воля, в Минске не осталось бы ни одного москаля-оккупанта…

— О чем речь? — вмешался Ротбауэр, чутко уловив изменившееся настроение беседы. И посмотрел при этом не на Лену в ожидании перевода, а на одного из немецких офицеров, который не совсем верно, но все-таки сумел передать суть разговора.

— Не будьте столь поспешны в суждениях, господин Козловский, мой вам совет, — произнес после короткой паузы Ротбауэр таким тоном, что у того дернулся невольно уголок рта прежде, чем Лена перевела по знаку гауптштурмфюрера. — Я уже неоднократно вам говорил, что, выпуская газету исключительно на белорусском языке, вы теряете читателей. А нам очень важен каждый из них.

— Но мы же начали печать и на русском…

— Но сколько вы этому сопротивлялись.

Козловскому ничего не оставалось, как склонить голову в знак согласия. Лена увидела в его жесте еще и знак покорности. Как бы ни притворялись друг перед другом эти «свободные» националисты, как бы ни твердили о своей свободе и новой жизни, все же они были марионетками в руках оккупантов.

— Кстати, хочу заметить, что мне импонирует ваша новая политика в отношении материала, — тут же после «кнута» использовал «пряник» Ротбауэр. — Карикатуры, фельетоны, забавные стишки — это отличный ход. Не надо в лоб населению бить серьезными статьями. Все надо делать тонко и легко. Вы нашли хороший материал для последних выпусков.

— Весьма, весьма! — с готовностью откликнулся Козловский. — Талантливые сыны Беларуси! Если господин гауптштурмфюрер пожелает, я представлю ему наших новых карикатуристов и авторов.

— Я постараюсь найти время в графике, — сообщил Ротбауэр. — Но не ранее начала июня. Эта неделя вся расписана, а в конце следующей я должен выехать в Несвиж.

— О Несвиж! — воскликнул деланно восторженно Кушель. — Невероятное место! Центр ординатства Радзивилла. Жаль, что большевики разграбили его дочиста в свое время, когда Советы оккупировали эти земли в тридцать девятом. Или вы тоже пленились легендой о несметных сокровищах Радзивиллов, спрятанных где-то в подземелье?

Лена смягчила в переводе последнюю ироничную фразу, но заметила, что Ротбауэр недовольно поджал губы на какие-то секунды, выдавая свое раздражение. Но он ничего не сказал, только улыбнулся в ответ, словно поддерживая шутку. Лена выдохнула с облегчением, когда гостей пригласили к столу, но ее радость была омрачена резким выпадом в ее сторону со стороны Козловского.

— И все же я бы советовал вам учить белорусский язык, фройлян, он пригодится вам скоро в новом мире, — бросил он ей зло, когда приглашенные последовали медленно к дверям столовой, и она осталась одна, оставив Ротбауэра чуть позади.

— Что он сказал? — неожиданно для Лены спросил гауптштурмфюрер у кого-то за ее спиной. И когда ему перевели, произнес со смешком, вызывая тем самым приступ веселья у немецких офицеров. — Ох уж это местное самодовольство! В новом мире пригодится белорусский язык! Нет, не переводите! Пусть пребывает и дальше в своем особенном мире.

Весь вечер Лена размышляла над этими словами. Ей почудилось в них что-то зловещее. Особенно когда заметила, как рассадили гостей рейхскомиссара за длинным столом в столовой — немецкие офицеры во главе с Кубе на одном конце, главы национальной организации на другом.

Только на обратном пути с ужина Лена вернулась к мысли, которую упорно загоняла в дальние уголки разума, чтобы не выдать своего волнения и своей заинтересованности.

— Поездка в Несвиж? Я слышала, там замок, и неплохо сохранившийся, — произнесла она равнодушно, разглядывая несуществующие складки на подоле платья. — Будем заводить новую картотеку? По Несвижу?

— Рано судить, — бросил в ответ Ротбауэр спустя время, когда она уже и не ждала ответа. — Сомневаюсь, что после большевиков там что-то осталось. Да еще с прошлого лета в замке расположился госпиталь. Немецкая нация — великая нация, но среди солдат все еще есть необразованные бауэры, которым все равно, чем они будут топить камин грубо сколоченным табуретом или антикварным стулом семнадцатого века.

Гауптштурмфюрер впервые говорил с ней так открыто, и Лена не могла не взглянуть на его профиль, еле различимый в темноте салона автомобиля.

— Значит, в конце следующей недели отделение будет под руководством унтерштурмфюрера Вальтмана?

Ее интерес к ответу на этот вопрос можно было не скрывать от собеседника. Вальтман был убежденным нацистом, ненавидящим русских всей своей душой после потери в боях под Вязьмой брата-близнеца, служившего в пехоте. Всю злость он переносил на несчастных военнопленных, а порой вымещал и на Лене, осыпая ее бранью.

— Разумеется, — ответил Ротбауэр. — Но не переживай о Вальтмане. Я распоряжусь об отпуске для тебя. Я уезжаю в четверг. Можешь быть свободна до понедельника.

— Благодарю, господин гауптштурмфюрер, — произнесла Лена, с трудом скрывая свое торжество. Все оказалось так легко! Она думала, что ей придется расспрашивать Йенса или водителя Ротбауэра, но тот сам рассказал ей обо всем. Оставалось дело за малым — передать эти сведения Якову в ближайшее же воскресенье, когда в очередной раз направилась на рынок.

— В следующий четверг? — переспросил Яков, когда внимательно выслушал рассказ Лены. — Слишком скоро. Боюсь, не сумеем достать оружие и документы на выход из города. А хотелось бы своими силами провести операцию. Без сторонних групп. Да и ты едва ли найдешь место для схрона. Ладно, сама бы была по себе, так инвалид же на руках! Куда с ним?

— Может, никто и не подумает на меня, — произнесла Лена. — Кто я такая? Всего лишь мелкая пешка в конторе.

— Ты с ним живешь. Тебя будут трясти первой, — возразил Яков. И хотя в его словах не было никакого дурного подтекста, они неприятно царапнули Лену. И все-таки Яков настоял на том, чтобы Лена уходила с матерью из города после ликвидации Ротбауэра. Он обещал разузнать о жилье в одной из деревенек под Оршей и приготовить новые документы для матери и дочери Дементьевых.

— В деревне все полегче должно быть. На земле все-таки. Да и немчуры мало, все местные в основном. Скажетесь беженками из города. Сейчас все из городов бегут от голода. Я Лею хотел там схоронить, но… Может, оно и хорошо, что пригодилось все-таки место это, да?

— Есть ли какие новости? — спросила по обыкновению перед уходом Лена. И расстроилась, когда Яков сказал, что ничего рассказать не может. О Лее по-прежнему не было вестей. Только единственная радостная новость — в сводках передали о наступлении Красной Армии на Харьков. Значит, погнали наконец оккупантов! Может, и до Минска скоро дойдет долгожданное освобождение!

— Значит, до конца войны вряд ли увидимся, верно? — произнес Яков в завершении их встречи, и у Лены сжалось сердце при этих словах. — Удачи тебе, Балерина. Береги себя и маму.

С того самого дня, как началась подготовка к нападению на Ротбауэра, Лена стала плохо спать по ночам. Ей все казалось, что у нее буквально на лбу написано, что она замыслила что-то против гауптштурмфюрера, и что вот-вот заговор раскроют, а ее саму и маму потащат в гестапо. Лене снились кошмары, что ее вешают на одном из столбов сквера, поэтому она просыпалась в холодном поту от ужаса. И отчаянно желала, чтобы поскорее настал тот самый четверг, когда Ротбауэр двинется навстречу своей смерти.

Новые документы Лена получила за пару дней до отъезда Ротбауэра. Василек, посыльный Якова, поджидал ее на углу дома по возвращении после рабочего дня, чтобы пробегая мельком, сунуть паспорта в предварительно открытую сумочку. Теперь оставалось дело за малым — подготовить маму к путешествию почти до самой Орши. Хорошо, что Яков сумел договориться о том, чтобы их подбросили до Борисова на подводе. Дальше Лене предстояло искать транспорт самой. Но об этом она думать пока не хотела. Хватало и без того хлопот. Уж как-нибудь выкрутится на месте в Борисове! Главное — выехать из Минска.

Лена боялась, что, если она расскажет маме о предстоящем отъезде, та непременно выдаст нечаянно. А Ротбауэр не преминет разузнать, почему вдруг Дементьевы решили променять квартиру в городе на комнату в деревенской избе. Поэтому Лена упаковывала вещи ночами, когда мама спала, а сообщить о переезде планировала сразу же после отъезда гауптштурмфюрера в Несвиж.

Но недаром говорят: «Человек предполагает, а Бог располагает». Все предыдущие дни Лена боялась, что что-то пойдет не так. Именно поэтому она так тщательно вслушивалась в разговор Ротбауэра и Йенса, пока гауптштурмфюрер собирался в дорогу. Все было как обычно. Распоряжения об ужине в воскресенье. Замечания о том, что одна пара сапог гауптштурмфюрера прохудилась. Просьба последить за Дементьевыми во время его отсутствия.

Последнее насторожило Лену. Зачем он просил своего денщика об этом? Или она неверно поняла немецкую речь, как это уже бывало не раз? Наверное, именно это вспыхнувшее в Лене подозрение толкнуло ее к окну, чтобы посмотреть на отъезд Ротбауэра. И окаменела, вцепившись в подоконник, когда заметила через кружево занавески помимо легкового автомобиля и мотоцикла грузовик, в глубине которого без труда угадывались силуэты солдат.

Зачем Ротбауэр так усилил охрану? Дань ли это напряженной обстановке на дорогах, или все-таки он что-то заподозрил? А самое главное — как теперь дать понять Якову, что количество охраны изменилось? И что группа рискует попасть в западню?

Мысли судорожно метались в голове в поисках самого верного выхода из этой ситуации. Еще есть время до встречи с владельцем подводы, который заберет их с матерью в Борисов. И быть может, группа Якова еще не выдвигалась в сторону шоссе, на котором планировала напасть на гауптштурмфюрера. Быть может, есть шанс предупредить о том, что людей в кортеже офицера СС будет больше, чем запланировано.

Решение пришло сразу же. Без колебаний Лена шагнула к кровати, нашла под удивленным взглядом мамы в чемодане синее платье и спешными и резкими движениями отпорола воротничок с жемчужным украшением, который запихнула в сумочку. Если ее остановят на рынке полиция, этот воротничок послужит отличным доказательством того, что она не праздно шатается между рядов.

— Мне нужно сходить кое-куда, мама, — успокоила Лена встревоженную маму. — Я скоро вернусь. У меня просьба к тебе еще будет одна. Можешь одеться для поездки?

— Мы уезжаем?

— Да, я договорилась уже. Хотела сюрприз тебе сделать, но… Мы поедем повидать Колю и Люшу. Они сняли дом в деревне на лето. Все вместе отпуск проведем, да, мамочка?

Лгать маме было больно и неловко. Особенно при виде того, каким светом вспыхнули ее глаза при известии, что она увидит сына и внучку. Но это были те самые верные слова, которые заставят маму без лишних расспросов спешно собраться в дорогу. И Лена уверяла себя, что сумеет как-нибудь выкрутиться из того положения, в которое загнала сейчас себя своей ложью. Главное — уехать подальше от Минска самой и увезти маму.

— Почему ты мне раньше не сказала, Лена? — усомнилась вдруг мама в ее словах. — Что за спешка такая?

— Коля до последнего не знал, что ему удастся вырваться из Перми на все лето. А тут и Яков сумел договориться о домике в деревне. Подумай, как будет хорошо провести лето в деревне! И с продуктами там будет получше, чем в городе…

— А ты куда собираешься?

— Мне нужно на рынок сходить. Керосина бы купить. Где ж мы там керосин купим, да?

Это было первым, что пришло в голову Лене. И ей оставалось только благодарить судьбу, что мама не стала задавать лишних вопросов, а увлеклась проверкой багажа, который Лена предварительно упаковала. Пусть мама еще положит сверху ненужного скарба, главное, чтобы была занята и не пересекалась с Йенсом до ее возвращения.

А вот Йенса было не так просто обмануть. На ее сообщение, что она идет на рынок купить керосин для примуса, немец показал рукой на канистру в углу кухни.

— Ты всегда можешь взять сколько нужно. Ты же знаешь, Лена.

Лена в ответ что-то пробормотала, что не хочет быть обязанной, надеясь, что немец отстанет от нее. Но тот не спешил ее отпускать — все шел и шел следом до входной двери, что-то затараторив вдруг так быстро, что Лена понимала через слово. Что-то о будних днях и облавах. И Лена проверила еще раз, положила ли она документы на работу и паспорт в сумочку. Йенс был прав. Слишком часто в последнее время случались облавы в поисках тех местных, кто еще не был устроен биржей труда работать на благо рейха. Лене опасаться было нечего — она работала да к тому же в отделении АРР.

У Лены с Яковом была договоренность, что если Йоффе нет на рынке, то все послания нужно было оставлять через Василька, если нет возможности идти на одну из явочных квартир. Просто сказать, что мол, от Балерины весточка. Именно поэтому Лена и принялась искать на рынке знакомого мальчика, проходя по каждому ряду и вглядываясь в каждого маленького чистильщика обуви. Василек нашелся только в предпоследних рядах. Подойти к нему сразу Лена не могла — тот чистил сапоги полицейскому, молодому парню с чубом, торчащим из-под кепки. Только спустя время, потолкавшись у некоторых столов, она сумела быстро короткими фразами рассказать о том, что группа Ротбауэра выехала в Несвиж усиленным составом.

— Сколько человек? — отрывисто бросил Василек, собирая спешно в короб щетки и баночки с ваксой. И Лена покраснела, понимая, что могла бы сообразить и расспросить об этом Йенса. Вдруг тот знал что-то?

— А! ладно! — махнул рукой мальчик. — Что уж сейчас! Главное, побыстрее добраться до места, до своих.

— Ты сам пойдешь за город? — удивилась Лена.

— Нет, телеграмму дам! — огрызнулся Василек незлобно в ответ и, бросив напоследок короткое «Бывай!», шустро направился к одному из выходов рынка, лавируя среди многочисленных посетителей с огромным коробом на плече.

Лена для вида прошлась по ближним рядам, рассеянно глядя на продукты питания, которые крестьяне, привезли на продажу из своих закромов, или разложенные на простынях товары от обнищавших горожан. Показалось ли ей, что как-то сегодня слишком много на рынке полицейских? Или это обычно для четверга? Хотя странно… будний день…

Лена не успела толком обдумать эту мысль, как вдруг услышала, как усилился рокот голосов, словно волна морская при приближении к берегу. А потом увидела эту волну. Только из людей, которые бежали в ее сторону, сметая на своем пути столы, товары на земле и даже зазевавшихся покупателей и продавцов. Повинуясь инстинкту, Лена развернулась резко, сама не понимая, отчего бежит сейчас между рядов. Только потом расслышала в общем неразборчивом крике слово «Облава!» и чуть замедлила шаг, понимая, что облава ей вовсе не страшна. Отступила в сторону, уходя от движения толпы, но тут на нее навалился кто-то, больно прижав к прилавку. Лена с силой постаралась отпихнуть локтями от себя эту тяжесть, боясь быть раздавленной, и облегченно вздохнула, едва основной людской наплыв за ее спиной миновал. Правда, напряжение снова вернулось, когда спустя какие-то минуты ее больно схватили за предплечье и развернули лицом.

— Иди! Быстро! — резко приказал немецкий солдат и толкнул Лену себе за спину, где ее тут же подхватили другие руки и передали дальше по цепочке в толпу из подростков и молодых женщин.

Значит, точно трудовая облава. Немцы всегда отсекали молодых от людей среднего и пожилого возраста, надеясь найти тех, кто все еще уклонялся от работы. Лена опустила руку в сумочку, чтобы быть готовой к проверке, когда немцы будут требовать у согнанной толпы документы на работу. И похолодела вмиг от ужаса, не нащупав бумаг. Не обращая внимания на соседей по несчастью вокруг, она присела на корточки и вывалила содержимое сумочки прямо на утоптанную землю. В висках так и стучало, когда Лена пыталась найти документы, все еще надеясь, что они по-прежнему там, а она просто никак не может нащупать их внутри сумочки. Но когда на земле оказались мелочи, то надежда сменилась диким ужасом.

Документов нет. И это значит, что в лучшем случае передадут в гестапо как шпионку, а в худшем расстреляют на месте, как угрожали плакаты, развешанные в городе на каждом шагу.

«Как это могло случиться?» — все крутилось и крутилось в голове Лены, пока она ждала проверки документов. Но к ее удивлению, немцы не спешили с этим. Сначала они согнали всех пойманных в ряды, а потом одним потоком погнали прочь с рынка, возвращая силой в толпу тех, кто пробовал ускользнуть. Были, впрочем, и счастливчики, которым это удавалось. Двое худеньких мальчиков неожиданно для полицейских и немцев, конвоировавших колонну, выбежали из толпы и скрылись в узких боковых улочках между деревянными домами, по удаче сохранившихся после бомбежек. А вот тем, кто решился бежать вслед за ними, не так повезло — их всех догнали и вернули обратно в толпу, от души наградив за попытку побега пинками или ударами прикладами независимо от пола и возраста.

Лена в какой-то странной отстраненности наблюдала за происходящим, следуя за соратниками по несчастью в толпе. Ей даже казалось некой удачей в эти минуты, что проверка документов так отодвинулась по времени.

Быть может, и дальше судьба улыбнется ей. Быть может, она сумеет убедить проверяющих унтер-офицеров, что она была обворована на рынке, и что копии ее документов можно найти в канцелярии бургомистра. Или просто-напросто послать запрос в отделение АРР, где она числится в списках. А еще лучше послать за подтверждением на квартиру гауптштурмфюрера, где она тоже числится в списках проживающих. Немцы точно решат, что девушка сожительствует с ним, а ей сейчас только на руку будет положение любовницы высокопоставленного офицера СС.

Потом в голову лезли мысли, что все это займет время, и что крестьянин, которому заплатили продуктами за провоз до Борисова, не будет ждать так долго. И Лена на какие-то мгновения теряла твердость духа, но все же убеждала себя, что все равно сумеет найти способ уехать из Минска. Главное сейчас было спастись от угрозы, висящей над ее головой сейчас.

После долгого пути пешком несчастным, пойманным в облаве на рынке, наконец позволили отдохнуть и присесть на небольшой площадке неподалеку от станции, как поняла Лена, оглядевшись по сторонам. Люди не понимали, что происходит, перешептывались в тревоге. Плакали дети на руках встревоженных матерей. Все подозревали самое плохое, зная по правдивым толкам о том, что происходит в гетто и в лагерях в окрестностях Минска. И подозрения только усилились, когда подогнали грузовик, в кузов которого забрался офицер в форме СС и обратился к встревоженной толпе на плохом русском.

— Жители Минска и пригород! Вам выпасть честь служить нашему общему делу — конец войны! Германия нуждается в вашей помощи! Вам выпала честь поехать в наш великая страна и стать частью наше великое дело!

Толпа тут же заволновалась, забурлила встревожено. Кто-то заплакал в голос, кто-то закричал. Даже раздались кое-где недовольные выкрики, что слышали о работе в Германии, и что это дело сугубо добровольное, и что уже есть работа тут, в Минске.

Офицер вгляделся в толпу в поисках крикуна и поманил его к себе. Лена видела, как к грузовику шагнул смело парнишка лет семнадцати в грязном пиджаке и в кепке с ломанным козырьком. Немец улыбнулся довольно, словно обрадовался этому выходу.

— Вы не хотеть ехать в наша великая страна, чтобы служить общему делу? — спросил он, глядя парнишке в глаза. Вокруг установилась такая тишина, что можно было слышать, как где-то в молодой листве щебечут весенние пташки, не подозревающие о том, что творилось сейчас. Даже дети притихли, не плакали больше.

— Я слыхал, что работа в Германии дело добровольное. Хошь ехать, едешь. Не хошь — нет, — честно ответил парнишка, и сердце Лены сжалось от предчувствия. Слишком часто она видела эту холодную сталь в равнодушных глазах и слышала деланно вежливый тон. Так вел себя Вальтман перед избиением военнопленных, работавших в отделении АРР, наказывая их за проступок, часто мнимый.

— Вы не хотеть ехать в наша великая страна, чтобы служить общему делу? — повторил немец, будто не услышав ответ. Договорить фразу «Нет, потому что…» парнишке помешал выстрел прямо в лицо, которым офицер прервал его ответ. Толпа испуганно отшатнулась в едином порыве подальше от этой смерти. Даже птицы смолкли после этого выстрела, и над станцией повисла оглушающая тишина.

— Кто-то еще не хотеть служить великая Германия? — спросил офицер у толпы, убирая пистолет в кобуру.

Глава 7

Лена проснулась от резкого толчка. Только-только плавала в темных глубинах сна без сновидений, как это бывает после большой усталости, но уже через секунду вернулась в реальность в сумрак товарного вагона. Выпрямилась, поняв, что спала, уронив голову соседке на широкое плечо.

— Лежи-лежи, — проговорила та, крепкая телом девушка с явным деревенским говорком, отчего в ее речи вместо «е» слышалось «я», такое звонкое и раскатистое. — Стоянка просто, видать. Сызнова пропустим ихний паровоз и поедем дальше.

Это была уже третья длительная остановка с того момента, как их всех погрузили в вагоны на товарной станции в Минске. Людей из вагонов ни разу не выпускали с того самого момента, как затолкали в товарные вагоны и задвинули засовы. Предварительно немцы с только присущей им дотошностью записали данные каждого в большие журналы, построив толпу в почти ровные четыре колонны. Правда, погрузив их в вагоны, отправили состав не сразу. Долго стояли на товарной станции в Минске, почти до утра следующего дня.

После убийства парнишки никто не смел даже слова лишнего сказать во время регистрации. Старались утешить сразу же заплакавших детей, чтобы не вызвать ненароком гнев немцев. Особенно офицера, который прогуливался вдоль колонн, внимательно наблюдая за записью «желающих» ехать в Германию на работы. Лена с опаской посматривала на него. Ей казалось, что именно от него и надо сейчас держаться подальше, а общаться стоит именно с унтер-офицерами, которые деловито заносили данные в журналы, порой даже не глядя на стоявших перед ними кандидатов в работники. К ее счастью, документы не проверяли, просто спрашивали имя-фамилию, возраст, откуда родом и другую информацию, не требуя никакого подтверждения. И на какой-то миг в Лене вспыхнула надежда, что имя Ротбауэра поможет ей сейчас и без аусвайса. Или, по крайней мере, даст ей время, пока немцы будут проверять ее личность.

Но унтер-офицер, к столу которого она стояла в очереди, никак не заинтересовался тем, что Лена говорила ему о своей работе в отделении АРР. Только взглянул удивленно, когда она заговорила на немецком языке, и обвел ее фамилию в ровный овал, когда записал ее данные. Слишком многие до нее говорили о своей важной работе на немцев, лишь бы не попасть в вагоны за его спиной. Потому он просто махнул Лене рукой нетерпеливо, когда она попыталась снова объяснить ему, что она должна остаться в Минске. А потом сделал знак полицейскому рядом со столом, и Лену больно хлестнули по спине, обжигая кожу ударом даже через тонкое пальто.

— Да пошла ты уже! — бросил сквозь зубы полицейский. Без заметного говора местных националистов, значит, русский, с горечью отметила Лена, когда ее толкнули к группе, уже прошедшей проверку. Она опустилась на землю рядом с ними, уставшими, заметно перепуганными и нервничающими от неизвестности, и стала лихорадочно обдумывать, как выпутаться из этой ситуации. Лена не понимала, почему теперь на работу в Германию отправляют вот так — через облавы, силой, невзирая на обстоятельства. Она помнила, с каким рвением еще в марте записывалась молодежь в ряды работников в чужой стране, надеясь, что там будет лучше, чем здесь. И с каким пафосом отправлялись поезда с ними на Запад. Что изменилось теперь? И как ей самой не стать одной из работниц в Германии?

Лена посмотрела украдкой на часики на запястье и с отчаянием отметила, что время встречи с человеком, который отвез бы ее с матерью в Борисов, миновало еще четверть часа назад. Ей казалось, что она провела на рынке и тут, на станции, немного времени, а оказалось, часовая стрелка уже миновала три пополудни. «Это ничего, — сказала себе Лена мысленно. — Главное — вырваться отсюда. А как добраться до Борисова я придумаю потом. Обязательно придумаю!»

Людей было много. Дважды еще пригоняли на станцию точно такую же толпу растерянных и перепуганных женщин и подростков. Дважды офицер, руководивший операцией, залезал в кузов грузовой машины и сообщал о новой роли, которую оккупанты отвели им в своих планах. Хорошо в эти в два раза смерть обошла стороной станцию — никто не возражал этим словам и не пытался сбежать.

Немцы управились с переписью только к шести часам, когда на землю начали спускаться сумерки. И тут же двинулись к толпе солдаты и полицейские, сгоняя людей к вагонам, как скот. Лену чуть не сбили с ног при этом. Благо какой-то парень крепко вцепился в ее локоть и потащил за собой в толпе, а потом приподнял и с силой бросил в руки мужчины, принимавшего уже в вагоне обреченных на отправку. Кругом все кричали в голос, плакали, причитали. Даже некоторые мальчики-подростки, отбросили в сторону браваду, и наравне с молодыми девушками звали со слезами мать. «Мама! Мама! Мама!» — билось вокруг и отражалось в самом сердце Лены, цеплялось крючьями, разрывало изнутри. И именно это помогло справиться с истерикой, когда солдаты с силой задвинули дверь вагона, не обращая внимания на сопротивление. Кому-то из парней при этом сломали руку. Лена слышала, как раненый скулил до второй остановки, где его перелом заметили немцы и вывели из вагона. Думать о том, что с ним случилось было страшно, поэтому Лена малодушно затолкала мысль об этом куда-то в самый дальний уголок памяти и никогда больше не вспоминала. Как и о несчастных, которые не доехали до места назначения, а навсегда остались в том темном вагоне…

Сначала Лена еще верила, что найдет способ вырваться даже после того, как их заперли в вагонах. Шло время, но состав не трогался с места, а их разговоров немецких часовых она поняла, что ждут подачи паровоза из депо. Тот так неожиданно сломался аккурат перед отправлением, что даже подозревали диверсию со стороны местных рабочих депо. Лене тогда показалось, что сама судьбы улыбается ей сейчас. Особенно, когда немцев сменили полицейские, набранные в батальон из белорусской молодежи.

Наученная горьким опытом прошлой кражи, Лена прятала марки и талоны в потайном кармашке сумки, и именно ими и попыталась соблазнить часового — коренастого парня, то и дело растиравшего ладонями уши от ночного холода. Правда, тот согласился не сразу помочь. Все отнекивался и говорил, что ему нет резона ходить по ночному Минску после смены, объясняясь с каждым патрулем. Но Лена пообещала ему не только то, что хранила в сумочке, но и часть марок из своих запасов, и бутылку самогона, и мешочек табака, которыми планировала расплатиться за провоз до Борисова. Она бы сейчас все что угодно пообещала этому полицейскому, лишь бы он добрался до Йенса и попросил того подтвердить ее личность. Лена была уверена, что старый Кнеллер не оставит ее в этой беде, а обязательно найдет способ вызволить. А еще она очень старалась не думать о том, как сходит с ума от беспокойства сейчас мама. И о том, удалось ли группе Якова ликвидировать Ротбауэра и уйти в лес, как и было запланировано с самого начала.

Полицейский сменился только после полуночи. Лена с надеждой смотрела через щель между досками вагона, как он уходит в темноту, напоследок кивнув ей. Скоро она выберется отсюда. Это все, о чем она старалась думать те минуты, когда сидела в душном вагоне и слушала тихие рыдания и редкие перешептывания. Скоро она выберется отсюда. И снова и снова прокручивала в голове музыку адажио второго акта «Лебединого озера», закрыв глаза и представляя, что она снова и снова выбегает к Паше из-за кулис, снова и снова взлетает вверх, ощущая силу его ладоней на своей талии. Нежный и одновременно чувственный танец двух влюбленных. Да, возможно, Мария Алексеевна была права — Лене пока не по зубам была роль коварной соблазнительницы. Но Одетта тогда удалась определенно. Лена до сих пор слышала эти аплодисменты и видела, как медленно поднимается с кресла Петр Андреевич, признавая их с Пашей мастерство. Кто знает, как бы все обернулось, если бы она осталась в Москве тогда, летом сорок первого?..

Полицейский вернулся нескоро. Он перемолвился парой слов с часовыми, прикурил у них сигарету и нарочито медленно двинулся к вагону, где Лена ждала его, приникнув к щели.

— Давай, что обещала, — резко сказал он и быстро выхватил марки и пальцев Лены. Наверное, надо было сначала спросить, а уже потом просовывать в щель обещанную награду, но Лена так торопилась узнать, когда за ней придут…

— Сука ты, — злобно сказал в ответ на ее расспросы полицейский и ткнул пальцем на скулу, где разлилось красным пятно, и даже в скудном освещении станции были заметны ссадины. — Видишь, как по твоей милости приложили? Этот немец так и разорался, что не знает ничего и никого. Да еще позвал патруль, чтобы хорошенько дали под зад. Старый пердун!

— Это неправда! — вскрикнула Лена. — Ты просто не ходил никуда! Ты лжешь!

— Думай как хочешь, — сплюнул в сторону вагона полицейский, и Лена отшатнулась в темноту, опасаясь, что он может попасть в нее через щель. — Привет великой стране Германии!

Состав тронулся ровно в пять утра, как и говорили болтливые часовые. От суровой реальности уже было никуда не скрыться. Мир музыки не спасал — слишком громкими были рыдания или одинокий плач младенца, то и дело раздававшиеся в вагоне, набиравшем скорость. И слишком огромными были отчаяние и страх за маму, от которой все дальше и дальше увозил состав на запад.

Лене казалось, что этот путь в страшную неизвестность будет бесконечным. Она наблюдала через щель между досками вагона, как все дальше и дальше остается позади Минск с мамой, и с трудом подавляла плач, поднимающийся откуда-то из глубины груди.

«Что толку сейчас плакать? Только силы потратишь. Или воду», — это сказала соседка по несчастью и по вагону, крепко сбитая и высокая Катерина, пришедшая в злополучный день на рынок менять гусей.

— И гусев не сменяла, и сама сгинула, — вздохнула она. — Мати одна с сестрами теперь. Тяжко ей буде…

К удивлению Лены, Катерина была почти спокойна. Только легкая дрожь ладоней выдавала в ней волнение, в остальном было сложно разгадать, что чувствует сейчас эта девушка с некрасивым, но при этом приятным лицом. Она чем-то походила на работницу тети Оли в Москве, пришедшую в город на заработки. Такое же спокойствие, такая же покорность обстоятельствам, такая же крестьянская рассудительность. Именно Катерина к концу первых суток, когда все поняли, что не будут не только кормить или поить усталых от дороги людей, но и не выпустят из вагона справить нужду, распорядилась очистить угол и самим организовать «отхожее место».

— Будет же пахнуть, — робко возразила Лена, у которой в голове не укладывалось, как это можно будет сделать под чужими взглядами, особенно мужскими.

— Зато пузо не лопнет, — отрубила Катерина. Ей, как и остальным девушкам и паренькам, почему-то было легче сходить, повернувшись спиной к остальным пассажирам вагона, в мнимом укрытии от взглядов за пальто и кофтами, которые товарищи по несчастью держали в руках как ширму.

А вот городским, «сахарным», как обозвала без злобы Катерина, было сложно. Одна из девушек отказалась наотрез, и страшное пророчество Катерины сбылось к концу вторых суток. Она долго мучилась и страшно кричала от боли. Страшно для остальных, вынужденных слушать эти крики, превратившиеся в глухие стоны, которые смолкли под вечер.

Эта несчастная не дожила всего пару часов до того момента, когда измученных людей выгнали из вагонов справить нужду и утолить невыносимую жажду. По вывеске на станции, которая белела крупными буквами на небольшом здании вдалеке, стало понятно, что состав уже пересек границу и находился в Польше. Лена надеялась на то, что путешествие закончится здесь. Из Польши не так далеко пробираться домой, если удастся сбежать. Но, к ее разочарованию, оказалось, что это только промежуточный пункт, на котором предстояла очередная сортировка. Правда, сначала все же допустили к широким бадьям, наполненным водой, давая людям напиться. Впервые за два дня, что состав был в пути.

Вода была грязная и мутная. На зубах скрипел песок, когда она попадала в рот, он забивался в трещинки иссушенных губ. Но Лене уже было все равно — она опускала ладони в эту живительную влагу и жадно пила, пока ее не отпихнул немецкий конвоир, вынуждая уступить место следующему страждущему. И давая самой Лене возможность взглянуть на все происходящее со стороны и с тоской подумать о том, как обращаются с ними немцы. Вода из бадей, предназначенных для питья скоту. Нужду заставили справить прямо тут, у вагонов, у всех на виду. Словно они не люди вовсе, а животные какие-то.

— А мы для них животина и есть, — проговорила Катерина, стоявшая рядом, и Лена поняла, что произнесла свои мысли вслух. — Рабочая животина, на которой теперь они будут пахать ейную великую Германию.

Потом всех снова согнали на площадку и разделили на две большие колонны — мужскую и женскую, причем женская ощутимо была больше по составу. Отсортировали из женской колонны всех тех, у кого на руках был маленький ребенок, и куда-то увели. В том числе и молодую женщину с младенцем, которая ехала в одном вагоне с Леной. Он уже давно не плакал, и Лене было страшно подумать о том, жив ли ребенок в этом свертке, который женщина по-прежнему крепко прижимала к своей груди. Молоко несчастная мать потеряла почти в самом начале путешествия.

— Куда ее теперь? — сорвался с губ Лены вопрос. Катерина, стоявшая в колонне рядом с ней, равнодушно пожала плечами.

— Лучше думай, куда тебя теперь.

— Как ты можешь?! — возмутилась Лена, пораженная до глубины души ее равнодушием. — Она, быть может, потеряла ребенка!

— Знать, такова Божья воля, — так же спокойно ответила ей девушка. — Моя мати похоронила троих младенчиков. Они часто мрут. Думай лепше, что ей стало легче без младенчика. Кто ведает, что там было бы с ним? Немчура младенчиков тоже убивать наловчилась.

Не хочу об этом думать. Я не хочу об этом думать.

Раз за разом прокручивала Лена в голове эти две фразы. Они словно забивали все происходящее вокруг. Заставляли отвлечься от страхов, которые вспыхнули в ней снова, едва она заметила, что немцы толкают женщин к длинному зданию. А у входа в него уже заставляют раздеваться до белья и стоять ровными рядами на вечерней прохладе под взглядами часовых и рабочих станции.

— Что там творится? — спросила Лена у высокой Катерины, которая в отличие от нее самой, малорослой, могла видеть поверх голов впереди стоящих женщин.

— Не могу понять, — ответила ей та. — Пускают в хату по десять баб. Пока никто не вышел.

Вскоре неизвестность развеялась, когда первая группа женщин вернулась из странного дома и начала одеваться. Лена заметила, что женщины постарше держатся спокойно, а молоденькие девушки вытирают слезы с лица. Поэтому жадно стала вслушиваться в пересуды, которые покатились от начала колонны до самого конца, успокаивая перепуганных женщин.

— Доктора там… не лечат… смотрят… зубы… щупают… поляки, вроде… что творится-то?.. бордель?.. заставляют догола…

— Эй, ты живая? — стиснула побледневшей Лене ладонь Катерина. — Пощипь рожу-то. Зусим белая. А то дохтура кажут, что ты дохлая. Или чахоточная. А немчура того не любит. Дай я! О! Очухалась, да?

Щипки Катерины были такие сильные, что у Лены не только щеки заалели. Кровь быстрее побежала по телу, и ушла паника от мысли, что их могут отбирать в бордель или «Дом удовольствий», как деликатно называл его Ротбауэр. Но как узнала потом Лена, это был простой осмотр, в ходе которого предупредительные немцы отсеивали больных и слабых здоровьем. Лену действительно вынудили снять с себя белье, толкнули в комнату, где женщин осматривали врачи. К ее стыду, все они были мужчины — от терапевта, который прослушивал легкие и осматривал кожу на наличие заразных болезней, до гинеколога, с которым Лене довелось столкнуться впервые.

Это было невыносимо. Мучительно стыдно. Ужасно. Лена точно так же, как и другие девушки, еще долго не могла успокоиться после этого осмотра, когда ей с силой развели ноги, и мужские пальцы скользнули прямо внутрь, обжигая болью.

— Девственна, — бросил равнодушно врач — немец в сторону своего товарища, делающего записи осмотра. И даже с сочувствием похлопал Лену по бедру, когда закончил. Мол, не переживай так, ничего страшного. В то время как для нее самой в ту минуту, казалось, перевернулся весь мир. Ведь никто и никогда, кроме матери, не видел ее обнаженной. И уж тем более никто и никогда не касался ее так…

— Поплачь, поплачь! — приговаривала Катерина позднее, гладя ее по голове ласково. Старалась утешить и унять тот ужас, который никак не оставлял Лену даже спустя часы после того, как всех снова загнали в пропахшие потом и мочой вагоны, а состав тронулся в путь дальше.

— Поплачь, може, легче буде…

Следующая остановка состава под утро третьего дня оказалась последней. На этот раз на станции небольшого города в Германии. Никакой вывески с названием станции Лене не удалось найти взглядом. Но чужая страна без труда угадывалась по окружающей местности, по лицам и одежде людей, которые с любопытством наблюдали, как тех, кого в будущем будут звать «остарбайтерами», под крики: «Раус! Выходить! Аллес раус!» выгружают из вагонов. В тот день площадка перед составом стала импровизированной биржей труда, где местное население выбирало себе работников. Для несчастных, угнанных в Германию, это место стало очередным кругом ада.

Полицейский переводчик на ломанном русском объявил, что их путешествие закончено, и что сейчас будет происходить распределение на работы. И когда оно началось, Лене вдруг вспомнилось, как когда-то обсуждала с братом роман «Хижина дяди Тома» об ужасной судьбе негров на плантациях американских эксплуататоров. Точно так же деловито ходили вдоль людских колонн гражданские немцы — крестьяне и горожане разного пола, и осматривали будущих рабов: расспрашивали переводчика об умениях и навыках будущего работника, щупали мускулы, залезали в рот, проверяя зубы. «Покупатели» не обращали внимания на родство. Порой из колонн под материнский крик уводили подростков или разлучали плачущих братьев и сестер. Многие в колонне стали плакать, но эти слезы были беззвучные, почти незаметные для окружающих.

— Слухай! — резко сказала Катерина, сжимая ладонь Лены. — Ты с немчурой можешь балакать, я ведаю. Як сестры не сойдем, но може, как другие родички. Ты скажи им, як выбирать будут.

— Я попробую, — ответила Лена, понимая, что сделает сейчас все, лишь бы не разделиться с этой еще два дня назад чужой для нее девушкой. Если бы не Катерина, то Лена бы точно не справилась. И сомневалась, что сумеет выдержать в будущем без ее поддержки и рассудительности не по годам. Они были почти одногодками, Лена родилась всего на семь месяцев раньше. Но в их паре именно Катерина была старшей сейчас. И даже выглядела так в сравнении с Леной — худенькой как воробушек.

Именно ее худоба и низкий рост не нравились немцам. Их всех привлекала Катерина с ее статью и крепкими мозолистыми руками, и они хотели взять на работы только ее. Но к счастью девушек, переводчик отводил почему-то от Катерины покупателей в сторону или предлагал выбрать Лену, от которой те отмахивались.

Не пожелала брать Лену и полноватая немка с ровно уложенными буклями под модной шляпкой. Это ее приезда ждал переводчик, придерживая Катерину в качестве товара. Немка была родной теткой кому-то из знакомых переводчика, как поняла Лена из их разговора, и немец выбрал «только самое лучшее для госпожи фон Ренбек». Все по ее требованиям — светлый волос и светлые глаза, чтобы «глаз госпожи не раздражала неарийская внешность».

— Второй, надеюсь, не предлагаешь взять это недоразумение рядом? — произнесла раздраженно немка. Стоял солнечный день. Ей было жарко — на лоб из-под шляпки то и дело стекали капли пота, которые она вытирала платком резкими движениями.

— Нет, что вы! — рассмеялся деланно переводчик. — Еще две в другом ряду. Эту берете?

— Эту — да. Выписывайте на нее документы.

Вот и все! Лену словно огнем обожгло осознание, что ей с Катериной предстоит расстаться. Одурманенный жарой и тяготами дороги разум не сразу сумел найти решение, но все же вынудил растрескавшиеся губы разлепиться, а хриплый голос произнести:

— Господин лейтенант!

Полицейский переводчик обернулся удивленно на колонну, нашел взглядом взволнованное лицо Лены и удивленно перелистал бумаги в руках. Немка тем временем важно прошествовала с его помощником к другим рядам, явно не желая терять время. А Катерина, до этого момента не понимавшая происходящего, напряглась и сжала больно локоть Лены. Теперь она выглядела потерянной, теперь Лена стала тем обломком корабля, который отчаянно хватаются после кораблекрушения.

— Я не лейтенант. Пока, — произнес переводчик так же на немецком, но все же подошел к ней. Уставился в изможденное лицо с высоты своего роста. — Ты говоришь на немецком языке. Почему молчала раньше? Это хорошее умение. Можно найти хорошее место.

— Я хочу работать с Катей. Прошу вас! Мы сестры. Нам нельзя раздельно.

Пересохшее от жажды горло саднило. Голос звучал как воронье карканье. Да и сама Лена выглядела совсем невзрачно — растрепанная, с перепачканным лицом, в пальто с порванным по шву рукавом. Неудивительно, что переводчик досадливо поморщился, окинув ее взглядом с ног до макушки.

— Тебя вряд ли возьмут. Нужны другие девушки.

— Я смогу. Я сильная, — настаивала Лена, не обращая внимания на шепот встревоженной Катерины, интересующейся их разговором с немцем. — Я работала уже на Германию на фабрике.

— Девушки нужны не для работы на фабрике или на заводе. Только фрау…

Лена не дала ему закончить фразу и протянула часики, которые все эти дни прятала за рукавом пальто. Воротничок в сумке и эти часы на запястье — это все, что осталось у нее от дома и семьи. Но она каким-то шестым чувством понимала, что ей просто необходимо остаться возле Кати. Только вместе они смогут что-нибудь придумать и вырваться из этой ловушки, в которую их загнали. Она не знала, как и когда это произойдет, но точно понимала, что это когда-нибудь непременно случится. Главное остаться рядом.

— Я прошу…

Переводчик взял в руку часики, пристально рассмотрел их, удовлетворенно кивнул и отошел от них, чтобы вернуться со своей знакомой.

— Нет! — резко ответила немка на предложение полицейского взять Лену. — Она не подходит. Посмотри на нее! Худая, как щепка. Ниже меня ростом.

Немка вдруг схватила руку Лены, сильно сжав запястье, и перевернула ладонью вверх.

— Кожа нежная. Она не знает работы. А вот руки ее соседки знают, тут даже смотреть не надо. Мне нужны деревенские девушки, а не городские неженки. Посмотри на ее наряд, на ее лицо. Да в Розенбург будут бегать кобели со всей округи, словно у нас сука с круглогодичной течкой! Все знают, что русские девки распущены и блудливы. Особенно из города. Если бы я выбирала девок в бордель, прости Господи, я бы, может, и подумала. А мне нужны работницы по дому…

Лена понимала не все из быстрой речи немки, но достаточно, чтобы вспыхнуть от злости и обиды при этих словах. Тело отозвалось воспоминанием о боли и унижении, которые только вчера творили пальцы доктора при осмотре.

— Она девственница, — проверил по бумагам переводчик. — А еще мы недавно узнали, что русские на удивление скромны и набожны. Так что не думаю, что с этим возникнут сложности, фрау Биргит. Подумайте сами. Кого бы вы хотели видеть на вечерах перед гостями Розенбурга — эту толстую корову рядом или ее? Думаю, что госпожа фон Ренбек согласилась бы со мной.

— Да она не поднимет поднос, чтобы выйти в зал! Руки — тростинки!

— Зато она говорит на нашем языке, — парировал переводчик, как заправский торговец на рынке, защищая свой товар перед покупателем. — Это большой плюс, сами понимаете. Она сможет без труда понимать домашних и переводить приказы остальным. Это облегчит намного вашу работу, фрау Биргит. Да и госпоже фон Ренбек будет удобнее, если у нее будет хоть кто-то говорящий из прислуги. Фрау Биргит, посмотрите на нее. Она явно создана для этой работы. Ни один бауэр не возьмет ее в хозяйство, и все, что останется ей — идти на стекольный завод или на шахту. А то может, даже в трудовой лагерь. Девушка хорошо образованна, интеллигентна. Она идеально подходит для работы в Розенбурге. И потом — эти девушки сестры. Ваше милосердное сердце едва ли не дрогнет разлучить родную кровь, оставляя эту несчастную для тяжелой работы в шахтах.

Немка задумалась на мгновение, потом схватила пальцами подбородок Лены и покрутила ее голову из стороны в сторону, разглядывая. Потом кивнула своим мыслям и повернулась к переводчику, ожидающему ее решение. При этом она нетерпеливо вытирала пальцы платком, будто испачкала руку, коснувшись Лены.

— Франц, голубчик, ты же всегда был несмышленым парнем, но как можно не видеть, что они друг другу никто? Они похожи как ворона и голубь.

— У нас разные отцы, — поспешила сказать Лена, стараясь убедить в этой лжи немку. Она слышала, как появились в голосе той совсем другие нотки, мягкие и певучие, поэтому понадеялась, что слова полицейского о добром сердце женщины правдивы.

Это было ее ошибкой. Немка прищурила глаза в гневе. Ей явно не понравилось, что Лена вмешалась в их разговор. Сердце Лены тут же упало куда-то в живот от страха, что все потеряно, и им все-таки придется расстаться с Катей.

— Я заплачу за нее половину того, что просят. Потому что она едва ли будет работать на половину так же, как эта.

— Но, фрау Биргит, это в полной мере компенсируется ее знанием…

— Половину! — отчеканила немка. — Я уже заранее чувствую, как намучаюсь с этой девкой. Должна же быть хоть какая-то компенсация.

Переводчик склонил голову в знак согласия и показал рукой в сторону стола администрации биржи, вежливо пропуская женщину вперед. Катерина нетерпеливо дернула Лену за руку.

— Ну? Что тут?

— Нас купили. Вдвоем. Для работы где-то в Розенбурге. Я не все поняла, но точно знаю, что это не бордель. Думаю, это…

Договорить Лене помешал сотрудник биржи, который пришел за девушками, чтобы выдать немке ее «приобретение». Совершенно не церемонясь, он схватил их обеих за предплечья и потащил в сторону небольшой грузовой машины, возле которой ждала покупательница, недовольно поджав губы.

Она была не одна. Неподалеку от водительской двери стоял молодой темноволосый мужчина. Кепка была надвинута так низко, что бросала тень на его заросшее щетиной лицо, и Лена не сумела понять, отчего он так криво улыбается, глядя все происходящее. То ли это его забавляло, то ли он наоборот был недоволен тем, что видел. Одеждой — клетчатой рубашкой с нашитым значком «Р» на груди и широкими грязными брюками — этот человек сильно отличался от аккуратных немцев, пришедших на биржу.

— Девицы сядут в кузов, Войтек, — сказала немка шоферу, когда помощник вывел к грузовику третью работницу, выбранную на бирже. Высокую русоволосую, с длинной и толстой косой, уложенной короной вокруг головы. Красивые голубые глаза запали от недостатка воды и питания, но было видно, что она не так уж и недурна собой под грязью, покрывающей широкоскулое лицо.

— Матерь Божья, какой от них невыносимый запах! — немка приложила платок к носу, как делала это неоднократно ранее, и Лена со стыдом поняла, что она права. За эти дни, проведенные в духоте товарного вагона, запах мочи и пота настолько впитался в одежду и волосы, что казалось, от него никогда не избавиться. Неудивительно, что русские сейчас казались дикарями этим чисто и со вкусом одетым немцам, которые не скрывали своей брезгливости, едва начинали осмотр будущих работников.

Лене было неловко, что она так неопрятно выглядит сейчас. Поэтому она предпочла бы, чтобы шофер не помогал ей забраться в кузов. Чтобы не думал лишний раз, что она такая грязная. Но Войтек смело шагнул к ней и обхватил руками ее тонкую талию, даже не поморщившись, когда запах, вероятно, ударил ему в нос. На какое-то мгновение их взгляды встретились, и Лена поразилась тому, какими темными казались его глаза в тени козырька кепки. А потом он легко, словно пушинку, перекинул ее в кузов, не давая даже секунды, чтобы смутиться силе его рук и смелости жеста. Только произнес короткое и быстрое «Проше» в ответ на ее тихое «Спасибо».

— Лях, — сказала Катерина, когда девушки расположились в кузове, и грузовик тронулся с места. — Лях в работниках у немки той. Приметила?

Лена только пожала в ответ плечами, почувствовав вдруг неимоверную усталость. Хотелось лечь в кузове, закрыть глаза и заснуть. И в то же время нужно было держать глаза широко открытыми, чтобы понять, куда именно их привезли и как отсюда можно бежать домой, в Минск. Она старательно разглядывала улицы города, по которым их везли, с ровными рядами каменных невысоких домов, с большими витринами, с одетыми словно с картинки прохожими и с ненавистными флагами на каждом шагу. Лена смотрела на этот чистый цветущий город и его жителей и вспоминала руины, в которые превратили город ее детства. Как же она ненавидела немцев в эти минуты, видя этот контраст!

— Тварюги немецкие! — прошипела тихо девушка с короной из косы. А потом осеклась, покосившись на Лену с Катериной. Испугалась, что позволила себе лишнего. Чтобы успокоить ее, Лена потянулась к ней и сжала ее ладонь в знак того, что разделяет ее чувства, что она «своя». И при этом прикосновении девушку словно прорвало — она заговорила, захлебываясь словами, мешая русский язык и белорусский.

Ее звали Яниной. Родом была из Лиды, откуда в начале прошлого лета девушка перебралась в деревню Таборы под Минском к родственникам матери. Хотела поступать в училище в городе, быть «сестрой» при больнице. Но началась война, и все планы рухнули. Жилось в деревне голодно. Ютились по чужим углам, потому что дом у родственников отобрали немцы, как один из самых больших. Да еще и беженцев к себе приняли под крыло — двух детей, у которых при бомбежке погибли мать и бабушка.

— Еврейчики детишки те. Хоть и беленькие, а еврейчики. Страшно было с такими в одном доме, — призналась девушка. — Немчура не посмотрит, всех бы к стене… Я и записалась на работы, как только стали агитки писать да кино казать в клубе. Все лучше буде… Да и тете Христе полегче — одним ртом меньше. А я ей из Германии марки слать буду. Так порешили.

Так Лена с Катериной узнали, что в поезде были добровольцы, поддавшиеся на агитацию немцев о работе в Германии. Лена знала, о каких фильмах говорит Янина. Эти короткие ленты крутили перед каждым фильмом. В них первые добровольцы, уехавшие по вербовке еще в январе 1942 года, рассказывали, как хорошо и сыто им живется в стране оккупантов, и как они счастливы, что решились поехать в неизвестность.

Да, глядя на изобилие еды на столе или на счастливые улыбки, можно было поддаться соблазну. Но только Лена всегда сомневалась в том, что этим красивым фасадом все так же красиво, а события последних дней только убедили ее в этом. Янине предстояло стать такой же рабыней, какими будут они с Катей, насильно угнанные из родного города. Единственное отличие было в том, что у Янины был небольшой узел с собой, в котором она везла свой нехитрый скарб на новое место жительства, только и всего.

Потом Катерина рассказала о себе. Родом из деревни Дубенцы. Отец и старшие братья ушли по призыву в первые же дни войны. Из работников только и остались что мать, Катерина и восьмилетний брат Яша. Остальные мальки совсем. Как всем было тяжело в оккупации. Вот, спустя почти год дошла очередь и до гусей, которых берегли как зеницу ока, на время наездов немцев за провиантом, угоняя в лес. Решили менять птиц на крупу и муку, а если повезет — и на сапоги для Яши, который весной потерял в болоте последнюю обувку. Так и попала под облаву на рынке.

— И гусев потеряла, и сама сгинула, — с тоской проговорила Катя, вытирая слезы с лица.

А вот Лена не была так же откровенна, как другие девушки. Умолчала о работе в минском подполье, о листовках, которые хранила у себя, об участии в ликвидации высокого чина немецкой администрации. Лена рассказала только о том, что до войны планировала стать артисткой балета, и что дома осталась одна слабая умом мама. И снова пришлось старательно отгонять от себя тяжелые мысли после того, как наговорившись о себе, девушки погрузились в молчание.

Как же теперь будет мама одна? Что с ней сейчас? Что вообще сейчас происходит в Минске? Как прошла операция? Все ли удачно? Жив ли Яков? И если жив, обнаружил ли ее исчезновение? Вопросы, за ответы на которые Лена в этот момент многое бы отдала. Ей только оставалась сейчас надежда на то, что Яков жив и позаботится о ее матери, пока Лена найдет способ вернуться домой.

— Куда же нас? — заволновалась Катерина, когда девушки снова стали разглядывать пейзажи, проплывающие по сторонам. Они и не заметили за разговорами, как выехали из города, и теперь грузовик бежал по грунтовой дороге. Мимо проплывали ровные ряды фруктовых садов, гладь зеленых лугов или набиравших силу зерновых, а за ними темнели гряды гор. Мелькали изредка хутора вдали. Потом спустя какое-то время скользнули в тень лесов, спасительную по стоящей в тот день жаре.

— Что они там болтали про место, где нам работать, Лена? — обратилась встревожено Катерина к подруге, и та рассказала, что сама поняла по обрывкам разговоров. Местечко называлось Розенбург, но больше этого Лена не могла сказать. То ли это был ресторан, то ли кафе какое-то, ведь немка, купившая их, говорила что-то о подносах.

— Ох, только б не тискали! — встревожилась Янина, услышав про то, что ей предстоит прислуживать немцам. — У нас в деревне любили немцы девок тискать. Як прихватят, так и молишься, чтоб тольки пощипали, не боле.

Позже Лена недоумевала, почему не было у нее никакой догадки о том, каким может быть это незнакомое место, где им предстояло жить и работать. Это же было настолько очевидно, что и оставалось удивляться собственной недальновидности.

Лес сменился простором полей, но грузовичок недолго бежал по открытому пространству, зашуршав колесами по гравию. Вскоре он снова нырнул в тень деревьев, правда, на этот раз Лена заметила, что деревья идут ровными рядами, переплетаясь ветвями над дорогой. Парк был небольшим, и автомобиль снова вырвался на пространство, залитое солнцем. Только теперь это были не поля, а площадка посреди парка со скошенной травой и яркими пятнами клумб с весенними цветами. С белеющими силуэтами в тени парковых деревьев. С множеством розовых кустов среди ровно постриженных кустарников геометрической формы.

Катерина и Янина, не видевшие прежде такого, так раскрыли рты, с восторгом взирая на рукотворную красоту природы вокруг. Лена же привстала на месте и обернулась, чтобы увидеть место, куда они приближались. Это был величественный дом из светлого камня в два этажа, стены которого также увивали роскошные красавицы, сестры тех, что росли в изобилии в парке. «Летом, когда все это великолепие зацветает, здесь, наверное, невероятно красиво», — помимо воли подумала Лена, восхищаясь красотой усадьбы.

Розенбург. Замок роз.

Грузовик не стал останавливаться у крыльца с широкими ступенями из мрамора, а покатил дальше и, обогнув дом, затормозил у задней двери с большим железным кольцом вместо ручки.

— Что с тобой, Войтек? — услышала Лена раздраженный голос немки, с трудом выбирающейся из кабины. — Ты забыл дорогу к усадьбе? Пойдешь оправдываться сам перед госпожой за то, что по парадной ехал! Я покрывать твое самовольство не стану в этот раз, так и знай!

Войтек при этой отповеди не выглядел пристыженным или испуганным. Он быстро прошагал к кузову и протянул руки, чтобы помочь девушкам спуститься.

— Борздо! Фрау Биргит не любит чекачь.

— Нужно поторопиться, — перевела Янина. — Наша немка не любит ждать.

Она первая смело шагнула в руки поляка и с восторгом огляделась вокруг. Катерина предпочла побыстрее стряхнуть с себя руки мужчины, которому явно нравилось помогать девушкам, судя по его лукавой улыбке. Правда, она чуть померкла, едва немка шагнула по ступеням заднего крыльца к двери и, распахнув ту настежь, обернулась к новым работницам:

— Переведи, русская! В дом вы сейчас не идете — слишком грязные. Урсула проводит вас до озера, чтобы вы вымылись. Начисто. Надеюсь, вы не привезли с собой никаких насекомых. Если есть вши или блохи, лучше сказать сразу. В господскую купальню не смейте даже шага ступить — узнаю, всыплю палок. Урсула выдаст вам платья. Ваше барахло сразу же отдайте Войтеку. Вам оно здесь не нужно. Как вымоетесь, Урсула проводит вас сюда, и я вам расскажу, в чем заключаются ваши обязанности и что вообще вас ждет в Розенбурге.

— Простите, — сказала Лена, когда фрау Биргит закончила свою короткую речь и уже повернулась, чтобы уйти в дом. — Я не совсем поняла, нам нужно отдать свои вещи Войтеку? Для чего?

— Чтобы от них избавиться, разумеется, — проговорила немка холодно.

Лена вспомнила о воротничке с отделкой из жемчуга, о маминых пальцах, пришивающих тот к шелку платья. И о глазах Коти в тот последний довоенный вечер, когда ходили в театр. Тут же вцепилась в сумочку пальцами с отчаянием:

— Тут нет ничего такого, от чего нужно избавляться. Тут все, что у нас осталось от дома.

— Ты оглохла, русская? Я сказала — избавиться от всего. Мало ли какую заразу вы притащите в Розенбург!

— Нет! — бросила Лена в ответ, от волнения срываясь в крик. Она видела, как заволновались девушки, не понимающие ни слова, и как Войтек прикусил губу и слишком суетливо поправил платок на шее.

Фрау Биргит для своей комплекции слишком шустро сошла с лестницы, стуча каблуками туфель по камню. Лена даже приготовиться не успела к удару, как щеку обожгло. Немке, видимо, тоже было больно от этой пощечины — скривила губы на мгновение, но тут же взяла себя в руки, чтобы не показать ни на секунду, как сильно заболела ладонь.

— Правило первое. Голос в Розенбурге могут повысить только хозяева, я или господин Мартин, — Биргит говорила тихо, но от тона ее голоса становилось не по себе. — На вас также может прикрикнуть при необходимости Войтек или Урсула, но вне стен этого дома. Ваш удел — говорить тихо и коротко. Разумеется, без возражений. А лучше вообще молчать. Или я вызову полицейских из городка и отправлю обратно на биржу. Ты поняла меня, русская?

Они схлестнулись взглядами. Яростно. Жестко. Открыто ненавидя друг друга. Лене вдруг стало все равно, что сделает эта немка, и куда ее отправят по желанию той. Но тут кашлянул Войтек, явно показывая, что ей лучше уступить, выдохнула ее имя перепуганная Катерина, и Лена подавила приступ злости.

Это сущее безумие дразнить немку. Разве не поняла это она за год оккупации? Самое действенное для нее сейчас — притвориться, что она покоряется. А дальше она что-нибудь придумает.

— Вот и умница, — похвалила Лену Биргит, когда та сделала шаг назад и опустила голову. — Правило второе. Покорность — залог вашего счастливого нахождения в Розенбурге.

Больше Лену уже не восхищала красота ни окружающего парка, через аллеи которого молоденькая рыжеволосая горничная Урсула вела новеньких, ни голубого озера с кристально чистой водой, ни горных вершин вдалеке за озером. Теперь она ясно понимала, что вся эта красота — сплошная обманка.

Вода была приятно прохладной. Ни Янина, ни Катерина не умели плавать, а вот Лена с удовольствием направилась подальше от берега, разводя с усилием руками воду. Выходить из озера совсем не хотелось. Лена перевернулась на спину и закрыла глаза, раскинув руки крестом. Можно было на какое-то мгновение притвориться, что она не в Германии, а дома, плавает в Немиге, наслаждаясь лучами летнего солнца, ласкающего нежно лицо. Но уже через считанные минуты стала волноваться немка на берегу и кричать, требуя ее возвращения.

— У нас у всех одинаковые форменные платья, — рассказывала Урсула, доставая одежду из узла, принесенного с собой к озеру и протягивая каждой из девушек. Лена переводила, с трудом порой разбирая слова из-за особенности местного произношения. — В замке вы должны обязательно покрывать голову косынкой. Госпожа баронесса не любит, когда прислуга простоволоса.

— Госпожа баронесса? — переспросила Лена, рассчитывая, что молоденькая немка отбросит страх перед новенькими работницами и разговорится.

— Баронесса фон Ренбек. Она хозяйка здесь. Вернее, хозяин — барон фон Ренбек, но его сейчас нет, поэтому она хозяйка, — путано объяснила Урсула и прикусила губу, боясь, что сказала лишнего.

— Я думала, это фрау Биргит хозяйка Розенбурга, — сказала Лена, и Урсула прыснула, покачав головой.

— Фрау Биргит? Нет же! Она, конечно, и в дальнем родстве с баронессой, но она тут только по хозяйству главная. Говорят, что ее баронесса привезла с собой, как замуж вышла за барона. И мальчики у фрау Биргит туточки народились. И Руди, и Клаус… Клаус сейчас на фронте. Потому фрау Биргит и злится часто. Боится за него.

Всего два слова — «на фронте», а Лизу словно ледяной водой окатило. Значит, сын этой фрау сейчас в ее стране и убивает ее соотечественников. А они должны слушаться во всем эту немку и не сметь даже рта открыть…

— Поскорее! — вдруг стала торопить девушек Урсула, испугавшись, что слишком разговорилась с ними. Или просто заметила, как изменилась в лице Лена недавно.

Платья были сине-серыми из плотного хлопка. К ним полагались белый передник и косынка, завязывавшаяся на затылке. Кроме этого, Урсула раздала каждой из девушек лоскуток ткани с крупными белыми буквами «OST».

— Я бы пришила, но фрау Биргит сказала, что в доме вы никогда и ни при каких условиях не должны носить этот знак. Баронессе это точно не понравится. Поэтому вот вам булавка. Когда вас пошлют в город, вы должны прикрепить этот знак вот сюда, — немка сначала хотела показать на Лене место для отличительного знака, но потом передумала ее касаться и показала на своей груди. — Без знака вам нельзя быть. Иначе арестуют.

— Как евреев у нас в Минске метили, — проговорила Катерина, догадавшись без перевода, о чем идет речь. — Тольки у них жолты быв… Як скотину колхозную пометили, ей Богу. Скотина мы и есть. И шоб не спутали с людинами, знак нам.

— Раз треба, то треба, — отозвалась Янина и первой взяла лоскуток у Урсулы. Опустила в карман передника. Ей было проще — она рассталась со своей свободой еще на родине, когда приняла решение идти в услужение к немцам.

Первое, что увидели девушки, когда построились на задней площадке дома у хозяйственных построек — это железную бочку, в которой Войтек сжигал их вещи. Урсула подавала ему одежду, в которой они приехали в Германию, и она отправлялась в пожирающий их огонь. Лена вытерпела, когда поляк отправил в бочку ее платье и пальто, швырнул туфли. Но когда в руках у Войтека оказалась сумочка, в которой она бережно все эти хранила то, что осталось от прежней жизни, нервы не выдержали.

Ей казалось, что поляк пожалеет ее. Недаром же так посмотрел в ее глаза и еле заметно кивнул, когда они оставили Ленину сумочку и узел Янины на площадке, уходя к озеру. Но нет, вот она в руках Войтека. Мгновение, и она скрылась в яростном жерле огня.

— Сволочь! Немецкий лизоблюд! Дрянь польская! — сорвалась Лена в крик, который прервался ладонью Катерины, с силой прижатой к губам. Второй рукой сильная подруга захватила плечи Лены в крепкой хватке, что та могла только дергаться бессильно. Войтек отвел в сторону взгляд и продолжил свое дело — теперь в огонь полетел узел Янины. Он не помещался в бочку, и поляку пришлось протолкнуть его палкой. Янина, стоявшая рядом с Леной, все еще сопротивляющейся хватке Катерины, лишь беззвучно заплакала.

Спустя минуту Лена успокоилась, понимая, всю бессмысленность приступа ярости сейчас. Ни к чему тратить свои силы на то, чтобы плакать. Нужно было думать о том, как сбежать из этого проклятого места.

— Умница, — похвалила незаметно для всех подошедшая со стороны дома фрау Биргит. Немка некоторое время помолчала, глядя на огонь, в котором догорали одежда и личные вещи девушек, а потом заговорила. — Я знаю, что это тяжело. Но я не могу рисковать благополучием дома и здоровьем его обитателей. Через месяц вы получите жалование и сможете купить себе других милых сердцу безделушек. А теперь вытрите слезы. Баронесса желает взглянуть на вас.

Замок был внутри не менее роскошен и прекрасен, чем снаружи. Пройдя через узкий темный коридор для прислуги, их маленькая процессия во главе с Биргит попала в анфиладу хозяйских комнат. Катя и Янина, впервые попав в такой богатый дом, не могли удержаться, чтобы не крутить головой по сторонам, разглядывая роспись и лепнину потолков, рисунки шелковых обоев, хрусталь и позолоту светильников.

Лена же шла, не замечая ничего вокруг, словно оглушенная. Только проходя через одну из комнат, она задержалась у столика на резных ножках, стоявшего у распахнутого в парк окна. На лакированной поверхности в серебряных рамках были расставлены черно-белые фотографии, которые и привлекли ее взгляд.

Пилот с закрученными усами стоит у старинного аэроплана. Молодая счастливая пара в свадебных нарядах. Ребенок с ангельским личиком. Мальчик постарше, школьник, обнимающий радостно щенка. Офицер в ненавистной Лене нацисткой форме с красивым и открытым лицом — типичный арийский красавец.

Лена разжала ладонь и посмотрела на голубой лоскут с буквами OST. Она только сейчас поняла, как сильно сжимала его, когда огонь уничтожал последнюю деталь, связывающую ее с мамой.

«OST».

«Остерегайся Советскую… Советскую…» — пыталась по возвращении к дому расшифровать знак Янина, полагая, что это просто аббревиатура. «…Тварь», — подсказала ей грубо и зло Катя, но не стала продолжать, поймав грустный взгляд Лены.

Остерегайся Советскую Тварь.

Пусть они думают, что они покорили ее, отобрав у нее родной дом и близких, уничтожив все, что ей было дорого — от простого кружевного воротничка до ее будущего. Пусть они думают, что превратили ее в вещь, лишив свободы и даже голоса. Когда-нибудь все будет совсем по-другому. Когда-нибудь именно они будут плакать от бессилия, теряя все, что им дорого.

Лена приколола булавкой лоскут к корсажу платья, глядя прямо в глаза немецкого офицера на фотографии. И вскрикнула от боли, когда укололась до крови острой иглой. Это было совсем глупо, но она не смогла удержаться и не коснуться пальцем изображения немца, оставляя на стекле отпечаток. Словно кровавое клеймо.

Остерегайся Советскую Тварь.

Глава 8

Биргит не сразу заметила лоскут на платье Лены, когда выстроила девушек перед хозяйкой Розенбурга. По легкому румянцу на скулах немки и суетливости ее движений без труда можно было понять, что она волнуется из-за реакции баронессы и очень хочет, чтобы та осталась довольна новыми горничными. Со стороны казалось, что она трепетала, как юная девушка перед свиданием, пока наконец баронесса поднимет взгляд от пасьянса.

Лена не понравилось это явное пренебрежение. Да и сама хозяйка — женщина в возрасте с аккуратно уложенными в пышный узел на затылке светлыми волосами и тонкими пальцами, на которых блестели кольца, — тоже. «Як же на ведьму похожа, чи не?» — прошептала украдкой после встречи с баронессой Катерина, когда Биргит увела девушек из Голубого зала. Именно так и рисовали злых колдуний в книжках со сказками — с гладким, несмотря на возраст, лицом, аккуратным заостренным носом и таким же острым подбородком. А еще с цепким и колючим взглядом, которым она окинула девушек, после того, как завершила пасьянс. По ее лицу невозможно было прочитать ровным счетом ничего. Только светло-голубые глаза заледенели, когда она закончила осмотр. Этим отстраненно-равнодушным выражением лица и ровной осанкой баронесса немного напомнила Лене ее преподавательницу в училище. Но интуиция подсказывала, что если у Марии Алексеевны холодность и отстраненность были напускными, то здесь за ними крылось нечто другое.

— Биргит, я разочарована, — медленно произнесла баронесса.

Лена покосилась на экономку и заметила, что та при этих словах заметно побледнела.

— Госпожа Аннегрит? — переспросила Биргит, явно не понимания, о чем идет речь.

Баронесса чуть склонила голову и, глядя ей в глаза, произнесла:

— Знаешь, как отбирают лошадей при покупке? Нужно точно знать, для чего ты ее берешь. Ганноверская лошадь совсем не то, что брабансон.

— Да, быть может, одна из них и выглядит совсем неказисто, но зато у нее ряд других преимуществ, — произнесла Биргит, сразу разгадав почему-то, о ком именно говорит хозяйка. — Например, она умеет говорить на нашем языке.

Биргит подтолкнула Лену выйти на шаг вперед, и той пришлось выступить из общего ряда. Еще один тычок в спину послужил напоминанием о правилах поведения при общении с баронессой: взгляд строго в пол, первой не заговаривать, отвечать только на вопросы баронессы и желательно коротко.

— И говорит неплохо, судя по виду других, — проговорила баронесса с легкой иронией в голосе. — Значит, она просто решила показать себя. Свой характер. Азиаты славятся своим диким упрямством.

Лена не удержалась, чтобы не взглянуть на баронессу. Хозяйка Розенбурга в это время внимательно ее рассматривала, поэтому их взгляды встретились. По бесстрастному виду немки не было понятно, прочитала ли она по лицу Лены эмоции, которые огнем пылали в тот момент в ее груди. А Биргит наконец-то разглядела знак OST на груди Лены. Теперь она тоже понимала, о чем идет речь, потому что поспешила принести свои извинения за своеволие горничной.

— Прошу прощения, госпожа Аннегрит, — на скулах Биргит проступил румянец. Только он выдал ее злость, ведь со стороны казалось, что Биргит ни в чем не переменилась. Даже голос не дрогнул. — Более такого не повторится.

— Я очень на это надеюсь, — произнесла хозяйка Розенбурга. Она некоторое время помолчала, словно раздумывая над чем-то, снова потянулась к картам и принялась раскладывать пасьянс, не обращая внимания на стоявших перед ней девушек. Лена с облегчением подумала, что визит подошел к концу, но это было не так. Пришлось стоять еще пару минут, пока наконец баронесса снова не заговорила, не поднимая взгляда от карт:

— Пусть будет высокая блондинка.

— Хорошо, моя госпожа, — тут же откликнулась Биргит.

— Эта норовистая русская пока будет при Ханке. Он недавно хандрил, я думаю, эта упрямая и глупая азиатка понравится ему, — продолжила баронесса, и от ее слов Лену вдруг охватила паника. Неужели это и станет ее наказанием — быть игрушкой для неизвестного ей Ханке? Она невольно вспомнила о фотографии молодого офицера. А потом о том, что делали немцы, пользуясь своим положением победителей. Пришлось сильно сжать ладони, чтобы не выдать волнения. Пусть немки думают, что ей ничего не страшно!

— Но надеюсь, к летнему празднику ты сумеешь ее подготовить. Мне бы не хотелось, чтобы она и перед гостями демонстрировала свое упрямство. Кстати, не забудь выдать ей подходящую одежду.

— Я все сделаю, госпожа Аннегрит, — кивнула Биргит.

— И я бы хотела вечером взглянуть на бумаги этих русских. На этом все, Биргит. Благодарю вас.

Лена ждала, что Биргит обрушит весь свой гнев на нее, едва они отойдут от дверей гостиной. Но немка молча шла до служебной части дома. И только оказавшись в кухне, резко повернулась к Лене.

— Я предупреждала тебя! — прошипела она, срывая с груди Лены бело-голубой лоскут и бросая его на каменный пол. И тут же отошла, к удивлению ожидавшей удара девушки. Встала напротив новых горничных и выпрямила спину, высоко вскинув голову.

— Я думала, что вы достаточно умны, чтобы понять свое новое положение. Вы попали не просто в дом достопочтенной горожанки или жены высокопоставленного офицера. Вам повезло служить в доме семьи фон Ренбек, — Биргит произнесла это так, словно говорила о самом фюрере. — Вам легко найдется замена, если вы не будете выполнять свои обязанности и соблюдать правила этого дома. Если вы не хотите этого, то я могу отправить вас обратно на биржу, а оттуда дорога вам будет только на шахты или завод. И еще хуже — в трудовой лагерь. Вы знаете, что такое лагерь, верно?

Лена не могла ответить за других девушек, но она сама понимала, что за этими словами едва ли скрывается что-то хорошее. Она помнила, как выглядели военнопленные, которых пригоняли на работы в отделение АРР. Саша еще тогда твердил, что их бригаде повезло попасть именно в контору, что так больше шансов выжить.

— Я пожалела тебя, мелкая, помни! Не заставляй меня пожалеть об этом.

За демонстрацию непокорности Биргит тут же придумала наказание. По правилам, установленным в замке, всем остарбайтерам позволялось один раз месяц отправлять весточки родным. Лене же было запрещено писать домой в течение трех месяцев.

— Учти, если ты и дальше будешь показывать свой характер, я продлю срок запрета, — предупредила Биргит. — Вам запрещено показываться без особого разрешения в магазинах и на почте. Все письма будет относить мой сын, Руди. Так что не думай, что ты сможешь обойти этот запрет. Зря госпожа баронесса отдала тебя господину Иоганну. Если бы ты осталась полностью в моем подчинении, я бы быстро сделала тебя шелковой. А господин Иоганн слишком добр и мягок, чтобы научить тебя покорности.

Неожиданно для Лены она пересекла кухню и больно щелкнула пальцами по ее лбу.

— Ты можешь сколько угодно смотреть на меня исподлобья. Только помни — один такой взгляд на кого-то из семьи фон Ренбек, и ты отправишься прямиком в лагерь. А теперь переведи остальным — мы идем знакомиться с домом и своими обязанностями.

Основными общими обязанностями девушек было поддерживать дом в порядке. Это означало воскировать полы и мебель, протирать пыль, выбивать ковры, мыть окна. В жилой части дома к этому присоединялась перемена постельного белья и стирка. Также им надлежало стирать одежду семьи фон Ренбек. Правда, сама баронесса предпочитала отдавать свои вещи в чистку в городе. Мол, все ее вещи требовали особого подхода, и она боялась, что неловкие руки русских горничных испортят их.

К отдельным особым обязанностям у девушек относились персональные указания. Катерина отходила под полную власть Биргит, Янина попала в личные горничные баронессы, а Лена должна была служить господину Иоганну. С ним Биргит повела Лену знакомиться сразу же, как закончила небольшой тур по дому и оставила остальных девушек устраиваться в небольшой спальне под самой крышей.

— Обычно господину Иоганну прислуживает Войтек, если не занят на работах по дому. Поэтому я не думаю, что ты будешь очень занята, — объясняла Биргит, пока они шли на хозяйскую половину дома.

— Все спальни на втором этаже. Для господина Иоганна это, конечно, неудобно. Поэтому в доме пару лет назад сделали особый подъемный механизм. Видишь?

Биргит подвела Лену к дверцам в стене коридора и распахнула их, демонстрируя небольшой лифт. Лена видела такие в Москве, только побольше размерами. Поэтому если немка и хотела удивить ее этим механизмом, то ей это не удалось.

— Тут помещается только коляска господина Иоганна. Поэтому пока он спускается вниз, ты должна успеть прийти сюда и ждать его прибытия. Поняла? Иначе он сам не откроет дверцы.

— Коляска?.. — произнесла Лена, до конца не понимая, верно ли уловила смысл слова.

— У господина Иоганна поврежден позвоночник. Произошла авария. Слава богу, что вообще остался живой! Госпожа баронесса так не любит самолеты с тех пор. Подумать только — стать инвалидом в таком возрасте! До сих пор не могу поверить, что такое случилось! Вся жизнь наперекосяк!

Биргит резко замолчала, словно испугавшись, что позволила себе сказать лишнего. А сама Лена вдруг почувствовала горечь при мысли о том, что тот красивый офицер с фотокарточки стал калекой. Странно, а только недавно желала этому мужчине самого худшего из всех зол.

В комнатах никого не оказалось, к облегчению Лены. Ей совсем не хотелось встречаться с мужчиной сейчас, когда ее переполняло сострадание к его положению. Биргит предположила, что хозяин комнат сейчас на прогулке, и продолжила показывать Лене фронт ее работ.

— Баронесса любит, чтобы уборка в жилых комнатах проводилась только личными горничными. Поэтому здесь все будет под твоей рукой. Никакой пыли. Господин Иоганн ее просто ненавидит. Хорошо проветривать комнаты. По возможности каждый день должны быть свежие цветы.

Биргит задержалась у низкого столика возле широкого кожаного кресла с истертым сидением. На нем громоздилась целая стопка книг.

— Ты ведь читаешь на нашем языке, верно? Будешь относить книги в библиотеку и расставлять по местам. Большинство прежних служанок были не особо грамотны, и это злило господина Иоганна. Они расставляли книги, как Бог на душу даст, и он потом не мог найти нужные. А как видишь, он очень любит читать…

Книг в комнате действительно было очень много. Они громоздились стопками на столиках и комоде, лежали на тумбочках у изголовья кровати, а парочка даже лежала на краю большой ванны на бронзовых ножках.

— Давно не разбирали берлогу Ханке, — неожиданно мягко еле слышно произнесла Биргит, поправляя подушки на постели и расправляя несуществующие складки покрывала. А потом словно опомнившись, обратилась к Лене резко и отрывисто. — Вот и займись этим сегодня. Уточни у господина Иоганна о том, какие книги уже можно уносить в библиотеку, и убери их. А! Вот и господин Иоганн!

Да, Лена тоже слышала лязг железного механизма лифта, скрип половиц и тихое шуршание колес по деревянному полу. Вся подобралась, чтобы встретить этого искалеченного немца без каких-либо эмоций, укоряя себя мысленно, что нельзя ей жалеть его даже на йоту. Кто знает, где была эта авария? Быть может, самолет был сбит, когда он сбрасывал бомбы или расстреливал женщин и детей.

«Сволочь!» — стиснула Лена зубы, чтобы обуздать злость, когда вспомнила о том, как сама когда-то попала под бомбежку. Вспомнила кровь и смерти. Жалеть немцев было нельзя. Потому что они явно были не люди. Иначе вряд ли бы они могли так легко убивать, невзирая на пол и возраст.

Лена так часто представляла себе, как увидит этого молодого немца, что растерялась, когда перед ней предстало совсем другое лицо. Светловолосый мужчина был тоже красив. Но его голубые глаза успели потускнеть под чуть опустившимися веками, а лицо избороздили морщины. Они залегли глубокими складками у носа и рта, разбегались тонкими лучиками от глаз и пересекали высокий лоб. Этот мужчина чем-то был похож на того, что видела Лена на карточках, но все-таки это был не он.

— Господин фон Кестлин… Иоганн, — поправилась Биргит, когда мужчина недовольно поморщился от этого обращения. — Это новая служанка. Русская. Ее зовут Лена. Лена, это господин Иоганн фон Кестлин, брат баронессы. Ты будешь ему прислуживать.

— И зачем она мне? — спросил Иоганн. — Мне достаточно Войтека.

Лена перевела взгляд с немца на Войтека, который стоял за коляской, и обнаружила, что тот внимательно рассматривает ее.

— Войтек не может делать уборку должным образом. А еще у него полно работы во дворе и в гараже. И он не умеет читать на немецком.

— А этот воробушек может? — иронично спросил Иоганн, откидываясь на спинку коляски и пристально разглядывая Лену. — Я всегда говорил тебе, Гиттхен, что твое доброе сердце станет твоей бедой. Аннегрит должно быть в ярости из-за твоего выбора.

— Насколько я успела понять, Лена свободно говорит на нашем языке, Иоганн. Советую тебе теперь помнить об этом в ее присутствии, — ответила на вопрос деловито, но в то же время мягко Биргит, игнорируя остальное.

— Значит, вы говорите на немецком языке?

Лена даже не сразу поняла, что Иоганн обратился теперь именно к ней. Тон его голоса так и остался мягким, без резких приказных ноток, с которыми разговаривали Биргит и баронесса. И это вежливое «Вы»… Опомнилась только, когда получила легкий тычок от Биргит.

— Говорю, — коротко ответила Лена и добавила по тихому требованию Биргит: — Мой господин.

— Где вы изучали наш язык?

— В школе.

По сути, это не было ложью. В училище Лена действительно изучала немецкий язык в качестве иностранного. О том, что в их доме поддерживалось изучение языка, на котором когда-то говорили бабушка и дедушка, она предпочла умолчать. Ей не хотелось иметь ничего общего с немцами. Даже малой капли общей крови.

— Значит, в ваших школах очень хорошее образование, — резюмировал фон Кестлин с улыбкой. — Вы читать и писать умеете? Знаете еще какие-нибудь языки?

— Французский, но хуже. И немного английский, — зачем-то похвасталась Лена, словно желая показать, что они совсем не дикие азиаты, как их называли немцы на бирже труда.

— Я поражен. Гиттхен, ты привела в наш дом удивительную птичку, — с улыбкой произнес Иоганн. А потом подал знак Войтеку, чтобы тот подвез к распахнутому в сад окну.

— Главное, чтобы она хорошо работала, — резко заметила Биргит. — Оставляю ее в твое полное распоряжение. До ужина она мне будет не нужна. Если что-то понадобится, просто позвони, и Войтек…

— Я знаю, Гиттхен, — мягко прервал Иоганн. — Не переживай. Ты можешь смело оставить меня с этим воробушком. Не откусит же она мне голову.

— На твоем месте, Иоганн, я не была бы столь уверена, — ответила Биргит и пристально посмотрела на Лену, чтобы убедиться, что понимает каждое слово. — Она совершенная дикарка, как нас и предупреждали. Типичная русская. Не смотри на ее внешность. За красивым лицом скрывается далеко не ангел.

— Я думаю, что справлюсь с ней, — заверил экономку фон Кестлин.

Лене показалось, что в уголках его губ мелькнула улыбка при этих словах, сводя на нет серьезность фразы. Но Биргит поверила этим словам, кивнула и, погрозив напоследок пальцем Лене, вышла вон вместе с Войтеком.

— Какая суровая, да? — пошутил Иоганн, едва они с Леной остались одни. — Могу обращаться на «ты»? Сразу хочу сказать, что я не такой сильный и грозный, каким могу казаться со стороны. Даже на прогулку не могу отправиться без помощи. Так что тебе не стоит меня бояться, Воробушек.

— Я не боюсь, — вздернула подбородок повыше Лена, стараясь изо всех сил выглядеть бесстрастной и не показать своего волнения этому немцу. Не страха. Потому что она вовсе не боялась его, а наоборот — почему-то чувствовала к нему симпатию, что немного злило. Может, он напомнил своей беспомощностью маму? Оттого и хотелось быть с ним помягче.

— Я бы подремал, говоря откровенно. Прогулка меня всегда вгоняет в сон, — продолжил Иоганн. — Если ты сможешь вывезти коляску на балкон, то я был бы благодарен тебе. Если нет — не страшно, посижу у окна. Тут тоже солнечно.

Коляска была тяжелой. Лене пришлось приложить усилия, чтобы выполнить просьбу немца. Но звать Войтека на помощь, как предложил Иоганн, видя ее старания, Лена не стала. Хотела показать, что она сильная. Чтобы немцы понимали, что она вовсе не беспомощный воробушек.

Пока фон Кестлин дремал, укрытый надежно тонким пледом от легкого летнего ветерка, Лена по его просьбе разобрала книги и прибралась в комнате. Заодно с любопытством огляделась в комнате, внимательно рассматривая каждую деталь и особенно фотокарточки на комоде и на стенах комнаты. Все те же знакомые лица, которые Лена уже успела увидеть прежде. Теперь она понимала, кто был тот молодой летчик, стоящий у аэроплана, на фотокарточке в гостиной.

В молодости Иоганн был действительно очень красив. Особенно, когда улыбался, как на снимке под руку с молодой невестой в подвенечном наряде, той самой, что Лена также уже успела увидеть. «Моему дорогому брату Ханке с пожеланиями быть следующим», — гласила надпись чернилами в углу фотокарточки. В невесте Лена узнала баронессу, молодую и счастливую. Больше снимков Иоганна не было, кроме одного, сделанного, видимо, уже после аварии. Он сидел в коляске, а возле него стоял светловолосый мальчик с моделью аэроплана в руках. И именно фотокарточек мальчика в комнате немца было больше всего — от совсем крохи, сидящего под новогодней елью, до портрета взрослого мужчины в военной форме.

Разглядывая офицера, Лена никак не могла отделаться от ощущения, что он ей знаком. Быть может, она видела его в Минске? Может, он был среди тех офицеров, которые приходили на ужины к Ротбауэру? Или она видела его в ресторане? А может, на одном из вечеров доме рейхскомиссара? И если это так, то чем ей это грозит, учитывая ее причастность к ликвидации офицера СС? Мысли об этом заставляли Лену теряться от страха. Поэтому она предпочла выкинуть их из головы, сосредоточившись на том, чтобы выполнить поручения Иоганна.

Библиотеку Биргит в ходе небольшой экскурсии по дому не показывала девушкам. Поэтому Лене пришлось искать дорогу наугад. Но, даже подозревая, что библиотека в этом замке должна быть большая, Лена не была готова к размерам зала, который предстал перед ней. Он был просто огромен как в длину, так и в высоту. Чтобы вернуть книги на их место на последних полках, приходилось пользоваться высокой лестницей, которая перемещалась вдоль полок. А у противоположной стены Лена даже разглядела разделение на два этажа, также забитые полками с книгами. Зал напомнил Лене библиотеку в центре Москвы чем-то, и она не могла не удивиться тому, что все это принадлежало только одной семье, а не было в общественном пользовании, как это было в ее стране.

Лена любила читать. С самого детства. Брат не особо засиживался за книгами, а вот она сама с удовольствием проваливалась в разные истории, представляя себя их героиней. Поэтому вид этих книжных богатств наполнил ее таким восторгом, заставляя забыть о том, что она никогда не сможет взять ни одной книги с этих полок. Ни новых, переплет которых все еще пах типографской краской, ни старых, с потрепанными бархатными обложками, богато украшенными тиснением золотом или серебром.

Поэтому неудивительно, что, расставляя книги по местам, Лена невольно стала просматривать их, иногда зачитываясь строками, которые открывались ей под обложкой. Многие авторы из того десятка книг, которые она с трудом донесла до библиотеки, были незнакомы. Часть книг была на английском языке, и Лена пожалела, что плохо знает его, чтобы понять хотя бы по названию, о чем они. Часть на французском языке, например, Экзюпери, которым Лена неожиданно для самой себя увлеклась, вспоминая с трудом слова.

Так и нашел ее Войтек — сидящей на лестнице между этажами, подобрав под себя ноги, погруженной в книгу с головой. Лена вздрогнула от неожиданности, когда он подошел к ней бесшумно между рядов полок.

— Иоганн так и понял, что ты в книге, — произнес он на ломанном русском, заставляя ее вскочить на ноги в испуге. Она сама не поняла, что именно ее взволновало больше — неожиданное появление поляка или тот факт, что он говорит на ее языке.

— Биргит держит контроль. Не думай, что сможешь так часто делать. Я сказал, что ты меня послала за книгами, что я в помощь тебе. Хорошо, что Иоганн позвал меня из сада посмотреть, где ты.

— Ты говоришь по-русски? — спросила удивленно Лена. Войтек, не глядя на нее, стал расставлять книги по местам, быстро перемещаясь между полками. Было видно, что ему плохо знакома система расстановки, и он то и дело кружил между полками, пытаясь определиться.

— Сестра моей матери была жената на русском. Он бежал из России, когда большевики стали у власти, — объяснил он. — Никому не нужно знать, что я говорю, хорошо?

— Я не скажу ей, — пообещала Лена. Больше они не разговаривали — молча разносили книги по полкам согласно принятой в библиотеке системе — по языкам, по жанрам и далее по алфавиту. Удивительно, как сами владельцы ориентировались среди этих огромных шкафов, не могла при этом не удивляться Лена.

Когда наконец они справились с работой и уже выходили из зала, Войтек придержал Лену за плечо, заставляя обернуться.

— Иоганн — хороший мужик. Очень умный. Не играй с ним, он не любит это. Биргит строгая, но… но… она наказывает только за дело. А наказывать она умеет. Но жить здесь можно. Если есть ум. И без глупости. Ты слышала о Бухенвальде? Или Ордруфе?

Лена покачала головой. Эти названия были незнакомы.

— Будь умная. Забудь на время о том, что было там, дома. Но не о том, кто они есть, — Войтек кивнул головой в сторону комнат и коридоров замка. — Для них ты просто вещь. Помни и будь на страже. Правила. Следи за правилами. Будь на страже.

Войтек вдруг протянул руку и коснулся края косынки Лены. Она не успела отклониться, насколько был быстрым этот жест. Поляк только улыбнулся еле заметно.

— Волосы, — пояснил он, и Лена поняла по этим словам и его жесту, что Войтек поправил косынку на ее голове. — Баронесса увидит, что волосы не под косынкой, будет злая. И еще, Лена… под кроватью в комнате, помнишь?

Смысла этой фразы Лене не удалось разгадать. А переспросить помешало появление Биргит, которая тут же обрушилась на них с обвинениями в безделье. Мол, надо бы уже подготовить посуду и приборы к сервировке ужина. А Войтеку не мешало бы помочь садовнику убрать траву в парке, которую косили весь день.

В кухне было жарко, несмотря на распахнутые окна. Повариха, седая худощавая Айке, суетилась у плиты — то переворачивала мясо, шипящее на медной сковороде, то проверяла пирог в духовке. От ароматов стряпни желудок Лены тут же сжался, и она поняла, что последний раз ела еще на бирже непонятное варево с кусочком черствого хлеба. Когда повариха заметила появление Лены, с любопытством осматривающейся в кухне, ткнула в нее пальцем, обращаясь к Биргит:

— Эта ведь не ела? Голодная, наверно.

— Можешь спросить у нее самой, — откликнулась экономка. — Ужин будет ко времени?

— Когда я тебя подводила? — ответила вопросом Айке, отрезая от широкого кругляша хлеба здоровый кусок. Потом она налила в глиняную миску похлебки и поставила на стол в центре кухни. — Иди, русская, ешь!

— Двойная порция? — подняла брови Биргит.

— Посмотри, какая она тощая! — бросила в ответ Айке, уперев руки в бока. — Та русская, Янина, хоть и худая да есть за что подержать. А эта прямо совсем кожа да кости! Словно ее впроголодь держали как неугодную собаку дворовую.

Лена могла бы назвать причины, по которой она недоедала дома, но благоразумно решила промолчать, вспомнив поговорку про гусей. Поэтому она молча взялась за ложку и стала есть.

Суп был невероятно вкусный. Ароматный. Лена уже около года не обедала так вкусно и так сытно, как сейчас. Она с трудом заставила себя сдерживать свой жадный голод и есть медленно, отщипывая по кусочку от ломтя хлеба, как ее воспитали когда-то. И она слышала, что ее манеры и поведение за столом удивили немок. А короткая благодарность Айке за вкусный обед удивила еще больше.

— Твои бумаги не заполнены, — сказала ей Биргит после того, как Лена закончила есть. — Странно, я думала, арбайтсамт[13] добросовестно относится к своим обязанностям. Госпожа баронесса ждет больше информации, чем просто имя, место проживания и сведения о здоровье. После того, как сервируем стол, пока длится ужин, ты ответишь на мои вопросы. И советую тебе отвечать честно на них. И заодно сообщи Катерине, что я жду от нее того же.

Как и остальные комнаты, столовая поразила Лену своими размерами и обстановкой. Было видно, что мебель из красного дерева — антикварная, дорогая. Как и серебро, которое натерли до блеска, и фарфор с цветочным узором, и хрусталь бокалов. Биргит кивнула довольно, когда в центре стола водрузили вазу с пышными соцветиями ароматной сирени, и напомнила в который раз, что в доме всегда должны быть свежие цветы.

— Ты! — показала она на Лену. — Ты будешь следить за этим. На этом все. Следуйте за мной. Янина, ты остаешься в столовой. Будешь подавать ужин вместе с Урсулой.

Лена заметила, как скривились губы Янины, словно она была готова вот-вот заплакать, когда услышала приказ Биргит. Девушки уже успели за сервировкой шепотом поделиться своими впечатлениями. Янина, прислуживающая днем баронессе, призналась, что до смерти боится ее. Особенно взгляда ее ледяных светло-голубых глаз.

— До нутра пробирает. От такого глаза лепше подалече быть, — прошептала она, борясь со слезами, и Лене только и оставалось, что сжать ее руку в знак поддержки. Хотя невольно мелькнуло в голове, что Янина сама выбрала свою судьбу, когда записалась в добровольные работники.

— Советую не обманывать, — предупредила Биргит перед тем, как начать заполнять бумаги. — Не понимаю, почему у Янины все в порядке с бумагами, а ваши нет.

— Наверное, потому что у тех, кто пригнал нас сюда, просто на это не было времени, — сорвалось с языка Лены прежде, чем она успела хорошенько подумать. Катя тут же толкнула ее в бок локтем, распознав на лице Биргит недовольство. Поэтому поспешила отвлечь внимание экономики на себя и начала говорить о себе. Рассказ был коротким. Родилась первым ребенком в многодетной семье. Отец — тракторист, мать — доярка. Проучилась восемь классов в школе, потом работала в колхозе, как родители. Была занята на сельхозработах, помогала семье, чем могла. О том, что было после начала войны, Катя предпочла не говорить.

Биргит тщательно записала в бумаги имена и другие данные Кати. Потом принялась расспрашивать Лену, глядя в глаза, чтобы уловить хотя бы малейший намек на ложь. Но и тут ее не ждало ничего того, что сама немка не подозревала. Хотя Лена и изменила некоторые сведения о себе. Ей не хотелось упоминать, что она не единственный ребенок в семье — рассказывать любопытной немке о близких было до сих пор больно. А еще Лена умолчала о том, что когда-то училась в балетном училище. Сказала, что в год начала войны закончила десять классов и планировала поступать в институт в Москве.

— Типичная городская девушка, — резюмировала Биргит. — Тебе действительно очень повезло, что я решила взять тебя. На заводе или в шахте ты бы точно долго не протянула.

Она помолчала некоторое время, а потом сказала жестко и твердо:

— В стенах этого дома я не потерплю ни воровства, ни блуда, ни лжи. Та ложь, что вы якобы сестры, будет первой и последней, которую вы мне сказали. Это ясно? И запомните — ваше будущее здесь зависит от того, как вы будете вести себя в Розенбурге. Потом вы поймете, что сам Господь улыбнулся вам, когда послал вас работать в замке прислугой.

Ужинали девушки все вместе в кухне вместе с остальными работниками. Именно за столом Лена впервые увидела остальных членов семьи Биргит — мужа Штефана, сутулого лысого мужчину, и сына Рудольфа, десятилетнего светловолосого мальчишку, который, не скрывая любопытства, уставился на русских, как на диковинку. Руди настолько увлекся разглядыванием, что не сразу услышал призыв матери, как старшей за столом, к молитве. Лена раньше только в кино видела подобное, но следовать их примеру в отличие от своих подруг не стала. Воспитанная комсомолкой, она твердо знала, что Бога нет, а притворяться ради угоды немцев, как это сделали Янина и Катя после недолгих колебаний, не стала. Особенно когда услышала слова, произнесенные Биргит в завершение молитвы.

— Господи, помоги сыновьям твоим, солдатам нашей доблестной армии, на поле брани и повергни врагов их.

И все же Биргит ничего не сказала, когда после молитвы подняла голову и заметила, что Лена не присоединилась к общей молитве перед едой. Только бросила на нее острый взгляд через стол. А потом Лена поймала на себе предупреждающий взгляд Войтека и вспомнила его слова в библиотеке.

За ужином говорили мало, в основном щебетала Урсула да так быстро, что Лена не всегда понимала ее речь. Сама Лена предпочла наблюдать за своими соседями по столу, тщательно скрывая свой интерес. Чем быстрее она разберется, кто перед ней, тем проще будет в дальнейшем. Только один раз не удержалась и подмигнула Руди, поймав на себе очередной любопытный взгляд широко распахнутых серых глаз мальчика. И улыбнулась в ответ на его улыбку.

И Биргит, и Айке уходили на ночь из замка. Айке жила в деревне неподалеку от Розенбурга, а Биргит с семьей занимала дом в глубине парка. Войтек ночевал в небольшой комнате над гаражом. В доме на ночь оставались только девушки и Урсула.

— Никаких глупостей! — наказала Биргит, уходя. — Штефан не только садовник усадьбы, он еще и сторож. Всю эту неделю он будет делать обход чаще обычного, имейте в виду. И помните — в комнатах баронессы и господина фон Кестлина есть звонки для вызова прислуги в ночное время. Сонетка используется только днем. Как только услышите сигнал, без промедления идите в их комнаты. Надеюсь, у вас у всех чуткий сон, и мне не придется выслушивать жалобы хозяев.

Комнаты работниц находились на самом верхнем этаже, под крышей — небольшие узкие спаленки со скошенным потолком на две кровати. Лена думала, что будет жить вместе с Катериной, но Биргит распорядилась, чтобы она заняла комнату на двоих с Урсулой. Кате же предстояло жить вместе с Яниной.

— Не переживай, — шепнула Лене заговорщицки Урсула, когда выдавала девушкам по ночной рубашке и куску эрзац-мыла. — Совсем скоро я вернусь к матери в деревню, и комната будет полностью в твоем распоряжении. Так что тебе повезло. Но если захочешь, то можешь попросить фрау Биргит позволить тебе жить с Катериной. Будь послушной, и она точно разрешит!

Ту же фразу, к удивлению Лены, повторила и Катерина, когда девушки готовились ко сну в общей ванной.

— Ты зазря робишь то, — произнесла Катя, уступая место у умывальника Лене. — Зазря дразнишь немку. Только себе робишь худо. Зачем начепила знак? Зачем спортила карточку кровью?

Сначала Лена даже не поняла, о чем говорит Катя, только потом вспомнила о своем приступе острой злости и о том, как оставила кровавый отпечаток на карточке в рамке.

— Хорошо, что фрау меня поставила протирать мебель в той комнате. Я так и подумала, что ты зробила то. Не боись, фрау не приметила. Я состерла.

— Ненавижу их всех! — вдруг сорвалось с губ Лены всхлипом. Она сжала в отчаяние ободок фаянсовой раковины, пытаясь не сорваться в плач. Мысль о том, что мама осталась в Минске совсем одна, неспособная себя толком прокормить, приводила в ужас и причиняла едва ли не физическую боль. А Кнеллер, этот предатель немец, вряд ли будет помогать ей, как делал это раньше. Лена никак не могла понять, почему он предал ее, почему не помог выбраться из западни трудовой облавы. А ведь мог!

— Люди как люди, — отозвалась на это Катерина равнодушно. — Пусть и немчура.

— Ты разве не слышала? — сорвалась на крик Лена. — У Биргит старший сын в армии. У Айке братья и сыновья. У Урсулы муж тоже на фронте. Возможно, именно они так лютовали в твоей деревне и в деревне Янины. Не думала об этом?

На лицо Кати тут же набежала тень, и Лена пожалела, что напомнила ей о том, о чем любой человек предпочел бы навсегда забыть. Она не привыкла обижать кого-либо, и боль Кати отдалась в ней самой. Поэтому Лена поспешила опустить лицо в ладони, умываясь холодной водой.

— Я убегу отсюда, — заявила Лена после, принимая полотенце из рук Катерины. — Мы вернемся домой. Обещаю тебе

Глава 9

Время, проведенное в оккупации, научило Лену одному — если ты что-то задумала, стань вне подозрений. Будь такой, какой они хотят тебя видеть. Послушной, вежливой и покорной. Забудь о том, кем ты была раньше. Войтек был прав, когда предупреждал ее о правилах дома. Только она будет следовать этим правилам не для того, чтобы приспособиться к жизни в Розенбурге. Она будет следовать им, чтобы вернуться домой, к маме.

Лена обдумывала возможность убежать всю ночь. Для начала предстояло понять, где именно они находятся, и как далеко от Розенбурга до границы Польши. Пробраться через оккупированные земли — было страшной затеей, но Лена хотела верить, что все удастся. Она говорит по-немецки и вполне способна сойти за немку, а вот Катерина говорит немного по-польски. Это означало, что трудностей в общении не должно быть. А уж из Польши было рукой подать до родины и считанные километры до Минска.

План действий родился под утро. Если Лена заслужит доверие Биргит, то та когда-нибудь отпустит ее в город на выходные, как посулила вчера в качестве награды за усердную работу. Аккуратные немцы всегда ставили знаки с названиями местечек, как заметила Лена. Узнать название города не составит труда в этом случае. А карты в библиотеке подскажут, куда именно нужно идти и насколько длинным будет этот путь.

Каждое утро, собираясь на работу, Лена повязывала белоснежный фартук, прятала волосы под косынку и цепляла на лицо маску почтительности. Она выполняла с готовностью все поручения, которые выдавала ей Биргит, независимо от их сложности или того, насколько грязными или тяжелыми они были. А Биргит загружала ее самой сложной работой все чаще, когда поняла, что Иоганн нечасто просит Лену послужить ему, а значит, новая работница попадает полностью под ее руку. Словно она проверяла, справится ли новая служанка с работой или нет. Или наоборот стремилась извести ее, ведь Катерине чаще доставалась работа попроще — в кухне у Айке. Лена же чистила камины в комнатах, вощила пол и мебель, выбивала тяжелые ковры, носила дрова для кухни и для бойлерной, кипятила и полоскала на озере постельное белье. Неудивительно, что к концу дня Лена совсем выбивалась из сил и едва не падала с ног от усталости. Руки ее огрубели, на нежной коже появились ссадины и мозоли. Но Лена упрямо стискивала зубы и выполняла все поручения, понимая, что немка просто испытывает ее, помня ее упрямство. Напоминала себе слова педагога: «Только усердный труд даст отличный результат». А еще стертые в кровь ноги после занятий. Наверное, благодаря своему упрямству Лена и стала когда-то балериной. Вернее, почти стала. Ведь на большую сцену ей так и не удалось выйти.

Часть обязанностей Лены старалась взять на себя Катя, понимая, как сложно приходится подруге. Например, в стирке, где она явно была ловчее, чем «городская фифа», как дразнила по-доброму Катерина. Она забирала себе большую часть белья, оставляя для Лены только небольшие наволочки и полотенца, которые даже полоскать было намного легче.

А еще Лене очень помогал Войтек. Она признавала, что если бы не поляк, то едва ли она справилась бы в те первые недели, проведенные в Розенбурге. Войтек носил для нее воду из колодца и не позволял ей ставить на огонь огромные чаны с водой для стирки. Таскал на двор тяжелые корзины с мокрым бельем, чтобы Лена могла развесить то на просушку на длинных веревках. Именно он приносил нарубленные поленья, и Лене оставалось только разнести те по комнатам. И всякий раз молча, без напоминаний или просьб. Подвергаясь нападкам Биргит, когда та замечала эту помощь.

— Тебе мало своих дел, Войтек? Я могу прибавить! — грозила экономка всякий раз, когда замечала поляка возле Лены.

Но больше всего благодарна поляку Лена была совсем за другое. Только на вторую ночь Лена вспомнила странные слова Войтека и решилась проверить, не лежит ли что-то под матрасом или под кроватью. Сверток обнаружился в дальнем углу на полу. В узелке из промасленной ткани были бережно спрятаны все личные вещи Лены из сумочки, которые она привезла с собой. В том числе и воротничок от маминого венчального платья. Правда, он был испачкан и весь пропах машинным маслом, но Лене тогда было совсем все равно. Все можно было исправить. Главное, что он был здесь, в ее руках. Как частичка мамы. Как кусочек родного дома.

«Интересно, — думала потом Лена. — К Янине тоже вернулись ее личные вещицы? Или Войтек спрятал только мои?» Но спросить ее Лена так и не решилась, боясь невольно расспросами навредить поляку. И сама Янина не заводила никогда с Леной разговор на эту тему. Янина все больше времени проводила в хозяйских комнатах вместе с Урсулой, для домашних работ ее привлекали мало. А после того, как по просьбе Биргит, Лена записала в блокноте пару десятков фраз, необходимых в ежедневном общении с баронессой, нужда в переводчике и вовсе отпала. Поэтому девушки теперь практически не общались. Если только обменивались парой реплик за завтраком или ужином.

Иногда Лена чувствовала приступы зависти к Янине. Ее работа — смахнуть пыль в комнатах баронессы, следить за ее постелью и одеждой, прислуживать за столом — была такой легкой в сравнении с тем, что Биргит поручала остальным русским девушкам. И нет-нет, но приходила в голову мысль, что, наверное, стоило быть любезнее тогда с баронессой и не показывать своего характера. Но быстро одергивала себя. К чему сожалеть о том, что уже не поправить? Да и потерпеть осталось недолго, как ей хотелось надеяться. Если, конечно, она выдержит и дальше тяжесть работы, которую на ее плечи взваливала Биргит.

Все решил случай. Одним утром Иоганн решил не спускаться в столовую на завтрак, а попросил подать тот прямо в постель. Завтрак мог бы отнести Войтек, как приказала Биргит. Но тот сослался на то, что недавно сломался грузовичок, и ему нужно в город за необходимыми деталями. А еще напомнил, что Биргит сама когда-то приставила к Иоганну одну из русских. Уж поднос с едой по силам отнести им, это не таскать Иоганна с кресла на кровать и обратно. Поэтому поднос пришлось нести Лене.

Они не виделись с Иоганном пару недель, наверное, поэтому тот с таким любопытством буквально обрушился на Лену с вопросами. Его интересовало, как она справляется, как устроилась в замке, и нравится ли ей вообще в этом местечке. Такой интерес к своей особе изрядно удивил Лену, но вида она не подала и аккуратно поставила поднос на низкий столик перед сидящим в постели Иоганном. И не успела отойти, когда тот вдруг неожиданно взял ее за руку. Повернул ладонью вверх, открывая взгляду все мозоли, ссадины и царапины.

— Я думал, что, не загружая тебя своими поручениями, оказываю тебе услугу, — сказал Иоганн еле слышно после того, как осмотрел ее ладони. — Я не думал, что Гиттхен окажется такой… такой…

— Фрау Биргит учит меня смирению тяжелым трудом, — произнесла Лена слова экономки, которая так часто любила повторять ей.

— И все же Аннегрит отдала тебя в мое распоряжение, а не фрау Биргит, — немец помолчал немного, а решительно проговорил. — С этого дня у тебя будет много поручений от меня, Лене. Ты можешь идти и позавтракать. Я позвоню. Скажешь фрау Биргит, что я забираю тебя на весь день. А в дальнейшем фрау Биргит придется обсуждать со мной работы прежде, чем поручить их тебе. Так можешь и сказать ей. Хотя нет! Я сам ей скажу. Передай ей, чтобы она поднялась ко мне тотчас же, как спустишься в кухню.

— Вам послужить за завтраком? — растерянно сказала Лена, не понимая, радоваться ли ей этим переменам или нет. Иоганн только бросил на нее веселый взгляд и потянулся к кофейнику.

— У меня ноги не действуют, Воробушек. Руки у меня в полном порядке.

У двери Лена задержалась. С одной стороны, она чувствовала невероятную радость, что наконец-то будет избавлена от этого тяжелого труда. Но с другой, на кого лягут обязанности, когда их снимут с Лены? Определенно, на Катю.

— Ты что-то хотела? — заметил ее нерешительность Иоганн. И сделал нетерпеливый жест, мол, давай, говори.

— Если я буду полностью в вашем распоряжении, то вся работа… Катерина останется одна…

Иоганн пристально посмотрел на нее поверх чашки, чуть прищурив глаза. От его взгляда Лене вдруг стало не по себе. Что, если нужно было молчать? И точно так же, как втихую Катя помогала ей с работой, в свободное время предложить помощь. Не говоря об этом никому из немецких хозяев.

— Я подумаю, что можно сделать, — уклончиво сказал немец и продолжил завтракать, не обращая внимания на Лену больше.

Биргит осталась недовольна переменами. Как она сказала девушкам, им еще повезло, что господин Иоганн принял такое решение уже после того, как они почти закончили ежегодную уборку перед большим праздником Летнего солнцестояния. Осталось только протереть в залах люстры и зеркала с уксусом, чтобы те ярко сверкали, и вымыть окна.

— Я надеюсь, что с этим мы не затянем, — произнесла Биргит в завершение, когда объявила, что с этого момента Лена подчиняется господину Иоганну напрямую, и его приказы и распоряжения должны быть первоочередными. Тон ее голоса подсказал Лене, что вряд ли она приблизится когда-нибудь к своей заветной цели — побывать в городе с поручениями от Биргит или баронессы, как довелось уже это Янине. Если и были какие-то шансы завоевать расположение немки, то вмешательство в домашние дела Иоганна свело их на нет.

«Что ж, — утешала себя Лена, когда после завтрака отправилась искать своего нового хозяина, которого Войтек вывез на прогулку. — По крайней мере, я могу попасть в город и по делам немца. Или когда-нибудь Катерине позволят выйти за пределы усадьбы…»

— Я хочу тебя кое с кем познакомить, — начал Иоганн тотчас же, как Лена подошла к его коляске, с трудом разыскав его среди аллей парка. — С этого момента ты будешь заботиться о них, не Войтек. Артигу почему-то не по душе пришелся поляк. Да и норовит сделать ему всякую пакость. То в башмаки сюрприз подкинет, то за прихватит за ногу.

— Артигу[14]? — удивилась Лиза, и Иоганн подмигнул ей игриво.

— Именно. Я и сам иногда говорю ему, что же ты, дружище, имя свое так позоришь…

Немец неожиданно для Лизы громко свистнул, и в ответ на этот свист из дальнего конца аллеи к ним двинулись две маленькие точки, которые при приближении превратились в двух небольших собак с длинными ушами и чуть вытянутой мордой. Одна была шоколадного окраса, вторая — белая с рыжими пятнами. Обе подбежали к Иоганну, ткнулись носом в его колени, мол, вот мы рядом, и тут же заинтересовались Лизой, стоявшей рядом.

— Не бойся, они оба славные и добрые малые, — предупредил Иоганн, заметив, как обступили собаки Лену, обнюхивая ее. Лена только улыбнулась в ответ и присела на корточки, протягивая ладони животным.

Она не боялась собак. До войны точно. Только с приходом немцев научилась опасаться этих огромных овчарок, которые агрессивно рвались с поводков, приученные убивать. Но эти коренастые собаки с забавными лохматыми ушами сразу же располагали к себе своим дружелюбием, с которым крутились вокруг Лены. Та с готовностью приняла их настроение и стала гладить по блестящей шерсти и ласково почесывать за ухом сразу обоих, чтобы никому не было обидно.

— Видела таких прежде? — спросил Иоганн. — Это вахтельхунды[15], порода, выведенная в нашей стране.

— Забавное название[16], — откликнулась Лена, улыбаясь широко и радостно, когда один из псов бухнулся на спину, подставляя под ласку живот.

— Это особая охотничья порода. С ними на птиц ходят. У нас на озере много перепелов и уток. Раньше им было достаточно работы. А сейчас некому с ними на охоту, да, мои хорошие? — Иоганн подставил ладонь шоколадному псу, который тут же лизнул ее. — Вот это ласковый парень — это Вейх. А тот, что так вальяжно развалился рядом с тобой — Артиг. Я бы хотел, чтобы ты выгуливала их. Войтек хороший парень, но у него мало времени, да и его ноги хотелось бы поберечь от зубов Артига. А тебя малые приняли хорошо. Не возражаешь?

— Я буду только рада, — ответила Лена, понимая, что действительно будет в восторге от этого поручения.

Иоганн объяснил, что собаки живут в особом вольере на заднем дворе, баронесса не очень любит «собачий дух» в доме и опасается за состояние паркета и мебели.

— Правда, Фалько[17] все равно берет их в дом, когда приезжает. Знатный упрямец! — улыбнулся немец и, поймав вопросительный взгляд Лены, пояснил. — Фалько — это мой племянник. И хозяин этих славных мальчуганов. В его отсутствие я, как могу, занимаюсь ими, но сама понимаешь — могу я мало.

Перед глазами Лены тут же встала фотокарточка немецкого офицера. Вспомнила его лицо вплоть ямочки на подбородке, к ее удивлению и легкой злости на себя. Почему он так глубоко врезался в ее память? Она давно не видела ни одной фотокарточки семьи фон Ренбек, а его запомнила так хорошо, что без труда узнала бы, выйди сейчас немец на аллею парка.

А Иоганн словно назло вдруг решил продолжить свой рассказ именно о своем племяннике, когда Лена повезла его коляску к дому.

— Фалько — единственный сын моей сестры. Его отец погиб при Ипре, в Бельгии[18]. Фалько родился через несколько месяцев после получения похоронки на Фридриха фон Ренбека. Аннегрит была женой всего один год. Война не знает жалости к любви.

При этих словах Лена сжала ручки коляски чуть сильнее прежнего. Ей показалось кощунственным, что немец так спокойно рассуждает о том, как жестока война в то время, как его соотечественники творят зло на ее родной земле.

— Я стал ему отцом, научил всему, что должен знать и уметь человек его происхождения. Наверное, это была своего рода судьба — война обездолила и его, и меня, но если бы не так… я бы наложил на себя руки, если бы не Фалько. Ты, верно, слышала о том, что случилось?

— Фрау Биргит рассказала в общих чертах, — уклончиво ответила Лена. Ее сейчас раздирали совершенно противоречивые чувства: ей и хотелось, чтобы Иоганн продолжал свой рассказ, и в то же время она не хотела этого. Ведь в этом случае он хотя бы на толику, но станет человечнее в ее глазах. А Лене не хотелось видеть никого из окружающих ее немцев людьми, как не хотелось сближаться с ними.

— Во время войны я был пилотом. Не фон Рихтгофен или Бельке[19], но тоже неплох. Небо всегда было моей страстью. Оно же меня и погубило, — Иоганн помолчал немного, а потом продолжил: — Самое обидное во всем этом, что я сам виноват в этой проклятой аварии. Если бы я был бы осторожнее! Но я был молод, я жаждал успеха, а апрель семнадцатого, когда я сбил аж десять аэропланов англичан, так кружил голову. Мне хотелось больше! Больше! Поэтому я всегда говорю Фалько: «Никогда не будь самоуверен — небо не прощает этого». Что сказала Гиттхен о том, что случилось? — поинтересовался Иоганн и оглянулся в нетерпении на Лену.

— Только то, что произошла авария.

— Авария! — фыркнул немец. — Она щадит мою гордость до сих пор! Я сбил в тот вылет свой двадцать второй аэроплан англичан. Сдуру решил при возвращении на аэродром сделать фигуру и врезался в самолет сопровождения. Нам обоим пришлось покинуть машины. Штольману, слава Богу, повезло при посадке, а меня бросило на деревья. Удар переломал мне позвоночник и поставил крест на моем будущем. И это всего за три недели до моей свадьбы!

Лена попыталась вспомнить при этих словах, видела ли она фотокарточки дня свадьбы в комнате Иоганна. А он, словно прочитав ее мысли, продолжил:

— Я бы наложил на себя руки в те дни. Конец карьере! Конец всему! Калеки не нужны никому. Аннегрит — единственная, кто всегда поддерживал меня. А Фалько… Фалько мне скорее сын, чем племянник. Он — мои крылья. Я летаю вместе с ним до сих пор. Хотя я корю себя, что передал ему мою страсть к полету. Это единственное, в чем не устает упрекать меня Аннегрит. Она боится, и я ее прекрасно понимаю. Я, наверное, утомил тебя своими разговорами? — спохватился Иоганн, когда они уже приближались к замку. — С возрастом я стал болтлив.

— Нет-нет, — поспешила его заверить Лена. — Если у вас есть желание, то я всегда готова выслушать вас.

— Ты хорошая девочка, — похлопал ее Иоганн по ладони, лежащей на ручке коляски. — Спасибо, Воробушек, боюсь, что еще успею надоесть тебе своими рассказами.

Позднее Лена не раз задумывалась о причинах, почему среди всех окружающих ее немцев именно Иоганн стал ей так близок. Наверное, это случилось потому, что прикованный к инвалидной коляске, он напомнил Лене маму. Она знала, как маме бывало одиноко оставаться одной, не имея свободы движения. Помнится, очень часто единственным маминым развлечением было сидеть в кресле на балконе и наблюдать со стороны, как протекает жизнь. И как она любила поболтать после целого дня, проведенного наедине с самой собой.

Именно поэтому Лена сама поддерживала стремление Иоганна рассказывать обо всем, чем он хотел поделиться с ней. А не вовсе не потому, что ей самой хотелось зачем-то узнать побольше о семье фон Ренбек и особенно о молодом офицере с фотокарточки. Так говорила она себе всякий раз, когда ловила себя на том, что даже ждет момента, когда Иоганн заведет очередной разговор о племяннике.

Иоганн попросил Лену найти на чердаке альбомы с фотокарточками, и они частенько сидели в парке за их просмотром, пока Вейх и Артиг с удовольствием бегали между деревьев, гоняя птиц. Сначала немец рассказывал о себе — о том, как увлекся аэропланами, как перевелся из артиллерии в авиацию, как влюбился впервые в жизни и навсегда.

А потом разговоры всегда сводились к Фалько. Лена всегда с интересом слушала о том, как тот рос. О том, каким он был хулиганом, наводя грозу на сады соседей-бауэров. Как взбунтовался против домашнего обучения, и как потом сбегал из частной школы домой или устраивал бунты против чрезмерной строгости учителей. В конце концов, баронесса и Иоганн сдались, и мальчик был переведен в публичную гимназию в Берлине. О том, как он мечтал о небе, желая для себя таких же боевых приключений, какие были у его дяди. Как мастерил вместе с дядей модели аэропланов и запускал их на дальнем лугу, а в пятнадцать лет совершил свой первый полет на планере.

Правда, смотреть фотокарточки дальше этого события Лене не очень хотелось. Ей нравилось смотреть на детское лицо с большими широко распахнутыми глазенками. Она была готова смотреть на мальчика, который вырос в высокого и худого подростка с длинными ногами. Но когда этот мальчик вступил в ряды Гитлерюгенда, очарование испарилось без следа при первом же взгляде на ненавистный Лене символ на повязке рукава юного фон Ренбека. А когда рассказ перешел к тому времени, когда возмужавший Фалько вступил в ряды новообразованного люфтваффе, Лена не смогла больше слушать Иоганна. Сослалась на поручение Биргит и попросилась уйти.

Проницательный немец не стал настаивать. И больше не заговаривал о племяннике с Леной, за что она ему была благодарна. Теперь предметом их бесед стала история, в которой Иоганн прекрасно разбирался, и содержимое книг, которые иногда Лена по его просьбе читала ему вслух. Именно от него Лена с удивлением, к примеру, узнала, что в Германии нет больше титулов, как и в ее родной стране, а Биргит и остальные зовут госпожу фон Ренбек баронессой просто по привычке.

— Значит, ваш племянник уже не барон?

— Нет, он барон, конечно, но… Теперь все немного по-другому. Пусть он не может использовать титул барона, но в имени все равно остается намек на его благородную кровь. Благодаря слову «фрайгерр». Рихард фрайгерр фон Ренбек. Таким образом подсластили пилюлю для знатных родов Германии. Интересно звучит, верно?

— Его зовут Рихард? — не удержалась от вопроса Лена.

— Да, его первое имя Рихард, а что?

— Я думала, его зовут Фалько.

— Нет, — рассмеялся мягко Иоганн. — Фалько — это его домашнее прозвище. «Сокол». Я его звал так, когда он был совсем малышом. Так и повелось. Аннегрит очень не любит это прозвище, так что оно у нас используется втайне. Не выдашь нашу тайну?

— Не выдам, — улыбнулась уголками губ Лена в ответ на его дурашливо-заговорщицкий тон. Ей все больше и больше нравился этот немец, помимо собственной воли. Он говорил открыто обо всем, что думал, и его не смущала никаким образом ее национальность и тот факт, что она была комсомолкой.

— Людям всегда нужно во что-то верить, Воробушек, — рассуждал Иоганн, когда они вместе кормили лебедей на озере в парке. — У вашего народа отняли религию и вместо нее предложили почти те же самые идеалы, но под другим соусом. Идеалы остались те же, по сути — будь честным, смелым, рассудительным, справедливым… Ты не согласна?

Лена только пожимала плечами в ответ. Ее до сих пор настораживала эта симпатия к ней со стороны Иоганна, и она постоянно ждала подвоха. Что скрывается за этим дружелюбием? Какой подвох? Может, он специально выведывает что-то у нее, чтобы после сдать в гестапо, которым так часто грозила русским Биргит? Йенс тоже был добр к ней, но без раздумья предал ее, когда ей так нужна была помощь. Поэтому она предпочитала не верить никому из немцев. Даже десятилетнему Руди, который часто приходил к собачьему вольеру и помогал ей выгуливать собак.

В конце второй недели июня Руди принес первую почту для работниц Розенбурга из оккупированных земель. Для всех, кроме Лены. Ведь Биргит так и не дала разрешения отправить письмо домой, в Минск, как ни упрашивала ее та. Лена могла бы попросить Иоганна позволить ей отправить почту домой. И она была уверена, что немец бы принудил экономку снять свой запрет. Но это заставило бы Биргит еще больше возненавидеть Лену, поэтому она благоразумно молчала, надеясь, что в конце лета ей все же удастся связаться с мамой.

Видеть радость Катерины и Янины, их счастливые слезы при весточках из дома было и радостно, и горько одновременно. Знать бы, как там мама в оккупированном Минске, что она знает ли хоть что-то о неожиданном исчезновении дочери или думает, что она уже давно пропала в подвале гестапо или в солдатском борделе. Да хотя бы получить одну строчку на открытке, что она жива — и этого было бы достаточно для Лены.

— Мне жаль, что ты не получила письма из дома, — попытался утешить ее Руди, когда они позднее остались наедине у вольера с Вейхом и Артигом. Он сунул руку в карман шорт и достал слегка помятую открытку. — Я купил тебе красивую почтовую карточку, Лена. Самую красивую. Потом ты пошлешь ее маме, хорошо?

Карточка действительно была очень хороша. На фоне голубого неба акварельными красками были изображены горы с лесными массивами на склонах и луг с желтыми головами нарциссов среди изумрудной зелени. По внимание Лены привлекла надпись, сделанная в углу карточки. «Красоты земли Тюрингии».

— Это очень красивая карточка, — прошептала Лена, улыбаясь. От вида ее вспыхнувшего радостью лица Руди даже залился краской до самых кончиков ушей. — Спасибо большое, Руди.

Итак, Розенбург находился в Тюрингии. Теперь Лена могла посмотреть по картам в библиотеке, как далек путь от родной страны. Найти эти карты оказалось несложно. Намного труднее было в них разобраться, потому что эти изображения земель были датированы началом века, когда еще существовали империи вместо ныне существующих стран. Тюрингии среди них почему-то не оказалось[20], что заставило Лену немного пасть духом. А между границей в западной Белоруссии и центром Германии на карте пролегало расстояние от большого пальца до широко отставленного в сторону указательного пальца Лены. Представить, сколько это могло быть в километрах, было даже страшно.

— Бежать надо до начала осени, — рассказывала Лена позднее за вечерним умыванием о своем плане. — Пока ночи не такие холодные. Как только узнаем название городка точнее. Я помню по школьным урокам, что скорость пешком около шести километров в час. Я рассчитала — если представить, что расстояние до Бреста около тысячи километров, то путь займет не меньше месяца.

— Месяц?! — ужаснулась Катерина. — Средь немчуры! Мы не сможем!

— Надо попробовать, Катя, — умоляла ее Лена. — Ты ведь хочешь вернуться домой?

— А як же Янина? Мы тута ее бросим? Ей тоже горбатиться на немчуру невмоготу.

— Если ты уверена, что она пойдет с нами, и что не сдаст немцам, то почему бы и нет? Поговори с ней. Но осторожно… если поймешь, что ей тут нравится, молчи обо всем!

— У ней мати шибко хворая. З дома написали. Она захочет тикать с нами, — заверила ее Катя.

Мысль о том, что с ними убежит из Розенбурга и Янина, Лене не нравилась. Но она была ее товарищем по несчастью, и бросить Янину здесь ей просто не позволяла совесть. Поэтому ей оставалось надеяться на то, что Катя права, и Янина не выдаст их планы. Теперь нужно было только выбрать день, подходящий для побега.

Приближался день солнцестояния, большой праздник в Германии. По рассказам Урсулы, которая ждала его с нетерпением, в городке ожидались большие празднества в этот день — шествие с факелами по улицам городка членов Гитлерюгенда и СС, на площади, а также в отдельных местечках запалят огромные костры, расставят столы с угощениями и спиртным.

— В этот день некоторые даже стали вешать геханекранц, — и поймав вопросительный взгляд Лены, с которой вместе начищали до блеска хрусталь в буфете одной из столовой, Урсула пояснила. — Это такой цветочный венок, который девицы на окно вешают, чтобы на жениха погадать. Кто снимет его, тот и есть. Я такой вешала в год, когда Эрнст прислал сватов к родителям на двор. Нагадала себе жениха! Так что не надо вот так усмехаться… Это у вас там в России традиции не чтут и живут без веры! Поклоняетесь звезде жидобольшевистской вместо креста истинной веры.

Лена пропустила эти слова привычно мимо ушей, как уже делала это не раз. Все немцы, за исключением Иоганна и баронессы, с которой ей не доводилось общаться, были убежденными нацистами и всячески подчеркивали это в разговорах периодически. Например, к празднику даже готовили полотнища флагов Германии, чтобы вывесить их на фасаде замка. А Руди с нетерпением ждал шествия с факелами, в котором он, как гитлерюгендовец, принимал участие.

Это был идеальный день для побега, по мнению Лены. Особенно, когда она узнала, что баронесса намерена уехать в Берлин за несколько дней до Дня солнцестояния, и в замке останутся только Иоганн и Войтек. Лене удалось подслушать об этом совершенно случайно, когда она занималась уборкой в комнатах Иоганна. Она мыла ванну, когда услышала, как хлопнула дверь в его спальню.

— Это все ты и твоя убийственная страсть к небу! — услышала Лена резкий голос баронессы и тут же замерла, распознав нотки гневной истерики в голосе хозяйки. По словам Янины баронессу вывести из себя было сложно, поэтому такой приступ выглядел очень странно.

— Успокойся, Анни, ничего страшного не случилось, — успокаивающе произнес Иоганн. — Вывих плеча и растяжение связок. Это все. Могло быть и хуже.

— Могло быть! И может быть, понимаешь, Ханке?! Может! Почему ты не поговорил с Герингом о Рихарде? Ты ведь мог, он твой сослуживец по эскадрилье! Рихард мог бы быть инструктором в летной школе здесь, в Германии. Ты знаешь, сколько самолетов возвращается из вылетов? Два из трех, Ханке!

— Поверить не могу, Анни, ты вскрывала мою почту?! — воскликнул негодующе ее брат в ответ. — Ты читала письма Фалько ко мне?!

— Я была вынуждена! — холодно и резко ответила баронесса. Лена слышала по голосу, что та уже совладала с эмоциями и снова превратилась в холодную аристократку. — Ритц не пишет мне ничего подобного, а я должна была знать, что происходит. Вы бы скрыли от меня эту аварийную посадку!

— И судя по всему, поступили бы верно! — отрезал Иоганн таким же ледяным тоном. — Ты удивляешь меня, Аннегрит. Читать чужие письма… Фалько жив. Почти здоров. Он дотянул до аэродрома и благополучно сел, а в его копилке появился очередной спитфайр[21] и пара очков. Нет никаких причин для истерики. Он в первую очередь сын своей родины и только после этого — твой сын. Ты же сама говорила как-то об этом.

— Я не молодею, Ханке. А Рихард мой единственный ребенок. Я не хочу, чтобы род фон Ренбек закончился в какой-нибудь очередной вылет в Британию. Я думала, что мы закончим войну быстро. Но она длится вот уже третий год! Ты должен повлиять на Рихарда, Ханке. Он должен вспомнить свой долг перед родом и семьей, а не только следовать долгу перед страной и нацией.

— Анни, ты же знаешь, после той истории с Адель…

— Это ты виноват, Иоганн. Брухвейеры были твои знакомые, — прервала его баронесса. — Мне никогда они не нравились.

— Что толку говорить об этом сейчас? — устало произнес Иоганн.

— Я хочу, чтобы ты написал Рихарду и напомнил о его долге, — решительно заявила баронесса. — В первый же его отпуск я планирую принимать гостей здесь, в Розенбурге, или на вилле в Далеме[22]. И надеюсь, что он приглядится к тем незамужним девушкам, которые присоединятся к нам на этих приемах.

— Желания Фалько в расчет не идут? — иронично спросил Иоганн.

— Его желания не принесут роду наследников. Ты же знаешь сам. Наш род пресекся, именно когда ты потакал своим желаниям!

Лене пришлось прикусить губу, чтобы не вскрикнуть от обиды за Иоганна. Баронесса ударила в самое слабое место брата, и Лена понимала это — неоднократно слышала горечь в его голосе, когда тот говорил о том, что так и не успел завести собственных детей до аварии. Видимо, Иоганн не сумел скрыть боль на лице, потому что голос баронессы тут же смягчился:

— Прости, я не хотела…

— Я напишу Фалько о твоем желании, — глухо ответил Иоганн, явно притворяясь, что не услышал ее извинений. — Я уверен, что скоро он получит Дубовые листья[23], и тогда определенно приедет в Берлин на награждение. Тогда-то ты его и заловишь.

— Тебе не к лицу подобный тон, Ханке, — заметила с нежностью в голосе баронесса. — И я очень сожалею о том, что сказала тебе. Ты же меня знаешь — язык бежит впереди головы.

Некоторое время в соседней комнате стояла тишина, и Лена даже дыхание затаила, боясь выдать свое присутствие. Потом баронесса произнесла:

— Я решила ехать в Берлин на праздник. Проверю заодно, как следят за виллой в мое отсутствие. Посмотрю, кто остался на лето в столице и не испугался налетов.

— Не выдай своего матримониального интереса, — шутливо сказал Иоганн. Судя по тону его голоса, он уже забыл и простил обиду на сестру. — Иначе они все решат, что с Фалько что-то не так, и ты побыстрее торопишься его пристроить.

— Это неудивительно по нынешним временам, — с грустью заметила баронесса. — Ты помнишь мальчиков фон Крамм?

— Кто же не помнит Готфрида[24]? Поистине говорят, что у славы две стороны, как у медали.

— Ханке! — укоризненно произнесла женщина. — Так вот, мне написала Герти, что младший мальчик фон Крамм пропал без вести на Восточном фронте в начале года. Бедная Ютта! Она потеряла еще одного сына. Это просто ужасно!

— Война всегда ужасна, Анни. Мы уже переживали это, помнишь?

— Именно поэтому я не перенесу еще одной потери, Ханке. У Ютты осталось из семи пятеро мальчиков. А если я потеряю Ритца, то потеряю все!

— Ну-ну, будет! — ласково проговорил Иоганн. — Все будет хорошо. Не думай об этом. Езжай в Берлин на праздник и развейся! Деревня — это прекрасно, но разве баронесса фон Ренбек не должна блистать на столичных приемах?

— Ах, Ханке, я уже совсем не та, что была раньше!

— Да и Берлин уже совсем не тот, — заметил Иоганн в ответ. — Ты едешь?

— Если только ты не будешь тосковать здесь один, — проговорила баронесса, а потом добавила: — Я выеду завтра. Из-за бомбардировок поезда так плохо ходят…

Тем же вечером, готовясь ко сну, Лена предупредила Катерину, что выбрала день. Катя была явно обеспокоена столь близкой датой побега, но заверила подругу, что попробует украсть что-то из продуктов им в дорогу.

— И Янина, — напомнила Катерина Лене. — Она тож тикает с нами.

— Хорошо, значит, бежим все вместе, — согласилась та, с трудом сдерживая свое нетерпение. Теперь, когда все решилось, у нее словно гора с плеч свалилась. Стало намного легче при одной только мысли, что она вернется домой, к маме.

Баронесса уехала, как и обещала в разговоре с Иоганном, на следующий день. Войтек по такому случаю выгнал из гаража блестящий черный автомобиль, вид которого напомнил Лене о былых днях в Минске, когда на похожей автомашине с шофером Соболевых ездили на дачу.

«Потерпи, моя хорошая, — обратилась она мысленно к маме. — Совсем скоро я буду с тобой»

После отъезда хозяйки Розенбурга атмосфера в замке немного изменилась. Фрау Биргит заметно расслабилась, перестала выглядеть жесткой и внимательной надзирательницей, какой казалась девушкам прежде. На ужин она даже позволила Айке достать из погреба бутылку наливки, которую разлили всем, кроме русских работниц и Руди. Алкоголь развязал языки и заставил щеки заалеть, отчего даже Биргит стала выглядеть совсем иначе — мягче и добрее. Она даже шутила и подначивала мужа рассказывать забавные истории и анекдоты, отчего немцы за столом так и покатывались со смеху. Даже Войтек улыбался несколько раз. Только русские сидели отстраненно от всей компании — Янина и Катя не понимали почти ни слова, а Лена не вслушивалась, обдумывая предстоящий побег.

— Ты хорошая девушка, — неожиданно после ужина сказала Биргит Лене, когда та убирала со стола посуду. — Только своенравная очень. Не доведет тебя это до добра. Иногда стоит уступить, понимаешь? Иначе никак…

Алкоголь развязал язык и без того болтливой Урсуле, не давая Лене даже свободной минуты обдумать странное поведение Биргит. Эрнст, муж молодой немки, служивший в артиллерии на Восточном фронте, прислал посылку, и Урсуле не терпелось похвастать подарками перед соседкой по спальне.

— Посмотри, Лена, — разворачивала она на кровати маленькое одеяльце для младенчика, отороченное вязаным кружевом. — Такая красота! Наш малыш появится только в конце осени, а его папа уже собирает для него приданое.

Среди присланных Эрнстом вещей оказались маленькая полосатая вязаная шапочка, пара рубашек, несколько деревянных игрушек и коричневые крошечные ботинки. Урсула все говорила и говорила о том, что она переживает, что Эрнст может влюбиться в какую-нибудь русскую и изменить ей.

— Вы же такие красивые, — с легкой завистью произносила она, глядя прямо в побелевшее лицо Лены. — Он, конечно, пишет, что никто не заменит ему меня, никакая девка из местных. Но вы так легко готовы отдаться немцу, как он говорит. Блудливые похотливые кошки, вот как он называет вас. Странно, что Катерина, Янина и ты совсем другие…

Лена слушала Урсулу и не могла не ужасаться тому, что та действительно верит в то, что говорит. И что она не понимает, откуда ее муж берет все эти вещи для отправки домой в качестве подарков. А может, пришла в голову страшная мысль, наоборот, все понимает. И потому так расчетливо рассуждает о том, что нужно в следующем письме заказать ему ткани на пеленки и, возможно, что-то для себя — пальто или ботинки на меху.

Лена посмотрела на маленькие ботинки и вспомнила о сортировочной в гетто, о которой ходили слухи в Минске. О детском доме, который стал одной из жертв погромов. О беременной Лее. О крови на своих руках.

Волна тошноты поднялась так резко, что она едва успела добежать до ванной комнаты склониться над унитазом. Ее тело еще долго сотрясали спазмы, даже когда желудок опустел. В спальню она вернулась только под утро. Так и сидела на полу, разглядывая узор плитки на стенах ванной комнаты. И думая о том, как сильно ненавидит этих людей, решивших, что отныне только им принадлежит весь мир, а остальные народы просто лишние в этом новом времени.

За их жестокость и бесчеловечность. За их слепую убежденность в собственной идеальности.

За способность без лишних сомнений взять ботинки маленького мальчика, тело которого только и успело остыть, и послать своей беременной жене.

В комнату Лена вернулась только на рассвете. Сослалась на недомогание, когда сонная Урсула спросила о том, почему так долго русская была в ванной комнате.

— Ой, знаем мы причины таких недомоганий! — бросила немка шутливо в ответ. — Такие недомогания через несколько месяцев в ребенка превращаются. И когда только успели с Войтеком? А все отнекивалась… Я же говорила — вижу-вижу, как он на тебя смотрит.

Лена вспыхнула от стыда и гнева, что немка заподозрила такое, но промолчала. Постаралась поскорее уснуть, понимая, что ее ждет очередной день работ по дому — после отъезда хозяйки по правилам везде вытирали пыль и мыли пол, а потом накрывали мебель чехлами. «Это будет нелегкий день», — подумала Лена, не подозревая, что именно этот день станет для нее одним из самых памятных в будущем.

Глава 10

К огромному удивлению и радости работниц, за завтраком Биргит объявила, что работ на сегодня почти не предвидится. Предстояло только смахнуть пыль и открыть везде окна, чтобы проверить комнаты. А Лена на весь день поступала в распоряжение Иоганна. Сама Биргит вместе с Айке планировала уехать в город за покупками перед приближающимся праздником. Урсуле и вовсе объявили все дни до дня Солнцестояния выходными.

— Поезжай домой, повидайся с родителями да хорошенько отдохни, чтобы малыш в тебе рос здоровым и крепким, — улыбнулась уголками губ Биргит. — Нации сейчас очень нужны дети. Даст Бог, это будет мальчик.

Лена при этих словах вспомнила ботиночки и, извинившись, выскользнула из-за стола. Ее сопровождал заговорщицкий шепот Урсулы в ухо Айке. Все те же подозрения насчет нее и Войтека. «Как глупо!» — рассердилась Лена. Она никогда не давала намека на какие-либо отношения с поляком. Да, он помогал ей, но ровно то же самое он делал и по отношению к другим русским девушкам, желая облегчить их труд. И да, бывало, он приносил из леса ягоды или украдкой рвал в господском саду черешню или малину, но делился он своей добычей с каждой из девушек, не выделяя кого-то особо. Почему же именно в адрес Лены такие нелепые шепотки?

Наверное, поэтому Лена не захотела разговаривать с Войтеком, когда забирала из вольера собак на прогулку. Ограничилась короткими односложными фразами в его попытках завязать разговор. И хотела было отказаться от горсти садовой земляники, которую он протянул ей в платке, мол, утром собрал.

— Если ты из-за Урсулы, то брось. У нее мозгов как у птички, — проговорил Войтек. Его карие глаза стали еще темнее из-за обиды. — Фрау Биргит знает, что все это не так…

Лене не хотелось обижать поляка. Не в ее положении разбрасываться союзниками. Поэтому она после минутного сомнения все же взяла ягоды и поблагодарила Войтека. Тот ничего не ответил — увернулся от зубов игривого Артига и ушел в гараж полировать и без того блестящие бока автомашин.

А Лена направилась к озеру через парк, радуясь возможности посидеть в тишине у озера и насладиться вкусом спелых ягод. Здесь, в Розенбурге, она ела по-прежнему немного — старалась делиться с Катериной, заметив как-то, что той маловато своей порции. Наверное, так и осталось где-то в подсознании, что нужно помогать с едой. Как когда-то в Минске.

Последние две недели стояла жаркая погода. Волосы под косынкой постоянно потели, а под плотной тканью фартука было некомфортно даже в ситцевых платьях с коротким рукавом. Эти незатейливые наряды русским сшила Айке из дешевого материала в цветочек. К радости девушек, из-за военного дефицита отрезов ситца с одинаковым цветочным узором не оказалось в нужном количестве, поэтому у всех оказались разные платья, к неудовольствию баронессы. Поэтому во время завтрака, обеда или ужина хозяев девушки облачались в привычную форму, чтобы прислуживать «в достойном виде». Лена при этом в очередной раз порадовалась, что Биргит по-прежнему держит ее подальше от столовой. Правильно, как-то читала: «Минуй нас и барский гнев, и барская любовь…»

Едва скрывшись за деревьями от взглядов домочадцев, Лена быстро стянула с головы косынку и развязала фартук, надежно укрыв свои атрибуты прислуги под широкими ветвями ближайшего кустарника. Собаки так и рвались скрыться из вида, подпрыгивая от радости долгожданной свободы. Но Лена не стала их окликать — она понимала, что они чувствуют сейчас, наконец-то оказавшись вне стен вольера. Свободные бежать туда, куда пожелает душа.

Наоборот даже, сама вдруг сорвалась с места и побежала к озеру, устраивая с собаками игру в «догонялки». Артига и Вейха не надо было уговаривать — они сорвались с места и быстро обогнали Лену, захромавшую вскоре из-за боли в ноге. Вахтельхунды не стали дожидаться ее и с разбега плюхнулись с берега в прохладную воду озера, спасаясь от жары. Лена не успела даже крикнуть им, что нельзя лезть в воду — Войтеку потом приходилось из шланга поливать собак, смывая грязь, листву и мелкие веточки, которые те цепляли мокрой шерстью при возвращении в дом.

— Вот ведь ушастые озорники! — только воскликнула в сердцах, глядя на то, как резвятся в воде собаки и поскуливают радостно, словно зовя ее присоединиться к ним. И не удержалась. Сбросила с ног туфли и стянула чулки в надежде, что холодная вода успокоит боль в ноге и принесет облегчение в эту жару. Вахтельхунды обрадовано подплыли к берегу, когда заметили, как Лена, завязав подол платья на талии, ступила осторожно в озеро. А потом стали прыгать вокруг нее, вызывая фонтаны брызг и ускользая игриво из-под ее руки, когда она пыталась поймать за ошейник.

— Хулиганы! Вы просто хулиганы! — рассмеялась Лена. В этот момент настоящее отступило куда-то далеко-далеко, оставляя только яркое солнечное небо над головой, прохладу озера и игривых спаниелей, забавно прыгающих вокруг нее в воде. И неважно было, что она промокла из-за них с ног до головы почти. Ей давно не было так легко и хорошо, как в этот момент. Внезапно Артиг и Вейх замерли на месте, как по команде, и настороженно уставились куда-то в глубину парка. А потом одновременно сорвались с места, едва не сбив Лену, и скрылись в изумрудной листве в мгновение ока.

В прошлый раз собаки убежали от нее, ведомые запахом лисы, которая решила перебежать через парк до своей норы в лесу. Были открыты одни из парковых ворот, и вахтельхунды убежали далеко в поле, к неудовольствию толстого бауэра, чья ферма находилась по соседству с владениями фон Ренбек. Фермер слишком громко и бурно выражал его, настаивая на компенсации за помятые травы на лугу и перепуганных коров, у которых пропало в тот день низкий удой. Биргит в свою очередь сорвала свое раздражение из-за этого случая на Лене. И если бы не заступничество Иоганна, то не обошлось бы без телесного наказания, как грозила экономка.

Именно поэтому Лена, ни секунды не раздумывая, побежала вслед за вахтельхундами, по пути умудрившись подхватить с земли чулки и туфли. Камешки и мелкий сор больно впивались в кожу ступней, ветки больно хлестали по лицу, но она упрямо следовала за Артигом и Вейхом, боясь потерять их из вида. А те, казалось, поставили себе целью убежать от Лены, и спустя какие-то секунды девушка могла ориентироваться только по восторженному лаю с какими-то странными повизгивающими нотками. Кричать было бесполезно — зря голос сорвала бы, как в прошлый раз.

Только бы снова вахтельхунды не гнали кролика! Только бы были закрыты дальние ворота парка! Лена очень боялась, что Иоганн в этот раз не простит ей промашки, и выгул собак снова будет доверен Войтеку. А это означало, что она будет опять заперта в четырех стенах Розенбурга. Никаких прогулок в парке и у озера. Никакой видимости свободы…

Лена не на шутку встревожилась, когда лай смолк на некоторое время, а после раздался визг и поскуливание. Почему-то пришла мысль в голову про капкан или ловушку, но она тут же отбросила ее — кто посмел бы охотиться на мелкого зверя во владениях фон Ренбек?

Все оказалось до банального просто, как Лена обнаружила, выбежав (а скорее вывалившись из густого кустарника) на одну из парковых аллей. Собаки визжали не от страха или боли, а от восторга, крутясь суетливо вокруг присевшего на корточки мужчины и норовя лизнуть его в лицо. Лена остановилась, как вкопанная, тут же, как заметила его. И не только потому, что удивилась его присутствию здесь, в парке Розенбурга. Ее словно волной захлестнуло, сбило с ног и закружило при виде неподдельной радости встречи любимцев со своим хозяином. От вида его широкой улыбки и теплоты взгляда.

Лена видела на карточке его мужскую красоту и невероятной силы притягательность, но это было несравнимо с реальностью. Сердце прыгнуло в груди куда-то к горлу, а потом вернулось на место и забилось с бешеной силой, когда мужчина ее заметил и медленно выпрямился, ухватив за ошейники вахтельхундов. Правда, Артига схватить не успел, и тот радостно прыгнул в сторону Лены, игриво увернувшись от руки хозяина.

— Не бойтесь! — поспешил сказать Рихард, посчитав ее растерянность за страх перед собакой. — Артиг игрив, но вовсе не злобен.

— Я не боюсь, — произнесла Лена в ответ охрипшим от волнения голосом. Пришлось кашлянуть пару раз, чтобы вернуть голосу привычный тон. Но взгляда так и не смогла отвести от Рихарда, поражаясь его внешнему облику.

Она представляла себе его иначе. Не таким широкоплечим и узкобедрым, и определенно не таким высоким. Лена слышала, что летчики не могут быть выше определенного роста, и удивилась сейчас тому, как он вообще помещается в кабину самолета. Или, быть может, у немцев какие-то особенные самолеты?

— Артиг, ко мне! — приказал Рихард, и собака тут же вернулась к нему и ткнулась головой в его колени, вызвав у хозяина очередную широкую улыбку. Он прошептал что-то собаке тихо, а потом снова взглянул на Лену.

— Я Рихард фон Ренбек, — представился он, опуская почему-то «фрайгерр».

— Я знаю вас, — ответила Лена и, заметив в его взгляде вопрос и легкую растерянность, поняла, что не так составила фразу и подобрала слова.

— Простите, я вынужден признаться, что не помню нашего знакомства, — с извиняющейся улыбкой произнес Рихард после короткой паузы. — Мне очень неловко. Надеюсь, хотя бы частичным извинением этого может быть долгое отсутствие в Германии. Я часто не могу признать некоторых. Например, я уехал из дома, когда Руди еще носил штаны на лямках. Неудивительно, что я не узнал его сейчас. Он так вымахал…

— Что до меня, то причина не в этом, — несмело ответила Лена. Она видела, что ее вид ввел его в заблуждение. Служанки Розенбурга носили фартуки и косынки. И уж тем более не бегали босыми по парку…

— О, полагаю, что нет, — ответил Рихард, широко улыбаясь. Она взглянула в его голубые глаза, искрящиеся смехом, и не могла удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ так же широко. Потом вовсе рассмеялись оба. Собаки тоже вдруг поддались всеобщему веселью и стали носиться вокруг них, радостно повизгивая.

— О Боже, простите за это безобразие! Артиг! Вейх! — Рихард приложил к губам палец, и к удивлению Лены, вахтельхунды тут же угомонились. Только бешеное мельтешение хвостов из стороны в сторону выдавало их радостное возбуждение сейчас.

— Они вас так слушают! — воскликнула Лена удивленно.

— Они просто меня любят, — ответил Рихард и погладил обеих собак по голове. — Я не могу никак уловить ваш акцент. Вы не местная.

Это был тот самый момент, когда Лене надо было признаться. Собраться с духом и сказать, что она русская работница. Но ей почему-то хотелось растянуть этот момент так надолго, насколько это возможно. И не терять этого тепла, которым светился взгляд Рихарда.

Потом она будет думать, что именно произошло в те минуты, и захотела ли она так сильно этого, будь он одет в ненавистную ей нацистскую форму. Но прошлое — не грамматика, оно не имеет сослагательного наклонения, как часто говорила Лене бабушка. Она смотрела, как солнце играет лучами в светлых волосах Рихарда, на его сильные руки в закатанных до локтя рукавах рубашки. И можно было на какие-то мгновения представить, что это просто парк, а они просто встретились во время прогулки. И где-то там нет войны и страшной жестокости. Нет крови и нет смертей. И он не нацист, а она не русская…

Наверное, это обманное ощущение заворожило Лену. Заставило просто кивнуть в ответ и смущенно опустить взгляд. И только тогда она заметила, какие у нее грязные ноги. Вспыхнула от стыда из-за своего вида и, взглянув на Рихарда, поняла, что он заметил и ее смущение, и грязь на ее ногах.

— Позвольте, я провожу вас к озеру и помогу привести себя в порядок, — тихо, словно боясь спугнуть, предложил он, разгадав ее смятение. — Не отказывайтесь, прошу. Я чувствую себя виноватым, что мои собаки так напугали вас, что вам пришлось бежать.

Лена должна была отказаться. Разойтись с ним в этой аллее в разные стороны. Потому что они были разные. Потому что это было опасно вот так заигрывать с судьбой, обманывая его. Неизвестно еще, как немец отреагирует, узнав правду.

Она должна была отказаться. И она не смогла этого сделать. Не тогда, когда смотрела в его глаза. Словно это было какое-то волшебство — как чары на нее навели, заставляя забыть обо всем, кроме него. Никогда прежде с ней не было такого. И она знала, что уже не будет. Наверное, поэтому согласилась идти рядом с ним к озеру, наслаждаясь каждым мгновением рядом с ним.

Рихард тоже вдруг примолк и рассматривал ее, изредка отвлекаясь на собак, которые с удовольствием бегали за брошенной палкой наперегонки. А когда встречались взглядами, то улыбались другу, словно подростки, и снова отводили глаза. И никак не могли придумать тему для разговора. Но Лене это было только на руку — она боялась, что одно неосторожное слово выдаст ее с головой, и тогда тот свет, которым светился взгляд Рихарда, исчезнет.

— Впервые со мной такое, — произнес он, когда они уже почти дошли до озера. — Обычно я не страдаю косноязычием. Просто у меня сейчас странное ощущение, от которого никак не могу отделаться.

— Какое? — осмелилась Лена задать вопрос.

— Только не смейтесь, но, наверное, я перечитал в детстве сказок, — признался Рихард. — Почти каждая из них была связана с прекрасной девой с озера, которую рыцарь встречал в темной чаще. И вот у меня все крутится и крутится в голове этот незамысловатый сюжет…

— И какой же был конец у этой сказки?

— Неизменно один, — загадочно улыбаясь Лене, ответил немец. И что-то снова встрепенулось в ней от этой улыбки и от этих мягких ноток его голоса. — Можно вашу руку?

— Мою руку? — переспросила сбитая с толку Лена, и Рихард кивнул в ответ, вмиг посерьезнев.

Заинтригованная, она не сразу, но протянула ему ладонь, которая буквально утонула в его большой руке. Пальцами второй руки он легко провел по ее ладони, вызывая в ней этим прикосновением легкую дрожь и странное томление в животе. Потом пропустил пальцы через ее пальцы и легко пробежал меж ними. Склонился к ней с таким таинственным видом, что она затаила дыхание в ожидании его слов.

— Проверяю, нет ли у вас перепонок, — Рихард сказал это так серьезно, что Лена не сразу поняла, что он шутит. Подумала, что неверно уловила смысл фразы. Его губы дрогнули и медленно растянулись в широкой улыбке, выдавая шутку. И Лена вдруг рассмеялась. Теперь уже не так несмело, как смеялась некоторое время назад. А открыто и без смущения залилась смехом и все никак не могла остановиться.

— Зря смеетесь, — проговорил Рихард. — Это неопровержимый факт. У всех дев из озера между пальцев есть перепонки. А сейчас, когда мы с вами так близко от воды, лучше проверить.

Он снова провел пальцами по ее тыльной стороне ладони, и тяга в животе усилилась. Словно в ответ странному огню, мелькнувшему в его взгляде. Лена уже видела подобное, поэтому разгадала его эмоции в тот же миг. Замерла испуганно, замолчала.

— Простите, если я… — начал говорить Рихард, но было уже поздно. Лена быстро убрала руку из его ладони и отступила от него к воде. Ее сейчас разрывали на части противоречивые чувства. Ей и понравилось увидеть влечение в себе в глубине взгляда немца, и пугало одновременно. Пугали не только его чувства к ней, но и собственный ответ на них.

— Простите, — говорил в ее спину Рихард. Его раскаяние было искренним, ей не надо было оборачиваться, чтобы увидеть это. Она слышала в его голосе. Чувствовала. Словно через одно прикосновение руки между ними натянулась какая-то нить, не позволяющая Лене встать и уйти.

— Я совсем отвык общаться с женским полом. Стал настоящим солдафоном… позвольте, я помогу вам!

Последнее Рихард произнес, видя ее безуспешные попытки сполоснуть ноги и выйти на берег, не запачкавшись снова на песчаном берегу. Она обернулась к нему, не понимая, как он может ей помочь, и заметила, что он сбрасывает с ног парусиновые туфли и закатывает штанины летних брюк до колен. Собаки, видимо решив, что он идет с ними купаться в озеро, тут же плюхнулись в воду, забрызгав Лену, стоящую в воде чуть ли не с ног до головы.

— Вот ведь… несносные животные! — заменил ругательство, которое явно рвалось с языка Рихард. А потом шагнул в воду и приблизился к Лене, замершей напряженно, как лань перед хищником. — Вы позволите?.. Мы никому не скажем. Никогда. Все останется только между нами.

Лена не понимала, о чем Рихард говорит. Просто смотрела в его лицо, чуть запрокинув голову, когда он подошел ближе. Смотрела, как он щурится на солнце, и как улыбается ей. А потом она в одну секунду взлетела в воздух, когда Рихард подхватил ее на руки. Даже не успела испугаться.

— Я вас чуть опущу в воду, а вы поболтайте ногами, — предложил Рихард. — Потом я вас поставлю на траву, и ноги останутся чистыми. Не бойтесь. Больше ничего такого…

— Я не боюсь, — ответила Лена, глядя прямо в его глаза. Она действительно не боялась его, несмотря на неожиданность и интимность его захвата, и это даже не удивляло ее. Она знала каким-то шестым чувством, что он не причинит ей вреда.

Она знала его. По рассказам Иоганна. По фотокарточкам, на которых он вырос из маленького мальчика в высокого и сильного мужчину. Она знала его еще и каким-то странным знанием. Словно они были знакомы прежде.

— Вы точно не создание воды? — уточнил Рихард, держа ее на руках легко. — Или творение воздуха? Вы уверены, что вы не лесная фея?

Рихард прошел чуть дальше в озеро и наклонил Лену к воде, медленно опуская ее ступни в прохладную воду. И тут их совсем неожиданно атаковали вахтельхунды, словно только и ждавшие этого момента. Они стали скакать, как одержимые, вокруг Рихарда, рискуя уронить его в воду, поднимали вокруг целые фонтаны брызг, радуясь этой игре.

— Черти! Вы просто черти! — крикнул им Рихард, стараясь увернуться и одновременно не упустить Лену из рук в воду. Выйти не удавалось на берег — собаки ловко отрезали путь, прыгая в воде, как заведенные механические игрушки, и радостно лая. Лене пришлось ухватиться за плечи Рихарда, с отчаянием думая, что зря она позволила этому случиться. Теперь она точно придет мокрая с головы до ног в замок, и Биргит не заставит себя ждать с наказанием.

— Ах, вы гаденыши! — произнес Рихард. В его голосе по-прежнему не было злости. А потом он и вовсе рассмеялся, когда ловко увернулся от очередного прыжка Артига. — Давайте отомстим этим волосатым чудовищам, фея!

Он снова чуть наклонил ее к воде и резко крутанулся, отчего за ее ногами, погруженными в воду, прошел след высоких брызг. А потом снова и снова. Собаки, которых этот след окатывал с головой, были вынуждены отступить и позволить Рихарду выйти на берег без особых трудностей. Как и обещал, он донес Лену до травы и бережно опустил ее, чтобы потом вернуться с ее туфлями и чулками в руках. Она наблюдала за ним, обхватив колени руками, все еще улыбаясь недавним забавам в воде. Собаки плюхнулись рядом с ней, устало высунув языки из пастей. «Давно они так не резвились», подумала Лена и почесала Вейха за ухом. И давно она сама так радовалась летнему дню, наслаждаясь каждым мгновением.

Лена повернула голову, и заметила, что Рихард внимательно разглядывает ее ноги. Одна из щиколоток немного припухла, как это иногда бывало при долгой физической нагрузке. Но еле заметно, почти неразличимо. А еще у нее были искривленные пальцы. Мозоли на них уже сошли, но Лена видела ясно до сих пор каждую из них. И шишки на ногах. Плата за красивый технически выверенный долгими репетициями танец. Захотелось тут же спрятать от его взгляда ноги.

— Это сейчас? Или старая травма? — показал Рихард вдруг на чуть припухшую ногу. Лена удивленно взглянула на него, никак не ожидая, что он все же заметит.

— Когда-то я повредила голеностоп. Порвала связки, — призналась Лена. В ее голосе отчетливо прозвучала тоска и горечь, и Рихард тут же уловил их.

— Мне жаль, что так сложилось. Вы ведь танцевали, верно?

Значит, он заметил ее ноги с искривленными пальцами. Лена тут же потянулась к чулкам, чтобы обуться и скрыть от его взгляда ступни. Воспоминание о разорванной связке потащило следом другие, ужасные и до сих пор цепляющие за живое. И на какой-то миг обманчивое очарование последних минут отступило, поблекло вмиг.

Рихард — летчик. Кто знает, не он ли тогда летел над ее головой в тот проклятый июньский день? Просто его привлекательность, которой он так легко и умело пользовался, чтобы кружить женские головы, на какое-то время затмила для Лены все остальное.

— Простите, мне не следовало об этом, — произнес Рихард, глядя на ее побледневшее лицо. — С феями…

Он не договорил, потому что Лена резко вскочила на ноги, быстро управившись с обувью. Рихарду пришлось поторопиться, чтобы поспеть за ней. При этом она заметила, как он поморщился, поднимаясь на ноги с травы. На какое-то мгновение приложил руку к груди.

— Что с вами? Вы не здоровы? — вырвалось помимо воли у Лены с тревогой. Собаки, словно почувствовав ее волнение, вскочили на ноги и насторожились.

— Вы умеете хранить тайны, фея? — произнес Рихард, когда выровнял дыхание, справившись с приступом мимолетной боли. — Подозреваю, что вы оказались в нашем парке совсем не случайно, что вас послала королева-мать, разве я не прав?

— Я не имею тесного знакомства с госпожой фон Ренбек, — Лена покачала головой после того, как поняла, кого именно он скрыл под сказочным титулом.

— Неудачное возвращение после вылета. Томми[25] задел по касательной. Если честно, думал — не дотяну. И не сел, а практически рухнул на полосу. Как итог — растяжение, вывих плеча и переломы двух ребер.

— Тогда зачем вы брали меня на руки?! — вскричала ошеломленная его признанием Лена. И тут же смолкла, удивленная своей реакцией. Рихард тоже изумленно посмотрел на нее, а потом улыбнулся с теплотой.

— Не переживайте за меня, фея, я уже отлежался в госпитале. Доктор сказал, что я почти как новый. К концу третьей недели я и думать забуду про этот перелом.

Они снова посмотрели друг на друга пристально. Глаза в глаза. Снова натянулась невидимая нить.

— Мне нужно идти, — отвела взгляд Лена. Его глаза словно озера — в них можно было потерять себя, а этого никак нельзя было допустить.

— Позвольте, я провожу вас, — предложил Рихард, и снова она не нашла в себе силы признаться в том, что она тоже живет в замке, правда, в комнате для прислуги. Хотелось, чтобы он подольше смотрел на нее вот так, как сейчас, и слышать мягкие нотки в его голосе.

— Только до южных ворот, — проговорила она твердо, и ему пришлось согласиться, разгадав, что она будет упорна в своем решении.

На южной границе парк плавно переходил в лес, и Лена планировала там потеряться от взгляда Рихарда. Она заранее придумала этот план, еще когда шли к озеру, решив до последнего притворяться перед ним. Пусть после, когда Рихард узнает, что она русская, все переменится. Но сейчас ей просто хотелось идти рядом, изредка переглядываясь. Разговаривать с Рихардом Лена не рискнула, опасаясь выдать себя ненароком случайным словом, поэтому только у ворот они заговорили снова.

— Спасибо, — первым разорвал тишину Рихард, протягивая ей руку для пожатия. — Я впервые за долгое время забыл обо всем. Словно в другое время попал. Или в сказку. Это все ваши чары, лесная фея, верно?

Лена только улыбнулась в ответ еле заметно уголками губ. Если они и были в какой-то своей особенной сказке, то сейчас наступал ее конец. Они оба возвращались в реальность, где она была прислугой, а он бароном. И где они были врагами.

— Я вас увижу еще раз, лесная фея? — спросил Рихард с нотками настойчивости. — Откуда вы? Тондорф? Науендорф? Ховенфельден?

Лена покачала головой в ответ и вложила на прощание ладонь в его руку, пожимая. Огорченная финалом этого волшебства, которое и ее заставило забыть обо всем, Лена даже не запомнила название окрестных местечек, за что ругала себя позднее.

Не знаю, что стало со мною,

Печалью душа смущена.

Мне все не дает покою

Старинная сказка одна…[26]

Рихард замер на месте, услышав тихий голос Лены, продекламировавший строки. Она сама не понимала, зачем вдруг решила процитировать Гейне, поэзия которого пришла ей на ум, едва Рихард заговорил о сказках, лесных девах и рыцарях. Вдруг захотелось, чтобы он знал, когда откроется правда, что она совсем не такая, какой немцам описывали русских.

Лена почувствовала, как дрогнула его рука, в которую она вложила на прощание свою ладонь. Рихард вдруг сжал пальцы сильнее, и Лена на мгновение испугалась. Голубые глаза покрылись тонким слоем льда, словно озера под первым морозцем.

— Народная песня, — произнес он медленно. — У нас тоже поют ее в окрестностях.

— Нет, — покачала Лена головой, удивляясь тому, что немец не узнал этих строк. Она знала, что он был хорошо образован. Не узнать Гейне! — Это Гейне. Один из самых моих любимых немецких поэтов. Я часто его читала в свободное время от занятий.

— Любите Гейне? — спросил он, глядя ей в глаза пристально.

— Он настоящий художник поэзии, разве нет? Кто еще так писал о любви на немецком? — ответила честно Лена.

— Ясно, — произнес Рихард и выпустил ее ладонь из своей руки. Лед из его глаз так никуда и не исчез. Лене даже показалось, что на нее повеяло холодом в эту минуту. И она не понимала, что вызвало в нем такую перемену, но ясно поняла, что совершила где-то промашку.

— Что ж, лесная фея… Вас, должно быть, схватились уже.

— До свидания, Рихард.

Он еще долго смотрел ей вслед. Лена чувствовала его взгляд спиной, поэтому пришлось убежать дальше, чем она планировала в лес. Собаки так и норовили побежать за ней, решив, что прогулка продолжается, и лаяли громко, пока Рихард придерживал их за ошейники, не давая сорваться следом. Наверное, они недоумевали, куда это направилась Лена вдруг и почему не отвела их домой, к вольерам.

К замку Лене пришлось возвращаться стороной от аллеи, ведущей от южных ворот. Даже попала в заросли крапивы, зазевавшись.

— Где ты была? — накинулась на Лену на заднем дворе Биргит, явно поджидая. Лена не могла не порадоваться, что успела повязать фартук и косынку. — Собаки давно уже дома, а тебя все нет! На свидание бегала? Ну-ка, говори!

Биргит так больно ухватила тонкими пальцами Лену за локоть, что девушка не могла не поморщиться от боли.

— Розенбург — приличный дом, — напомнила немка Лене. — И если ты позволишь себе лишнее… Сейчас же ступай к господину Иоганну. Он волнуется, что тебя долго нет.

«Странно, — подумала Лена, когда Биргит отпустила ее руку, позволяя уйти. — Почему она ничего не говорит о том, что приехал молодой барон?»

Может, все это только привиделось? Его голос, его улыбка, его сильные руки на ее теле. Может, ничего этого не было, а она все придумала?

Сомнения Лены развеял Иоганн. Его сияющий вид и его широкая радостная улыбка сказали об этом раньше, чем он произнес:

— Приехал Фалько! Вот ведь хваленая немецкая почта — он приехал одновременно со своим письмом, что проведет несколько дней в Розенбурге с нами. Анни должно быть сойдет с ума от злости на себя, что уехала отсюда, когда получит телефонограмму. Фалько уехал в город, чтобы позвонить в Берлин и предупредить мать. Все-таки я был прав — нужно было поставить в Розенбурге аппарат. Это все Анни не захотела, чтобы он трезвонил тут целыми днями. Словно ей кто-то звонил так часто!

Иоганн вгляделся в лицо Лены, стоявшей на пороге его комнаты, и вдруг спросил:

— Все в порядке, Воробушек? Ты как-то странно выглядишь. Ты нездорова?

— Все хорошо, господин Ханке, просто голова разболелась, — придумала Лена в ответ.

— Это все от этого адского пекла! — хлопнул по подлокотнику кресла Иоганн. — Ни ветерка нет, ни тучки на небе. Как бы ни случилась засуха! Итак, перебои с продовольствием, так и это еще… Не буду тебя тогда беспокоить пока. Иди к себе и отдохни. А вечером поможешь мне? Принесешь карты из библиотеки?

Иоганн почти всегда отдавал распоряжения именно так — вопросами. Будто давая ей выбор. Интересно, что бы сделал он, если бы она ответила, что не хочет выполнять его приказы? Спустил бы ей это? Вряд ли…

Если бы можно было отсидеться все время отпуска молодого барона в своей комнате, даже носа не показывая! Оставить как есть очарование теми минутами, когда они были просто случайными незнакомцами. Об этом думала Лена, пока лежала на кровати в своей спальне, пользуясь неожиданной передышкой. А еще ее не покидало ощущение, что она предательница, что совершила сегодня что-то из ряда вон. Она предала и маму, и Люшу, и особенно Котю своей нежеланной симпатией к Рихарду.

Так не должно быть. Это неправильно. И так не будет. Она сумеет побороть это непонятное чувство, которое никуда не желало уходить.

Но как это сделать, когда при звуке шуршания шин автомобиля по гравию, который донесся до Лены через открытое окошко спальни, ее бедное сердце чуть не выскочило из груди. Так сильно заколотилось, что казалось, вот-вот это случится. И Лена не выдержала. Поднялась с кровати и подошла к окну, чтобы еще раз посмотреть из-за кружева занавески на Рихарда. Он как раз выходил из автомобиля, передавая управление Войтеку, которому предстояло поставить авто в гараж. Рихард задержался на пару минут перед крыльцом, чтобы докурить сигарету. Лена видела даже со своего места, как он напряжен. Он больше не улыбался, как в парке, а выражение лица было угрюмым и сосредоточенным.

И он ей нравился. Даже такой — хмурый и напряженный. Он ей нравился, и это пугало и злило Лену сейчас. Особенно когда так хотелось, чтобы он поднял голову и посмотрел на окна комнат прислуги под крышей замка.

Рихард на окна так и не посмотрел. Бросил сигарету в гравий и ушел в дом. Наверное, это было к лучшему. Теперь самое главное — держаться от него подальше до самого дня побега. Потому что у Лены было странное предчувствие, что немец может помешать ее замыслам.

Звякнул в коридоре колокольчик, подавая сигнал. Лена была на этаже одна, поэтому без труда разгадала, что кто-то хочет видеть именно ее. С облегчением выдохнула, когда заметила, что вызов идет из кухни. Значит, ее хочет видеть не молодой барон и не Иоганн, а требует к себе Биргит.

— Возвращайся к себе и переодевайся в форму, — без лишних слов приказала Биргит, едва Лена показалась на пороге кухни. — Возьмешь фартук и косынку Катерины — твои все в следах от травы. Если кипячение не уберет пятна, я вычту из твоего жалования. В следующий раз, когда побежишь на свидание, будешь думать, как сохранить одежду в порядке.

Можно было протестовать против слов немки, очищая от нелепых подозрений свое имя. Но Лена не стала этого делать, промолчала, поджав губы. Потому что это было бесполезно — уж если Биргит так решила, то ее не переубедить теперь.

— Я жду тебя в малой столовой потом, — продолжила Биргит. — Сегодня ты прислуживаешь за ужином в паре с Яниной.

— Почему я? — в панике вырвалось у Лены. Только-только она придумала, как ей можно избегать встречи с Рихардом, пока у того не закончится отпуск, как Биргит своим распоряжением обратила все в прах.

— А почему нет? У тебя другие планы на сегодняшний вечер? Ты занята? — издевательски сказала экономка. Айке, крутящаяся у плиты за приготовлением ужина, рассмеялась этой шутке. — Позволь напомнить тебе, что пока ты прохлаждалась где-то днем, Катерине и Янине пришлось работать за троих. Или ты не хочешь, чтобы Катерина отдохнула? Хорошо, ступай наверх и скажи, чтобы она работала за тебя. Не хочешь? Тогда жду тебя в малой столовой. Надо уже накрывать на стол, если мы хотим успеть к ужину.

«Вот и все, — думала Лена, когда стояла перед зеркалом, повязывая косынку на голову. — Все откроется именно сейчас». А потом разозлилась на себя — что ей за дело, как будет относиться к ней молодой барон? Он немец. Он чужак для нее. Он ненавистный нацист, несущий с неба смерть. Он убивал невинных людей.

И все равно, как бы ни убеждала себя в этом Лена, пока натирала серебро и расставляла фарфор и хрусталь по местам, сердце замирало при любом звуке. И потому она поспешила опередить Янину и убежать в кухню за первой подачей, едва расслышала шаги, приближающиеся к малой столовой. Руки чуть-чуть дрожали от волнения, даже Айке прикрикнула, чтобы была аккуратнее и не уронила поднос с тарелками. Острый глаз Биргит, зорко следящей за работой девушек, тоже подметил ее волнение, Лена определила это по ее взгляду. Оставалось только надеяться, что все это спишется на то, что она первый раз обслуживает хозяев за столом.

Лена хитрила, как могла. Едва увидев затылок Рихарда, сидящего за столом спиной к двери, она решила сделать все, но не показываться ему на глаза. Она носила подносы из кухни и передавала их Янине, чтобы именно та подавала каждую перемену. Отступала в уголок столовой всякий раз, как и положено примерной прислуге. Биргит улыбалась довольно, явно не понимая причины подобного поведения, кивала ей уже под конец ужина, мол, молодец, все верно делаешь.

А у самой Лены сердце стучало от волнения где-то в животе при одном только взгляде на ровно подстриженный затылок Рихарда и на его крупные ладони. И замирало при звуке его смеха, ведь за ужином Иоганну удалось развеять хмурое настроение племянника. Лена старательно ловила каждое слово из беседы, боясь, что Рихард расскажет о сегодняшней встрече в парке, а Иоганн заявит, что это была именно она, Лена. Но молодой немец говорил о чем угодно — об аэродроме, где он служил, о сослуживцах, о знакомцах по прежней жизни, о книгах, которые прочитал за это время, и о Париже, где провел несколько дней отпуска.

— Скажи мне, Фалько, француженки действительно с большим самозабвением, чем другие женщины, отдаются любви, как писал Бальзак? — спросил Иоганн, чуть заплетаясь языком. Ужин подходил к концу, а за ним было выпито целых три бутылки красного вина. Лена сама спускалась в кухню и переливала напиток из бутылки в графин. Неудивительно, что Иоганн захмелел.

«Лучше бы я не понимала немецкого», — мелькнуло в голове у Лены, когда она услышала этот вопрос. Как Янина, которая с усталым выражением лица, ждала финала этого затянувшегося ужина. Обычно при баронессе, как потом узнала Лена, ужины проходили совсем иначе — более официально в каждой детали, более формально.

— Дядя-дядя, — протянул Рихард, усмехаясь. Он откинулся на стул, достал из кармана брюк зажигалку и пачку сигарет и с явным наслаждением закурил, наполняя душную комнату запахом табака. — Я вижу, что сегодня мы вряд ли с тобой будем обсуждать стратегии вылетов, верно? Хочешь обсудить налеты на спальни француженок, старый шалун? Хорошо, что Биргит нет, иначе у меня бы покраснели уши.

Иоганн вдруг обвел взглядом комнату, словно только сейчас понимая, что Биргит действительно ушла из столовой после подачи десерта, довольная, что ужин как всегда прошел на высоте. А потом встретился глазами с Леной, испуганно замершей на месте. Она знала, что сейчас произойдет, разгадала прежде, чем он произнес:

— О, Воробушек! Не подольешь ли мне вина? Клянусь, мой мальчик, я давно не пробовал такого изумительного птивердо!

Глава 11

Отстояться в углу комнаты не представлялось более возможным. Настал момент истины, как подумала Лена, когда на негнущихся ногах двинулась к Иоганну с графином вина в руках. Но посмотреть на Рихарда так и не решилась, хотя и чувствовала на себе его взгляд. Только когда черно-красная жидкость наполнила бокал, и настало время возвращаться на место в углу столовой, осмелилась поднять взгляд.

Рихард смотрел прямо на нее. Открыто. Его лицо не выражало даже малейшей толики удивления. Наоборот, оно было равнодушным и холодным. Всем своим видом он почему-то сейчас напомнил Лене Ротбауэра. Словно всех немцев действительно создавали под копирку. Или учили относиться к русским одинаково равнодушно и жестоко, что было ближе к истине.

Рихард затянулся сигаретой, а потом показал на свой пустой бокал под вино, без слов отдавая приказ его наполнить. Но взглядом Лену так и не отпустил — держал цепко, пока она шла к нему с графином в руках.

— Ты знаешь, дядя, — вдруг проговорил Рихард, наблюдая за Леной пристально. — Не уверен насчет правоты этого высказывания Бальзака, но то, что француженок есть кому превзойти в фальши, себялюбии и кокетстве — это могу сказать точно.

Рука Лены дрогнула, и несколько капель вина упали кроваво-красными пятнами на белизну скатерти и рукава рубашки Рихарда. Он взглянул сначала на испорченный рукав, потом поднял взгляд на помертвевшую от страха Лену.

— Все, закругляемся, — проговорил Иоганн и хлопнул по ручкам кресла. — Пусть девушки приведут тут все в порядок, а мы с тобой еще поговорим о Париже. Уважь дядю хотя бы одной историей о победе в землях Франции над этими волшебными созданиями.

— Волшебные создания, — повторил за дядей Рихард. — Опасно человеку иметь дело с волшебными созданиями.

— Ну это как посмотреть, — хохотнул Иоганн.

Рихард, не глядя на Лену, махнул ладонью, мол, свободна, отойди, и она подчинилась этому немому приказу.

— Завтра у тебя будет болеть голова, дядя Ханке, — голос Рихарда вмиг поменялся. Стал мягким, с легкими еле уловимыми нотками нежности. Лену этот голос вернул на мгновение в минувший день, на берег озера, и стало горько вдруг. Сегодняшнее происшествие для нее стало очередным подтверждением того, какими лицемерными могут быть немцы. В отношении друг друга они сама любезность, но как только дело касается «унтерменшей» они ведут себя совсем иначе.

— Тебе пора ложиться. Иначе завтра ты не сможешь составить мне компанию в игре.

— Я не маленький ребенок, Фалько! — отмахнулся раздраженно Иоганн. Лена видела, что он устал, но он упрямо пытался выглядеть бодро, как ребенок, которого взрослые отправляют спать в вечер праздника.

— Я и не говорю, что ты ребенок, — произнес Рихард. — Просто боюсь завтра играть в теннис в одиночестве.

С этими словами он поднялся с места, подавая сигнал прислуге, что ужин закончен.

— Покричи Войтеку, Лена, — быстро произнесла Янина, — пусть придет за господином Иоганном.

— Не надо поляка! — резко проговорил Рихард, услышав в русской речи знакомое имя. — Я сам позабочусь о своем дяде.

— Но надо же… — осмелилась возразить неуверенно Лена, впервые за весь вечер подавая голос. Ей почему-то показалось, что он не понимает, что Иоганна нужно было не просто отвезти в его комнаты. Его необходимо было вымыть в ванной, переодеть в пижаму и уложить в постель, и все это таская на руках — тяжелая работа по уходу за инвалидом.

— Я сказал, я все сделаю сам! — процедил Рихард, и Лена отступила даже на шаг, пораженная его раздражением. Ей было больно видеть его таким же равнодушно-жестоким, каким был с ней Ротбауэр. Хотя она понимала, что это только к лучшему сейчас — увидеть его настоящее лицо. Лицо нацистского ублюдка, каким и должен быть тот, кто служил страшному делу фюрера.

— Он как актер, — говорила Янина, пока они вместе убирали со стола и относили посуду вниз. — Красивый. А видала его ручищи? У нашего кузнеца Прохи такие ручищи были. Сильный был. Подковы гнул забавы ради.

— Не думаю, что молодой барон может гнуть подковы, — огрызнулась Лена, с трудом удерживая поднос в руках, заставленный посудой.

— Но красивый же. Как с карточки, — упрямилась Янина, стягивая грязную скатерть со стола. — Надо ж тебе было пролить! Фрау нам голову оторвет.

Раз именно Лена пролила вино на скатерть с брюссельским кружевом, то именно ей и должно было отстирывать ее. Янина уже давно ушла к себе, после того как в две руки перемыли фарфор и хрусталь, а Лена все возилась со стиркой. Сначала грела воду в большом чане, потом все терла и терла мылом пятна, которые так и не желали уходить.

Хотелось плакать. Не потому, что вино размылось водой и превратилось в розоватые круги. А потому что впервые за все время с начала войны почувствовала себя счастливой, когда Рихард кружил ее в воде. Только потому, что он принял ее за немку, за ровню себе. А еще подкатывали слезы от обиды, что никогда на нее уже никогда он не посмотрит так, как смотрел в парке.

Внезапно Лена замерла, расслышав в тишине летней ночи какие-то отдаленные плавные звуки. Время было уже за полночь, она видела циферблат ходиков на стене кухни. Она прислушалась и услышала то, что едва не выбило ее совсем из колеи.

Это была классическая музыка. Откуда-то доносились еле слышные звуки фортепьяно. Лена бросила в воду скатерть и шагнула поближе к двери, прислушиваясь, откуда доносится музыка. А потом пошла, осторожно ступая по скрипучему местами паркету, в хозяйские комнаты, увлекаемая мелодией, которую так давно не слышала. Второй ноктюрн Шопена вернул ее на какое-то время в прошлое — в репетиционный зал с высокими окнами, к грассирующему французскому Марии Алексеевны, к сильным рукам Паши.

К своим мечтам. К будущему, которое было так близко. К надеждам, которым не суждено было сбыться.

Лена заметила его в приоткрытую створку двери. Рихард сидел спиной к ней за старинным фортепьяно из красного дерева и играл. И играл почти профессионально, как Лена поняла с удивлением. Он определенно знал мелодию от начала до финала и проигрывал ее раньше не раз, воплощая в музыке все свое мастерство.

Над инструментом висело широкая полоса зеркала в позолоченной раме, и Лена могла видеть лицо Рихарда. Он больше не хмурился, его черты были расслаблены. Длинная челка, до этого момента зачесанная назад, падала ему на глаза, придавая совсем мальчишеский вид. И ее сердце дрогнуло в который раз от привлекательности этого мужчины, к которому ее тянуло с такой невероятной силой. Это совсем не было похоже на любовь к Коте. Это было что-то другое. Манившее подойти, коснуться лбом этой широкой спины, обтянутой полотном рубашки, и так стоять бесконечно. Забывая обо всем просто от того, что он рядом. Словно он затмевал все, как солнце, кроме которого ты ничего не видишь на небе, ослепленный его сиянием.

Мелодии Шопена всегда были для Лены особенными, и не потому, что они часто звучали в зале. Плавный ход музыки кружил ее, пьянил, стирал все вокруг, погружая в свой уникальный мир. Пальцы Рихарда бегали по клавишам, но у Лены было ощущение, что он касается не фортепьяно, а играет на струнах ее души, вызывая снова странные чувства и эмоции. Она не могла оторвать взгляд от отражения его лица в зеркале, любовалась им, впитывала каждую эмоцию, которые мелькали на том изредка. И настолько увлеклась, что едва успела спрятаться за дверью, когда Рихард закончил играть и вдруг поднял голову. Убежала еле слышными мелкими шажочками в кухню, где почти до самого рассвета отстирывала винные пятна.

На следующий день Лена не видела Рихарда. Рано утром он ушел на теннисный корт, где тренировал подачи. Как он и предсказывал, Иоганн не смог составить ему компанию — он страдал от похмелья все утро и был слишком раздражен из-за головной боли и приступов дурноты. Поэтому попросил Лену вывезти его в парк под прохладу тени деревьев.

— Посиди со мной, Воробушек, — просил Иоганн, морщась. Даже простые фразы вызывали у него приступы. — Вдруг похмелье убьет меня… Ох, проклятое птивердо! Оружие французов против немца… О, спаси несчастного старика, Воробушек! Сбегай к Биргит, попроси у нее еще аспирин. Иначе я точно умру сегодня.

Лена могла бы выбрать маршрут, минуя корт, если бы решила бежать короткой дорогой. Но она намеренно побежала по длинному пути, ругая себя, что удлиняет муки Иоганна. Ничего не могла с собой поделать — ее одновременно и тянуло пробежать мимо корта, и гнало прочь от него. Лишь бы не увидеть Рихарда и самой не попасть ему на глаза!

Нужно было держаться подальше. Это было ее твердое решение. И не только потому, что она боялась, что немец понравится ей еще больше, а потому что хотела сохранить о нем совсем другие воспоминания. Моменты у озера и его удивительная игра на фортепьяно. Как жемчужины.

Вечером Рихард снова сидел за фортепьяно в гостиной, а Лена наблюдала за его игрой через щель прикрытой двери. На этот раз он выбрал Бетховена, снова возвращая Лену в прошлое. Правда, на короткие мгновения. Его пальцы плавно двигались по клавишам, и звуками музыки заново писались новые воспоминания. Лена смотрела на Рихарда из темноты украдкой, наслаждаясь музыкой. И его присутствием, как приходилось признаться самой себе. Впитывая каждое мгновение, как впитывает растение живительную влагу.

На следующий день Руди, в последние дни пропадающий в городе из-за репетиций шествия на День Равноденствия, принес телеграмму от баронессы, что она не сможет приехать из Берлина еще несколько дней. После последнего налета была разрушена часть железнодорожных путей на разных участках, что означало длительный ремонт из-за сложности работ и предстоящих выходных по случаю праздника.

— Что ж, — произнес Иоганн, откладывая в сторону телеграмму. — Вот ведь как выходит. Анни, должно быть, сейчас злится, что поехала в Берлин и разминулась с Фалько. Недаром ведь говорят, что терпение — это одна из главных добродетелей. Значит, Фалько придется ехать в Берлин на авто, чтобы успеть увидеться с матерью. А я думал, что он подольше побудет в Розенбурге!

Это были отличные новости для Лены. Ведь это означало, что на праздник в замке никого почти не останется. Шансы на благополучный побег вырастали. И в то же время Лена почувствовала легкий укол в сердце, услышав эти слова.

— Ты не отнесешь Фалько телеграмму, Воробушек? — попросил Иоганн, протягивая ей листок. — Он закончил игру и сейчас, должно быть, у себя. А потом принесешь мне сочинения Скотта? Они лежат на столике у кровати. Ты легко найдешь эту книгу.

Лене не доводилось бывать ранее в комнатах барона фон Ренбека. Эти покои были под рукой Урсулы, именно она делала в них уборку. Наверное, именно поэтому она так нервничала, когда стучала в дверь спальни Рихарда. К ее счастью, ей никто не ответил на стук, и она шагнула в комнату, намереваясь оставить телеграмму на видном месте.

Первым, что Лене бросилось в глаза, был голубовато-серый мундир на спинке стула с ненавистными ей нашивками. Она замерла на пороге, взгляд заметался по комнате в надежде отвлечься от этого символа войны, о котором она никогда прежде не думала. Для нее до сих пор Рихард был просто немцем, таким же, как Иоганн, который никак не мог принимать участие в нападении на ее страну. Наверное, ее ввела в заблуждение штатская одежда, которую предпочитал Рихард здесь, в Розенбурге.

Лену вывел из минутного замешательства запах табачного дыма, который донесся с балкона. Рихард был здесь, как она заметила через полупрозрачную вышивку тюлевых занавесок. Стоял на балконе, уперев ладони в балюстраду, отчего мышцы спины резко обозначились через тонкую ткань майки. Лена и раньше видела мужчину в таком виде. Например, Ротбауэра, когда он брился, не прикрыв дверь комнаты. Но впервые этот интимный наряд вызвал в ней странную смесь ощущений — от замешательства до какого-то странного ощущения в животе.

Рихард словно почувствовал ее взгляд и обернулся резко. А потом шагнул в комнату, отбросив занавесь в сторону.

— Какого черта тебе тут надо? — спросил он грубо.

— Пришла телеграмма, — протянула ему листок Лена. Он выхватил телеграмму из ее рук и быстро пробежал по тексту глазами. Лена же поспешила отвести взгляд в сторону от его обнаженных рук в проемах майки и снова наткнулась взглядом на мундир. А потом заметила на комоде рядом фуражку с высокой тульей и пистолет в кобуре.

— Ну? — донеслось до уха Лены нетерпеливо, и она повернулась к Рихарду. Его вид без ошибки подсказал ей, что он ждет ее ответа на вопрос, который она не услышала сейчас.

— Дядя видел? — повторил он раздраженно, тряхнув телеграммой.

— Господин Иоганн полагает, что вам следует выехать в Берлин.

— Будто бы дядя не знает маму! — произнес Рихард мягче. — Ставлю все до последнего пфеннига, что она будет здесь уже во вторник. Если ей захочется, железнодорожники даже проложат новые пути в кратчайшие сроки. Ехать в Берлин сейчас означает шанс разминуться снова. А мне бы этого не хотелось.

Рихард скомкал телеграмму в комок и выбросил в корзину для бумаг, стоящую возле письменного бюро. А потом развернул стул и уселся расслабленно, закинув босые ноги на столешницу. При этом он успел подхватить теннисный мячик с пола и сейчас крутил его в руке. Лена чувствовала себя совсем неловко — разрешения уходить он не давал, но и ничего не говорил ей, делая вид, что ее здесь нет.

— Откуда ты? — неожиданно спросил Рихард после минутной паузы. Все его внимание было сосредоточенно на мячике в его длинных пальцах, и Лена разозлилась этой демонстрации.

— Из Минска. Это город в одной из республик СССР, — ответила она, старательно скрывая свои эмоции.

— Господин Рихард, — произнес он резко. И когда посмотрел на нее и поймал ее вопросительный взгляд, пояснил. — Разве Биргит не рассказывала правила этого дома? Всегда нужно добавлять «господин», когда разговариваешь со мной или дядей. Именно так поступает прислуга в Розенбурге.

Лена подумала в эту минуту, что должна быть благодарна ему за это издевательское поведение сейчас. За повод ненавидеть себя, как и должно было. За то, что он показал, что, несмотря на красивую внешность, он точно такой же гнилой внутри, как другие нацисты, которых ей довелось прежде встречать. Словно красивый перезревший плод. Нельзя было обманываться взглядом его голубых глаз и очаровательной улыбкой.

— Завтра я должен быть на празднике в городе, — проговорил Рихард, снова возвращая все свое внимание мячику в своей руке. — Почисти мой мундир и сапоги. Еще мне понадобится свежая отутюженная рубашка. Это все пока. Можешь идти.

Лена с трудом выдавила из себя положенное «Да, господин Рихард» и было повернулась к двери, но метко пущенный сильной рукой мячик, ударившийся в дверь, остановил ее.

— Ты кое-что забыла, — поймав ловко мячик, произнес равнодушным тоном Рихард, когда она обернулась к нему испуганно. И показал мячиком на стул, где висел форменный пиджак. Лене ничего не оставалось делать, как после минутной паузы взять мундир и поднять стоявшие у стула тяжелые сапоги.

Обе руки Лены были заняты, поэтому она чуть замешкалась, когда вернулась к двери. И замерла испуганно, когда Рихард в пару быстрых движений, как дикая кошка, оказался у выхода из комнаты. И распахнул перед Леной дверь, глядя на нее сверху вниз с высоты своего роста. В глубине его взгляда было что-то такое, что снова зацепило ее словно на крючок. Непонятное и неуловимое.

— Завтра утром, — произнес он, напоминая, когда все должно быть готово. Лене захотелось вдруг бросить сапоги и мундир прямо ему под ноги сейчас, выражая свою непокорность и злость. Но она только голову склонила, пряча от его острого взгляда глаза. Завтра утром ее уже не будет здесь. Но для этого нужно было завершить этот день, не вызывая ни у кого подозрений.

Только на заднем крыльце, на ступени которого Лена опустилась в приступе бессилия и отчаяния, она позволила себе небрежно бросить пиджак и сапоги. Звякнули будто обиженно ордена и значки на мундире.

— Господин Рихард будет злиться, если увидит, что его мундир валяется вот так.

Лена резко подняла голову. Перед ней стоял Руди с кожаным мячом подмышкой. Он вгляделся в нее и снова заговорил с участием в голосе:

— Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? Почему ты бросила мундир и сапоги здесь? Если господин Рихард увидит или еще хуже — моя мама, тебе точно не поздоровится.

Руди не стал дожидаться ответа, а убежал к гаражам. Вернулся он с Войтеком, который тут же опустился на корточки возле Лены.

— Что-то случилось? — коснулся поляк несмело руки девушки.

— Это Войтек обычно чистит мундир и сапоги господина Рихарда, — пояснил мальчик, наблюдая за взрослыми со стороны.

— Я хочу домой, — как-то по-детски произнесла Лена, переходя на русский язык. — Я устала от всего этого и хочу домой. Я все здесь ненавижу!

— Надо потерпеть, помнишь? — ответил ей поляк, гладя по руке. — Все скоро будет по-другому. Надо только потерпеть.

Нет, терпеть Лена не хотела больше.

Поздно вечером, когда через распахнутое окно до уха Лены донеслись звуки музыки, она уже была готова к побегу — полностью одетая, под рукой узелок с ее маленькими сокровищами и жалованием, накопленным за два неполных месяца. Фартук и косынку она сложила на стуле, увенчав лоскутом, который прикрепила к груди всего один-единственный раз.

Девушки решили дождаться двух часов после полуночи, когда замок полностью погрузился бы в ночной сон, и сейчас сидели каждая в своих комнатах, отсчитывая минуты. Лена не знала, о чем за стеной думали в этот момент Янина и Катя. Волновались ли они, боялись неизвестности, которая ждала за границами имения фон Ренбек? Сама Лена старалась ни о чем не думать, иначе в голову лезли совсем странные мысли. Она твердо решила не спускаться этим вечером к голубой гостиной, где уже сидел за фортепьяно Рихард. Он был не только нацистом, он был ее классовым врагом, как она поняла сегодня днем. И ей хотелось ненавидеть его еще больше за титул и привилегированное положение.

Но в тот вечер Рихард снова играл Шопена. И ноги сами привели Лену к знакомой двери, через полуприкрытую створку которой так маняще лился свет и чарующие звуки музыки. Снова она поглядывала за Рихардом, подмечая каждую деталь, даже те, которые не замечала прежде. Например, серебряный ободок кольца на безымянном пальце левой руки. Тонкий шрам, светлеющий полоской на фоне коротко стриженных волос на затылке. Или как падают волосы на его высокий лоб, когда он кивает головой изредка в такт музыке или следит за ходом пальцем по клавишам. А еще тонкие, но глубокие морщинки, идущие ровными линиями параллельно бровям. Наверное, он часто хмурил лоб, раздумывая о чем-то, как сейчас.

Рихард неожиданно поднял голову, закончив очередной ноктюрн, и посмотрел в зеркало. У Лены даже сердце замерло на какой-то миг — показалось, что он разглядел ее в темноте соседней комнаты. Но нет, он не повернулся к двери, не окликнул ее грубо. Он вообще не двигался какое-то время и просто смотрел на дверь со странным выражением в глазах. А потом снова заиграл до боли знакомую Лене мелодию.

Вальс до-диез. Вальс — «минутка», под звуки которого она так часто когда-то раньше занималась. Тело дрогнуло воспоминанием о каждом движении, в котором Лена двигалась по залу. Амбуате, па-де-бурре, девлюппе, глиссе. Сейчас казалось, что той, другой жизни никогда и не было. И не было никогда ни семьи, ни Коти, ни балета…

Лена боялась, что Рихард задержится внизу, и тогда им придется выходить позже намеченного. Но нет, немец поднялся к себе около часа — Лена сидела в коридоре у лестницы и прислушивалась к каждому звуку в доме. Путь был свободен теперь. Девушки выждали, пока старинные часы в глубине дома друг за другом прозвонят или глухо пробьют два часа, и осторожно без единого звука друг за другом вышли из дома и скрылись в глубине парка.

Лена уходила последней. То ли осторожность, то ли еле уловимое сожаление заставили ее уже при входе в тени деревьев оглянуться на дом, на балкон комнат Рихарда. И похолодела, заметив маленький огонек сигареты. Немец сидел в кресле, огонек едва был виден между столбиками балюстрады. Заметил ли он, как Лена скрывается в парке? Девушка замерла на месте, ожидая, что вот-вот огонек двинется вверх, когда курящий встанет на ноги и поднимет шум. Но нет, время шло, а над Розенбургом стояла тишина. Только изредка доносилось тревожное уханье совы из глубины парка, да журчал фонтан на площадке перед домом.

— Почему так долго? — набросилась на Лену встревоженная Катя, когда девушка наконец успокоилась и решилась присоединиться к беглянкам. Видя их неподдельный страх, она не решилась рассказать своим соучастницам по побегу о том, что видела Рихарда на балконе. Никакого шума погони до сих пор не было за спиной. Значит, он попросту ничего не видел.

Девушки двинулись в сторону города через лес. Выходить на дорогу было опасно, бежать через лес и по полю было очень сложно в темноте. Из-за этого к утру они ушли от Розенбурга на расстояние меньшее, чем Лена планировала. Да еще нога Лены распухла и ныла от такой нагрузки всякий раз, как девушка на нее опиралась. Им нужно было где-то отдохнуть и набраться сил для перехода следующим днем, поэтому когда впереди показался сарай на краю поля девушки приняли решение спрятаться именно в нем.

Это был старый сеновал. Правда, сена в нем пока было маловато — остатки с прошлого года на втором этаже, куда девушки забрались по деревянной лестнице. Трава была неприятно сухой и колючей, но они так устали, что им было довольно и этого. Лена думала, что не сумеет заснуть из-за волнения, но вскоре и она провалилась в глубокий сон, устроив ногу как можно выше, чтобы припухлость немного спала.

Планировалось, что они продолжат путь на рассвете, отдохнув всего лишь пару часов. Но усталость взяла свое, и девушки проспали назначенное время. Солнце уже вовсю царило на безоблачном небе, когда они открыли глаза. Лена испугалась, что они упустили много времени, все проверяла от руки нарисованную карту, чтобы сориентироваться и понять, где они будут к концу этого дня. Скорее всего, их уже хватились в Розенбурге, ведь им надлежало спуститься рано утром и подготовить завтрак для хозяев. А еще Рихард ждал отутюженную рубашку…

Почему она снова думает о нем? Лена злилась на себя, когда то и дело возвращалась мысленно в замок и вспоминала не Биргит или Иоганна, а именно молодого барона. Как его выкинуть из головы? Как он сумел проникнуть так глубоко?

А потом все-таки сумела забыть обо всем, кроме жестокости этого нового мира, в котором теперь жила. И кроме страха попасться в руки немцев.

Беглянки, чуть отклонившись от маршрута из-за глубокого ручья, встретившегося им на пути, вышли на перекрестье проселочной дороги и нового широкого шоссе, над созданием которого велись активно работы. Около сотни человек копали и накидывали землю и песок, создавая насыпь.

— Ты же говорила, что сейчас никто не работает, — испуганно прошептала Янина, когда они еще издалека заметили рабочих с лопатами в руках.

— Молчи! — прошипела ей в ответ Лена. — Ни слова по-русски, я же просила!

Можно было свернуть с дороги в лес, который шел по одной стороне проселочной дороги. Скрыться с глаз рабочих. Но Лена заметила, что один из прорабов, наблюдающих за работами, приложил руку ко лбу и вглядывался в их сторону. Уйти в лес означало вызвать подозрения, и Лена поманила за собой побледневших девушек, запретив говорить.

Чем ближе они подходили к строительству шоссе, тем страннее оно казалось им со стороны. Прорабы оказались совсем не прорабами, а солдатами в форме со знаками СС. Некоторые из них держали в руках поводки овчарок, лежащих рядом с ними на земле. А рабочими были худые изможденные люди в странной одежде. Кто-то был в просторной пижаме, кто-то в обычной грязной рубахе навыпуск, а кто-то в длинной темно-серой робе. Только подойдя ближе, Лена поняла, что это за робы. Это были потертые, грязные гимнастерки. Она видела такие на пленных, которые работали в отделении АРР в Минске.

— Это же наши! — воскликнула Катя, и Лена бросила на нее предупреждающий взгляд.

Один из солдат жестом показал, чтобы они остановились на дороге, и направился к ним быстрым шагом. Пока он приближался, Лена быстро пыталась придумать легенду для него, надеясь, что он окажется легковерным.

— Господь вам в помощь! — начала она первой. Так Айке обращалась к девушкам, когда заставала их за работой каждое утро.

— Спасибо, девушки, — ответил молодой мужчина, подходя к ним ближе. Лена бросила взгляд на его петлицы, пытаясь определить звание, но потерпела неудачу. Немец помог с этим сам.

— Роттенфюрер Клаус Лайнце, — представился он и посмотрел вопросительно на девушек.

— Странно видеть работы сегодня, — сказала Лена, притворяясь, что не поняла намека немца. Она изо всех сил пыталась пустить в голос флиртующие нотки, надеясь, что они скроют панику, разрастающуюся в душе с каждой минутой. И отвлекала, как могла все внимание на себя от девушек, надеясь, что он не спросит их о чем-нибудь.

— Даже мой отец отпустил работников сегодня. Грех работать в такой день.

— Мы бы и рады, но выбиваемся из графика, — признался немец и показал на военнопленных за своей спиной. — Русские ленивые свиньи. Никак не заставить их работать нормально. Вот и приходится работать сегодня, чтобы нагнать норму.

— О, у нас тоже есть русский работник на ферме! — воскликнула Лена, касаясь как бы невзначай рукава роттенфюрера. — Папа все время ругается, что просто даром его кормит.

— Да, он абсолютно прав, — согласился с ней немец. — Вы идете в Веймар?

Единственное, что знала Лена — это то, что в этом местечке когда-то жил Бах и умер Шиллер. И что им действительно нужно было держать путь мимо этого города. Но она полагала, что они уже обогнули его и держали путь к границе Саксонии. Где они умудрились заблудиться?

— Да, хотели погулять на празднике. Договорились встретиться с подругами, — проговорила Лена. — Но видно, заблудились и вышли сюда. Не могу понять, где находимся. Надо было идти вдоль ручья.

Немец посмотрел на Янину и Катю, и Лена похолодела. Ей показалось, что вот-вот он задаст вопрос кому-нибудь из них, и тогда все пропало.

— Видели что-то в лесу? Чего такие испуганные? — улыбнулся он вдруг, и Лена поспешила ответить за всех.

— Перепугались, что потерялись. Как черт водит — никак не выйдем в знакомые места. Если господин роттенфюрер мог бы помочь… А тут еще столько русских! Немудрено испугаться! Что, если нападут? Они же совершенно дикие!

Лене было стыдно за эти слова, но другого выхода сейчас не было. Нужно было изо всех сил постараться отвести от себя любые подозрения.

— Долго вам еще идти до города. Часа два, не меньше, — Лена с трудом сдержала радость, когда он показал рукой направление по дороге. — Не устанут ножки?

— Надеюсь, еще останутся силы потанцевать, — улыбнулась она в ответ. — Но нам следует поторопиться, так что прошу простить нас, роттенфюрер Клаус Лайнце.

Уходить от немца было страшно. Все казалось, что он вот-вот окликнет их, разгадав, что они беглые русские работницы, и солдаты спустят на них овчарок. Внутри все сжалось, пока они медленно шли по дороге. И немец их действительно окликнул, заставляя сердце Лены упасть куда-то в живот:

— Эй! Эй! Фройлян! — и когда Лена медленно обернулась, добавил, широко улыбаясь: — Где искать твой геханекранц?

Лена не сразу сообразила, о чем он спрашивает, перепуганная до полусмерти. А потом поблагодарила мысленно болтушку Урсулу и махнула в сторону, откуда они пришли.

— Ферма на той стороне леса. Только осторожнее — папа не любит, когда вокруг дома незнакомцы ходят.

Но еще страшнее для девушек было идти мимо пленных и не выдать себя взглядом или словом. Их изможденный вид внушал ужас и сочувствие их мукам. Многие из них были явно не жильцы, с трудом ворочая камни или работая лопатой. У Лены так чесались руки развязать узелок и бросить украдкой хотя бы часть хлеба, который она утащила из кухни Розенбурга. Но она не могла даже головы в их сторону повернуть, сопровождаемая пристальным взглядом роттенфюрера, пока их маленькая компания не скрылась за поворотом.

— Сволота немецкая! — выругалась Катя, когда они отошли на приличное расстояние. А потом перекрестилась. — За что муки такие? Помоги, Господь, сынам твоим…

— Может, он тоже немец, этот твой Бог, раз позволяет такое?? — огрызнулась Лена зло. Она понимала, что Катерина не виновата. Но нервы были натянуты как струна сейчас. Только Янина осталась безучастна к увиденному. Она настолько устала и настолько была напугана, что уже не реагировала на происходящее.

Веймар девушки, осторожничая, решили обойти стороной. За обедом, в тени рощицы у дороги, решили, что лучше держаться небольших сел и местечек. Так было спокойнее, и ниже были шансы нарваться на полицейских или гестапо. Так же решили избегать и любого транспорта — неважно грузовик ли это или телега бауэра.

На ночь девушки решили снова найти ночлег под крышей. Янина боялась оставаться под открытым небом, да еще к сумеркам небо нахмурилось тучами, угрожая пролиться дождем. Поэтому когда среди бескрайних полей и лугов, идущих по бокам дороги, по которой брели девушки устало, показались очертания построек вдали, никаких сомнений не было. Правда, как выяснилось, когда девушки подошли ближе — это был не отдельно стоящий сарай, а целый хутор.

— Ноги ноют, мочи нет, — простонала Янина, когда они бессильно опустились в траву на расстоянии нескольких десятков шагов, раздумывая, искать ли убежище здесь или уйти от хутора подальше. — Вона хлев стоит за домом. Може, там заночуем?

— Янина права, — поддержала ее Катя. — После вечерней дойки никто не сунется к животине. А с утрева они в церкву пойдут, ты ж знашь, Лена, у них порядок. Они работать перед церквой не будут. Я б спробовала.

Это было очень рискованно. Но им повезло — никто не заметил, как они забежали в хлев и шустро вскарабкались к самому потолку, чтобы спрятаться в сене. Они слышали после, как кто-то ходит по двору, как переговариваются между собой немцы-хозяева хутора, но в хлев никто так и не зашел. А с темнотой, когда над хутором повисла летняя ночь, Катерина спустилась вниз, к нескольким коровам, и вернулась с небольшим жестяным ведром, в котором почти на самом донышке плескалось молоко.

— Пейте, девки, — подала Катя ведро подругам. — С хлебом — самая вкусня.

Лена не могла не улыбнуться этому «вкусня», прозвучавшему так по-детски. Правда, для нее теплое молоко, только-только из-под коровы, показалось не таким вкусным, как покупали на рынке когда-то. Потому отдала свою порцию Янине, надеясь, что едва отвлечет ее от переживаний и заставит забыть о страхе.

Ночью Лене не спалось. Она вспоминала пленных, которых увидела по дороге в Веймар, и никак не могла перестать думать об их судьбе. Неужели, немцы правы, и скоро войне конец, потому что нацисты подомнут под себя и ее родную страну, как сделали это прежде с Европой? Неужели вот такое будущее ждет ее соотечественников? Бесправные рабы, у которых положение хуже, чем у животных? Потому что, по крайней мере, о животных заботились намного лучше — Катерина прежде чем уснуть, долго восхищалась, какие ухоженные коровы стоят под ними в хлеву.

Девушки все же ошиблись в своих предположениях. Рано утром двери в хлев скрипнули, и внутрь вошла невысокая, чуть полноватая девушка-подросток с бидонами в руках. Начала утреннюю дойку перед тем, как выгнать коров на луг. Лена растолкала спящую Катю и знаками показала на работницу под ними. Катерина в ответ прошептала, что надо ждать, может, немка решила до службы утреннюю дойку устроить.

— Вот в церкву пойдет — тогда и потикаем, — прошептала она прямо в ухо Лене.

Но спустя время стало ясно, что ждать им этого не стоит. Потому что Лена заметила одну важную деталь, когда девушка в очередной раз переливали молоко из ведра в бидон. Нашивка «OST» на корсаже ситцевого платья подсказала, что это своя, такая же несчастная, как они, попавшая на работы к немцам.

Лена толкнула локтем Катю и показала ей взглядом на нашивку. Оставалось теперь только понять, можно ли довериться этой девушке, и позволит ли она им продолжить путь или поднимет тревогу. Впрочем, выяснить это так и не удалось. Дверь снова открылась, и в хлев зашел приземистый молодой парень лет восемнадцати-девятнадцати на вид. Он был одет в белую рубашку, черные шорты и узорчатые подтяжки. На шее висел галстук, а на рукаве рубашки алела повязка гитлерюгенда.

Лена и Катерина сразу же пригнулись, опасаясь, что он их заметит. Но у немца были свои планы, поэтому он не особо оглядывался по сторонам. Голос его был громким, каждое слово долетало до уха Лены, к ее нарастающему ужасу.

— Мы уезжаем в церковь. В церковь! Тупая корова, как ты не можешь запомнить немецкий до сих пор?!

— Да, господин, — проговорила тихо в ответ работница по-немецки. — В церковь.

— То-то, — примирительным тоном ответил парень. — Ну-ка, иди сюда. Сюда, кому я говорю?! У меня времени мало. Подойди ко мне. Не бойся, ты же знаешь, что это не страшно. А я привезу тебе из города что-нибудь. Хочешь конфет? Могу привезти конфет. Будешь их лопать, русская свинья. А если снова попробуешь рассказать матери — в лагерь отправлю, поняла? Иди сюда, сказал тебе, дура!

— Не надо! Не надо! Пожалуйста! — с таким отчаянием в голосе произнесла работница по-русски, что у Лены застыла кровь в жилах. Она подняла голову и посмотрела вниз осторожно, надеясь, что ее догадки ошибочны. Но нет — немец прижал девушку к стене хлева и запустил руку под платье, расстегнув ворот. Работница не сопротивлялась. Просто отвернулась в сторону и стала смотреть куда-то вглубь хлева отстраненно. Только глаза закрыла, когда рука немца стала терзать ее грудь.

Это было только началом, как поняла Лена, не в силах отвести глаза от того, что происходило внизу. Немец завозился с ширинкой, а другой рукой толкнул работницу на охапку сена, лежащую на земляном полу. Подол платья при этом задрался вверх, обнажая ноги, и немец довольно хрюкнул.

— Пожалуйста! — попросила снова девушка, а потом добавила то же самое на немецком. Но немца это не остановило. Наоборот, он довольно хохотнул и сжал пальцами ее подбородок.

— Проси меня! Мне это нравится… проси! Не хочешь? Ты должна быть только рада, что немец снизошел до тебя, дура.

Лена тут же опустила голову, чтобы не видеть этого, и встретилась взглядом с Катей и Яниной. И если последняя плакала беззвучно в испуге, то первая яростно сверкала глазами и крепко поджала губы, чтобы не выдать своей злости. Но что им оставалось делать? Только затаиться как мыши и стараться не прислушиваться к тому, что происходило внизу, и к довольному хрюканью немца.

Внезапно со двора послышался крик. Кто-то звал немца по имени тревожно: «Рауль! Рауль! Куда ты провалился, несносный?» Внизу зашевелились суетливо, зашуршала одежда.

— Поправь платье! Скажешь матери — в лагерь отправлю, поняла? — с этими словами немец быстро выскользнул за дверь хлева, чтобы откликнуться на зов матери. Лена осмелилась поднять голову и глянуть вниз на работницу, которая быстро застегивала пуговки на платье. К удивлению, Лены она не плакала и выглядела абсолютно безучастной. И в этом равнодушии угадывалось такое горе, что Лене самой захотелось плакать, вторя Янине.

Но через какие секунды это чувство сменилось острым страхом, от которого противно сжалось все внутри. Потому что Лена услышала обрывки разговоров на дворе хутора и быстро переползла к стене, чтобы через щели посмотреть, верно ли она поняла немецкую речь. Ошибки не было. На дворе хутора рядом с нарядно одетой пожилой парой немцев стояла группа солдат во главе с офицером. Позади этой группы неуклюже переминался с ноги на ногу встревоженный полицейский. Сын пожилой пары, Рауль, выглядел взбудораженным, словно ему сообщили какую-то радостную весть.

— …обыщем постройки… сделаем все осторожно… вреда не будет, — уверял офицер пару.

— Отец, разреши… долг… хочу тоже… — взмолился следом Рауль, видимо, решив тоже принять активное участие в поиске.

— … не опасны… мальчик… помощь фюреру… — поддержал его офицер, и после недолгих колебаний пожилой немец кивнул. Офицер коротко приказал солдатам, и те рассыпались по двору, проверяя хозяйственные постройки. Сам офицер вместе с хозяевами и парой солдат направился к хлеву.

Лена быстро отползла от щели и прошептала девушкам, чтобы те поглубже спрятались в сене и держали рот на замке. За Катю она не переживала, а вот Янина, судя по ее виду, вот-вот готова забиться в истерике от страха. Поэтому Лена переползла к ней, пока была возможность, и изо всех сил зажала ей рот, прошептав в ухо, что бояться нечего, если не выдать себя.

— Тут только Мария, наша работница, — говорил тем временем пожилой немец, распахивая настежь двери. — Она не говорит по-немецки.

— Может, она сможет хоть как-нибудь ответить, не видела ли она здесь кого-нибудь? — спросил офицер чуть раздраженно. — Могла ли она помочь им? Русские могут помогать друг другу.

— Мария боится собственной тени и глупая, как пробка, — вступила в разговор хозяйка. Они не заходили в хлев и, судя по голосу, были перепуганы. — Вы можете попробовать, но она вряд ли ответит. Иди сюда, Мария! Сюда, ко мне! Были здесь русские, Мария? Русские! Ты видела русских здесь? Видите, она совершенно тупая! Пошла в дом, Мария. В дом!

— Господин офицер, главное, чтобы ваши солдаты не перепугали животных, — попросил немец. — Не хотелось бы лишиться сегодняшнего удоя из-за этих проклятых русских собак. Как они могли сбежать? Нас заверяли, что это невозможно, что из лагеря не убежать. Безобразие! Как подумаю, что где-то ходят эти русские звери!.. Теперь надо запираться на несколько замков!

— Они были на работах, за пределами лагеря, — недовольно ответил офицер раздраженным тоном. — Иначе бы этого не случилось, поверьте мне. А еще я даю вам слово, что уже вечером эти собаки получат свое.

Значит, солдаты явились на хутор не по их душу. Это русские военнопленные умудрились убежать с работ. Те самые, видимо, которых они видели вчера. Лена на мгновение даже обрадовалась, что кому-то из них удалось сбежать от охраны. А потом застыла от страха и тревоги, когда увидела, как один за другим в хлев заходят солдаты, цепким взглядом окидывая пространство постройки. Двое из них тут же шагнули к огромной охапке сена в углу и стали проверять, не спрятался ли кто в ней. Еще двое ушли проверять стойла, отчего коровы тут же стали волноваться и встревоженно мычать.

— Тут никого быть не может! — заволновался хозяин, услышав переполох в хлеву. — Едва ли русские дошли сюда за ночь так далеко от окрестностей Фоллерсроде. Подумайте сами — вокруг сплошные поля. Их бы заметили тотчас же! Скорее всего, они ушли в другую сторону, в леса. Я бы сделал так.

— Позвольте, мы все проверим, — попросил его офицер. А потом зашел внутрь хлева и огляделся. Лена в испуге пригнулась еще ниже, боясь, что он мог заметить ее.

— А что там наверху? — донесся до нее вопрос офицера, и она похолодела. Хорошо, что ни Катя, ни Янина не понимают немецкую речь. Лене и самой с трудом удавалось не сорваться сейчас.

— Там небольшая площадка под сено, — ответил хозяин. — Но там едва ли поместятся семь мужчин. Господин офицер, мы опаздываем в церковь на службу… Я бы очень просил вас…

— Терпение, уважаемый господин, терпение! — отрезал холодно офицер.

Лена с ужасом услышала, как заскрипели под весом ступени лестницы, ведущей на площадку. Вжалась вся в сено, словно надеясь раствориться в том, скрыться от взгляда того, кто сейчас поднимался. Чтобы не думать о том, что может случиться вот-вот, закрыла глаза и стала вспоминать одну из мелодий. Почему-то вспомнился вальс Шопена, который играл позавчера Рихард. А перед глазами встала его широкая спина, сильные руки и светлая челка, падающая на лоб. Затем мысли перескочили на их первую встречу в парке и потащили за собой воспоминание о его теплом взгляде и широкой улыбке.

— Благодарю за содействие, — услышала Лена голос офицера уже со двора. Она отняла ладонь ото рта Янины, мокрую из-за ее слез, и переползла снова к стене, чтобы посмотреть, что происходит. Солдаты заканчивали безуспешный обыск и собирались во дворе возле офицера. Тот выглядел раздосадованным неудачей и еле сдерживал свои эмоции. Хозяин тем временем подсаживал жену в коляску, запряженную гнедым конем, и что-то раздраженно выговаривал сыну, стоящему во дворе с ружьем в руках. В итоге сдался и махнул рукой.

— Удачной охоты! — проговорил он. — Только будь осторожен, Рауль.

Наконец спустя время двор опустел — ушел отряд солдат вместе с Раулем, возбужденным от предстоящей охоты на военнопленных, укатила коляска, увозя пожилых хозяев хутора в церковь. Можно было продолжать путь дальше. Только теперь это надо было делать вдвойне осторожнее — ведь в окрестностях было полно солдат, разыскивающих беглецов из лагеря.

— Надо уходить, пока все тихо! — решительно заявила Лена, спускаясь вниз. Катерина без раздумий последовала за ней, а вот Янину пришлось уговаривать. Она настолько перепугалась от вида солдат, что не хотела даже с места двигаться.

— Нам не убежать! — плакала она. — Зачем мы только сделали это? Они нас найдут и убьют! Нам не убежать!

— Мы уедем отсюда далеко, — решила Лена. — Главное — найти станцию. Там мы купим билеты и сядем на поезд. Неважно куда. Главное, уехать отсюда подальше. Они будут нас искать здесь, а мы будем уже далеко отсюда. Там, где никто не будет знать, что мы убежали.

— Я не хочу! Не хочу бежать дальше! — отказывалась Янина, и тогда вступила Катерина в разговор. Она больно сжала руку Янины и притянула к себе, чтобы заглянуть той прямо в глаза.

— Я спросила тебя, хочешь тикать? Ты казала, хочу. Так что молчи и тикай. А то бросим тебя тут на потеху немчику тому. Мы с тобой нянькаться не будем! Пошли, Лена! Тольки время теряем! Нехай тут остается, коли так!

Лена хотела бы возразить, но Катя посмотрела на нее с немым приказом молчать, и она подчинилась. Только, когда отошли от хутора на несколько шагов, стараясь держаться дороги, осмелилась спросить:

— А как же теперь Янина?

— Догонит, погодь только чутка, — угрюмо ответила та.

И действительно, Янина нагнала их через некоторое время. Она ничего не сказала. Просто пошла рядом, стараясь держаться девушек. Словно и не было той, недавней истерики.

Некоторое время они шли молча, каждая погруженная в свои мысли. А потом Лена вскрикнула обрадовано, заметив насыпь железнодорожных путей.

— Тут где-то станция! — схватила она от избытка эмоций руку Катерины. — Значит, мы скоро уедем подальше отсюда.

Оставалось дело за малым — найти город, где располагалась станция, купить билеты и, не привлекая лишнего внимания, сесть в поезд. Но это и было самое сложное. Лена вспоминала, как выглядела нарядная немка — в шелковом платье, в шляпке, при сумочке и в перчатках. А их вид был далеко от идеала. Дешевые ситцевые платья измялись за время сна, волосы растрепались так, что даже гребень не справлялся.

— Замарахи и есть, — резюмировала Катерина, оглядев подруг.

А еще Лена опасалась, что их могут тоже искать, как тех неизвестных ей беглецов из лагеря. Втроем идти в незнакомый городок было опасно. Надо было сначала разведать, что и как, и может, купить где-нибудь косынок или сумочек, чтобы быть похожими на немок и не вызывать подозрений своим видом. Поэтому Лена решилась идти одна, а девушки оставались ждать ее в рощице неподалеку от деревни, крыши домов которых виднелись вдали.

— Если я не приду под вечер, уходите, — наставляла Лена. Она развернула карту, которую срисовала когда-то на листок блокнота, готовясь к побегу. Правда, она не совсем понимала, где они находятся сейчас — на бумаге были только города наподобие Эрфурта, Веймара или Йена. И записаны в качестве ориентира совсем крупные.

— Ты вернешься, — твердо сказала Катерина. Она отказалась запоминать названия городов, в которых путалась и никак не могла понять, какой лежит ближе к ним сейчас — Лейпциг или Дрезден. Виновато улыбнулась Лене в ответ на ее возражения. — У меня зусим плохая память. Оттого и в школу тольки восемь классов отходила. Еле аттестат дали.

Идти одной по дороге было очень страшно. Лене казалось, что вот-вот покажутся солдаты, которых она видела утром на хуторе, но только по ее душу. Поэтому чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда вдруг впереди показалась коляска, которую тянул знакомый гнедой. Это была та самая пожилая пара, которой принадлежал хутор, где ночевали девушки. Лена пригладила волосы, расправила подол платья и заранее проговорила про себя то, что планировала спросить у немцев.

Она родом из Дрездена. Приезжала в Нюрнберг навестить тетушку. На обратном пути выяснилось, что пути повреждены бомбардировками. Решила добираться попутным транспортом и заблудилась.

Лена несколько раз шепотом повторила историю, надеясь, что она выглядит правдоподобно. И, надеясь, что не совершает ошибку, подняла руку и шагнула ближе к дороге, когда коляска приблизилась к ней.

Глава 12

Сначала Лене показалось, что немцы не поверили в ее историю. Пожилой бауэр выглядел хмурым и все разглядывал ее сверху вниз пристально. И некоторое время оба молчали, когда Лена закончила свой короткий рассказ. Сердце ее упало куда-то в живот от страха. Значит, конец.

Но вот немка всплеснула руками и встревоженно воскликнула:

— Боже мой, дорогая деточка, какие же несчастья свалились на вашу голову! А вы тут еще и совсем одна!

— Здесь где-то бродят русские, бежавшие из лагеря, — подтвердил ее супруг. — Вам не стоит тут быть одной. Садитесь в коляску, я отвезу вас к нам на ферму. Переночуете, а утром я отвезу вас в Йену.

— Благодарю вас за вашу доброту, но мне очень нужно в Дрезден и как можно скорее, — мозг Лены лихорадочно обдумывал, что может быть причиной такой спешки, в которую могут поверить эти достопочтенные немцы. — У меня заканчивается отпуск на днях. Я должна вернуться на работу. Лучше переночую в Йене. Так я точно не пропущу поезд.

Немка пыталась ее переубедить и уговорить поехать с ними, а вот ее муж молчал, словно что-то обдумывал. А потом поднял ладонь, показывая жестом супруге, чтобы она замолчала, и проговорил:

— До Йены около пятнадцати километров. Дорога идет через лес. Вы отчаянная девушка, если хотите идти одна до города. Я отвезу вас в город. Вот только отвезу жену на ферму и вернусь за вами. Хорошо?

В этот раз Лена не стала отказываться от предложения. В конце концов, всегда можно было спрятаться от этого немца, если повезет. А дорогу до Йены она теперь знала — уезжая, бауэр наказал держаться определенного пути, чтобы она не потерялась ненароком.

Подобная доброта была подозрительна для Лены. Она ждала, что немец вернется с эсэсовцами, либо с местными полицейскими, но бауэр вернулся один, как и обещал, и после недолгих раздумий Лена решилась выйти обратно на дорогу из кустов, где она пряталась, и окликнуть его.

— Господи, я уж было решил, что что-то случилось! — воскликнул немец, помогая ей забраться в коляску. — Этих проклятых русских до сих пор не поймали. Только троих из них нашли недалеко от Гросшвабхаузена. Подумать только, это в пяти километрах от нашей фермы!

Йена оказался городом, которым можно было любоваться как удивительным единением природы и архитектуры. Расположенный на берегу реки и в окружении изумрудно-зеленых холмов, покрытых лесами, с красивыми невысокими домиками под острыми крышами, каменными мостовыми и обилием цветочных клумб, он с первого взгляда восхитил Лену.

Но среди этой красоты были и другие детали.

Множество красных полотнищ и флагов со свастикой, развешанных на стенах зданий и на балкончиках. Объявления на дверях магазинчиков, запрещающие вход собакам и остарбайтерам. Группа мальчиков, перебрасывающая друг другу мячик, в форме гитлерюгенда. Только-только смеющиеся какой-то шутке, они в одно мгновение сорвались с места и заорали в голос: «Остовка! Русская свинья!» и стали хрюкать в несколько голосов. Лена с трудом заставила себя не оглянуться на этот крик, почему-то уверенная, что он обращен к ней. Но нет — впереди навстречу коляске по городской улочке шла девушка со знакомой нашивкой на груди. Именно в нее полетел кусок конского навоза, который один из мальчишек умудрился подхватить прямо из-под коляски.

— Стервецы! — погрозил немец кулаком мальчишкам. Лена уж было решила, что он защищает несчастную девушку, которой пришлось спешно спрятаться в одной из боковых улочек. Но немец добавил тут же: — Чуть под колеса не угодили в своих забавах. Где голова-то? А хозяевам этой русской нужно штраф выписать, я так считаю. Из-за нее чуть происшествие не случилось. Потому мы и не отпускаем нашу работницу в город на выходной — мало ли…

После этого происшествия очарование городом тут же сошло на нет. И снова проснулся страх — не привезет ли ее немец сразу в полицию или в гестапо? До последней минуты, пока не показалось здание станции, Лена даже с трудом дышала от волнения. Но нет. Немец привез ее к станции, как обещал, и высадил у начала площади перед зданием небольшого вокзала.

— Касса внутри, — сказал он Лене на прощание. — Будь благоразумна в следующий раз!

Лена от души поблагодарила его, удивленная его добротой, но тот только кивнул хмуро и дернул поводья, направляя коляску в обратный путь. Часы на здании станции показывали половину третьего дня, и Лена поспешила в его сторону. Обратный путь займет определенно около трех-четырех часов пешком, а ей нужно было успеть вернуться до сумерек в назначенное место.

А потом она замерла на месте, не в силах поверить своим глазам. Прямо посреди площади. Сердце ударилось гулко о ребра раз-другой, а забилось в бешеном ритме, заглушая разум. Или он молчал, ошеломленный происходящим?

По ступеням лестницы станции навстречу Лене легким и непринужденным шагом сбежал Рихард и направился прямо к ней.

Надо бежать! Бежать!

Прорвалась через стук сердца мысль о спасении. Лена видела, что он идет именно к ней, будто только и ждал именно ее возле станции. Шел и удерживал ее своим взглядом, от которого она так и не могла отвести глаз. Словно приказывая стоять на месте и даже не думать о побеге.

Она никогда прежде не видела его в форме наяву, а не на фотокарточках. И его вид ударил наотмашь. Для нее это был одновременно и Рихард из парка, и нацист в ненавистной форме, убийца и враг.

Белокурый статный ариец. Голубовато-серая форма. Высокая тулья фуражки. Белый абрис черного креста под воротом рубашки. Точно такой же крест на груди среди прочих наград и значков. На него оборачивались, с ним раскланивались немцы и восхищенно улыбались немки на площади. Он был их герой нации.

Именно в это мгновение Лена узнала его. Это Рихард фон Ренбек принимал награду из рук Гитлера на кадрах кинохроники, которые она видела в Минске. Летчик, которому вручали крест за то, что выделился своими достижениями среди прочих убийц. Первый среди прочих.

Эти короткие мгновения сыграли свою роль. Рихард успел приблизиться к ней настолько, чтобы в несколько шагов нагнать ее в попытке бегства, схватить за локоть и резко развернуть к себе лицом.

— Не дергайся! — хлестнул он зло словами. — Замри на месте и молчи!

То ли из чувства противоречия, то ли просто от злости, но Лена попыталась вырваться. Пальцы на ее локте сжались еще сильнее. Вторая рука легла на затылок и прижала голову к груди. Лена дернула головой, пробуя сбросить эту широкую ладонь, но в итоге оцарапала щеку о края награды на его мундире.

— Хватит, я сказал! — приказал Рихард. Тон его голоса изменился, когда он обратился к кому-то невидимому для Лены, по-прежнему крепко прижатой лицом к его груди. Стал иронично-насмешливым, не таким резким и злым. — Ох, уж эти женщины! Я не успел встретить на станции, вот она и разозлилась.

— Могу ли я увидеть документы, господин обер-лейтенант? — услышала Лена мужской голос и почувствовала, как напрягся Рихард, словно животное, подобравшееся для прыжка.

— Ты шутишь, Вальтер? Ты же меня знаешь, — произнес в ответ он, и Лена не могла не отметить поразительный контраст расслабленности голоса и напряжения тела. — Мы вместе воровали яблоки в саду у старого Шваббе.

— Произошел побег заключенных, господин обер-лейтенант, — ответили ему подобострастно, подсказывая Лене, что и в этом разговоре Рихард занимает позиции главного. — Они работали тут недалеко, строили шоссе в окрестностях Веймара. Сейчас усиление, сами понимаете. Нужно быть настороже.

— Брось, Вальтер! Разве она похожа на беглого русского заключенного? — со смешком произнес Рихард. Затем отстранил от себя Лену на расстояние вытянутой руки и заглянул ей в глаза, мягко улыбаясь. — Милая, садись в авто. Я буду через пару минут. И прошу, не надо дуться, я постараюсь загладить свой промах вечером, договорились?

Его пальцы ослабили хватку, а потом снова сжали, словно говоря, попробуй только не подчиниться сейчас. И в то же время взгляд светился такой нежностью, что Лена на несколько секунд даже обманулась. Не успела потому отстраниться, когда он вдруг привлек ее к себе. Она даже испугаться не успела, как Рихард коснулся губами ее лба, а потом скользнул к щеке, обжег своим горячим дыханием кожу. От этого прикосновения у Лены что-то дрогнуло внутри. Как трескается лед по весне на реке.

— Иди, милая, — мягко произнес Рихард и чуть подтолкнул ее в сторону своего автомобиля, припаркованного у въезда на площадь, чтобы она не задерживалась возле полицейских. И как только она прежде не заметила эту черную махину?

Пока Лена на негнущихся ногах шла к автомобилю, в голове у нее метались перепуганными птицами десятки мыслей. Может сорваться с места и побежать? Попытаться скрыться на одной из этих боковых узких улочек? Может, повезет? Но нет, Рихард смотрел ей вслед, она чувствовала это кожей. Да и скорее всего убежать далеко не получится. В городе не только полно полицейских и эсэсовцев, как она заметила, пока предатель-бауэр вез ее к станции, но и гитлерюгендцев. Да и случайные прохожие, как Лена подозревала, с готовностью помогут им поймать беглянку. Оставалось только подчиниться приказу Рихарда и надеяться, что она найдет способ ускользнуть от него после того, как он распрощается с полицейскими.

У Рихарда это заняло пять минут. Он что-то сказал им, они вместе рассмеялись его шутке. Потом он предложил полицейским сигареты из своего портсигара, и те с удовольствием взяли несколько штук на двоих. А затем быстрым почти неуловимым движением передал одному из полицейских свернутую банкноту, делая вид, что пожимает его ладонь на прощание. Вот и все. И больше ни у кого не было вопросов насчет документов.

— Я сказал тебе сесть в машину, — обратился к ней Рихард, когда подошел к припаркованному автомобилю. — Если ты думаешь, что можешь убежать, забудь. С детства ненавидел игры в прятки и догонялки. А сейчас ненавижу вдвойне. Потому не испытывай терпение — сядь в машину. Сейчас же.

Он даже не повысил голос, но в его тоне прозвучала такая сталь, что Лена решила не перечить. Открыла дверь и скользнула на переднее сиденье, стараясь не думать о том, что ее ждет. Главное сейчас усыпить бдительность и дождаться удобного момента.

В салоне пахло кожей, сигаретами и одеколоном Рихарда. Немец бросил небрежно фуражку на заднее сиденье, прежде чем занять место водителя, и досадливо поморщился, когда при этом Лена отодвинулась, как можно дальше от него, скользнув по сидению. Он резко нагнулся к ней, и она вжалась в спинку, испугавшись этого движения и неожиданной близости в темном пространстве. Рихарду стоило повернуть голову, и их носы бы точно соприкоснулись. Но он только щелкнул кнопкой замка на двери и выпрямился.

— Чтобы не соблазняла мысль выпрыгнуть на ходу, — пояснил Рихард, заводя мотор, и Лена с досадой подумала, как это ей не пришло в голову самой. Хотя и бесполезная мысль была бы все равно, как выяснилось.

— Где другие? — спросил Рихард, прикурив сигарету и откинув лоток пепельницы на панели, отделанной деревом. — Послушай меня внимательно сейчас, я повторять не буду. Если не ответишь, то поедем сразу в Розенбург. Дядя волнуется только о тебе, ему нет дела до других. Чтобы ты знала — их все равно найдут. Я вернусь и подам в розыск, чтобы у нас не было проблем с гестапо и арбайтсамтом. Их найдут, и я даже не представляю, что могут сделать с ними солдаты ил полицейские сейчас. Они все на взводе — ты же слышала, сбежали русские из лагеря. Но это для начала. А потом их отправят в пересылочный пункт арбайтсамта, и повезет, если получат распределение на фабрику или завод. Потому что ни один немец не возьмет их в дом теперь. Итак, где они?

Лена задумалась над тем, как ей следует поступить сейчас. Привести ли его к месту, где ждали ее возвращения Янина и Катя? Или оставить подругам шанс на свободу? Как следует поступить, зная о том, что немец только что рассказал ей? А может, он обманул ее? Просто чтобы она испугалась и сдала ему остальных.

— Ладно, как знаешь, — произнес Рихард, и автомобиль двинулся с места. Лена тут же положила ладонь на его руку на руле, боясь, что опоздала, и он не переменит решение.

— Я покажу тебе, где они. Это в пятнадцати километрах от города. Там, где подобрал меня бауэр, чтобы привезти сюда.

В конце концов, они будут вместе в Розенбурге. Вряд ли фон Ренбек намерен разлучить девушек. А это значит, что можно будет обдумать потом другой побег, в этот раз предусмотрев большинство нюансов, о которых не знали прежде.

На протяжении всего пути до рощицы, где Лена рассталась с девушками, Рихард не обращал на нее никакого внимания. Словно ее и не было рядом. Он покрутил ручку на панели, и салон наполнил мужской голос, поющий какую-то фривольную песенку о любви. Лена чуть не подпрыгнула от неожиданности при этом — никогда прежде она не видела, чтобы в машине было радио. Да и вообще весь автомобиль выглядел совершенно иначе, чем служебный Соболева-старшего. Лене невольно пришла мысль в голову, если немцы не знали недостатка, судя по их внешнему виду и домам в городе, зачем они вообще напали на ее страну, захватив до этого почти всю Европу?

Когда прибыли на место, Рихард позволил выйти Лене из автомобиля, но отойти к рощице не разрешил. Обхватил пальцами ее тонкое запястье и вынудил остаться рядом.

— Кричи, — ответил он на ее невысказанный вопрос. — Рощица рядом, они тебя услышат, если, конечно, они еще там. Расскажи им о том, что их ждет, реши они остаться.

Он отодвинул рукав мундира и взглянул на циферблат часов. Потом прислонился к машине лениво, но руки ее так и не выпустил.

— У тебя пять минут, — предупредил немец Лену. — Не убедишь их выйти, уедем без них. Я порядком устал, наматывая круги по окрестностям.

Лена помедлила немного, раздумывая, заметили ли их приезд девушки или еще нет. Видели ли они, что Лена попалась немцу. И стоит ли ей звать их? А потом вспомнила Рауля, сына местного бауэра, который был готов пуститься на охоту на русских, и все сомнения развеялись. Им ни за что не пройти столько немецких земель без ее знания языка. Только сгинут где-нибудь.

Янина показалась первой. Лена еще не успела договорить свою короткую речь, которую приготовила, чтобы убедить девушек не бояться немца, а та уже вышла торопливо из-за зарослей орешника и направилась к автомобилю. Лене даже показалось, что видит явное облегчение на лице Янины. Следом за ней через считанные минуты появилась Катерина — нервно сжимающая руки и встревоженная.

— Скажи им, что они приняли верное решение, — приказал Рихард и распахнул дверцу, чтобы девушки устроились на заднем сидении. Лену же он подтолкнул на прежнее место на сидении рядом с собой, и снова ей пришлось отодвигаться от него подальше. Лишь бы не коснуться Рихарда ненароком. На этот раз он закрывать замок двери не стал, к ее удивлению. Просто завел мотор автомобиля и тронул машину с места, чуть прибавив звук у радиоприемника.

Только однажды Рихард покосился на Лену, замершую напряженно на месте. На ее руки с нервным переплетением пальцев и поджатые губы. Когда она не смогла сдержать эмоций, заметив знакомые шпили замка вдалеке, чуть виднеющиеся поверх зеленого массива леса. Они ехали чуть больше часа, как заметила Лена по циферблату наручных часов Рихарда. Она же предполагала, что они сумели уйти намного дальше.

— Вы, видимо, ходили кругами, — обронил Рихард, словно желая смягчить ее огорчение и отчаяние в этот момент. — Здесь легко заблудиться, не зная местных земель. Кажется, та же гора вдалеке или тот же лес, но на самом деле, не так. Это было вообще глупой затеей! До Минска более тысячи трехсот километров от этих мест, я проверил из любопытства. Да и что ждало вас там, покажись вы в землях Восточного рейхскомиссариата? Немедленный арест и тюрьма. И это стоит того?

Лена не ответила. Только сжала сильнее пальцы, чтобы совладать с эмоциями и не заплакать. Она не покажет ему, как ей больно и горько. Ни за что. И он тоже не стал больше ничего говорить, разгадав ее нежелание общаться.

Еще издалека, когда автомобиль катился по подъездной аллее к дому, Рихард заметил неладное и резко приказал:

— Скажи девушкам, чтобы легли на сидении, и не показывались, пока им не скажут. Даже головы не поднимали. А еще лучше — пусть на пол лягут за передним сиденьем. Ты поняла меня? Скажи им! Быстро!

Лена быстро перевела приказ немца и посмотрела на него, ожидая продолжения. Но он молчал. Проверил в заднее зеркало, подчинились ли Катя и Янина. Те спрятались без лишних слов и стали невидимыми для тех, кто ждал их прибытие на площадке перед домом.

Солдаты! Лена почувствовала, как кровь отливает от ее лица. Знакомые до боли эмблемы СС. По их душу, не иначе. То ли от страха, то ли от запаха дыма сигареты, которую закурил Рихард, к горлу подступила тошнота.

— Будь умницей сейчас, — произнес он и положил ладонь на нервно сжатые руки Лены. Второй рукой он повернул руль, завершая лихой маневр, и под шорох гравия остановил автомобиль перед домом. Потом пожал легко руки Лены и приказал коротко. — Выходи из машины!

Солдаты с восхищением и легкой завистью стали рассматривать большой блестящий автомобиль и щеголеватого Рихарда, который, явно красуясь перед ними, нарочито медленно надевал фуражку, глядясь в отражение бокового зеркала машины. Лена же вышла из автомобиля, растерянная и до сих пор не понимающая, что ей следует делать сейчас. На звук подъехавшего автомобиля на крыльцо дома вышли Биргит и высокий офицер в форме СС с хлыстиком в руках. Биргит тут же направилась было резким шагом к Лене, но Рихард так посмотрел на нее, что она остановилась.

— Чем обязан такому визиту? — спросил Рихард офицера, спускающегося к нему по ступеням крыльца. А потом обратился к Биргит. — Распорядитесь, чтобы поляк отогнал машину в гараж. Почему я должен его ждать сейчас?

Биргит коротко кивнула и скрылась в доме. Внимание Рихарда снова вернулось к офицеру.

— Итак? — произнес он. — Чем обязан вашему визиту, господин унтерштурмфюрер?

— Прошу прощения, за беспокойство, господин обер-лейтенант, — приветствовал его эсэсовец, скользнув взглядом по наградам, особенно задержавшись на кресте у шеи. Потом повернулся к Лене и, к ее удивлению, поднес два пальца к околышу фуражки, приветствуя и ее тоже. — Фройлян. К нам поступило сообщение о побеге русских из вашего дома.

— Неужели? — иронично изогнул бровь Рихард в ответ, улыбаясь офицеру. — Я бы не назвал это побегом. Просто одолжил на время русскую, а экономка подняла шум, не разобравшись толком.

Офицер тут же бросил взгляд на Лену. Теперь он смотрел на нее совершенно иначе, не так, как когда принял за немку. Показал в ее сторону хлыстом после короткой заминки.

— Ваша русская, господин обер-лейтенант, нарушает закон.

Рихард даже не посмотрел в сторону Лены в эту минуту. Все его внимание было сосредоточено на Войтеке, показавшемся из-за угла дома. Только когда поляк занял место за рулем и направил автомобиль прочь с площадки, Рихард лениво обернулся на эсэсовца.

— Да, знаю, она обязана носить знак. Это очень удобно, когда ты понимаешь с первых же минут, кто именно перед тобой. Но, господин унтерштурмфюрер, — чуть понизил он голос и заговорил заговорщицким тоном. — Вы должны понимать — все желание пропадает напрочь, когда ты видишь эту отметину. Поэтому я приказал ей снять его. Готов понести свое заслуженное наказание в полной мере, — чуть склонил он голову в шутливом покаянном поклоне в финале своей речи.

А потом сделал вид, что только заметил присутствие Лены рядом. Махнул ей рукой, прогоняя.

— Что стоишь? Пошла в дом!

Лена не стала задерживаться после этих слов. Стараясь не смотреть в сторону солдат, она быстро взбежала по ступеням и скрылась за дверью. В холле ее тут же схватила за руку Биргит, явно поджидающая ее прихода.

— Ах ты дрянь! Наворотила тут дел! Я тебе покажу, как сбегать! — с этими словами Биргит потащила в сторону кухни. Лена даже не сопротивлялась этой хватке и безвольно следовала за экономкой, настолько апатичной стала она вдруг.

— Ты мне все расскажешь! И кто тебе помогал бежать, и к кому ты шляешься валяться в кустах по ночам! — шипела Биргит зло, все сильнее сжимая пальцы на руке Лены. Прямо под краем рукава. Она с силой втолкнула девушку в кухню, отчего та врезалась бедром в край дубового стола, за которым обычно готовила Айке и ела прислуга во время перерывов. А потом снова схватила ее за руку и потащила к распахнутой в холодный погреб двери.

— Посиди и подумай! Может, прохлада погасит твой пыл!

Биргит с такой силой толкнула Лену в темноту погреба, что та только чудом удержалась на ступенях и покатилась вниз. Затем дверь захлопнулась, и девушка осталась в темноте, за исключением тонких полосок света между щелями. Именно через них до уха Лены донесся сейчас голос Айке, просящей Биргит быть помягче с беглянками. Ответа Биргит Лена так и не услышала, потому что следующими раздались тяжелые шаги, и голос Рихарда приказал кухарке выйти вон.

— Биргит, ты выросла с моей матерью и дядей в Хаттенхайбурге. Ты вырастила меня и заботилась обо мне. Ты давно в нашей семье, и я уважаю тебя, согласно твоим летам, — начал он резко, и Лена насторожилась, распознав знакомые ледяные нотки в его голосе. — Но в этих стенах ты делаешь только то, что говорю я, Биргит. Потому что я хозяин в этом доме, и мое слово здесь закон для всех. Мне казалось, я ясно дал понять, что не хочу, чтобы сообщали о побеге русских. Почему здесь были солдаты СС, Биргит?

— Я… я боялась, что русские попадутся, и… и тогда все узнают. Нам будут задавать вопросы, — несмело заговорила Биргит. — И госпожа баронесса будет недовольна.

— Я же сказал, что найду их сам, верно? И я нашел. И мне очень не нравится, что мои слова в этом доме пустой звук.

Биргит что-то произнесла в ответ, но так тихо, что Лена не расслышала из-за двери. Потом после короткой паузы Рихард заговорил снова, но уже мягче.

— Где русские?

— Вы привезли и остальных? — удивилась Биргит. — Я видела только Лену. Заперла ее в погребе, чтобы подумала над своим поведением. Господин Ритци, не оставляйте ее здесь! Это ведь она подбила остальных бежать. И она сделает это снова. Не смотрите на ее рост или хрупкость, это настоящая русская бестия, место которой где угодно, но только не в Розенбурге.

— Об этом надо просить дядю, не меня, — отрезал Рихард в ответ. — Это его домашний любимец.

Лена в негодовании отпрянула от двери, прижавшись к которой подслушивала разговоров. Домашний любимец! Вот ведь!..

— Как дядя Ханке? Что сказал доктор? — обеспокоенно спросил Рихард, и Лена прикусила губу в тревоге. Из всех немцев для нее Иоганн был совершенно другим, оттого и заволновалась о его здоровье.

— Это был просто сердечный спазм, — заверила его Биргит. — Отдых, лекарства и отсутствие тревог и волнений быстро поставят его на ноги.

Дальше их беседа приняла будничный характер, не особенно интересный для Лены. Рихард распорядился насчет ужина и приказал наполнить ванну, пока он будет гулять с собаками в парке. Биргит заверила, что будет готово к его возвращению.

Наконец в кухне все стихло. Лена осталась в полном одиночестве, запертая в темноте погреба. Сначала ей даже показалось это заключение неплохим вариантом. Биргит могла бы избить ее, как грозилась не раз прежде. Или нагрузить сразу же тяжелой работой, например, отправить в небольшой огород на заднем дворе. А так Лене предстояло просидеть в полном одиночестве несколько часов — разве не хорошо?

Некоторое время Лена даже с завидным интересом разглядывала длинные полки с разными закрутками или витрины винных шкафов. А потом почувствовала невероятную усталость и села на ступени лестницы, прислонившись неуклюже к стене. И даже умудрилась уснуть в таком неудобном положении. Правда, вскоре проснулась от того, что замерзла до дрожи. В погребе с каменными стенами царила прохлада, от которой совсем не спасал тонкий ситец летнего платья с короткими рукавами.

Лене пришлось подняться выше по ступеням, к самой двери в кухню и пытаться поймать хотя бы немного тепла, проникающего сквозь щели. При этом она уловила ароматы еды и услышала голоса слуг и семьи Биргит, собравшихся за ужином. Лену кормить никто не собирался, как она поняла со временем. И выпускать на ночь тоже. Последнее было страшнее всего. Она слышала в темноте погреба тихие писки и шуршание, и впервые задумалась о том, что, должно быть, тут водятся мыши. Захотелось вскочить на ноги и колотить в эту дверь, умоляя, чтобы ее выпустили, но гордость взяла свое, и она осталась на месте, устроившись с трудом на самой верхней ступени.

Девушке показалось, что прошла целая вечность, прежде чем наконец повернулся ключ в замке, означая ее свободу. Лена попыталась быстро подняться на ноги, но мышцы затекли, и она покачнулась, едва не потеряв равновесие. Ее локоть тут же ухватила мужская рука, удерживая от падения, и Лене на какие-то секунды показалось, что это Рихард пришел за ней, чтобы освободить из заточения.

Но это был не он. Это был Войтек. Поляк набросил Лене на плечи вязаную шаль и поманил за собой, осторожно притворив дверь в погреб.

— Еле дождался, пока фрау Биргит уйдет, — прошептал он. — Прости, это только на ночь. Рано утром снова придешь сюда. До возвращения фрау.

— Спасибо, — коснулась его плеча в знак благодарности Лена. Войтек только смущенно кивнул в ответ, а потом проговорил тихо:

— Тебе не стоило этого делать. Теперь я не смогу помочь тебе. Они будут следить.

— Я не понимаю, Войтек, — прошептала Лена, решив, что не совсем разобрала смысл его слов из-за его акцента, с которым тот говорил на русском языке. Но поляк не стал больше ничего говорить, только кивнул и вышел вон из кухни, торопясь незамеченным вернуться в квартиру над гаражом. Лене ничего не оставалось, как уйти к себе, осторожно ступая по полу, чтобы нечаянно скрипнувшей половой доской не привлечь к себе внимание спящего дома.

На втором этаже она помедлила, вспомнив слова Биргит о нездоровье Иоганна, и после недолгих раздумий скрипнула дверью черной лестницы и вышла в коридор хозяйских покоев.

Из-под дверей комнат Рихарда и Иоганна виднелись тонкие полоски света в темноте. Значит, оба не спали. Лена осторожно прокралась к двери пожилого немца и тихонько отворила ее, чтобы убедиться, что с Иоганном действительно все в порядке.

— Кто это? Это ты, Фалько? — раздалось тут же, и Лена поспешила зайти в комнаты и затворить плотно дверь, чтобы Рихард не услышал ненароком голос дяди или ее шаги.

— Это я, Лена, — замерла она у двери, решаясь пройти дальше в спальню, где в огромной кровати лежал Иоганн. — Я просто хотела проведать вас.

— Иди сюда, Воробушек, — позвал ее немец взволнованно. — Хочу посмотреть на тебя. Где ты была все это время? Неужели ты и вправду убежала из Розенбурга?

Иоганн действительно выглядел не лучшим образом. Его лицо как-то осунулось, на щеках и подбородке темнела седая щетина. Он протянул в ее сторону руку, и Лена поспешила подойти и взять его ладонь.

— Зачем ты сделала это, Воробушек? Я переживал за тебя, — проговорил пожилой немец. — Ты совсем не знаешь, что там, за границами Розенбурга. Германия сейчас, увы, не та, что была раньше. Очень много людей, которые не считают за подобных себе, рожденных не в Германии. Да даже и рожденных тоже… Ты не понимаешь, что происходит в наше время. Сейчас во многих открываются самые худшие черты и склонности при дозволенности, которую позволили ложными и злыми посулами сверху. Ты очень рисковала, Воробушек, уходя за границы Розенбурга, где даже имя фон Ренбек не смогло бы защитить тебя.

Лена удивленно посмотрела на Иоганна. Впервые он заговорил так откровенно с ней. И впервые она слышала именно от немца подобные слова.

— Я калека, моя девочка. Мне уже ничего не страшно. Но то, что я не могу ходить, не означает, что я не могу думать. И иметь собственное суждение обо всем, что творится в мире, — улыбнулся Иоганн грустно. — Я не был в Берлине с 1939 года, когда понял, что страна превращается в одну большую военную машину. Я был так горд, когда мы возродили нашу армию и вернули наши исконные земли, но я не понимаю, почему мы решили прихватить целиком и полностью земли своих соседей впоследствии. Война никогда не приносила благо. Никому. И мне не нравится, что Германия до сих пор льет кровь своих сыновей. Я видел, как умирали мои товарищи. Видел, во что превратили Германию после той войны. Мы стали никем и ничем. И я боюсь, что эта война будет такой же, как та, первая…

— Господин Иоганн… — прервала его испуганная этими откровениями Лена. Она не понимала, не провокация ли это со стороны немца вести такие крамольные речи. И вдруг это было какой-то проверкой?

— Господин Ханке, если желаешь, — поправил ее немец. — Вижу, что ты испугана моими словами. Да, ты права, наверное, мне не стоит говорить тебе такое. Просто я прошу — не убегай больше. Ты такая маленькая и хрупкая. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, Воробушек.

— А я не хочу, чтобы вы так волновались, — проговорила тихо Лена и поправила одеяло на его груди. — Отдохните, господин Ханке. Завтра поговорим. А сейчас мне нужно идти, вдруг господин Рихард решит и сегодня вечером спуститься поиграть.

— Поиграть — в смысле «поиграть музыку»? — взглянул на нее как-то странно Иоганн, а потом покачал головой, когда она рассказала ему, что слышала неоднократно мелодии Шопена и Бетховена из одной из гостиных замка. — Должно быть, это были патефонные записи, Воробушек. Рихард уже давно не играет, как когда-то. Если бы ты знала, как это было! Он заставлял мою душу парить, честное слово! Я забывал обо всем на свете, слушая его игру. Но — увы! — этого больше нет. Но ты права, Воробушек — все потом. Сейчас тебе нужно идти и отдохнуть хорошенько. Уверен, Гиттхен завтра тебе выдаст целый список заданий. Спокойной ночи, Воробушек. И погаси свет, пожалуйста, когда будешь уходить. Войтек так торопился куда-то, что забыл об этом.

Ускользнуть на черную лестницу Лене не удалось сразу, как она планировала. Едва она закрыла дверь в комнаты Иоганна и повернулась, чтобы уйти, как заметила, что дверь в комнату Рихарда открыта. Сам он стоял в проеме и ждал ее появления в коридоре.

— Что случилось? Зачем он вызывал тебя? — спросил он негромко.

— С господином Ханке все хорошо, — поспешила ответить Лена. — Я просто зашла его проведать.

Рихард посмотрел на нее пристально, а потом отступил чуть в сторону и махнул рукой в комнату, приказывая тем самым зайти. Лена нерешительно переступила с ноги на ногу, а потом все же подчинилась. Да и был ли у нее выбор сейчас? Правда, она заметно стала нервничать, когда он затворил дверь, едва она только переступила порог.

— Проведать! Тебе надо было думать о нем раньше, когда убежала из Розенбурга, — насмешливо произнес Рихард, отходя от нее к окну, чтобы распахнуть створки еще шире и усесться на подоконник. Взял из пепельницы оставленную на время дымящуюся сигарету и с наслаждением затянулся. Посмотрел на нее, замершую в нерешительности у порога.

— Не понимаю, почему он к тебе так привязался. Выбери дядя Ханке в качестве любимца кошку или комнатную собачку, все было бы лучше. Знаешь, во сколько мне обошелся твой побег? Почти в шестьсот марок. Триста — старому Шульману, сотня — на лагерь людям, которые искали тебя в окрестностях, и полторы сотни — патрулю полицейских. Уверен, даже самая породистая собачонка обошлась бы дешевле. И она вряд ли бы убежала дальше парка Розенбурга, доставив столько хлопот.

У Лены задрожали губы от негодования при таком сравнении. Как может быть у такого человека, как Иоганн, такой злой и жестокий племянник?!

— Ты вообще знаешь, что было бы, если бы ты попалась полицейским или солдатам СС? — тем временем продолжал Рихард, распаляясь все больше с каждым словом. — Ты понимаешь, что ждало бы тебя, если о побеге узнали бы в арбайтсамт? Какого черта тебя вообще куда-то понесло? Быть может, ты думала, что тебя отошлют домой в итоге? Пожалеют маленькую русскую девочку, которая наигралась и решила, что с нее хватит. Зачем ты вообще ехала сюда? Надеялась уехать из своей нищей страны и устроить свою судьбу здесь? Неужели ты думаешь, что кто-то из немцев настолько пленится твоими прелестями, что женится на тебе? Или ты точно так же, как и передо мной когда-то разыгрываешь из себя немку?

— Я никогда не притворялась немкой! — возразила с негодованием Лена, в возмущении из-за его слов совершенно забыв, кто перед ней.

— Неужели? Прямо-таки никогда? — поднял одну бровь в деланном изумлении Рихард. А потом покачал головой, усмехаясь. — Я даже подумать никогда не мог, что вы настолько похожи на немцев. И что можете говорить на немецком языке так свободно. Теперь я понимаю, почему ввели систему обозначений иностранных работников. Знаешь, что тебя выдало? Гейне. Ни одна благовоспитанная немка никогда не процитирует Гейне и уже тем более не признается в любви к его поэзии.

— Почему? — спросила изумленная Лена.

Рихард погасил сигарету и взглянул на нее с какой-то странной улыбкой на губах.

— Потому что он еврей, моя маленькая русская. А значит, должен быть вымаран начисто из культуры новой Германии. Такого поэта больше нет.

Сначала Лена решила, что он шутит. Разве можно было вычеркнуть классика немецкой литературы? Она прекрасно помнила, как его творчество любила бабушка, как сама зачитывалась его строками, особенно в оригинале. Слышать такое сейчас было странно. И только в очередной раз подчеркивало огромную пропасть между ними.

— Тогда я рада, что родилась и выросла в СССР, где о человеке судят по делам, а не по национальности, — вздернула подбородок Лена. — Я могу идти, господин Рихард?

Они долго смотрели друг другу в глаза. Лена безуспешно пыталась прочитать хоть что-то в выражении его лица. Все ждала, когда он разозлится, и тогда ей достанется наказание не только от Биргит, но и от барона. Но он только махнул рукой в итоге, мол, пошла прочь, и она поспешила выскользнуть за дверь, удивляясь своей безрассудности. Сейчас бы ей вообще следовало быть незаметной и послушной, но нет же!

Иоганн был прав. Биргит в наказание девушкам устроила стирку штор и занавесей из десятка комнат. Пришлось все утро таскать воду, кипятить огромные чаны, а потом таскать большие корзины с постиранным бельем на задний двор и развешивать на веревках. К полудню, когда вовсю палило солнце на безоблачном небе, у Лены тряслись от напряжения руки и ноги. Биргит разрешила ей только съесть кусочек хлеба с маргарином на завтрак, поэтому в пустом желудке противно подсасывало.

— Что б я еще когда утекла?! Да ни в жизнь! — ругалась Янина, утирая мокрый от пота лоб. Она со злостью смотрела на Лену и иногда нарочно толкала ее, когда они развешивали белье. Лена не винила ее за это, чувствуя отчасти и свою вину, что Биргит устроила совсем ненужную стирку в такую жару. Поэтому и старалась взять из корзины побольше, чтобы Янине досталось меньше работы.

Самой же Лене работа давалась нелегко. Веревки было натянуты совсем не под ее рост. Ей приходилось подпрыгивать на месте, чтобы ухватить натянутую бечеву и, потянув на себя изо всех сил, набросить мокрое полотно, а потом расправить его для просушки. Поэтому Лена чуть не заплакала от благодарности, когда неожиданно рядом с ней появился Войтек и снял с ее плеча мокрые бархатные шторы.

— Я помогу. А ты пока вот, поешь, — с этими словами он сунул ей в руку кусок ветчины, который Лена съела в мгновение ока, настолько она была голодна. Желудок заурчал, требуя еще, и Лена покраснела от стыда. Поляк сделал вид, что не услышал, и продолжил развешивать белье.

— Баронесса приезжает, — сообщил Войтек. — Я сейчас еду на станцию встречать ее. Может, фрау отвлечется и забудет, что хотела помучить тебя подольше.

— Надеюсь, — ответила Лена. — Я больше так не выдержу.

Войтек посмотрел на нее внимательно, а потом несмело коснулся кончиками пальцев тыльной стороны ее ладони.

— Я помогу, да?

— Да, — кивнула Лена, не понимая, почему он спрашивает разрешение. Но не успела его спросить — Войтек быстро развернулся и скрылся между полотнищами развешанного белья.

Не успел Войтек уехать, как Биргит спешно погнала прислугу сменить платье, боясь заслужить неудовольствие баронессы. Потом их всех, в том числе и садовника, собрали на площадке перед домом для встречи баронессы. Урсула, стоявшая рядом с Леной, шепнула, что и молодого барона бы так встретили, если бы знали о его приезде, мол, так было заведено в Розенбурге. Лена с готовностью отвлеклась на ее болтовню, лишь бы не думать о том, почему ее неожиданно заволновалась, когда увидела выходящего на крыльцо Рихарда.

Он был в форме, но без фуражки. Равнодушно скользнул взглядом по выстроившимся слугам, а потом устремил взгляд на подъездную аллею, где уже показался автомобиль. Но с места не двинулся, даже когда машина остановилась перед домом. Только когда Войтек, обойдя автомобиль, открыл перед баронессой дверцу и помог выйти, Рихард спустился по ступеням навстречу матери.

Это была странная, по мнению Лены, встреча сына и матери. Почти без эмоций и лишних проявлений чувств. Рихард коснулся губами пальцев матери, унизанных перстнями, а она в ответ поцеловала его в лоб. Единственным еле уловимым проявлением нежности между ними было то, как он пожал руку матери, а она отвела волосы с его лба перед поцелуем.

Их можно было снимать для короткого агитационного фильма о красоте арийской нации, вдруг пришло в голову Лене, глядя на мать и сына со стороны. Она — грациозная и, несмотря на годы, стройная. Светлые волосы скручены «ракушкой» под маленькой шляпкой-таблеткой. Шелковое платье, белые перчатки и длинная нить жемчуга. И он — высокий и широкоплечий офицер с наградами на груди.

Тут же при этой мысли вспомнился показ хроники перед спектаклем в Минске, а затем и все остальное. Стало горячо в груди от приступа ненависти — отражения вороха воспоминаний. Надо было в этот момент опустить голову, не смотреть на них, показывая свои эмоции. Знала ведь, что никогда не умела скрывать свои чувства. И именно в этот момент Лена встретилась глазами с Рихардом, который проходил мимо нее под руку с матерью. Она поспешила отвести взгляд, но поняла, что было поздно — он все подметил, судя по выражению его лица. Впрочем, какая разница для Лены, знает ли немец, какие чувства она испытывает, или нет.

— Быстрее, девочки, быстрее, — стала подгонять прислугу Биргит, когда мать и сын фон Ренбек скрылись в доме. — Нам нужно еще успеть сервировать стол на балконе. Баронесса с дороги захочет кофе и закуски. Быстрее!

Обслуживать хозяев выпало Лене и Урсуле. Баронесса была недовольна их работой с самых первых минут, как вышла под руку с сыном на балкон. Сначала она пожаловалась, что в доме мало цветов, и что даже на столе сейчас их нет. Урсула тут же была отправлена в сад нарезать огромные шапки белоснежных пионов. Затем баронесса скривилась, когда обнаружила, что ее салфетка не украшена серебряным кольцом.

— Мы не полагали, что трапеза будет официального характера, — попыталась оправдаться Биргит, бросая недовольный взгляд на Лену, словно это она не досмотрела.

— Мама, прошу тебя, — вмешался Рихард. — Давай просто посидим и поговорим. Кофе?

Он подал знак Лене, даже не глядя на нее, чтобы она разливала кофе по чашкам, и Лена поспешила выполнить эту немую просьбу, опасаясь, что раздражение баронессы обратится и на нее. И поторопилась она зря. Потому что едва она налила ароматный кофе в чашку Рихарда, как тот произнес медленно:

— Я не пью кофе в середине дня. Я пью чай. С долькой лимона и одним куском сахара.

— Замени сейчас же! — произнесла Биргит одними губами, и Лена тут же подчинилась. От волнения, что она совершила промашку перед баронессой, ее бросило в жар. Биргит не заставит ждать, чтобы что-нибудь еще выдумать ей в наказание теперь.

— О, мой дорогой! — протянула через стол руку баронесса и положила на ладонь сына. — Мне так приятно, что ты не забыл обо мне. Спасибо за гостинцы! Ты же знаешь, как я обожаю настоящий перигорский паштет. Я тоже не забыла про тебя… Биргит, — подняла баронесса руку, подавая знак экономке.

Биргит махнула головой Лене, что означало приказ принести с кухни коробку с эмблемой берлинской кондитерской, а потом снова вернуться на балкон и сделать все это как можно быстрее. Пришлось бежать, сломя голову по лестнице в кухню и обратно, чтобы снова не вызвать нареканий со стороны Биргит, да еще как можно осторожнее — Айке предупредила, что торт внутри нельзя трясти. За то время, что ее не было, на балконе появился Иоганн. Он был бледен, но выглядел гораздо лучше, чем вчера вечером. Они встретились глазами с Леной и еле заметно кивнули друг другу.

А еще вернулась Урсула из сада и заняла опустевшее место Лены в тени ветвей деревьев, падающей на балкон. Это означало, что Лене предстояло встать с другой стороны стола под прямые солнечные лучи. В платье из шерсти с длинным рукавом, в который сейчас были одеты служанки, это было сущим наказанием.

— Баумкухен, мой дорогой! — провозгласила баронесса, когда Лена поставила коробку на стол и разрезала бечевку. — Я знаю, как ты любишь его, Ритци, вот и постаралась найти в Берлине.

— Ты совершила просто чудо, мама, с учетом нынешних реалий! — Рихард встал с места и, обойдя стол, поцеловал мать в щеку. При этом он легко задел плечом Лену, разрезающую на куски торт в коробке, и она замерла на миг, не понимая, намеренно ли это было или это.

— Да уж, говорят, что скоро вино будет так просто не купить, — пожаловалась ему баронесса, когда он снова занял место напротив нее. — Только по талонам. Впрочем, не будем об этом сейчас! Что случилось с Ханке? Вы не обманываете оба меня?

— Просто сердечный спазм, — ответил Рихард за обоих. — Излишнее волнение.

— Ханке, ты ведь не девица, у тебя не бывает волнений без причины. Что случилось, пока меня не было здесь, Ритци? — произнесла баронесса, пытливо глядя на обоих, и рука Лены чуть дрогнула, когда она поставила перед Рихардом тарелку с порцией торта.

В ответ воцарилось тишина, пока Рихард медленно отделил вилкой кусочек торта и отправил тот в рот. Пока он не заговорил снова, Лена думала, что ее вот-вот хватит удар, настолько она разнервничалась в эту минуту. Наверное, от того, что заметила, как побелела от волнения Биргит, и как растерялся Иоганн, не зная, что сказать в ответ.

Только Рихард был совершенно спокоен. Сделав глоток чая, он промокнул губы салфеткой и произнес:

— Собаки убежали из поместья. Их нашли только по истечении суток. Дядя очень привязан к ним, ты же знаешь. Вот и перенервничал.

Лена стиснула руки, с трудом сохраняя отстраненность на лице. Она видела по лицу Рихарда, что это явно был камень в ее огород. По искре, мелькнувшей в глубине его глаз, когда он мельком посмотрел на нее в этот момент. По дрогнувшим в насмешке уголкам губ.

— Я всегда была против животных в этом доме. Посмотри, к чему это привело! — произнесла баронесса. А потом переменила тему, когда поймала выразительный взгляд сына. — Никогда не догадаешься, Ритци, кого я встретила в Берлине! Мисси фон Шольберг! Ее сестра еще была помолвлена с Раулем. Вы помните Рауля Нюнигхоффа, мои дорогие? Он погиб в начале этого года на Востоке.

— Нет, я не слышал об этом, — признался Рихард. — Жаль его, славный был малый…

— Мисси сейчас работает машинисткой в отделе информации Министерства иностранных дел. Как это патриотично — служить своей стране! Хотя, заметь, могла бы уехать из Берлина в свое поместье на время войны, как это сделала ее сестра.

— Мама, дядя Ханке рассказал мне о твоих проектах, — проговорил Рихард, и Иоганн тут же опустил голову, словно торт на тарелке — это самое интересное для него сейчас. — Ты выбрала Мисси на роль своей будущей невестки? Или поиск еще продолжается?

— Что за грубость, Рихард? — спросила в ответ уязвленная его тоном баронесса. — Я просто рассказываю тебе о наших знакомых. Между прочим, несмотря на войну, сейчас очень много свадеб. Например, в августе женится Константин Баварский на одной из Гогенцоллерн.

— Согласись, у принца сейчас все же посвободнее график, чем у меня[27], — ответил Рихард.

— Хорошо, а что скажешь насчет свадьбы Бланш фон Швеппенбург? Помнишь, я рассказывала, какой элегантный прием устроили в прошлом году в «Кайзерхоффе» семьи молодых? А между прочим, Йозис приехал с Восточного фронта всего на три дня, чтобы жениться на Бланш!

— Признаю, мама, меня сейчас спасет только чудо от твоей атаки! — смеясь, поднял вверх руки Рихард, признавая свое поражение.

Это было последним, что слышала Лена прежде, чем потерять сознание.

Глава 13

Усталость последних дней, длительная голодовка и прямые лучи жаркого солнца сделали в совокупности свое дело. Лена держалась из последних сил, фокусируя взгляд на пузатом серебряном чайнике, а потом ее все же повело. Она сама не поняла, как это произошло. Болтушка Урсула рассказала ей обо всем в деталях, когда принесла в спальню поднос с едой и чашкой горячего чая.

Правда, Урсула не видела, как Лена упала в обморок. Отвлеклась, разглядывая, шелковую блузку баронессы, как она призналась в ходе рассказа. Только, когда встревоженно вскрикнул Иоганн, поняла, что что-то случилось и в испуге огляделась.

— Тебе повезло, что у господина Рихарда такая быстрая реакция, — говорила она Лене. — Я бы ни в жизнь не сообразила. А он как вскочил! Если бы не он, ты бы точно себе голову разбила о пол балкона. Так что, может, он тебе даже жизнь спас!

Лена сама смутно помнила момент падения. Первое, что она увидела, едва вернувшись из краткого плена темноты, были глаза Рихарда. Голубые глубокие озера, мелькнуло в затуманенной голове. Его лицо было так близко, что хотелось поднять руку и коснуться кончиками пальцев его щеки.

Только спустя мгновения в мир Лены вернулись ощущения и звуки. Она слышала, как переговариваются где-то Иоганн и Биргит, и как щебечут птицы в парке. Чувствовала, как уютно лежит ее голова в колыбели ладони Рихарда, ощущая тепло его кожи щекой. И легкое прикосновение костяшками пальцев, которыми он скользнул к ее виску.

— Воды? — коротко спросил Рихард, когда заметил, что она пришла в себя. Лене не хотелось пить, поэтому она покачала головой, и он нахмурился.

— Что с ней, Ритци? Она больна? — взволнованно спросила баронесса. — Может, тебе лучше отойти от нее? Вдруг она заразна?

— Мама, ради Бога! — ответил Рихард, обхватывая рукой плечи Лены и помогая ей приподняться. Лена заметила, как к нему шагнула Урсула, готовая помочь, но он отстранил ее. — Не стоит, Урсула, в твоем положении. Лучше позови поляка. Пусть поможет ей дойти до комнаты.

Урсула кивнула и скрылась спешно в доме. Рихард тем временем потребовал у Биргит воды и заставил Лену сделать хотя бы пару глотков. Девушке пришлось подчиниться — он так плотно прижал к ее губам стакан, что она опасалась, что он заставит ее выпить силой. Потом даже ахнуть не успела, как он обхватил рукой ее талию и, прижав к своему телу, поднял на ноги.

— Я подозреваю, что может быть причиной этого обморока, — бросила Биргит, когда Рихард попросил ее подвинуть стул, чтобы усадить обессиленную Лену. — Видимо, догулялась.

— О чем ты, Биргит? — резко спросила баронесса, прищурив глаза.

— Хватит! — заявил резко Иоганн, хлопнув по столу ладонью, отчего посуда так и подпрыгнула на месте, жалобно зазвенев. — Хватит инсинуаций! Биргит, после стирки, которую ты устроила сегодня по жаре, любой бы свалился с ног.

— Ханке, тебе нельзя волноваться, — заметила баронесса. — Ритци, помоги дяде. Ему нужно как следует отдохнуть. А тебе, Биргит, хочу заметить, что недовольна этим эпизодом. Весьма недовольна. Раньше такого не было.

— Мне очень жаль, моя госпожа, — склонила голову Биргит. Баронесса на нее даже не посмотрела. Просто прошла мимо, вслед за Рихардом, который увозил с балкона расстроенного Иоганна. Разумеется, на Лену она тоже не взглянула, как и на Войтека, который отступил в сторону, пропуская в дом эту процессию.

Поляк не стал слушать слабых возражений Лены, что она может дойти до спальни сама. Просто подхватил ее на руки и понес на третий этаж. Ему пришлось подниматься по узкой черной лестнице боком, и Лена волновалась, что ему неудобно или тяжело.

— Пустяки, — заверил ее Войтек, когда бережно уложил на кровать. — Ты совсем легонькая. Как пух. Верно? Я прошу Айке дать еды. Все из-за голода.

— Спасибо, Войтек, — поблагодарила его Лена и пожала его руку, когда он отходил от кровати. Поляк отчего-то смутился этому прикосновению. Или может, спешных шагов, которые доносились из коридора сейчас. Стал неуклюжим в тот же миг — наткнулся пару раз на углы мебели в маленькой спальне, прежде чем выйти вон, столкнувшись напоследок с Урсулой. Та как раз несла Лене поднос с тарелкой пшенной каши, ломтем белого хлеба и чашкой горячего чая.

— Айке собрала тебе обед, — провозгласила она, ставя поднос на край кровати. — Сказала, что тебе нужно обязательно выпить сладкого чая. Это поможет восстановить силы. Ну, ты, конечно, устроила переполох! Биргит до сих пор не может успокоиться… Все спрашивала меня, не замечала ли я, что тебя тошнит по утрам.

Лена похолодела, когда вспомнила приступ ночной дурноты, свидетелем которого стала Урсула. Та, видимо, прочитала ее мысли и улыбнулась заговорщицки:

— Не переживай, я ей не рассказала. Но тебе стоит быть осторожнее. Биргит глаз не спустит с тебя теперь.

От работ в тот день Лену освободили, как сообщила Урсула с легкой завистью, поэтому она впервые за последние недели отдохнула, провалившись в глубокий сон без сновидений. Проснулась Лена только в сумерках, когда вернулись на этаж девушки, закончив работы. К ней в спальню заглянула только Катерина, осторожно постучавшись в дверь, посидела у нее немного на кровати и ушла к себе. Лена видела, как та устала, поэтому не стала задерживать ее.

Сама Лена выспалась днем, поэтому была бодра как никогда. Можно было занять себя разговорами с Урсулой. Но Лена опасалась, что немка будет снова делиться с ней подробностями жизни супруга в захваченных землях ее родины, поэтому предпочла сделать вид, что спит. Урсула вскоре тоже скоро устроилась в постели и засопела в подушку.

Тихая трель звонка, раздавшаяся в тишине коридора для слуг, показалась Лене спустя час безделья настоящим благом. Она быстро подскочила в постели и натянула платье, торопясь спуститься в хозяйские половины на звонок. Фартук и косынку повязывала уже на бегу, встревожившись, что Иоганн может вызывать ее, потому что ему неожиданно стало плохо.

Лена совсем не ожидала, что на звук ее шагов двери в комнаты Иоганна откроются, и она влетит со всего маху в Рихарда, шагнувшего к ней из темноты проема. Он быстро положил ей ладонь на рот, чтобы она не вскрикнула ненароком и не разбудила его дядю, и толкнул к стене, прижимая всем телом. Другой рукой он затворил дверь в дядины комнаты.

— Это я звонил, — пояснил Рихард, убирая ладонь с ее рта и быстро отстраняясь от нее. — Пойдем со мной.

С этими словами он направился к лестнице и стал спускаться вниз, даже не оборачиваясь на Лену. Она постояла немного на месте какого-то странного упрямства ради, а потом поспешила за ним следом через темную анфиладу комнат в маленькую комнату, где прохладу летней ночи разгоняло тепло разожженного камина.

Сейчас Рихард снова выглядел обманчиво мирно и безобидно. В тонком свитере, обтягивающем его плечи. С мокрыми волосами, зачесанными назад. Перед ней снова был не нацистский летчик, а тот самый Рихард из парка, каким она впервые увидела его.

— Я хочу кое-что тебе показать, — произнес он. — Но сначала — прошу!

Он показал рукой на столик между двумя софами, на котором стоял поднос с серебряным чайником и фарфоровой парой. Рядом с ним стояло блюдо, накрытое серебряной крышкой. Лена посмотрела на столик, потом снова взглянула на Рихарда, не понимая, чего он хочет от нее сейчас.

— Ты сегодня просто спасла меня. А я привык отдавать долги, — сказал Рихард.

— Я сделала это не специально, господин Рихард, — поспешила заверить его Лена, испугавшись, что он может счесть ее обморок притворством.

— Я знаю. И я уверен, что больше такого не повторится, — произнес немец. — А еще я уверен, что дядя Ханке хотел бы, чтобы ты попробовала баумкухен.

С этими словами он поднял крышку с блюда, и Лена увидела знакомый торт из берлинской кондитерской. Рихард положил кусок на тарелку и протянул Лене, приглашая занять место на софе напротив него. Девушка же даже не двинулась с места. В этот момент она искала мысленно причины подобного расположения, потому что знала, что едва ли немцы делают что-то просто так. Правило Ротбауэра о доброте запомнилось очень хорошо.

— Попробуй, — настаивал Рихард. — Это особый немецкий торт. Королевский торт. Знаешь, его выпекают особым образом. На вертеле. Его больше нигде не делают в мире. И кто знает, не пропадет ли он и как надолго, если война затянется? Ну же! А! Я понял…

Он поставил тарелку на столик и откинулся на спинку софы расслабленно.

— Вот, теперь это не из моих рук. Теперь можешь брать смело. Ты ничем так не посрамишь своих принципов.

Лене невероятно хотелось попробовать этот торт. Она не помнила уже, когда последний раз ела что-то сладкое. Странно — до войны, когда сладкого был достойный выбор, у нее не было подобной тяги. Торт на тарелке так и манил своими шоколадными боками, обещая наслаждение в каждом кусочке. Поэтому она поспешила взглянуть на Рихарда, стараясь не думать, от чего отказывается сейчас.

— Нет? Что ж, — пожал он плечами. — А если поступим так? Я отрежу еще два куска и положу на тарелку. И разрешу тебе забрать эту тарелку наверх, в комнаты прислуги. Уверен, твои подружки точно захотели бы попробовать баумкухен. Можешь даже отдать им свою порцию, если пожелаешь.

Рихард не стал откладывать в долгий ящик свое намерение. К куску торта присоединились еще два. Потом толкнул тарелку в сторону Лены, и та медленно поехала по блестящей поверхности низкого столика.

— Заберешь потом. А сейчас нам нужно перейти кое-куда, — поднялся на ноги Рихард и указал на дверь, приглашая Лену пройти. Этим «кое-куда» оказалась библиотека, в темноте летнего вечера показавшаяся Лене мрачной. Будто темный зал из сказок, хранящий особые тайны. Рихард прошел первым в зал и щелкнул выключателями у пары настольных ламп. И только сейчас Лена заметила разложенную на полу карту Европы, прижатую книгами по краям.

— Ты либо невероятно глупа, либо безрассудно смелая, раз решилась бежать отсюда, — проговорил Рихард, опускаясь на корточки у карты. — Хочу показать тебе кое-что. Вот видишь эту маленькое голубое пятно у возвышенностей? Это наше озеро. Оно огромное, но на карте кажется совсем крохотным, видишь? Это горы земли Тюрингии. Они тоже кажутся тут небольшими, но на самом деле они другие, ты же видела, верно? А вот здесь где-то, — Рихард наклонился и положил портсигар на одну точку на карте, предварительно достав несколько сигарет. — Здесь где-то твой город Минск. А вот тут, — на карте появилась граница из сигарет. — Вот тут территория рейха.

Лена замерла на месте и никак не могла оторвать взгляда от карты. Ей очень хотелось, чтобы сигареты легли как можно дальше от Москвы и Ленинграда, от Минска и Киева, говоря о том, что в войне наступил долгожданный перелом. Ведь так когда-то говорил ей Яков. Осталось подождать еще немного, и немцев погонят обратно в Германию. Но нет.

Она в ужасе смотрела, как практически вплотную к Ленинграду легла первая сигарета. Затем другая отделила Новгород, оставляя его на стороне немцев. Лена даже затаила дыхание, пока Рихард искал на карте Москву. Но нет, Москва осталась на советской стороне, пусть сигарета и обозначила границу так близко к столице. Минск, где осталась мама, так и остался далеко от границы из сигарет на немецкой стороне. Харьков тоже остался на немецкой стороне. Битва за Харьков — последнее, что она помнила из сводок, которые рассказывал ей Яков. Значит, наступление на Харьковском направлении обернулось неудачей для советских войск. Значит, нацисты снова одержали верх.

А потом сигареты стали выстраиваться почти ровно по линии Волги, опасно приближаясь к городу, носящему имя товарища Сталина, отсекая на сторону немцев все больше территории. И в груди Лены образовался комок, от которого стало так тяжело на сердце.

— Совсем скоро, я полагаю, будет полностью захвачен Крым и Севастополь. Затем южные земли. Советы окажутся без топливных ресурсов и плодородных земель. А после зимовки армия двинется дальше на Восток, к Уралу, — проговорил Рихард и, подняв голову, взглянул на нее снизу вверх.

— Это неправда, — в отчаянии по-русски прошептала Лена, в ужасе отступая от карты. — Это все неправда!

— Говори по-немецки, — произнес Рихард, поднимаясь на ноги. Он протянул было руку в ее сторону, но потом опустил, так и не коснувшись. — Пойми, бежать абсолютно бессмысленно. Ты сделаешь только хуже самой себе.

— Там осталась моя мама, — голос сел из-за избытка эмоций, и она сейчас с трудом шептала. — Моя мама…

— Тогда тебе не стоило соглашаться на эту работу, — ответил Рихард. — Не стоило приезжать сюда. О твоей матери есть еще кому позаботиться?

— Соглашаться на эту работу? — отступила на шаг от него Лена, раздумывая, не шутит ли он. — Я не соглашалась на эту работу! У меня просто не было выбора!

— Выбор есть всегда, — отрезал Рихард.

— Да, это правда, — вспомнила Лена убитого мальчика-подростка на узловой станции Минска. — Выбор был. Быть убитой или оказаться здесь — вот и весь выбор.

Они посмотрели друг другу в глаза пристально. Второй раз за последний год Лена не отвела взгляд первой. Смело выдержала зрительный контакт, как тогда, с Ротбауэром. Она чувствовала сейчас свою правоту. А еще устала постоянно бояться смотреть прямо глаза в глаза и говорить открыто то, о чем думает.

— Ни у меня, ни у Кати не было выбора. Катя пришла на рынок обменять гусей, чтобы найти ботинки для своего брата. А я оказалась там, чтобы… чтобы выменять что-то из личных вещей на еду. Потому что у меня точно так же не было выбора, где найти еду. Чтобы не умереть с голода после того, как мою страну сделали нищей.

— Разве она не была такой до прихода нашей армии? — спросил иронично Рихард. — Мама рассказала мне, что Янина впервые увидела ванну и унитаз только здесь, в Розенбурге. Чего ты ждешь от меня сейчас? Сочувствия к твоей истории?

— Нет, я прожила достаточно долго рядом с немцами, чтобы понять, что они лишены даже капли милосердия! — отрезала Лена зло. — Только такие люди могут хладнокровно и без зазрения совести убивать женщин и детей. Скольких убил ты, чтобы получить свой Железный крест из рук фюрера?

Она сама не поняла, как у нее вырвались эти слова. Ужас, испытанный недавно при понимании, что война уже почти проиграна, злость на судьбу за собственные несчастья и ненависть, вызванная воспоминаниями об оккупации, вылилась в обжигающую ярость, лишающую рассудка. Но тут же захотелось вернуть последнюю фразу назад. И не только потому, что на его лице шевельнулся опасно желвак, а глаза стали опасно холодными. Потому что сама испугалась этих слов и правды, которая скрывалась от нее до сих пор. А еще на мгновение остро кольнуло потрясение и боль, мелькнувшие в его глазах на долю секунды.

Рихард так быстро схватил Лену за предплечье, что она не успела увернуться. Потянул на себя, легко преодолевая ее сопротивление. И ей пришлось в итоге поддаться его силе, опасаясь, что он может порвать ей форму.

— Я не расслышал, что ты сказала, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть в его лицо. А еще стоило огромных усилий не показать сейчас своего страха. — Повторишь вопрос?

— Я видела тебя в кинохронике, Сокол Гитлера, — назвала его прозвищем, услышанным в том коротком фильме, Лена. — За что ты получил свой Железный крест из рук фюрера?

— За свой семьдесят третий сбитый самолет томми, маленькая русская. Но это был не тот вопрос, как мне кажется. Повторишь тот самый?

Они смотрели друг другу в глаза, как показалось Лене, очень долго, прежде чем Рихард заговорил снова, так и не дождавшись ответа.

— Я понял, — произнес он, разжимая пальцы и отпуская ее руку на свободу. — Ты далеко не глупа. Просто безрассудна и юна. «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх». Шиллер. Один из великих классиков Германии. Читала его?

Он отошел от нее и поднял портсигар с пола, оставив остальное на утро для уборки прислугой. Побарабанил пальцами по серебру, раздумывая что-то, а потом повернулся к Лене, пытающейся выровнять дыхание в волнении.

— Ты можешь идти, Лена, — приказал он. — Не забудь баумкухен. И еще постарайся отныне держать свои соображения о людской природе при себе. Согласись, ты совсем не в том положении, чтобы философствовать о зависимости милосердия от национальности.

Позднее, когда лежала в постели без сна, Лена прокручивала в голове раз за разом минувший вечер и недоумевала, что на нее нашло. Словно отключился инстинкт самосохранения на какое-то время. Чего она хотела добиться? И от кого? От немца, который свято убежден в своей правоте.

Только под утро пришел ясный ответ. Она хотела, чтобы он ее ударил. Провоцировала его. Подталкивала сама к насилию, словно проверяя, перейдет ли он ту самую грань, что позволит Лене поставить Рихарда мысленно в ряд с остальными немцами. Если бы он ударил ее, то это помогло бы не думать о том, что она чувствовала к нему. А еще помогло бы заглушить то, что просыпалось в ее душе, задавить на корню тонюсеньким ростком.

Из-за этого Лена теперь не могла никак не думать о Рихарде. Мысли крутились о его словах и поведении, а взгляд то и дело останавливался на нем, что бы она ни делала. Обслуживала ли завтрак или обед, бесшумно скользя рядом с ним с подносом в руках. Нарезала ли цветы в саду во время его прогулки с собаками. Вытирала бы пыль или мыла бы зеркала смесью уксуса и воды, чтобы те блестели, когда он случайно был в той же комнате.

Сложнее всего, конечно, было с зеркалами. Пару раз Рихард отвлекался от газет или книг, которые читал, и ловил ее взгляд в отражении, заставляя ее краснеть. И ей становилось стыдно, что она вот так подсматривает за ним. И за свои чувства к нему. Они выглядели предательством. Особенно в преддверии памятной для Лены даты.

В эти редкие моменты их встреч Рихард никогда не заговаривал с ней. Все приказы он отдавал знаками. Когда ему требовалось подлить вина в бокал или чай в чашку, он просто приподнимал посуду вверх, демонстрируя, что она опустела. Когда ему требовалось забрать белье для стирки из комнаты, он, не глядя даже в Ленину сторону, просто указывал рукой без слов. Словно он решил ее игнорировать, пришло в голову Лене после двух дней подобного молчания. Она стала пустым местом для Рихарда. Какими были все русские для баронессы, общающейся за редким исключением с прислугой только через Биргит.

Это только к лучшему, убеждала себя Лена. От немцев стоит держаться подальше. Особенно от тех, кто несет кровь и смерть под знаком рейха. Семьдесят три самолета. Семьдесят три отнятых жизни. И это за исключением тех, кто стал жертвой на земле. Вот о чем, нужно было думать. И о дате, которая неумолимо приближалась.

В тот день в Розенбурге собралась небольшая группа детей в возрасте от семи до четырнадцати лет. Маленьких воспитанников Гитлерюгенда из ближайших городков привезли специально для встречи с Рихардом. Баронесса готовилась к этому собранию особенно — приказала Айке испечь печений и кексов, а еще сварить вкуснейших взваров из первой черешни. Для этого Войтек отвозил Лену и Катерину на сборку на ближайшую ферму, где ягоды были особенно хороши.

Обслуживала маленьких гостей Урсула. Русских служанок не пустили в гостиную, где дети расселись кто куда — на диваны, на стулья, в кресла и даже на полу, скрестив ноги. Да и Лена не особо расстроилась этому, помня о том, как жестоки были дети в этой форме девушке-остарбайтеру на улочке Йены.

Всем хотелось послушать рассказы Рихарда о полетах и о его подвигах во имя нации. В углу гостиной замер в коляске Иоганн. Гордая баронесса заняла место в мягком кресле, чуть поодаль от сына. Даже Лена один раз подошла к дверям из любопытства.

— Страшно ли вам летать? — задала в тот момент вопрос одна из девочек, качнув головой. В ее «баранках» белели ленточки. Если бы не форма и не повязка на рукаве, она была бы так похожа на девочек, которых Лена встречала на улицах Москвы и Минска.

— Летать — не страшно, — улыбнулся Рихард. — Страшно, бывает, выдвигаться на задания. Любой человек боится смерти, это нормально. Самое главное для нас — преодолеть свой страх и сделать все ради будущего нашей нации и ради великой Германии. Если бы не было страха, мы бы так и не познали мужество. Но в самом бою уже не страшно. Ты просто делаешь то, что должен. Вот и все.

Лене показалось, что в этот момент в его голосе мелькнула какая-то странная нотка. Но прежде она попыталась уловить хотя бы тень ее, кто-то из мальчиков задал вопрос о противниках. Лоб Рихарда тут же расчертили полоски недовольства пренебрежением в голосе подростка.

— Нельзя не уважать противника. Ты начинаешь недооценивать его, а это ведет к поражению. В воздухе всегда есть ты и он. Один на один. Как на дуэли. Небо не прощает ошибок. И не прощает высокомерия и чрезмерного самолюбования.

— Ты должен помнить о пяти вещах, каждый раз уходя с аэродрома в небо, — поднял вверх ладонь Рихард и стал загибать пальцы, когда озвучивал каждую. — Первая — выполнить поставленную фронтом задачу. Вторая — не дать погибнуть своему товарищу. Третья — не погибнуть самому. Потому что мертвый сокол — это мертвый хищник, от него нет никакой пользы. Четвертая — уберечь по возможности от губительных повреждений свою машину, потому что это урон Германии и ее народу. Пятая — получить как можно больше очков, чтобы приблизиться к очередной награде. А это значит, нужна только победа в воздушном поединке над своим противником.

Дети восторженно зашептались, покоренные его харизмой. Даже Лене он показался настоящим героем в эти минуты. Неудивительно, что его слова вызывали в маленьких гитлерюгендцах желание поскорее вырасти и попасть на фронт, чтобы сражаться с врагом.

Внезапно ее, осторожно выглядывавшую из-за дверного проема, заметил Руди и улыбнулся ей, чуть приподняв ладонь в робком приветственном жесте. Это не ускользнуло от внимания Рихарда. И от молодого наставника отряда Гитлерюгенда, тут же обернувшегося к двери. Лена похолодела, узнав в нем Рауля, и поспешила уйти прочь и укрыться в безопасности кухни.

Но все же ее так и тянуло взглянуть еще раз на детей. Особенно на младших, по возрасту только недавно переступивших порог школы. Им еще сложно было усидеть на месте, после того, как сделали общую фотографию с Рихардом на крыльце Розенбурга. Машина за ними еще не пришла, и младшие дети бегали по лужайке, толкались шутливо или играли с бумажными самолетами, которые им с удовольствием накрутил Рихард, подключив старших мальчиков. Видеть их радость было больно. Особенно сегодня. Но Лена смотрела и смотрела на этих детей, стараясь видеть только их счастливые личики, а не повязку с нацистской эмблемой на руке каждого.

Совсем неудивительно, что в тот вечер Лене не спалось. Она не стала себя мучить, а набросила вязаную кофту Урсулы прямо на ночную рубашку и, стараясь не скрипеть на ступенях черной лестницы, вышла на задний двор. Шел второй час ночи, и Розенбург спал. Даже вахтельхундов было не слышно в вольере. Только тихо шелестела листва, когда ветерок пробегал по ветвям парковых деревьев. Поэтому Лена чуть не подпрыгнула, когда ее локтя осторожно коснулись чьи-то пальцы.

— Я не хотел тебя пугать, — проговорил тихо Рихард, когда она отшатнулась от него в испуге. — Просто хотел предупредить, что Штефан выпустил собак на ночь, чтобы ты никуда не ходила сегодня. Этих овчарок и сам иногда побаиваюсь, надо признаться.

Лена не улыбнулась в ответ его шутке. Просто стояла и смотрела на него, надеясь, что он сейчас уйдет и оставит ее одну. Именно сегодня ей бы не хотелось даже говорить на немецком языке, не то, что общаться с кем-либо из немцев. И тем более — с ним.

Поэтому Лена повернулась к нему спиной и опустилась на каменные ступени крыльца. Сейчас ей было все равно, разозлится ли он подобному неуважению или нет. Рихард не ушел в дом, как она надеялась. Он так и остался стоять позади, и теперь это нервировало Лену до жути.

— Ты сегодня слушала встречу, верно? — спросил Рихард после короткой паузы. — Что привело тебя туда?

Лена только покачала головой в ответ. Говорить с ним не хотелось. Но странно — она и не желала, чтобы он уходил сейчас с крыльца. Странная противоречивость.

— Сегодня ты выглядишь совсем иначе, чем обычно, — произнес Рихард за ее спиной, и она только порадовалась, что он не видит ее лица. Прикусила губу, чтобы не расплакаться.

— Не молчи! — сказал он резко. И эта резкость на фоне душевных терзаний, которые не оставляли ее ни на минуту, вызвала в ней волну гнева. Во что превратилась ее жизнь? Неужели ей суждено дальше жить только по приказу?

— Тебе что-то сделал Рауль во время вашего побега?

Лена даже сначала не поняла, о ком он говорит. А потом вспомнила молодого наставника Гитлерюгенда и раннее утро на ферме немецкого бауэра. Обернулась на него, видимо, с таким явным удивлением в глазах, что стало понятно без слов. Но все же почему-то решилась рассказать ему о том, чему когда-то стала свидетелем. С трудом, правда, перебарывая скромность. Просто захотелось, чтобы он знал.

— Он… — Лена запнулась на мгновение, с трудом подбирая выражения. — У них на ферме есть русская девочка. Остарбайтер. Ей на вид не больше пятнадцати. А он… он делает ужасные вещи с ней. Но это ведь норма, правда? Он может себе это позволить. Он ее хозяин. Впрочем, я зря сказала об этом. Прошу прощения, если я потревожила вас, господин Рихард, когда спускалась вниз.

Лена поднялась на ноги, чтобы пройти мимо в него в дом, но была остановлена его рукой. Взглянула на него обеспокоенно, недоумевая, зачем он взял ее за локоть.

— Пойдем, — потянул Рихард ее за собой в темноту дома. На пороге он отпустил ее руку, зашагал первым, без труда ориентируясь в коридоре и анфиладе комнат. А Лена все шла за ним, как ребенок за дудочником из Гамельна, о котором читала ей бабушка в детстве. И пыталась понять, что он от нее хочет сейчас, а самое главное — почему в ней где-то глубоко теплится маленький огонек радости, что он снова разговаривает с ней.

Они пришли в знакомую Лене комнату, где Рихард когда-то играл на фортепьяно, а она подсматривала за ним из-за двери. Правда, в этот раз он не подошел к инструменту, а направился в соседнюю комнату, откуда вернулся с хрустальным бокалом в руках.

— Выпей, — протянул он Лене бокал с густой темной жидкостью. — Надеюсь, мама не обидится, что мы чуть-чуть отлили ее лекарства от хандры.

Наверное, Лену обмануло слово «лекарство». Другого объяснения она не могла дать своему поведению в этот момент. Потому что она взяла бокал и с душой отхлебнула из него. Жидкость была невероятно сладкой и невероятно крепкой. Правда, крепость пришла позднее, как отголосок бархатистости вина.

— Осторожнее, — улыбнулся мягко Рихард. Он протянул руку, чтобы похлопать ее по спине, едва она зашлась в кашле, но Лена ловко ушла от его ладони. Он не стал настаивать и отошел от нее на пару шагов.

— Это алкоголь? — задала Лена глупый вопрос и разозлилась на себя за это.

— Шерри двадцатилетней выдержки. Мама утверждает, что крепость шерри стирает все печали, а аромат и сладость возвращают вкус к жизни.

Ей захотелось возразить, что баронесса ошибается, и есть такие печали, которые не стереть никаким вином. Но она благоразумно промолчала.

— Шесть лет назад в летной школе люфтваффе я познакомился с Вальтером Айсбрецом. Он был из семьи плотника, но не хотел продолжать традицию и работать в мастерской отца, а грезил небом. Новая Германия помогла ему осуществить мечту. Правда, он был вспыльчив, часто нарушал дисциплину, за что получал немало взысканий. Откровенно говоря, моя мама была в ужасе, когда я ей представил Вальтера. Она частично все еще хранит в душе верность кайзеровской Германии, и для нее разность сословий далеко не пустой звук.

Рихард замолчал и прошел к распахнутому окну, где уселся на подоконник и закурил. Лена отметила при этом, что его пальцы слегка подрагивали, поэтому он не сразу сумел высечь искру в зажигалке, чтобы закурить.

— Вальтер был очень славным малым. Добрым, чутким к чужой беде и до крайности справедливым. Но Вальтер еще и жаждал славы. Для него небо было средством доказать себе, что он, простой сын плотника, может быть лучше. Лучше своих сослуживцев. И лучше пилотов противника. Он был слегка завистлив к чужим успехам и славе. Но это были всего лишь редкие эмоции, которые он умело подавлял. Но когда я первым из нас двоих получил Железный крест, то понял, что для Вальтера война превратилась в соревнование. А смелость перешла в настоящее безрассудство. Порой он терял контроль и, не просчитывая последствий, влезал туда, куда не следовало. Как в драки во французских забегаловках, так и в бою. Рискуя собой и группой.

Лена знала, каким будет финал этой истории. И должна была бы порадоваться только ему. Но не смогла. Из-за боли, которая до сих пор жила где-то в глубине души Рихарда и на какое-то мгновение вдруг обнажилась перед ней.

— В тот день Вальтер вылетел после бессонной ночи — пропадал у какой-то французской кокотки. Наверное, поэтому реагировал на происходящее слишком медленно и не сумел увернуться от огня томми. Был поврежден двигатель, и Вальтеру пришлось покинуть машину. Я сумел снять только одного томми и пытался увести остальных от него, но не сумел. Другие два расстреляли его на моих глазах прямо в воздухе. Мы нашли тело только спустя четыре дня, когда его прибило к берегу. Я навсегда запомнил день его гибели. И каждый раз думаю, что я сделал не так тогда, и что мог бы, чтобы все было иначе.

Он помолчал немного. Потом погасил окурок и повернулся к Лене, замершей на месте.

— Сегодня двадцать пятое июня, — произнес Рихард, глядя в ее глаза. У нее тут же задрожала нижняя губа, выдавая, что она находится на грани, и вот-вот заплачет. Лене пришлось сжать губы с силой, чтобы скрыть это, но она видела, что опоздала. Как он узнал? Откуда? Кто сказал ему? Никому она не рассказывала в подробностях о том, что произошло, и уже тем более не называла дат.

— Я знаю, что в этот день началась бомбардировка Минска. Ты тоже потеряла кого-то близкого, верно?

— Тоже? — переспросила Лена, уязвленная этим сравнением. — Я бы не ставила в один ряд смерть немецкого летчика и… Подслушивала ли я сегодня встречу? Да, я слушала. Я слушала, чтобы узнать, говорите ли своим детям о том, что происходит на самом деле? Но нет — кто же такое скажет?! Для немецких детей вы — рыцари неба, ведущие дуэли в воздухе.

— Война жестока, Лена, но это война! — отрезал Рихард, не меняя тона своего голоса.

— А для советских детей — вы убийцы. Потому что это было именно убийство. И никак иначе. Потому что ваши доблестные рыцари неба расстреливали беззащитных людей.

— Чушь! — скрестил руки на груди Рихард. — При бомбардировках не стреляют. У группы другие задачи. Ты ошиблась.

— Ее звали Люша. Она не могла выговорить свое имя, когда была крохой. Только Люша. Так и звали. Ей было всего пять с половиной лет. В этом году мы бы повели ее в первый класс и вплели бы ей белые банты в косы. Такие же банты, как у той девочки, которая спрашивала сегодня о страхе полета.

Рихард ничего не сказал в ответ. Только смотрел прямо в ее глаза. Внимательно. Даже не моргая, как показалось Лене. Она никак не могла понять, что за мысли сейчас ходят в его голове. Но ее вдруг захлестнуло бурным потоком воспоминаний и сдерживаемых столько времени эмоций, что она уже никак не могла остановиться, а все говорила и говорила:

— Я сделала ей самолетик из бумаги. Меня научил Котя когда-то. Я думала, что эта бумажная забава отвлечет ее от мыслей о жажде. Потому что воды осталось всего чуть-чуть, а мы даже не знали, когда доберемся до колодца. Я делала все, чтобы она не думала о том, что ей хочется пить. А потом прилетели настоящие самолеты… Мы были в чистом поле. Рядом не было ничего, что могло бы интересовать их. Только беженцы — женщины, дети, старики. Но они все равно…

Она отпустила ладонь Люши всего на секунду, когда упала. И думала при этом только о том, что повредила ногу. Не о том, что потеряла племянницу. Сожалела о том, что больше не будет танцевать. Дурацкие мысли. Если бы кто-то сказал ей тогда, что все, это конец. Конец всему. Было бы тогда все иначе?

Но тогда Лена теряла драгоценные секунды, когда лежала, уткнувшись лицом в землю, и думала, что никогда не сможет выйти на сцену снова.

А потом вместе со звуком очередного разрыва, землей от которого ее щедро засыпало, в сознании Лены вторглась другая мысль. Люша. Ее нет рядом. Надо было подняться с земли и искать ее в этом аду. Надо! Но Лена потеряла еще какое-то время, когда не смогла подняться с земли. Просто не смогла. Мысль билась в голове, что надо встать и идти искать Люшу. А тело не слушалось предательски, не отрывалось от земли, а наоборот — вжималось в него. Словно в надежде спрятаться от реальности.

Это было страшно. Никто не может представить, как это было страшно! Даже просто поднять голову, чтобы оглядеться. Даже просто в одном толчке приподняться поползти куда-то. Кругом ничего не было видно — только дым и земля. И крики… шум самолетов и разрывов… Как можно было перекричать все это? Но она пыталась. Кричала и кричала, пока не сорвала голос. И ползла по земле наугад.

Очередной разрыв неподалеку оглушил ее, стирая на какое-то время все звуки. Ее почему-то колотило так, что не сразу удавалось ухватиться за траву, чтобы подтянуть тело и продвинуться вперед. Она старалась изо всех сил не опираться на поврежденную ногу, потому что пронзала тело такая боль, что казалось, она вот-вот потеряет сознание. Но Лена сжимала зубы и ползла. И продолжала выкрикивать имя. При этом думала, что слишком тихо, и орала так, что саднило горло. Даже не слышала, как все закончилось. Не поняла сразу. Как не поняла, почему трава, по которой она ползет, такая мокрая.

Это была кровь. Но не Люши, как боялась. Слишком большой для ребенка силуэт, как разглядела Лена, вглядевшись с ужасом. Она завизжала от неожиданности, когда кто-то коснулся ее плеча, резко отпрянула в сторону. Женщина, такая же перепачканная землей и кровью, как Лена, что-то говорила ей, жестикулируя, но Лена не слышала ее. Словно под колпаком стеклянным — лишь отдаленный звук голосов на фоне такой странной тишины. Лена показала на уши, мол, не слышит. Знаками ей дали ответ, что налет закончился, и можно встать на ноги. Лена несмело поднялась, стараясь не опираться особо на ногу и оглядываясь вокруг в страхе. Ей казалось, что это временная передышка, и что немецкие самолеты вот-вот вернутся, чтобы добить тех, что остался в живых. А потом увидела, что ползла совсем в другую сторону. И заметила Люшу неподалеку. В противоположной стороне.

Цветочный ситец платьица. Синяя шерсть кофты. Белизна обнажившихся ножек и бумажного самолетика, зажатого детскими пальчиками.

— Выпей еще. Только за раз и до самого дна.

Ее пальцы разжали и всунули тонкую ножку бокала. Потом Рихард обхватил ладонью ее руку и поднес к губам этот бокал. Ей пришлось подчиниться. Глотнуть сладкую крепкую жидкость.

На этот раз не закашлялась. Алкоголь прокатился огнем по горлу в желудок, а потом разбежался по венам до самых кончиков пальцев рук и ног. Возвращая в реальность. В уютно обставленную антикварной мебелью комнату большого особняка. К Рихарду, который опустился на корточки перед ней и внимательно смотрел на нее, ловя каждую эмоцию на ее лице. Лена даже не заметила, когда успела сесть в кресло. Как и не замечала до этого слез на своем лице.

— Я никогда не думала, что Люша такая тяжелая. Я раньше брала ее на руки, но это было совсем по-другому. Я пыталась нести ее. Падала и снова вставала. И думала о том, что каждый раз, падая, я бью ее о землю, и что ей больно. В любой другой момент мне бы помогли донести ее. Но у каждого на том поле была своя ноша и свое горе. А еще я думала о том, что мне сказать маме и Коле. Только потом я узнала, что от шока забыла о собственной травме, и что если бы поберегла ногу в те минуты, все было бы иначе. Но я не могла по-другому. И сказать маме не смогла. Просто положила Люшу в телегу рядом с мамой. Лея помогла донести последние шаги. Я бы не справилась без нее.

Рихард неожиданно положил свою большую ладонь на ее ладони с переплетенными от волнения пальцами, и спираль, сжимающая ее сердце последний год, вдруг раскрутилась, позволяя вдохнуть полной грудью. Или это было от того, что впервые за месяцы она заговорила обо всем, что случилось тогда, на том проклятом поле.

— Мне очень жаль, — произнес Рихард. Она видела, что это действительно так. Он сожалел. Но этого было мало ей сейчас.

— Маме не нужно было слов. И она ничего не сказала. Вообще ничего. Просто плакала. Гладила ее волосы и одежду, целовала ее личико. А на другое утро она проснулась, и… Она укрылась в своем мире, где Люша была жива. И это было самое страшное — слышать, как она говорит с ней, как с живой. Наш возница был тяжело ранен и умер через несколько часов. Его внуки тоже были убиты. Мне пришлось самой разворачивать лошадь и телегу, чтобы вернуться в Минск. И потом — все это время мама оставалась в своем мире. Даже когда мы похоронили Люшу рядом с папой на Кальварии. Я осталась одна в этой реальности. Слабоумие. Так сказал доктор, когда я накопила достаточно денег, чтобы он принял нас. Теперь ясно, почему я никак не могла оказаться здесь по своей воле?

Он легко пожал ей сомкнутые руки, и Лена словно очнулась в этот момент. Осознала, кто он и кто она. Вспомнила про границы, разделяющие их. И его откровение недавнее. Да, быть может, они оба потеряли близких людей, но что такое его потеря в сравнении с ее утратой?

— Не сравнивай смерть своего друга и Люши. Твой Вальтер знал, на что шел, и сам выбрал себе путь. У Люши такого выбора не было. Как у остальных людей, которым вы принесли смерть.

Лена выпростала из-под его ладони свои руки и встала, стараясь не задеть его даже краешком ночной рубашки. И не смотреть в его глаза, чтобы не дать слабины. Поторопилась отойти к двери, чтобы быть от него как можно дальше.

— Небесные рыцари, о которых ты столько говорил сегодня, видели, что в поле только беженцы. И они убивали нас. Я не знаю, по какой причине. Наверное, потому что мы — «недочеловеки», правда? И это совсем не та история, которая понравилась бы немецким детям, верно? Такую им не расскажешь. Таким не похвалишься.

Рихард не смотрел на нее, когда она обернулась. По-прежнему сидел на корточках у кресла, в котором она недавно сидела, и смотрел куда-то в пустоту.

— Я могу идти к себе, господин Рихард? — проговорила Лена, словно проводя черту между ними. Она уже жалела, что была такой откровенной с ним. Разве понять ему?

Рихард поднялся на ноги и взглянул на нее через комнату. И снова Лена подумала, что отдала бы многое, чтобы узнать, что там сейчас происходит в его голове. За этими холодными голубыми глазами.

— Ты свободна, Лена, — только и сказал ровно и отстраненно. Без прежней теплоты и мягкости, с которой когда-то произносил слова сожаления.

Странно, но ей стало легче. Лена поняла это, когда упала в постель в своей спальне. Будто где-то глубоко она носила огромный комок невыплаканных слез, несмотря на то, что за эти месяцы плакала столько раз. Наверное, нужно было просто рассказать кому-то.

Но только не Рихарду. Вернее, не обер-лейтенанту Рихарду Михаэлю фрайгерру фон Ренбеку, как Лена узнала из телеграммы, пришедшей следующим вечером.

С Рихардом они снова вернулись к прежним ролям, словно и не было ночных откровений. Ей не довелось обслуживать завтрак и обед, Биргит поручила ей собирать ягоды в саду за домом. Но во второй половине дня Иоганн вдруг вспомнил о ней и попросил принести лимонада в свои комнаты. Рихарда Лена даже не сразу заметила. Он сидел на полу у развернутой карты и, видимо, что показывал, когда она попросила разрешения войти.

— Не нальешь мне лимонада, Воробушек? — спросил Иоганн, едва заметил на пороге комнаты Лену, а потом снова вернулся к разговору с племянником. — Значит, в основном, вы чаще всего сталкиваетесь над проливом?

— А вдруг твоя маленькая русская — шпион томми, дядя? — пошутил Рихард, даже не взглянув на Лену. — А ты при ней так откровенно…

Иоганн только фыркнул забавно в ответ и снова уставился задумчиво на карту, где флажками были отмечена новая граница владений Германии.

— Как думаешь, бомбардировки Германии станут частыми? — посерьезнел он спустя секунды. — Я думал, люфтваффе владеет преимуществами с учетом базирования в Норвегии и во Франции.

— Ты забываешь, дядя, что большая часть техники была перекинута на Восток в прошлом году. То, что мы делаем сейчас, попросту затыкаем дыры. А все слова о наступательной стратегии — просто слова и не больше, — ответил Рихард, хмурясь. — Теперь это все меньше напоминает прежний фронт, когда мы щипали томми. Если томми объединятся с янки[28] и решатся все-таки на вторжение, боюсь, что у нас будут почти равные шансы на победу.

— Эй, что за пессимистичный настрой, Фалько? — воскликнул Иоганн. — Надеюсь, ты не говорил то же самое никому, кроме меня?

— Я реалист, дядя. Ты хотел говорить откровенно о положении дел на фронте, я это и делаю. Нам присылают, конечно, пополнение. И в авиацию, и в артиллерию. Но все это неопытные в своей массе новички. Ученики или запасники. Мне, как ведущему, приходится одновременно выполнять поставленные задачи и стараться следить, как наседка, за своими птенцами в группе.

— Печально это слышать, мой мальчик, — произнес Иоганн, принимая из рук Лены стакан с прохладным напитком.

— Забудь, дядя, это просто я что-то захандрил в последние дни, — усмехнулся Рихард грустно. — Соскучился по небу и адреналину в крови. Затосковал на земле.

— И все же мне не нравится твоя тактика выжидания, мой мальчик, — покачал головой Иоганн. — Настоящее безумие подпускать к себе так близко самолет противника. Это очень опасно. Когда-нибудь твоя удача отвернется от тебя, и тогда… Сколько ты насчитал дырок от попаданий в последний раз, как ты мне писал? Тридцать девять?

— Пятьдесят три, — поправил его Рихард, откидываясь вальяжно на ковер и запрокидывая руки за голову. — Да, томми изрешетил знатно тогда. Я думал, не доведу до аэродрома.

— Не гоняйся за очками, Фалько, прошу тебя, — проговорил Иоганн.

— Если бы я хотел поскорее получить мечи к кресту, то перевелся бы на Восточный фронт, дядя, — ответил Рихард. — Там по-прежнему в небе желторотые воробьи, гонять их легче легкого, зарабатывая очки. Там и до бриллиантов два шага. А вот томми становятся все опытнее. Потому с ними намного интереснее.

Он взглянул при этих словах снизу вверх на Лену, которая медлила отчего-то, оттягивая момент ухода из комнаты. Они встретились глазами, и Лена тут же отвела взгляд в сторону, не желая смотреть на него.

— Ты знаешь, что твоя маленькая русская ненавидит меня, дядя? Твоя любимица, дядя Ханке, даже не взяла баумкухен из моих рук, — произнес Рихард, возвращая внимание дяде.

— Прекрати, Фалько! — отозвался недовольно Иоганн. — Не надо дразнить Лену. Это совсем не похоже на тебя. И знаешь, но если это действительно так, то я даже рад. Не все же тебе ходить в дамских любимцах! Ступай, Лена. Этот негодник всего лишь дразнится.

— Нет, дядя, это все потому, что я обер-лейтенант люфтваффе. Будь я обычным солдатом вермахта, наверное, все было бы…

Это было последнее, что расслышала Лена, закрывая дверь комнаты с сожалением. Быть может, потом стоит спросить у Иоганна, о чем говорил Рихард. А потом вспыхнула при мысли о том, какие глупости ей лезут в голову.

Телеграмму привезли, когда на Розенбург опустились сумерки. И господа, и прислуга уже отужинали, а Биргит с мужем ушли в свой домик. Никто не предполагал, что кто-то пожалует в замок так поздно. Урсуле весь день нездоровилось из-за беременности, и именно Лене пришлось бежать вниз по лестнице встречать неожиданного визитера. Ее ладони даже вспотели от волнения, когда она, распахнув дверь, увидела стоящего на пороге солдата и автомобиль с заведенным мотором позади на подъездной дорожке. Сразу почему-то пришло в голову, что он приехал за кем-то из русских, чтобы отвезти в трудовой лагерь, которым грозилась Биргит.

— Добрый вечер, фройлян, — вытянулся солдат. — Мне нужен обер-лейтенант фрайгерр фон Ренбек. Не могли бы вы?..

Лена смешалась в этот миг. Она не понимала, куда ей следует провести этого немецкого солдата, согласно строгим правилам дома. Достоин ли он визита в гостиную? Или нужно попросить подождать его в холле?

— Я — обер-лейтенант фрайгерр фон Ренбек, — раздалось из-за ее спины, и рядом встал Рихард, незаметно спустившийся на шум мотора на подъездной дорожке.

— Вам телеграмма, господин обер-лейтенант! — солдат подал листок в руки Рихарда, а потом неожиданно для Лены выбросил руку в нацистском приветствии. Она отшатнулась за дверь и опустила взгляд, чтобы не видеть такого же жеста от Рихарда. И тут же заметила его имя, напечатанное на телеграмме. А она даже подумать не могла, что у него не одно имя… Чудно!

Лена задумалась и помедлила затворить дверь после ухода посыльного. Очнулась только, когда Рихард с тихим шелестом свернул бумагу и сказал ей:

— Хорошо, что ты еще не спишь, Лена. Пойдем, ты мне нужна.

В этот раз ей пришлось ступить в его комнаты, едва поспевая за его широкими шагами. Рихард бросил телеграмму на комод, а потом выдвинул ящики и достал стопку белья.

— Подай мне саквояж из гардеробной, — приказал Рихард Лене, и она поспешила выполнить его распоряжение, заметив в стопке не только майки, но и трусы. — Захвати там рубашки. Штук шесть. Одна из них мне нужна отутюженная завтра к четырем часам. И брюки тоже.

— Утра? — переспросила Лена, стягивая спешно с вешалок форменные рубашки и возвращаясь в спальню.

— Разумеется, — коротко бросил Рихард. — Забери мундир и сапоги. Отнеси их к Войтеку. Скажи ему, что в четыре должен быть готов мой «опель». Как обычно, потом заберет его на станции.

Лена опасалась, что он попросит ее сложить в саквояж вещи, но, к ее счастью, Рихард занялся этим сам. Она было двинулась к мундиру, висевшему на спинке стула, но Рихард остановил ее:

— Нет! Сначала расстели мне постель.

Это была странная просьба. И одновременно ничего удивительного. Она была прислуга, он хозяин. Лена каждый вечер готовила постель для Иоганна. Но почти обездвиженный немец — это одно, а его племянник — совершенно другое. У нее даже легкая дрожь пробежала отчего-то вдоль позвоночника.

Рихард заговорил снова, когда Лена уже занималась его постелью. Сначала он молча наблюдал за тем, как она убирает и складывает покрывало с кровати. Так пристально и внимательно, что Лена даже заволновалась под его взглядом, снова ощущая в теле предательскую слабость.

— Кто у тебя остался в Советах, Лена, кроме матери? — вдруг спросил он. У Лены даже задрожали руки в этот момент при воспоминании о маме. Она вытерла навернувшиеся слезы на глаза и повернулась к немцу, наблюдающему за ней.

— Только мама, господин Рихард.

Тот кивнул понимающе, поразмыслил немного над чем-то, а потом продолжил расспросы:

— А кто еще из родных? Отец? Братья? Сестры? Быть может, кузины? Или тети-дяди?

— Я жила в Минске только с мамой, — ответила тихо Лена, не понимая этого внезапного интереса к своей жизни со стороны Рихарда. Раньше он не особо интересовался ее прошлым.

— У вас был свой дом?

— Две комнаты в коммунальной квартире. Раньше она принадлежала нам полностью, — зачем-то сообщила Лена. — Но после смерти папы мы попали под уплотнение.

— А кто занимал остальные комнаты? — не прекращал вопросы Рихард.

Лена прижала к себе подушку, которую взбивала в этот момент. Сказать ли ему, что ее соседями были евреи? Рассказать ли о том, что случилось с ними потом? Но он, скорее всего, знает об этом. О том, что еврейский вопрос активно решается ради блага великой Германии, как Лена как-то слышала обрывки радиопередачи в кухне, пока чистила картофель.

— Когда именно, господин Рихард? — произнесла вместо этого Лена, осторожно опуская подушку на постель. — До начала войны или после?

— Последний год, — уклонился от использования слова «война» Рихард. Он сбросил полосы подтяжек с плеч и сейчас выглядел совсем по-домашнему в одной рубашке и брюках. — Ты говорила, что жила с немцами. Твоими соседями были немцы?

— В последний год — да, это были немцы, — Лена выпрямилась и посмотрела прямо на Рихарда. — В Минске после бомбардировок почти не осталось целых домов. Поэтому почти в каждой квартире или доме, где остались стены и крыша, жили немцы. А в тех домах, где еще были удобства, тем более.

— Значит, твоими соседями были немцы, — повторил задумчиво Рихард. — Послушай, у меня родилась вот такая идея. Если ты не можешь написать в Минск матери, то могу это сделать я. Не твоей матери, конечно. Твоим немецким соседям. Уверен, им не составит труда написать мне пару строк в ответ, чтобы ты успокоилась на ее счет.

Предложение было таким неожиданным, что Лена уставилась на него, широко распахнув глаза от удивления, и не сразу нашлась, что сказать. Это могло бы развеять ее сомнения и принести хотя бы немного покоя в ее истерзанное тревогами сердце. Но разве это было возможно? Ведь если план заговорщиков удался, Ротбауэр должен быть мертв уже около двух месяцев. А если нет, то вместо ответа в Розенбург явятся эсэсовцы или вообще гестапо, чтобы арестовать ее. И тогда Рихард узнает…

— Не думаю, что это хорошая идея, — проговорила она и вернулась к взбиванию подушек.

— Брось! Что такого в том, чтобы спросить о пожилой русской?

— Тогда придется объяснять, откуда вы знаете о ней, разве нет?

— А что такое? Ты скрываешься? Может, ты оставила в Минске брошенного любовника? — поддразнил Рихард. — Никому нет никакого дела, поверь. Я могу написать, что делаю одолжение знакомому знакомых или еще дальнюю степень придумать. Тебе не о чем волноваться. Если, конечно, ты не замешана в делах гестапо.

— Я бы не хотела, чтобы кто-то знал, что я работаю здесь, — сказала Лена холодно, надеясь, что он сочтет ее слова достойной причиной, и оставит ее в покое. — Это был не мой выбор стать служанкой в господском доме.

— По твоему мнению, это не достойный труд?

— В моей стране нет господ и служанок. По крайней мере, не было раньше, — ответила Лена. А память тут же услужливо напомнила о домработнице тети Оли в Москве. Но это ведь было совсем не то, на ее взгляд.

— Хорошо. А если я не напишу ни слова о тебе? — они снова встретились глазами, и Лена задумалась над этим предложением. — Я не могу отменить распоряжение Биргит. В доме всегда была и есть строгая иерархия. Даже если бы и хотел — не успею уже. Но я могу помочь иначе. Просто доверься мне.

Довериться ему? Получить хотя бы короткую весточку от мамы, что с ней все в порядке. Подтверждение своим надеждам, что Яков смог позаботиться о матери, когда понял, что что-то случилось с Леной. Но если будет иное? Сдаст ли ее Рихард в гестапо как подозреваемую в причастности к возможной смерти Ротбауэра?

— Если и писать, то только одному человеку. Он единственный, кто был добрым ко мне и к моей маме. Его имя — Йенс Кнеллер.

Глава 14

Рихард уезжал, едва только на горизонте появилась рассветная заря. Лена спустилась вниз на полчаса раньше его, чтобы сервировать завтрак. Об этом напомнил ей Войтек, к которому она прибежала вчера вечером с мундиром и сапогами в руках.

— Значит, немчика нашего вызвали из отпуска? — спросил он, когда Лена передала просьбу подготовить автомобиль на утро. — Посыльный не говорил, что за спешка?

— Нет, ничего не говорил, — ответила Лена, отступая к двери. Второй раз за вечер она оказывалась в спальне молодого мужчины, но при этом именно сейчас поняла, насколько это неловко для нее.

— А телеграмму ты видела?

— Нет, не видела, — проговорила Лена.

— Хорошо, я отнесу ему утром мундир и сапоги. И, разумеется, подам машину к нужному времени. Увидимся утром, Лена. Не смотри так удивленно, ты же не забыла о том, что господину Рихарду нужно подать завтрак? Айке еще не будет в это время, Урсула приболела. Нет никого, кроме тебя. Если ты не умеешь что-то делать — скажи, я приду пораньше и помогу тебе. Ты умеешь варить кофе?

Нет, Лена не умела этого делать. Не приходилось ранее. В ее семье пили только чай или травяные сборы. А еще нужно было не перепутать эрзац-кофе для слуг с настоящим, который пили только хозяева Розенбурга. Поэтому она с удовольствием приняла предложение Войтека о помощи.

В две руки дело у них спорилось следующим утром скоро и ладно. Лена спустилась, обеспокоенная, что нужно было разжечь печь с утра пораньше, чтобы заняться завтраком, а не лежать до самого звонка будильника. Но оказалось, что Войтек уже позаботился об этом — в печи ласково трещал огонь, жадно пожирая поленья.

— Ты разоспалась, — пошутил он, когда Лена показалась в кухне. — Сонюшка.

— Откуда ты знаешь это слово? — удивилась она. Он произнес шипящий звук очень забавно, нельзя было не улыбнуться. В то утро, несмотря на недостаток сна, Войтек был весел и часто шутил. Будто пытаясь поднять ей настроение.

— Ты никогда не готовила раньше? Кем ты была? Баронессой? — последний вопрос он задал таким тоном, что Лена не могла не улыбнуться.

— Ты же знаешь, в моей стране нет классового неравенства, — ответила она Войтеку, а потом заметила, что он не понял последних слов. — В моей стране нет разделения на баронов слуг.

— Но яйцо-то ты сварить сможешь? — поддразнил поляк, засыпая намолотый кофе в турку, чтобы поставить на конфорку большой печи. — Или тоже не приходилось?

Яйца варить Лена умела, что она и продемонстрировала. Потом нарезала ветчины и сыра, и чуть обжарила ломти белого хлеба. Она видела не раз, что именно готовит Айке на завтрак Рихарду, и успела запомнить каждую деталь.

Поднос, правда, получился тяжелым для Лены. Один кофейник с кофе весил немало. А еще помимо него на подносе было немало посуды. Она с трудом подняла его со стола, раздумывая, донесет ли до балкона, где просил сервировать Рихард завтрак, да и вообще поднимется ли с ним по лестнице.

— Иезус Мария! Дай мне! — взял из ее рук поднос Войтек, заметив ее нахмуренный лоб трясущиеся от напряжения руки.

— Тебе же нельзя в хозяйские комнаты без особой нужды! — тут же заметила обеспокоенно Лена.

— А ты думаешь, нашему немчику прибавит настроения ждать свой завтрак целую вечность и опоздать на поезд в Йене, да? Сейчас раннее утро. Никто меня не увидит. Даже барон. Я донесу только до дверей комнаты и все.

Но Войтек ошибся — от Рихарда не укрылось его присутствие. Наверное, виной тому был шепот, которым обменялись Войтек и Лена у двери в комнату, и тихий смешок, вырвавшийся у Лены, когда поляк натер до блеска серебро напоследок рукавом рубашки.

Рихард стоял на балконе, упираясь в балюстраду ладонями и наблюдал, как над вершинами парковых деревьев разливаются первые утренние лучи. Он обернулся, едва Лена ступила в комнату. Она видела, как он смотрел на нее через тюлевые занавеси, которым играл легкий ветерок. Вмиг посерьезнела, когда заметила его вид — полное форменное облачение, включая все награды и даже кобуру, и фуражку, лежащую на одном из стульев.

— Войтеку нельзя быть в хозяйских половинах, — заметил холодно Рихард вместо приветствия, и Лена поспешила оправдать присутствие поляка на втором этаже:

— Он помог мне донести все из кухни, господин Рихард. Мы хотели побыстрее сервировать вам завтрак, чтобы вы успели на поезд.

Рихард ничего не ответил. Прошел к столу и занял свое привычное место. Молчал, пока Лена суетливо сервировала стол. Только поблагодарил скупо, когда она налила ему в чашку горячий кофе, а потом тут же добавила молока. Поэтому Лена не стала задерживаться возле стола, а отступила на одно из привычных ей уже мест. Выбрала самое удобное — позади стула Рихарда, чтобы не видеть его лица. А взглядом все равно возвращалась то к его светловолосому затылку, то к фуражке на стуле рядом.

— Я хочу кое-что передать через тебя маме и дяде Ханке.

Рихард произнес это так неожиданно для Лены, когда завершал завтрак второй чашкой кофе, что она едва не подпрыгнула на месте. Он не обернулся к ней. Просто приподнял фуражку на мгновение, чтобы она заметила ровные квадраты бумаги.

— Передашь им утром, за завтраком, хорошо? — он помолчал, а потом будто почувствовав затылком ее неудовольствие, произнес. — Не хочу их будить в такой ранний час.

— Может, это не мое дело, — вдруг решилась Лена, ощущая легкую обиду за Иоганна. — Но ваш дядя был бы только рад, если бы вы нашли минуту попрощаться с ним. Уверена, госпожа баронесса тоже не обиделась бы за раннее пробуждение в этом случае.

— Ты права, это не твое дело, — отрезал Рихард, поставив медленно чашку на блюдце. — Я не уверен, что мама сумела бы проснуться сейчас. Она частенько принимает на ночь веронал, и вчерашний вечер не был исключением.

— А ваш дядя точно нет. Только обезболивающее из-за приступа мигрени, — Лена точно знала об этом. Сама подавала лекарство Иоганну перед сном. Она помолчала немного, а потом собралась с духом, сжимая ладони, и произнесла. — Прощаться нужно. Особенно теперь. Когда не знаешь, что будет завтра, и будет ли оно вообще. Нужно чаще говорить друг другу самые важные слова. Да даже короткое «До свидания!»!

В горле что-то больно сжалось. Лена попыталась вспомнить, что сказала маме перед уходом на рынок. Какие были ее последние слова перед таким долгим расставанием? Говорила ли, что скоро вернется? Сказала ли вообще «До свидания»? И не смогла вспомнить. Словно кто-то уже успел стереть из памяти тот день в Минске.

Рихард ничего не ответил. Просто поднялся, взял фуражку со стула и вышел вон. Спрятанные под фуражкой письма так и остались лежать на бархатной обивке стула. Лена после недолгих раздумий шагнула к ним и спрятала в карман фартука, чтобы выполнить просьбу молодого барона. Затем поспешила выйти в холл, чтобы проводить его и затворить за ним дверь, но к своему удивлению, Рихарда там не нашла. Не было его и на крыльце, куда она шагнула в поисках. Только Войтек стоял у машины и натирал запотевшие боковые зеркала. Он приветственно поднял руку, когда заметил Лену, и она махнула ему в ответ.

— Веронал — сильная вещь, — произнес Рихард за ее спиной, в который раз подкрадываясь к ней незаметно. Лена обернулась к нему, и он улыбнулся ей уголками губ. — Я снова напугал тебя. Это становится привычкой.

Он помолчал немного, стукнул пару раз фуражкой по бедру, а потом снова взглянул на Лену.

— Надеюсь, ты не натворишь глупостей, маленькая русская? Потому что мы не кошки, у нас не бывает запасных жизней.

Лена вдруг растерялась от такой прямоты и не нашла слов, чтобы ответить ему сейчас. Он же перевел взгляд от ее глаз выше и заметил:

— Хорошо, что мама тебя не видела. Больше не пренебрегай головным убором, договорились? Никогда не узнаешь заранее, в каком настроении она проснется утром.

Лена в испуге подняла ладонь к голове и похолодела, поняв, что стоит без косынки. Рихард снова улыбнулся. На этот раз мягко и успокаивающе, заметив ее испуг.

— Это мой вина, — вмешался вдруг Войтек на корявом немецком, незаметно для Лены подошедший к крыльцу. — Я снял это.

Это действительно была вина Войтека. Она совершенно забыла, что когда у нее сползла косынка на лоб, поляк просто стянул ее с головы Лены. У нее в тот момент были заняты руки — она резала ветчину, стараясь делать это как можно тоньше и ровнее. Только улыбнулась в ответ Войтеку и смутилась, когда он заметил, что у нее красивая улыбка. В суете совершенно забыла о косынке, так оставшейся лежать на кухонном буфете.

Рихард ничего не произнес в ответ. Взгляд знакомо заледенел, стирая малейший след улыбки на его губах. Он отвернулся от Лены, чтобы надеть фуражку, а потом стал натягивать перчатки резкими движениями.

— Ты просила разбудить дядю Ханке? Теперь иди и развлекай его до завтрака, потому что он вряд ли заснет теперь, — проговорил Рихард Лене и стал спускаться по ступеням быстрыми шагами. — Войтек, мой саквояж уже в авто? Все готово?

— Все готово, господин Рихард, — откликнулся поляк.

— Тогда беги до ворот впереди и проверь, не закрыл ли Штефан их на ночь. Если закрыл — отвори. Не хочу задерживаться. И уж тем более, будить Штефана ради такого пустяка.

Лена видела, как дернулся желвак на лице Войтека при этом приказе. Потому улыбнулась ему уголками губ, подбадривая. Поляк кивнул ей в ответ, поправил шейный платок и побежал от дома по подъездной аллее.

Рихард не посмотрел на нее. Она сама не понимала, что ждет именно этого, когда стояла на крыльце и не уходила в дом. Пока он не сел в автомобиль и не рванул с места вслед за Войтеком, прошуршав на прощание гравием, рассыпавшимся из-под колес. Она успела только увидеть его профиль. Лена на что угодно была готова поспорить, что по его высокому лбу пробегали сейчас морщинки. Так всегда было, когда Рихард был сосредоточен или недоволен.

Одно мгновение, и все. Черный автомобиль быстро побежал по аллее, увозя Рихарда в Йену, где он сядет на поезд, чтобы начать путешествие для возвращения в часть. И только когда «опель» скрылся среди зелени парка, пришло понимание, что он уезжает не просто в обычное путешествие. И что он может не вернуться из этой поездки.

Это понимание принесло с собой ощущение потери, которое только усилилось, едва Лена переступила порог спальни Иоганна. Быть может, Рихард был прав, решив не прощаться с родными перед отъездом. Может, Иоганну не следовало видеть племянника. Потому что это прощание расстроило немца до глубины души, как заметила Лена. Он даже как-то состарился на несколько лет на вид.

— Воробушек, как тяжело отпускать от себя детей, понимая, куда именно они уходят от тебя! — воскликнул Иоганн, когда Лена опустилась на край его постели и робко коснулась его руки в желании хоть как-то приободрить.

— Не думайте о плохом. Нельзя так.

— Верно, Бога нельзя гневить худыми мыслями, но… Я знаю, как он летает. И знаю, чем это может обернуться. Я говорил тебе, как зовут его в полку? «Бесстрашный барон». Мне написал об этом один из моих бывших сослуживцев по эскадрилье. А я бы назвал его безумным! Потому что только безумец выбирает себе такую тактику — пустить как можно ближе к себе противника и только тогда открывать огонь. Ты помнишь, небо любит бесстрашных, но не прощает безрассудства! Словно ему надоело жить!

— Быть может, я почитаю вам? Это отвлечет от дурных мыслей, — предложила Лена и потянула к книгам, лежащим на тумбочке у кровати. Ее бы это тоже отвлекло от собственных чувств, поэтому она обрадовалась, когда Иоганн кивнул в ответ.

Сюжет пьесы не особо увлек Лену в тот момент. Она никогда не любила трагедии из-за смертей, которыми непременно изобиловали пьесы. «Мария Стюарт» Шиллера не стала исключением. Некоторых слов Лена не понимала, но знала, какой финал ждет героиню. Но строки о любви, которые писал некогда Шиллер, захватили все же ее в плен.

— Любовь к тебе! Пусть связь миров порвется и, набежав из бездн, второй потоп поглотит все живое на земле — мне все равно! Лишь ты моя отрада, а без тебя и жизни мне не надо…

— Вот оно! — вдруг воскликнул Иоганн так громко, что Лена, погруженная в собственные мысли с головой, вздрогнула от неожиданности. — Прости, Воробушек. Просто мне пришла в голову одна мысль, и… я бы, наверное, желал обдумать ее толком. А еще, может, удастся немного поспать. Ты не возражаешь, если мы продолжим чтение позднее днем? Я дума. Тебе тоже не будет лишним отдохнуть перед началом дня.

Разумеется, она не возражала. Поэтому подчинилась его просьбе и ушла к себе, гадая, что именно пришло в голову Иоганна. Поспасть Лене, правда, удалось всего два часа. Девушки не стали будить ее в привычное время, чтобы приступить вместе к работам. Биргит смилостивилась и не стала требовать Лену вниз, давая ей возможность отдохнуть. Зато потребовала к себе баронесса, едва только узнала, что Рихард уехал рано утром.

Немка была в ярости. Лена сразу это поняла, когда переступила порог ее спальни, в которой никогда прежде не была. Эти покои заметно отличались от комнат мужчин. Шелковые цветочные обои, дорогие бархатные занавес на окнах и на балдахине огромной кровати, стекло подвесок люстры и светильников у кровати. И цветочный аромат духов, от которого так сладко закружило голову.

— Я полагаю, ты знаешь, что это такое! — холодно произнесла баронесса и опустила конверт на блестящую поверхность маленького столика, за которым завтракала, сидя у окна. Широкие рукава ее шелкового халата при этом мягко скользнули вниз, словно крылья опустились на пол. Лена впервые видела такой халат. Неудивительно потому, что замешкалась в ответом, завороженная облачением баронессы и роскошью ее комнаты.

— Это письмо господина Рихарда. Он попросил передать вам при отъезде.

— Это-то мне ясно. Я не понимаю, почему никто не потрудился разбудить меня, чтобы я попрощалась с сыном! — возмутилась баронесса. Лена пригляделась к ней и только сейчас заметила, как она разъярена. Даже кончик носа побелел от злости. Но надо отдать должное — ее ярость клокотала где-то глубоко внутри, не выплескивалась в эмоциях или жестах. И это-то и было самым опасным, по мнению Лены. Тлеющие вулканы всегда извергались неожиданно и были особенно разрушительными.

— Ты ведь знала, что он уезжает совсем не в санаторий. Неужели в твоей хорошенькой маленькой голове даже мысль не мелькнула о том, что нужно делать? Неужели и ты такая же тупая, как и остальные русские? Я думала, что в тебе есть достаточно разума, раз ты сумела выучить наш язык. Но нет! Ты знаешь, тут в соседней земле есть прекрасное место для людей, где не нужно думать вообще. В отделении лагеря Равенсбрюк нужно только исправно выполнять команды и трудиться на благо Германии.

— Но господин Рихард сам… — попыталась оправдаться Лена, у которой сердце замедлило ход при слове «лагерь». Но была тут же остановлена.

— Моя госпожа, — вдруг выступила Биргит вперед и дернула Лену за фартук, вынуждая молчать. — Моя госпожа, вините меня. Я выучила русских не принимать решения без совета со мной. А думать, моя госпожа, им вообще вредно.

— И видишь, к чему это привело? — произнесла холодно баронесса. — Я пропустила отъезд моего мальчика. Если бы ты не попрощалась с Клаусом!..

— Бог даст, господин Рихард приедет в отпуск, как на прошлое Рождество, помните? — сказала Биргит. А потом подошла к комоду, на котором стояли коробки с пилюлями и порошками, намешала что-то в стакане воды и поднесла тот баронессе.

— Выпейте, моя госпожа, лекарство. Головная боль тут же уйдет.

— Я отказываюсь от лекарств, — чуть капризно проговорила баронесса, поднося ладонь к глазам. — Из-за своей бессонницы я пропустила отъезд Ритци.

— Ну-ну, будет, — успокаивающе сказала Биргит. — Бессонница — одно можно потерпеть, а головную боль терпеть не стоит. Вредно для сосудов.

Баронесса взяла стакан и снова посмотрела на Лену. Та не ожидала поймать на себе пристальный взгляд женщины и не успела опустить взгляд в пол, как должно было. Баронесса тут же недовольно поджала губы.

— Никакого почтения от этой русской. Прошло уже два с лишним месяца, а она так и осталась дикой. Отправь ее к Штайлеру или приставь к Штефану в сад. Не хочу пока ее видеть в доме. Сразу же вспоминаю, что Ритци уехал, не попрощавшись…

— Но… но что скажет на это господин Иоганн? — спросила Биргит.

— Ему поможет временно одна из русских. Я так решила. На этом все.

Тревоги Лены по поводу ближайшего будущего развеял Войтек. Неизвестный Лене Штайлер оказался ближайшим соседом Розенбурга. Один из самых крупных бауэров, прежде арендовавшим земли у семьи фон Ренбек, а с установлением национал-социализма ставший их владельцем. Согласно недавней договоренности Розенбург предоставлял на время сбора урожая грузовик и одного работника в лице Войтека, а взамен Штайлер отдавал часть собранных фруктов или овощей в замок для консервации.

— Не переживай, у Штайлера работают все свои, — заверил Лену Войтек и, заметив ее взгляд, пояснил. — Свои — это не немцы. Французы, поляки, голландцы и даже один бельгиец.

— Никого из Советского Союза? — спросила с надеждой Лена.

— Мне кажется, в коровнике пара девушек-украинок, но я не уверен. Я почти не разговариваю с ними, когда забираю молоко. Но мы вряд ли будем близко к хозяйству. Работа в основном в поле или в садах.

Он посмотрел на Лену пристально, окинул взглядом ее худенькую фигурку и произнес:

— Там в основном работают только мужчины. Я скажу Мареку, чтобы приглядел за тобой. Сам я буду за баранкой. Отвожу собранный урожай к хранилищам. Но на твоем месте, я бы уговорил старого немца, чтобы тот поговорил с баронессой. Это работа не для такой девушки, как ты.

Он вдруг протянул руку к ней и заправил выбившийся из-под косынки локон. И Лена не отшатнулась от этого жеста. Нельзя было сказать, что этот жест удивил ее. Она чувствовала, как только может чувствовать только женщина, что нравится поляку. Но помимо благодарности за заботу и, возможно, дружбы, она ничего не могла предложить ему. И Лена была уверена, что Войтек понимает это. Иначе разве не намекнул бы он ей о своих чувствах за эти месяцы?

Все оказалось так, как рассказывал Войтек. На ферме Штайлера действительно работали иностранные рабочие, но кого-либо из Советского Союза не было. Даже доярки оказались из Восточной Польши, хотя и украинки. На русском языке не говорил никто, как и на немецком. Пришлось Лене вспомнить французский и выучить несколько слов на польском.

Работали в основном мужчины. Женщин было очень мало, считанные единицы, и это были немки, приходящие работницы из ближайших деревень, все как одна убежденные нацистки. Но особенно злыми были мальчики-подростки, подрабатывающие на сборе урожая. Они плевали рабочим вслед, переворачивали ведра и ящики, чем портили плоды, шипели вслед, что пришлые отнимают у немцев работу, чем удивили Лену. Разве есть тут чья-то вина, кроме самих немцев?

Но особенно доставалось Лене, в которой сразу же определили русскую по значку, нашитому на платье. Марек, бригадир группы рабочих, коренастый поляк с щербатым из-за оспин лицом, тщательно следил, чтобы она становилась в ряды, где работали только иностранцы, но подростки преследовали ее, самостоятельно переходя из ряда в ряд. То и дело вспыхивали конфликты, когда на защиту Лены вставали французы и поляки, заслоняя ее от любой обиды.

— Как псы из-за сучки, — забавлялся Штайлер, когда улаживал очередную словесную ссору. При этом на спины иностранных рабочих, бывало, опускалась резиновая дубинка, которую бауэр любил носить с собой. И добавлял, скалясь противно. — Русской сучки.

Лена переживала, что мужчинам достается из-за нее, и каждый раз, собираясь на работы на ферму, мечтала, чтобы наконец-то ее оставили в покое. Подростки чуть отстали, только когда в начале июля пришла новость о взятии немцами Севастополя. Лена смотрела, как радостно кричат немцы, когда Штайлер сообщил им об этом во время обеда, и почему-то вспоминала вечер в библиотеке, линию из сигарет на карте и голос Рихарда. Правда, совсем в покое не оставили — так и продолжали обзывать «русской дрянью» и «грязной свиньей» и бросать то комья грязи, то яблоки в спину.

— Это все из-за того, что немцы застряли в России, — говорил Войтек, когда они ехали в грузовике на ферму Штайлера. — Они злятся, что до сих пор не могут захватить Советы, как это было прежде с другими странами. Я каждый вечер говорю со стариком, но он ничего не решает в этом доме, сама понимаешь! Можно было попросить немчика, но тот…

— Что — тот? — испугалась вдруг Лена, когда Войтек сделал паузу, переключая рычаг передачи. Она почти ни с кем не говорила последние три недели, что работала у Штайлера. Уезжала еще до рассвета, а возвращалась в сумерках, когда девушки еще не поднимались в свои спальни. Усталость брала свое всякий раз, несмотря на желание Лены дождаться Катю.

Поляк как-то странно посмотрел на нее в ответ.

— Немчик же летает над Ла-Маншем, его нет в доме, — и Лена выдохнула свободно, только сейчас понимая, что ждала его ответа, затаив дыхание.

Все неожиданно изменилось в начале августа, когда Лена проработала на ферме Штайлера уже около месяца, и снова начинала подумывать о побеге. Все что угодно, лишь бы не остаться здесь! Нет, нельзя сказать, что работа была тяжелой — мужчины, как могли, помогали ей и брали на себя большую часть труда. А в перерывах отдавали ей то часть своего обеда, то собранные украдкой ягоды или сливы, зная, что рискуют попасть под палку Штайлера. А один из французов, большеглазый юный Поль, даже развлекал ее игрой на губной гармошке и пел забавные французские песенки. Но, несмотря на это, Леня ясно видела всю тяжесть жизни иностранного работника вне стен замка. И теперь понимала, что попади она в работницы такому бауэру, как Штайлер… Нет, даже представлять такое не хотелось!

В тот день Лена собирала яблоки в корзину, помогая Мареку, который забирался на дерево и снимал с самых верхних ветвей спелые плоды. Тот первый с высоты дерева заметил, что к ним бежит мальчик.

— Лена! Я за тобой, Лена! — прокричал издали Руди, поправляя лямку шорт, которая соскользнула с плеча за время бега. — Иду от самого Розенбурга!

— Оно и видно, — улыбнулась Лена, подавая ему фляжку с водой из кармана фартука. А потом нахмурилась, недоумевая, что здесь делает мальчик. Быть может, приехал Рихард? Он узнал о том, что ее сослали сюда, на работы, и теперь возвращает обратно? Сердце забилось так быстро, разгоняя кровь. И даже голова вдруг пошла кругом от волнения. Она вот-вот увидит снова…

— Баронесса требует, чтобы ты возвращалась, — заявил мальчик, когда напился воды вдоволь. Он посмотрел снизу вверх на Марека, наблюдающего за ними с дерева. — Это вам нужно сказать, что я забираю Лену? А, вы поляк! Я не заметил знак, простите. А где господин Штайлер? У меня для него записка от госпожи баронессы!

— Это Марек, Руди, он не понимает по-немецки. Господин Штайлер сейчас обедает в доме, — пояснила Лена. Руди, забавно нахмурив лоб, кивнул, потом после некоторых сомнений все же опустил руку в карман и достал сложенный лист бумаги.

— Мне передать его господину Штайлеру? — спросила Лена, когда мальчик протянул ей письмо.

— Нет, это твое. То есть тебе. От господина Рихарда. Он сказал, чтобы я отдал, когда никого из наших не будет рядом. Марек же не наш, верно?

Руди быстро сунул письмо растерянной Лене в руки, а сам развернулся и побежал между ровными рядам яблонь к дому бауэра, видневшемуся вдалеке. Девушка же замерла в нерешительности. Открыть ли письмо сейчас? Подождать до рабочего перерыва?

— Из дома? — спросил ее Марек, возвращая на землю из раздумий. Лена покачала головой, а потом быстро отошла от дерева и развернула листок.

Почерк был ровный и аккуратный. Ни одной помарки, ни одной съехавшей случайно буквы или маленькой кляксы чернил. Без приветствий. Без какого-либо обращения, чего требовали элементарные правила вежливости, как подумала с легкой досадой Лена. Скупые строки.

«К сожалению, пока никаких новостей. Ефрейтор Йенс Кнеллер покинул место службы в Минске еще в конце мая. Отбывал отпуск в Магдебурге, откуда родом, и по окончании отдыха был направлен на службу в Ригу. Я написал ему на новый адрес в Остланде. Как только получу новости, тотчас же напишу.

P.S. Помни про кошачьи жизни, и помни, что ты — человек»

Значит, Рихард не в Розенбурге. Это было первое, что пришло ей в голову, и только после кольнуло, что она до сих пор не знает, что там с мамой вот уже на протяжении трех месяцев. Минск все еще под немцами, в оккупированном городе маме одной не достать ни еды, ни лекарств. О, только бы Яков сумел вернуться из той ловушки на Ротбауэра и позаботиться о маме!

— Плохие новости? — спросил ее Марек, когда она аккуратно свернула письмо, чтобы спрятать его в карман. Лена только покачала головой, вытирая слезы с лица. Горло так перехватило, что она не смогла и слова сказать. И только при виде Войтека вдруг разрыдалась в голос, приникла к нему, словно в поиске поддержки. Он обнял ее неуклюже, и эта неловкая ласка только усилила ее горе.

— Я думал, Лена будет рада вернуться в дом, — проговорил Руди обеспокоенно, и только этот громкий шепот заставил Лену отстраниться от Войтека и успокоиться. Ей было неловко из-за своего приступа слез, поэтому прощание с Мареком и его товарищами вышло скомканным и неловким.

— Держись Войтека, — шепнул на прощание Лене Марек. — Он славный парень. Все для тебя сделает. Только дождись. Наше время еще не пришло.

— Я не понимаю… — прошептала в ответ растерянная Лена, но Марек уже отступил от нее и кивнул Войтеку, мол, можете уезжать. И девушка забыла об этих словах, торопясь вернуться в Розенбург и до сих пор не веря, что ее временная ссылка закончилась.

В замке Лену ждала в комнатах прислуги Катя, бросившаяся в нетерпении подруге навстречу и крепко обнявшая ее.

— Я сгрела тебе воды, чтоб ты помылась, а то як от хряка нясет! — глаза Кати радостно сверкали. — Як ж рада, что ты со мной зуснова. А щеки якие наела! Так и не кажешь, что спину горбатила! Ты яще пожалеешь, что воротилась. У нас тут консерва каждый день, не дохнуть в кухарне.

Лену радостно встретил и Иоганн, к которому она принесла ужин на подносе в тот же вечер. Катя уже успела рассказать, что он рассорился с сестрой и проводил время в одиночестве своих покоев. Но баронесса тоже была упряма и не сдавалась требованиям Иоганна. Только просьба Рихарда, который был вынужден вмешаться в ссору матери и дяди, повлияла на ее решение. Ей рассказал об этом сам Иоганн.

— Я знал, что Фалько не останется равнодушным. Помнишь, как он искал вас, когда ты убежала, Воробушек? Я написал, что очень переживаю, что ты снова пустишься в бега, ведь с фермы Штайлера это сделать проще. И вот ты здесь! Я знал, что Фалько любит своего дядю Ханке и сумеет убедить эту упрямицу Аннегрит. Она, правда, сделала вид, что сама так решила, потому что уезжает на свадьбу принца Баварского, но… Я-то знаю!

Он был так возбужден, что даже рассмеялся, хлопнув по ручкам кресла. Это не могло не вызвать слабую улыбку на губах Лены — такую радость в последнее время доводилось видеть нечасто.

И снова жизнь покатилась по знакомой колее. Уход за Иоганном. Уборка дома. Стирка белья раз в три недели в огромных баках. Сбор урожая в небольшом саду Розенбурга и консервация на зиму в многочисленных банках, которые складировали в погребе, не только этих плодов, но и урожая с фермы Штайлера.

В конце третьей недели августа в Розенбург вместе с газетами и корреспонденцией пришло известие о неудачной высадке британцев и канадцев в Дьеппе. «Провал томи во Франции!» — ликовал заголовок газеты, лежащей на столе, как видела Лена. «Британцы потерпели сокрушительное поражение! Десант в Дьеппе полностью был полностью уничтожен!» Она думала, что немцы будут рады этому, помня, с каким восторгом было встречено известие о победе в очередной битве с Советами.

Но этого не было и в помине. Баронесса взглянула на газету и побледнела как смерть, стала судорожно листать до страницы, где вывешивали списки убитых и раненых. Потом отбросила от себя листки и сжала судорожно руки. Лену тут же охватил страх почему-то. Даже руки задрожали, и ей пришлось поставить чайник на подставку, чтобы не выдать себя. Захотелось схватить листки и самой посмотреть длинные столбики имен, как делала это украдкой в кухне изредка.

— Иногда ты меня пугаешь до чертиков, — произнес Иоганн медленно. — Если бы я до того не просмотрел газету, я бы подумал, что случилось ужасное.

Только при этих словах тугая спираль страха ослабила свое давление на сердце Лены. Он жив и здоров! С ним ничего не случилось во время этой атаки на позиции немцев во Франции.

— Будь проклята эта война! — бросила в сердцах баронесса. — Она сведет меня с ума! Ты мог бы попросить Геринга, чтобы Ритци служил в Германии, а не на рубежах.

— Анне, мы столько раз это обсуждали. Если Фалько и перевести в Германию, то он не станет в должность инструктора. А быть испытателем новых моделей… Нет, я бы не желал того для Фалько! Вспомни письмо от Шенбергов. Гуго цу Виндиш-Грец только-только схоронен, а кем он был? Наверное, Леонтина[29] тоже желала, чтобы он держался подальше от фронта. Ты желаешь такого же для нашего мальчика?

— Ненавижу эти мерзкие машины! — проговорила баронесса в ответ. — И всегда ненавидела. С тех самых пор, как… О, Ханке, когда закончится эта проклятая война?! Только и получаешь письма о том, что кто-то погиб.

Иоганн только грустно улыбнулся в ответ и продолжил просматривать с явным любопытством письма, которые Руди принес с почты. С недавних пор он так ждал прихода почты, что Лена стала гадать, о кого он ждет весточки с таким нетерпением. И однажды эта загадка открылась, вызвав в девушке очередное душевное смятение.

— Ты когда-нибудь любила, Воробушек? — спросил Иоганн во время одной из прогулок с собаками по парку. Жара немного спала, и в тени деревьев уже даже было немного прохладно, что было неудивительно для конца августа. Лена, толкающая коляску по аллее, даже сбилась немного с шага при этом вопросе. И не могла не взглянуть в сторону блестящей на солнце поверхности озера вдали.

Прохлада воды на коже. Брызги, сверкающие бриллиантами под солнечными лучами. Крепкие руки на теле. Запах его кожи.

И только после пришло воспоминание о Коте. О его темных глазах. О дразнящих нотках в голосе. О сладости яблока, вкус которого в последнее время так напоминал Лене о прошлом.

— О чем я спрашиваю? Ты так молода! — похлопал по ее руке Иоганн, сам себе отвечая на вопрос. — Но все равно… Ты веришь, что люди могут быть предназначены судьбой друг другу, как половинки одного целого?

— Я не знаю, господин Ханке, — уклончиво ответила Лена. — Я никогда не думала об этом. Но мне бы хотелось верить, что все равно когда-нибудь судьба сведет снова любимых и близких. Несмотря на все препятствия.

— Ты о маме, Воробушек?

— О маме, и о Коле, моем брате. Я до сих пор не знаю, что с ним. Стараюсь не думать о нем. Как и о Коте.

— Котя — это тоже брат?

— Нет, Котя — это лучший друг моего брата. И мой. Мой друг тоже. Мы выросли вместе в Минске. Котя мне как… как брат, — сказала и сама смутилась фальши, которая прозвучала в голосе в этот момент. Иоганн тоже расслышал ее. Похлопал снова Лену по руке.

— А знаешь, Войтек в тебя влюблен. Выходит, что у него никаких шансов. Бедняга!

— Войтек — просто мой хороший друг, — возразила Лена, и Иоганн поспешил с ней согласиться, обернувшись к ней со странной хитрой улыбкой на губах.

Тем же днем привезли почту, которая снова не принесла немцу ожидаемого письма. Но зато пришла с другими радостными вестями — несколько слов телеграммы сообщали, что за бои над побережьем у Дьеппа Рихард получал очередную награду.

— Крест с дубовыми листьями! — баронесса не скрывала своего восторга. Даже бросила сборы на свадьбу, на которую должна была отбыть следующим утром из Розенбурга. — Биргит! Собери всю прислугу в Большой гостиной. И принесите игристого вина! Мы будем пить в честь Ритци!

В Большой гостиной собрали слуг неспроста. Именно в ней висел портрет фюрера, под которым и встала баронесса, подняв бокал с шампанским.

— Берите-берите! Лена, переведи остальным, чтобы брали бокалы! — распорядилась хозяйка Розенбурга. — Сегодня я делюсь с вами моей огромной радостью. Мой дорогой Ритци получил очередную награду, с гордостью послужив своему Отечеству и защитив его от нападения британцев. Выпьем за моего Ритци! За силу и мощь люфтваффе! За нашего фюрера! За обер-лейтенанта Рихарда Михаэля фрайгерра фон Ренбека!

Лена застыла с бокалом в руке, не понимая, стоит ли ей пить сейчас или нет. Определенно не за силу люфтваффе, которая отняла у нее и у Леи самое дорогое. Но за Рихарда… Стоит ли ей пить за Рихарда, как это сделали растерянные Катя и Янина, явно непонимающие до конца, что здесь происходит? Она заметила краем глаза, что только Войтек отставил свой бокал нетронутым на столик у двери. Незаметно для окружающих. Пить он был явно не намерен.

А вот ей так не повезло. Когда Лена ставила свой бокал на столик рядом с бокалом поляка, заметила, что на нее взглянул сияющий от радости Иоганн. И удивилась этому легкому уколу совести, когда его улыбка чуть потускнела, и дернулся уголок его рта.

— Знаешь, — сказал расстроенный Иоганн тем же вечером, когда Лена готовила постель для него. — Я боюсь теперь, что то, что я задумал, не осуществится, старый я дурак! Есть вещи, которые сложно простить. Я понял это сегодня днем…

— Если вы о том, что было в гостиной, — попыталась оправдаться Лена. — То я могу сказать, что дело не в господине Рихарде. Я не могу пить за успехи люфтваффе. Согласитесь, это было бы очень странно с моей стороны.

— Нет, дело вовсе не в тебе, Воробушек. Я переживаю, что она тоже не ответит мне именно из-за всего остального. Не напишет.

Иоганн выглядел таким расстроенным, что Лена не смогла удержаться, чтобы не коснуться его руки успокаивающим жестом. Немец взглянул на нее и улыбнулся грустно.

— Не подашь мне альбом в синем бархате, Воробушек? — попросил он. — Хочу показать тебе фотокарточку Адели.

Имя показалось Лене знакомым, но как она ни силилась вспомнить, где могла слышать его, так и не смогла. Только спустя время, после разговора с Иоганном, вспомнила, как случайно подслушала его диалог с баронессой. Когда уже не было никаких тайн для нее.

— Сейчас покажу, — Иоганн так быстро листал страницы альбома с фотокарточками, что Лена всерьез встревожилась, что он может порвать тонкие папирусные вставки между листами с фотокарточками.

Этого альбома она не видела прежде. Он был подписан датами «1935–1940 годы», и Лена так и не смогла заставить себя прежде смотреть на карточки с изображением Рихарда в форме гитлерюгенда или люфтваффе. Теперь почему-то наоборот стало любопытно посмотреть и этот период в его жизни — учебу в школе люфтваффе и службу на фронте. Ей хотелось, чтобы Иоганн чуть помедлил, перелистывая страницы, позволил ей заглянуть в прошлое Рихарда. И ловила каждый момент, когда он делал это, словно и сам хотел взглянуть в очередной раз на племянника.

Она успела соскучиться по нему. Осознание этого пришло так неожиданно, когда Лена вглядывалась в лицо Рихарда на карточках и любовалась его фигурой и обаятельной улыбкой.

— В школе он не сразу стал одним из лучших, — заметил Иоганн ее интерес к карточке, где молодой Рихард в летном комбинезоне без знаков отличия стоял с инструктором у самолета. — Трижды садился на «живот». Приходилось возвращаться на поезде из вылетов. Злился этому невероятно. Просто нужно было забыть о страхе полета. Я так сказал ему, когда он пожаловался в очередной раз мне. И все получилось. Один из лучших в выпуске! Я так гордился своим мальчиком!

Первый боевой опыт во время гражданской войны в Испании. Лена слышала о ней, об этом противостоянии в стране Пиренейского полуострова много писали советские газеты. И летчики Красной армии тоже принимали участие в ней. «Интересно, в той войне немцы и русские воевали на одной стороне или также против друг друга?» — подумала Лена, глядя на эти карточки.

Потом боевые вылеты в Польше, Дании, Норвегии, странах Бенилюкса и Франции. Битва за Британию. Менялась география захваченных земель. Менялись значки и награды на форме. Иоганн, явно радуясь очередной возможности поговорить о Рихарде, подробно рассказывал о вылетах, как успешных, так и не очень, о ранениях, которые остались двумя нашивками на форме, и даже о катапультировании, которое однажды пришлось совершить Рихарду.

— Он летчик-истребитель, Воробушек. Он вылетает на разведку позиций или сопровождает бомбардировщики во время заданий. Или ловит гостей от томми, когда те перелетают наши границы, — Иоганн помолчал немного, а потом продолжил после паузы. — Рихард рассказал мне о том случае, когда ты потеряла племянницу. Сочувствую твоей потере, Воробушек.

— Я не хочу об этом говорить! — отрезала Лена, не желая снова вспоминать об этом.

— Я просто хотел сказать, что мы, немцы, предлагали когда-то безвоздушную войну. Ты можешь не верить, но фюрер был когда-то против действий в воздухе и последствий этого. И у люфтваффе были строгие указания о ведении войны именно против военных объектов. Только после начала войны с Англией и бомбардировок наших городов нам пришлось ввести расширить директивы и ввести в них направление и экономической войны. Но стрельба по беженцам или бомбометание в поле… Это же не только противоречит всем указаниям, но и бессмысленно.

Лена почти ничего не поняла из его слов. Но просить пояснения не стала, разгадала по обрывкам, что он хочет донести до нее. Только покачала головой. Если немцы предпочитают делать вид, что они правы, пусть думают так и дальше. Время рассудит, кто прав, а кто виноват. По крайней мере, ей очень хотелось на это надеяться.

— Подожди, — придержал ее за руку Иоганн, видя, что она хочет уйти, не желая больше смотреть альбом и продолжать этот разговор. — Я же не показал тебе Адель.

Почему Лена думала прежде, что Иоганн говорит о предмете своей сердечной привязанности? Почему она не думала, что Рихард, взрослый мужчина, старше ее годами, не чувствовал что-то серьезное к какой-либо женщине? Наверное, это был своего рода самообман, в котором в прошлом Рихарда не могло быть ничего подобного. Или ее тайное желание, о котором она даже не подозревала до этих пор, как не увидела ту, что когда-то украла сердце Рихарда, по словам Иоганна.

Ослепительно красивая молодая женщина с темными волосами до плеч и темными глазами. Стройная и высокая, под стать Рихарду. С женственными изгибами и длинными ногами, как успела рассмотреть Лена, на одной из карточек, где Рихард и Адель стояли у теннисной сетки с ракетками в руках. Но больше ее поразила цветная карточка с какого-то вечера. Алое шелковое платье, белый мех широкого палантина, блеск бриллиантов на шее и в ушах, алые губы под цвет платья. Адель была просто ослепительна. От нее было невозможно оторвать взгляд. Неудивительно, что Рихард, стоявший рядом и на этом фото, так смотрел на нее, что у Лены все внутренности скрутило в тугой узел.

— Эта карточка была сделана на приеме в «Кайзерхоффе» в 1939 году по случаю дня рождения Адели, который устроили Брухвейеры. Ей исполнялось двадцать лет тогда. Герману Брухвейеру, моему полковому товарищу, повезло — он сумел подняться после Первой мировой войны и разбогатеть на ценных бумагах. С его помощью и мы поправили немного дела. Дочь моего давнего друга, молодая, красивая и наследница неплохого состояния — чем не идеальная пара для моего Фалько? Признаюсь, это я протежировал знакомство и последующий роман Адели и Ритци. Часто приглашал семью Брухвейеров погостить то здесь, в Розенбурге, то в нашем шале в Альпах. У молодых было столько общих интересов, неудивительно, что они полюбили друг друга. Мы все ждали их обручения. И оно состоялось именно в этот день. А потом… — Иоганн помрачнел. Голос его стал звучать глуше прежнего, словно ему было тяжело говорить дальше. — Потом Рихард подал рапорт о разрешении брака. И во время проверки на его возможность открылось, что Адель «нечистая» немка. Ее мать признавалась еврейкой по новым законам, так как была рождена от смешанного брака еврейки и немца. Оказалось, что бабушка Адели оставила когда-то семью ради любви. Бедная Этта, мать Адели, даже не подозревала, что ее мать нечистой крови! Им пришлось бежать из Германии в ту же ночь, чтобы избежать… последствий…

Лена не могла не вспомнить при этом о Лее и других несчастных, которых согнали в гетто из-за их происхождения. Неужели и здесь, в Германии, с евреями обходились также жестоко? Неужели под трудовыми лагерями, о которых она слышала по радио, подразумевается именно такое место, которое видела Лена в Минске? Место медленного целенаправленного уничтожения.

— Разумеется, ни о каком браке офицера люфтваффе и «запятнанной еврейской кровью» не могло быть и речи. Даже Герману предложили отказаться от жены и дочери, иначе и его ждали бы огромные неприятности. Герман притворился, что готовит документы о разводе, а сам тайно переводил свое состояние заграницу. Сейчас они в Швейцарии, насколько мне известно.

Лена на мгновение пожалела девушку с фотографии, жизнь которой разрушилась в один миг. Потерять все — родину, свое положение, любовь и будущее — было действительно ужасно.

— А Рихард?.. — смотреть на любовь, которой светился его взгляд на снимке, почему-то было больно. Поэтому Лена поспешила отвести взгляд от фотокарточки.

— Мы все были тогда шокированы открывшимися обстоятельствами. И Фалько не исключение. Еврейская кровь! Кто бы мог подумать! Я ведь крестный отец этой девочки! Она христианка, рожденная в Германии! Безумие! Рихард оказался перед тяжелым выбором. Он только получил свой первый крест за бои над Польшей. И он давал присягу… Согласись, сделать выбор между любовью и честью, между девушкой и своей страной очень сложно. Особенно понимая, что, выбирая одно, ты определенно предаешь другое.

— Он отказался от нее?

— Не надо, не думай так о Фалько! — недовольно произнес Иоганн, распознав чутким ухом нотки в голосе Лены. — Бедный мой мальчик! Я никому не пожелаю такого выбора. Он цеплялся за невозможное до последнего. Он надеялся, что произошла ошибка, все ходил по службам и требовал тщательной повторной проверки. Потом я устроил встречу с Герингом. Герман (да, он тоже Герман) обладает определенным весом в нашей стране. И он мог бы все решить. Но было поздно. А тут еще вмешалась Аннегрит! Фон Ренбеки — знатный род. В нашем роду с Анне — фон Кестлин — тоже никогда не было еврейской крови. Аннегрит и так с трудом принимала возможность этого брака. Брухвейеры были не нашего круга, только деньги открывали им двери гостиных приличных домов Германии. А тут нечистая кровь… Я знаю, что Рихард ездил в Швейцарию к Брухвейерам, пока это было возможно, несмотря на все предупреждения от начальства. И что писал Адели почти год. А потом случилось вторжение в Британию. И Адель вернула кольцо, считая, что Рихард сделал свой выбор. Это было самое правильное решение, как нам всем тогда казалось.

— А сейчас? Что вы думаете сейчас? — спросила Лена. Иоганн грустно улыбнулся и захлопнул альбом, потом передал его Лене.

— Я хочу, чтобы мой мальчик снова захотел жить. Для этого я даже готов закрыть глаза на еврейскую кровь. И потом, Адель — еврейка только на четверть. А у Германа связи в Британии и Америке…

Иоганн вдруг замолчал, словно поймал себя на том, что говорит лишнее. И Лена не стала переспрашивать, понимая, что он не желает говорить об этом. Больше об Адели они не говорили. Лена почитала на ночь немцу очередную пьесу Шиллера, слог которого тот очень любил, а потом, когда Иоганн заснул, направилась к себе. Правда, ушла к себе не сразу. Прежде заглянула в комнаты Рихарда, скользнув в темноту покоев украдкой.

Часть мебели была накрыта чехлами, которые тут же напомнили своим видом, что комната сейчас нежилая. Но в воздухе Лене показался знакомый запах сигарет и одеколона Рихарда, отчего вдруг навернулись слезы на глаза. Ей не хватало его. Его присутствия рядом. Его голоса. Шопена или Бетховена по вечерам. Ей так его не хватало, что она боялась этих чувств.

Нельзя. Ей нельзя все это чувствовать. И ждать его возвращения. Он немец. Она русская. И он любит другую.

Лена прикусила губу и быстро прошлась по комнате, вспомнив, зачем она зашла сюда. Осмотрела внимательно все редкие фотокарточки в рамках, которые нашла на комоде и полках на стенах. Только семейные портреты и снимки самого Рихарда, как одного, так и с товарищами по полку. В том числе и групповой снимок на вечере с фюрером. Лена отставила его быстро, словно обожглась о серебряную рамку. Фотографий красивой брюнетки не было нигде, и это обрадовало ее. Конечно, миновало почти два года, если вести отсчет от начала войны с Англией.

А потом, уже уходя, взяла в руки одну из фотокарточек, на которой Рихард вместе с каким-то товарищем стоял у самолета. И заметила то, на что не обращала внимания прежде, и что без лишних слов сказало ей о том, что Рихарду не были нужны фотографии Адели. Она была вместе с ним всегда. Даже во время полетов. Потому что на борту самолета у кабины белой краской было выведено аккуратно «Адель».

Лене показалось, что ее ударили этим именем, настолько ей вдруг стало больно от вида этого имени. Она знала, что Рихарду приходилось уже терять самолет однажды. Значит, он не один раз выводил имя своей любимой на борту машины. И пусть Адель отказалась от него, передав ему кольцо, но Рихард по-прежнему жил прошлым, уходя в бой под ее именем ради будущего Германии.

Лена плохо спала той ночью. В обрывках сна она видела то своего брата, звавшего ее откуда-то издалека, то плачущую маму, то Котю. Она снова оказалась на лестнице в парадной минского дома, только в этот раз Котя вернулся к ней и обнял ее крепко-крепко, прижимая своей ладонью ее голову к своей груди. И ей было так хорошо в его объятиях, так сладко замирало сердце… А потом Лена подняла голову и увидела, что это не Котя, а Рихард смотрит на нее сверху вниз своими небесно-голубыми глазами. И надо было бы отстраниться, ведь он не Котя вовсе. Но так не хотелось! А затем ей снилась Адель в алом платье. Она сидела в одной из гостиных Розенбурга, закинув ногу на ногу, и курила сигарету на длинном мундштуке, как баронесса. И говорила с Леной едко и зло. Что они с Рихардом одно поля ягоды. Что они любят кататься на лыжах в Альпах и вместе играют в теннис. А она, Лена, даже ракетки никогда не держала в руках. И что Рихард только ее, Адели, и всегда будет ее. А прием по случаю свадьбы они непременно устроят в «Кайзерхоффе».

— Нет, ты не сможешь быть с ним! Потому что ты еврейка! Ты еврейка! — с ненавистью и отчаянием крикнула Лена и проснулась тут же, сгорая от стыда за эти слова. Она бросилась к умывальнику и плескала холодной водой в лицо, чтобы смыть остатки этого сна. А затем зачем-то долго рассматривала себя в зеркальце над умывальником, невольно сравнивая с брюнеткой на фотокарточках в альбоме и понимая, что проигрывала это сравнение вчистую.

Невысокого роста. Худенькая. Из-за скудного рациона последних лет у нее почти совсем исчезли округлости внизу, и немного уменьшилась грудь. Неудивительно, что Иоганн принял ее за подростка, когда увидел впервые, и по-прежнему считал, что ей шестнадцать лет, как рассказал недавно.

Лицо тоже похудело. Обострились скулы. А еще ей показалось, что так и бросается в глаза ее длинный нос и острый подбородок. «Я похожа на мышь!» — с ужасом решила Лена, поворачиваясь то одной стороной лица к зеркалу, то другой. Единственное, что могло бы служить украшением лица сейчас — большие светлые глаза и рот с пухлыми губами. А еще у нее были густые, длинные волосы пепельного оттенка. Правда, это едва ли могло служить украшением сейчас, когда она вынуждена была их прятать под косынкой, с трудом натягивая ту на свернутую в узел косу.

— Я красивая? — спросила Лена Войтека, когда он помогал ей развешивать постиранное белье тем же днем. Поляк замер и удивленно взглянул на нее. На его скулах вдруг заалел румянец под темной щетиной. Потом он продолжил вешать простыню, отвернувшись от нее, и ей пришлось повторить вопрос.

— Ты красивая. Очень красивая, — проговорил он глухо, не оборачиваясь к Лене. Она видела, что он почему-то напрягся в этот момент. Резко обозначились мускулы рук под подворотами рукавов рубашки. — У тебя глаза как небо. А улыбка — солнце. Потому что когда ты улыбаешься, ты светишься. Как солнце.

Войтек вдруг так резко развернулся и шагнул к Лене, что она не успела среагировать. Он был быстрым как хищник. Протянул к ней руки и обхватил в объятии, прижимая к себе так крепко, что перехватило дух. Ее локти оказались при этом притиснутыми к его туловищу, и она бы даже не смогла выпростать руки из этой хватки, чтобы сопротивляться. Да и почувствовал бы он ее удары, реши она бить? Поляк был очень сильным. И мог бы легко сделать с ней что-нибудь против ее воли. Никто не увидел бы их за развешанными на веревках полотнищами белого белья. Наверное, поэтому Лена так испугалась этого порыва. Этой силы, которую чувствовала в его напряженном теле.

Войтек отпустил ее в ту же секунду, как она начала отстраняться, чуть уперев руки в его грудь. Не стал удерживать. Лена даже отступила на пару шагов от него, ошарашенная этим проявлением чувств.

— Войтек! — только и произнесла, не понимая, что ей нужно сказать или сделать.

— Прости, — глухо пробормотал поляк. А потом развернулся, чтобы уйти и чуть не сбил с ног Руди, неожиданно появившегося из-за развешенной простыни.

— Чего тебе? — буркнул мальчику неприветливо Войтек, и тот даже отступил на шаг от него опасливо.

— Мне нужна Лена, — Руди полез в карман шорт и достал сложенный лист бумаги. Сердце Лены, до этого момента бившееся бешено от страха, замерло в радостном предчувствии. Рихард снова написал ей! Пусть он ищет сведения о ее матери из чувства долга и жалости к ней, но…

Лена не могла скрыть острого разочарования, когда, быстро развернув листок, прочитала всего пару строк. Ей хотелось, чтобы он написал больше, чтобы положить эту записку к той, что получила первой, и перечитывать ее после. И только потом пришло ощущение беды.

«Я не могу писать тебе сейчас. Тебе лучше пойти к дяде Ханке тотчас же, как получишь эту записку.

Глава 15

— Такое не предают равнодушно бумаге. Такое сложно написать. Мне кажется, что лучше говорить об этом, чтобы сразу найти слова утешения.

Так начал Иоганн, когда встревоженная Лена нашла его в библиотеке. Он как раз закончил читать письмо от Рихарда — листки с ровными линиями строк, написанными знакомым уже почерком лежали у него на коленях.

— Ты знаешь, Лена, в нашей стране приняты многие законы ради светлого будущего Германии. Они были разработаны для общего блага, но порой они приносят горе в частности, — он помолчал, взглянул на листки, словно забыл, о чем он хотел сказать, а потом продолжил. — Есть такой декрет. «Указ об эвтаназии». Ты знаешь, что такое эвтаназия, Воробушек?

Нет, Лене не доводилось прежде знать это слово. Она не понимала его смысла, как ни пыталась уловить его. «Поддержка в смерти»? «Помощь в смерти»?[30] Но только одно слово «смерть» уже заставило ее напряженно замереть, чувствуя, как все сжимается внутри от дурного предчувствия.

— Эвтаназия — это помощь смертельно больному человеку, облегчение его мук смерти. То есть ему, обреченному на смерть по каким-либо причинам, помогают в умирании, — объяснил Иоганн.

— То есть его убивают?

— Что-то вроде этого, — поморщился Иоганн. — Воробушек, под указ об эвтаназии Германии попадают не только смертельно больные люди, но умственно отсталые и больные психического характера. Понимаешь, Лена, ефрейтор Кнеллер написал, что твоя мать была признана психически больной и согласно этой директиве подлежала эвтаназии.

— Что? — переспросила Лена, не понимая смысла слов, которых только что услышала. Они никак не складывались в ее голове, распадались на части, как куски головоломки. Только одно слово крутилось и крутилось в голове. «Смерть». Ее ноги ослабели и перестали держать. Потому она опустилась на пол возле кресла Иоганна, пытаясь совладать с легкими, куда вдруг перестал поступать воздух.

— Мне очень жаль, Воробушек. Я бы с большим удовольствием сказал что-нибудь другое, но… Рихард опасался, что ты не поймешь из-за сложности перевода, если напишет сам.

Иоганн положил ладонь на ее опущенную голову, пытаясь лаской унять накал боли. Но для Лены сейчас это прикосновение было сродни ожогу. Даже Иоганн вдруг привиделся ей врагом сейчас. Частью той системы, которая перемалывала людей, стирала их, уничтожала только потому, что когда-то была принята своя особая программа критериев жизни и смерти. Потому она уклонилась из-под его ладони, чем задела его, судя по дернувшемуся уголку рта.

— Мне очень жаль… Поверь… Я не считаю это правильным…

— Когда это случилось? — глухо произнесла Лена. Иоганн поискал в бумагах и протянул один из листков с отличным почерком — узкие буковки, старомодные завитушки.

— На третьей неделе мая. Ты можешь прочитать сама письмо ефрейтора. Хочешь? — Иоганн протянул ей листок, и она машинально взяла письмо. — Хочешь, я скажу Биргит, чтобы она отпустила тебя до завтрашнего дня с работ?

Лене хотелось, чтобы они отпустили ее домой. Из этого замка. Из Германии. Но какой в этом смысл был теперь, когда ей было не к кому возвращаться? Поэтому она ничего не ответила на вопрос Иоганна, а просто поднялась с пола и ушла к себе, медленно переставляя ноги по ступеням черной лестницы. Упала в кровать и лежала без какого-либо движения, уставившись в потолок. Странно, но не было никаких мыслей. И даже слез не было. Просто отупение, словно вмиг стало все безразлично. Так и провела ночь в тишине и полном одиночестве, наблюдая, как на темном небе зажигаются, а после гаснут звезды.

Только под утро пришли слезы, от которых сбивалось дыхание, и было невозможно дышать. Когда наконец набралась смелости, чтобы заглянуть в письмо Йенса и узнать детально о том, как это произошло. Правда, ответа так и не получила. Кнеллер был осторожен в письме к незнакомому ему обер-лейтенанту, и скупо и кратко сообщал факты, которые Лена и так уже знала.

После исчезновения барышни Дементьевой госпожа Дементьева была признана полностью недееспособной. Вследствие двух пунктов директивы о душевнобольных (отсутствия гражданства Германии и невозможности к полноценному труду и самообслуживанию) госпожа Дементьева подлежала эвтаназии. Это случилось на третьей неделе мая этого года. Мне жаль огорчать ваших знакомых, но я вынужден сделать это.

Сведениями же о местонахождении барышни Дементьевой не располагаю. В этом ничем помочь не могу.

Вот и все. И всей семьи Дементьевых остались только Лена и Коля, судьба которого ей по-прежнему была неизвестна. Лене очень хотелось надеяться, что с ним все хорошо, ведь Пермь была так далеко от злополучной границы из сигарет.

Было к лучшему, что беременная Урсула уже покинула Розенбург на время родов и ухода за младенцем. Потому что Лена сейчас точно не смогла видеть ее цветущий вид и слышать ее жизнерадостную болтовню. И хорошо, что баронесса уже уехала на свадьбу куда-то на юг страны и планировала в дальнейшем навестить знакомых, у которых замки также располагались на берегах Дуная.

Ни слова больше на этом проклятом языке. Больше никогда Лена не заговорит ни с кем из них. Так ей казалось, когда она медленно шла через парк к озеру, сама не понимая, зачем ее так тянет к темной воде. Никогда больше. Не видеть. Не слышать. Не чувствовать…

Вода была обжигающе холодной в это раннее утро, и это было вовсе неудивительно — начинался сентябрь. На поверхности озера уже вовсю плавали листья, которые начали сбрасывать деревья в парке, готовясь к зиме. В садах возле дома ароматное цветение роз сменилось пышным багрянцем огромных георгинов. Кроваво-красных цветов. Почему-то замок окружали преимущественно только алые цветы, словно капли крови на роскошном фоне.

Это было последнее, о чем подумала Лена, прежде чем сойти с мраморных ступеней в воду, прикусив губу, и броситься с размаху в обжигающую кожу прохладу. Наверное, из чистого упрямства она решила, что зайдет именно здесь, где ей было запрещено бывать — в хозяйской купальне. Ушла под воду с головой, когда свело мышцы левой ноги от холода. Глотнула воды, запаниковала и едва сумела нащупать правой ногой дно и встать, с трудом удерживая баланс. И тут же замерла, в удивлении вглядываясь вперед. Потому что над озером, едва касаясь широкими крылами воды, летела крупная хищная птица.

Лена никогда не видела сокола прежде. Даже в Москве в зоопарке не доводилось. Но почему-то пришло стойкое ощущение, что это именно сокол взялся, откуда ни возьмись, и пролетал сейчас над озером, завораживая ее грациозностью своего полета. Ее тело начала колотить такая дрожь, что зуб на зуб едва попадал. Мышцы ноги так больно сводило, что хотелось кричать от этой боли. Или от другой, засевшей занозой засела где-то глубоко в сердце, и ее было не вытащить так просто сейчас. Лена не сумела удержать баланс и рухнула в воду. А когда снова сумела встать на ноги, и огляделась, то птицу над озером уже не увидела. Он не мог пролететь над водой так быстро — озеро было таким огромным, что Лена даже не видела боковых берегов со своего места сейчас. Но толком подумать об этом ей не дал голос Войтека, который окликнул ее в тревоге:

— Что ты, Лена? Зачем?!

Он сбежал прямо в ботинках в воду и, набросив на ее дрожащее тело свою куртку, легко поднял ее на руки и понес прочь из воды. По комплекции поляк был ниже и не так сложен, как Рихард — скорее сухощав и жилист, чем мускулист. Но все-таки он, пусть и с трудом, но донес Лену до самого дома, до заднего крыльца, где их встретила обеспокоенная Катя.

— На озере была. В воде, — тяжело дыша, произнес Войтек, опуская Лену на ноги. Катя тут же потащила ее в дом, чтобы переодеть в сухую одежду. Надо было поторопиться до прихода Биргит, чтобы избежать лишних расспросов и, возможно, наказания. Ни Катя, ни Войтек никогда прежде не заговаривали об этом происшествии, словно его и не было вовсе. Только один раз Лена сама стала расспрашивать о том утре, спустя пару недель. Улучив свободную минуту, Лена пришла к Войтеку в гараж, где тот ковырялся под капотом грузовика, и прямо задала вопрос:

— Что ты делал тогда у озера? Не говори, что гулял — было слишком рано для прогулок.

— А что делала там ты? — усмехнулся поляк в ответ, только на секунду поднимая взгляд от мотора. — Только не говори, что плавала — слишком холодно для этого.

Лена усмехнулась в ответ на иронию, прозвучавшую в голосе Войтека, но оставлять его в покое не спешила. Села на ящик неподалеку и наблюдала пристально за его работой, зная, что рано или поздно он обратит на нее внимание. Так и вышло. Спустя некоторое время поляк сдался, оторвался от ремонта и, вытирая руки тряпкой, подошел к Лене.

— Иоганн приказал следить за твоей комнатой, я и сидел в коридоре. Задремал только под утро, а очнулся — дверь в твою спальню открыта. Увидел только белый силуэт вдалеке в парке через окно, вот и побежал следом.

— Иоганн приказал? Почему? — удивилась Лена.

— Спроси у него. Немец и так сам не свой, что ты не разговариваешь с ним уже две недели. Глядишь, еще концы отдаст от волнений.

— Ты видел там птицу? На озере? — решилась задать Лена до сих пор волновавший ее вопрос. Но Войтек только посмотрел на нее удивленно и снова вернулся к ремонту автомобиля. И Лена задумалась снова, не привиделась ли птица тогда. Ей всегда говорили, что существует только материальное, и что верить можно только в то, чему есть неопровержимые доказательства. И это странное появление хищной птицы над озером…

Фалько…

— Почему вы спросили Войтеку следить за мной? — не стала в тот же вечер ходить вокруг да около Лена в разговоре с Иоганном. Тот, обрадованный, что она наконец-то заговорила с ним, помимо односложных ответов на его вопросы, не стал скрывать того, о чем Лена уже начинала догадываться.

— Это была мысль Фалько, не моя. Мне бы и в голову не пришло. Понимаешь, он был так потрясен одним случаем… Одна девочка, остарбайтер, кажется, работавшая на ферме у Шваббе, не выдержала тяжести труда и разлуки с домом. Она повесилась в амбаре. Ей было всего пятнадцать лет.

Наверное, потрясение, которое испытала Лена в тот момент, отразилось на ее лице, потому что Иоганн несмело потянулся в ее сторону, чтобы коснуться кончиков ее пальцев. Она кивнула в ответ, мол, она в порядке.

— Ритци каким-то образом оказался на ферме у Шваббе в тот день. Он и нашел… — Иоганн на мгновение умолк, словно и ему самому тяжело было говорить об этом. — Это было так ужасно, что он все никак не мог успокоиться, был так зол, когда вернулся… Я сразу понял, что это плохой знак. Недаром он получил в тот же вечер вызов из отпуска.

— Бедная девочка, — прошептала Лена. Она даже не знала имени несчастной, только сейчас пришло в голову. — Ее родным сообщили? Где ее похоронили?

— Я не знаю, Воробушек, — честно ответил Иоганн. — Рихард рассказал мне обо всем этом вкратце, торопился уезжать. Просил меня присмотреть за нашими русскими работницами. А еще просил не рассказывать тебе об этом. Поэтому я надеюсь, что это останется между нами, Воробушек. Другим девочкам тоже не стоит об этом знать, хорошо? Не будем их тревожить.

Нет уж, Лена не собиралась молчать о смерти той несчастной, которую девушкам довелось увидеть на ферме Шваббе этим летом. Это будет еще одним свидетельством жестокости и бессердечия немцев. Но говорить об этом с Рихардом ей точно не хотелось. Как и вспоминать, что он точно такой же немец, как и другие, которые окружали Лену сейчас.

— Я не скажу ему, — заверила она Иоганна. — Но в свою очередь я бы не хотела, чтобы Рихард знал о той слабости. Я сама не понимаю, что на меня тогда нашло.

Вот так и было заключено между ними взаимное соглашение. Краткосрочное, как подумала Лена спустя несколько дней, когда ее неожиданно нашел в библиотеке Руди. При его появлении у Лены даже ноги вдруг стали слабыми, и ей пришлось сесть на верхнюю ступеньку лестницы. При этом тряпка, которой девушка смахивала пыль с полок, упала на пол, и Лена позднее недоумевала, как она умудрилась потерять ее.

— Тебе письмо, Лена, — произнес Руди и, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до нее, сунул ей конверт. А потом быстро убежал прочь — день был на редкость солнечный, и он успевал погонять мяч по сухой траве, пока Биргит не прогнала его со двора учить уроки.

«Сейчас полночь», — начиналось письмо без какого-либо обращения, и Лене даже пришло в голову, что оно адресовано вовсе не ей. «Над проливом уже который день властвует непогода, вылеты отменены, да и томми едва ли сунется в такой дождь и ветер. И мы сходим с ума от безделья четвертые сутки подряд. Наверное, поэтому в голову лезут разные мысли. К примеру, что я смалодушничал. Я должен был исполнить обещание до самого конца, но я не смог. Я не сумел написать тебе правду, и предоставил дяде разбираться со всем. Разве не малодушно? И вот теперь мне нет покоя. Я все думаю и думаю, что именно я должен был сообщить тебе. Мне очень жаль, что такое случилось с твоей матерью. Ты права, мои потери несравнимы с твоими, но разве можно их сравнивать? Нет меры потери матери или друга, потери любимого человека или ребенка. Поэтому нельзя сказать, чья потеря была больше. Неизменно одно — отсутствие границ горя от потери и острота боли. Я не могу и не хочу писать банальности сейчас. И не умею находить нужные слова, как бы ни хотел. Просто напишу только одно — мне бы хотелось, чтобы тепло воспоминаний о тех, кого ты потеряла, помогло тебе унять эту боль и пережить те испытания, которые посланы свыше. Не забыть, а именно пережить. Потому что забывать нельзя. Но нужно хранить не горе, а светлую память. Сохрани ее в своем сердце. Потому что там место любимых людей — всегда было и будет. И пока оно будет биться, будет жива память, а значит, и твой родной человек будет незримо рядом с тобой…»

И Лена снова плакала после чтения этих строк, размывая чернила влагой своих слез. Но на этот раз почему-то не было больно в груди, как обычно бывало ночами, когда острота горя захлестывала после очередного воспоминания о смерти мамы. На этот раз было легче. Словно горе превращалось из тяжеленного камня в пушистое облако. Оно никуда не исчезло. Просто теперь Лена чаще вспоминала не о том, как потеряла маму, а о том, какой Лена запомнила ее. Для нее, бывавшей дома в Минске только во время каникул в училище, мама старилась заметно. Но каждая ее морщинка, седина волос и мягкость рук были дороже втрое, как и воспоминания о редких, но таких дорогих встречах.

— Я же тебе говорила, что твоей мати так даже лепше, — заверила Катя подругу, когда Лена поделилась с ней своими мыслями. Нет, конечно, про письмо Рихарда она промолчала, не смогла рассказать даже Кате, что между ней и немцем установились какие-то непонятные отношения, совсем не так, какими они должны быть. Ей было стыдно признаться, что она могла сблизиться с теми, кто был причиной всех несчастий их родной страны. — Усим лепше на том свете. А нонче в засобенности.

— Я знаю, как отсюдова уехать домой, — вдруг произнесла Янина, когда в спальне Лена, где девушки собрались перед сном, повисла тишина.

— Вот уж от кого нежданка-то! — присвистнула Катя удивленно, и Янина покраснела да так заметно, что румянец можно было разглядеть даже в неровном свете тусклой лампочки.

— Есть кое-что. Нужно лечь и сделать младенчика, — прошептала та, смущаясь откровенности своих слов. — Мне доподлинно о том сказали.

— Ставлю все свои марки, что немчура какой-то заливал тебе в уши, — грубовато сказала Катя. — Захотелось ему кой-чего, вот и придумка сродилась. А ты и повелась что ли, дурища?

— Сама ты дурища! Сто раз дурища из всех дурищ! — вскрикнула Янина в ответ, вскакивая с кровати, и выбежала вон из спальни Лены, напоследок хлопнув дверью. Катя только заметила незлобно:

— Чумка! Вот как прослухает баронесса наша стук, да фрау скажет. А та и рада будет нам небо в овчинку…

— Ты думаешь, это правда? — встревожилась Лена.

— Да кто его знает? У немчуры на все своя придумка. А мож, просто кто-то Янинке нашей под юбку залезть захотел. Дура, если дала. Даж коли домой отправят. В деревне с приплодом девке не сладко. Да еще немчик… Ладно бы, снасилу кто, как это бывает ноне. Но вот так… самой… Дура Янина.

— И все-таки?.. — настаивала Лена.

— Не бери в разум! Где ей того? В город с фрау ездит. На ферму за молоком — с поляком. Дак поляк под другую юбку хотел бы да не может. Слышь, про тебя же! По тебе сохнет же!

Лена подхватила подушку и стукнула шутливо Катю. Та в долгу не осталась, вырвала из рук подруги «оружие» и сама попыталась ударить Лену в ответ. Но ее противнице удалось увернуться от удара и соскочить с кровати. Так и бегали по комнате, хохоча от души — Катя с подушкой за Леной, уворачивающейся ловко от атак. В конце концов, сдалась Катерина — быстро выдохлась и повалилась на кровать, тяжело дыша.

— Маленькая, а якая шустрая, зараза! — без злобы в голосе проговорила она, и они снова рассмеялись. Едва ли не впервые так веселились от души с тех пор, как попали сюда, в Розенбург. Снова были беззаботными юными девушками, как прежде.

Теплая по-летнему осень быстро сменилась дождливой и холодной порой. Поникли цветы, пожухла и потемнела от влаги листва. Теперь, когда за окном стало прохладно, прогулки Лены с собаками прекратились — у нее не было ни ботинок, ни пальто, как у остальных девушек. Теперь она была заперта в четырех стенах и очень редко осмеливалась выходить из дома, закутавшись в вязаную шаль, подаренную Айке.

— Купят себе на жалование пальто, если захотят, — отмахнулась Биргит от замечания кухарки, что у девушек нет верхней одежды и теплой обуви. — Да и незачем им шастать по городу. Пусть лучше починкой скатертей и салфеток займутся. Или лишний раз пыль смахнут в комнатах.

«Забавно», подумала Лена, когда случайно услышала их разговор, выскребая золу из поддона плиты. «Купят на жалование! Будто бы им платят столько же, сколько и Урсуле платили. Да и как купить-то? Чтобы попасть в город за покупками нужно пальто и ботинки, а их нет… замкнутый круг!»

И это злило. Злило, что даже в прогулках они теперь были ограничены. Как заключенные в своей тюрьме. Пусть и более-менее комфортной по некоторым меркам. Только Янине повезло больше остальных. Ее брала с собой в город за покупками Биргит, и ей единственной нашли старенькое пальто, которое было ей маловато. Но зато она могла выходить из дома, с легкой завистью отмечала Лена. Пусть и с ненавистной отметиной OST, крепко пришитой к коричневому драпу.

Их единственные свободные несколько часов в воскресенье приходилось теперь проводить в спальнях. Пальто у Янины отбирали по возвращении в дом и запирали в чулане на ключ. Наверное, опасались, что кто-то может пуститься в бега и в одиночестве.

Войтек помог девушкам в который раз и где-то раздобыл им колоду игральных карт. Они частенько играли в «дурака» или раскладывали пасьянсы, когда за окном в который раз лил стеной дождь. Лене повезло больше — она умела читать на немецком языке и частенько украдкой брала книги в библиотеке, с огромным наслаждением погружаясь в миры, созданные писателями. Потому что так хотелось спрятаться от реальности.

От свинцовой тяжести осенних туч и от бесконечного шума дождя за стеклом. От заключения в доме до прихода весны. От собственного бесправного положения. От бесконечных мыслей о судьбе брата и Соболевых, особенно Коти. От тяжелых воспоминаний. От частых беспочвенных придирок Иоганна, которому Лена с легкостью прощала эту раздражительность. Потому что сама начинала сходить с ума от неожиданного молчания Рихарда.

Руди, заходивший после занятий в школе на почту за письмами, больше не прибегал, радостно размахивая письмами над головой. А потом Лена подслушала разговоры в кухне между Штефаном и Айке. По городу прошла волна похоронных извещений. Списки убитых в газетах стали все длиннее, а потом вдруг и вовсе потерялись из печати. Штефан, спасаясь от приступов ревматизма у жарко натопленной печи кухни, шептал Айке, что все это неспроста, что правительство просто скрывает потери, дабы не вызвать недовольство населения.

— Нам повезло, что Клаус сейчас в госпитале, — говорил он о старшем сыне. — А у кого-то родные под этим проклятым городом. Имя проклятое — вот и город проклятый! Ты слыхала, Урсула письмо получила нехорошее. А ей рожать через пару недель, в конце ноября.

— Неужто извещение? — ахнула Айке.

— Пропал без вести. То ли к русским в плен попал, то ли что… Бедная Урсула! Как ей теперь одной-то! А хозяин молодой? Когда ж то было, чтобы от него почти месяц не было вестей? А то из Франции! Не с Восточного фронта. Тут почта быстрее ходит.

— Ты думаешь?.. Ах, заледеней твой язык такое говорить! — всплескивала руками Айке и качала головой обеспокоенно. Где-то под Сталинградом и ее сын сражается с русскими, в соседней части со сгинувшим без вести мужем Урсулы. Лена знала об этом из разговоров и потому не могла не думать с легким оттенком торжества, что вот-вот и немцы узнают, что такое война. А там, может, и наконец-то погонят их вон с советской земли!

А уже потом, когда немного угасла радость, вспомнила слова о молчании Рихарда. И самой стало страшно отчего-то. Сжалось сердце точно так же, как когда переживала за Котю, брата или маму. Ноги сами понесли в его комнаты — ловить ускользающую тень его былого присутствия здесь. С тех пор она часто бывала здесь, притворяясь, что делает уборку. Просто сидела в этой комнате, будто набиралась сил, чтобы просто жить дальше. И ждать, когда наконец-то придут баронессе и Иоганну письма со знакомым почерком.

— Где свежие газеты? Нужны свежие! — горячился всякий раз Иоганн, когда приходила почта, а писем не было. — Как мне узнавать новости, если они вчерашние? Снова бомбардировки! У нас вообще нет истребителей для перехвата, а зенитчики спят, так это понимать?! Ох, Воробушек! Я не понимаю, что происходит! И почему Аннегрит все еще в Берлине? Неужели она такая глупая, что не понимает, как это может быть опасно?! Здесь! Здесь надо сейчас быть… Кому нужен Розенбург?

Лена помнила из недавних рассказов Иоганна, что в конце лета были разрушены замки знакомых семьи фон Ренбек зажигательными бомбами. Старинные постройки уничтожались подчистую вместе с уникальными полотнами и антикварной мебелью. Но бомбардировкам подвергались не только частные владения. По слухам был полностью почти разрушен Майнц. Страдали от налетов промышленные города. Война все больше и больше затрагивала сейчас и Германию, что вызывало ропот у населения в сторону люфтваффе Западного фронта. У Иоганна всякий раз случался приступ желудочной боли, как он слышал об этом. Будто лично Рихарда обвиняли во всех промахах зенитной артиллерии и перехватчиков бомбардировщиков. При этом все чаще и чаще на земли Германии падали не только разбившиеся самолеты англичан, но и сбитые машины люфтваффе. И всякий раз, когда об этом печатали в газетах, у Лены замирало сердце, когда она смотрела на снимок останков того, что некогда было одной из «птиц» воздушного флота Германии. Ей все казалось, что она вот-вот заметит на обломках имя «Адель», и…

Что с ней происходит? Всякий раз говорила она себе, когда думала об этом. Неужели это только от благодарности, что Рихард навел справки о судьбе ее матери? Да, это должно быть только так и не иначе. Только так!

В конце ноября в один и тот же день Розенбург наполнили новости. Руди принес одновременно аж три письма и телеграмму. Одно из писем пришло из земель Восточного рейхскомиссариата, от Клауса, старшего сына Биргит. Он писал, что получил Железный крест второго класса, и что выхлопотал себе отпуск на Рождество, хотя сейчас «с отпусками совсем сложно».

— О мой Бог! О мой Бог! — только и повторяла Биргит, утирая слезы радости с лица. Лена впервые видела ее такой счастливой и не могла не удивиться, насколько иначе она выглядит. Черты лица стали мягче, а глаза так и сияли, выдавая ее эмоции.

Семья фон Ренбек тоже получила письма от Рихарда. Лена знала по опыту, что Иоганн непременно поделится с ней новостями, потому и не спешила уходить, когда принесла письмо на серебряном подносе. Раньше она оставалась рядом с ним исключительно из долга и вежливости, а теперь даже дыхание затаила, наблюдая, как скользит его взгляд по строчкам.

— Он был ранен! Мой мальчик! — воскликнул Иоганн, едва начав письмо. Сердце Лены бухнулось куда-то вниз. Брови немца сдвинулись к переносице, выдавая его волнение, и ей пришлось сжать руки, чтобы не выдать своих эмоций в этот момент.

Что с ним? Серьезно ли ранен? Он цел?

— Что ж, он все равно больше не играл на фортепьяно, — произнес медленно Иоганн. Лене пришлось собрать все свои силы, чтобы удержаться на ногах при этой фразе. Что это значило? Рихард потерял руку?

Время тянулось так медленно, пока Иоганн читал письмо, что Лене казалось, оно стало тягучим как густой мед. Она мысленно подгоняла немца дочитать поскорее и поделиться с ней хоть чем-то, кроме редких междометий, которыми он сопровождал чтение.

— Ты уже читал? Рихард написал тебе? — распахнулась вдруг дверь в комнаты Иоганна, и стремительно вошла баронесса. — Надеюсь, он ничего не скрыл от меня, и это действительно только фаланга мизинца, а не вся рука!

— Молодости свойственно грешить поспешностью, но ты-то, моя дорогая? — усмехнулся Иоганн. — Успокойся, переведи дыхание… Воробушек, не подашь ли моей сестре стакан воды? У меня ровно та же информация, но с подробностями, которые не напишешь женщине. Ничего страшного. Просто не будет больше играть…

— Ничего страшного! — передразнила его баронесса, принимая из рук Лены стакан воды. — Уверена, ты бы и про потерю руки сказал бы то же самое.

— Потеря руки — это не потеря жизни, Анне, — мягко заметил Иоганн. — Но ты должна быть счастлива — он приедет в отпуск на Рождество и пробудет здесь целую неделю снова, а не несколько дней, как в прошлом году. Только примет самолет и сразу же вылетит к нам.

— У него новая машина? — насторожилась баронесса, и Лена тоже напряглась невольно, заметив ее волнение. Иоганн тут же опустил взгляд к письму, которое по-прежнему держал в руках.

— Просто новая модель или что-то вроде того, — пробормотал он в ответ. — Приедет Фалько и сам все расскажет в подробностях.

— Прием на Рождество! — всплеснула руками баронесса, моментально переключившись на другую, более приятную тему для нее. — Нужно столько всего сделать! Разослать всем приглашения. Нужно позаботиться об угощении. Хорошо, что у нас большая винотека! Ты не представляешь, Ханке, в Берлине вино сейчас по талонам, и потому хорошее достать так сложно! А еще нужно выписать новые украшения для ели! Я видела недавно в «Вертхейме» такие удивительные украшения! Ах, мне нужно срочно в Берлин!

— О, как я люблю тебя такой, Анне! — рассмеялся Иоганн и потянулся к сестре, чтобы взять ее ладонь и поднести к губам. — Покупки и организация приемов — это самое действенное средство поднять твое настроение…

— Пошути еще, мой милый Ханке, и я решу, что твой парадный костюм устарел, и тебе необходим новый, — произнесла лукаво баронесса, и Иоганн шутливо поднял руки, сдаваясь на ее милость.

Янине несказанно повезло, что судьба послала одновременно и баронессе, и Биргит счастливые вести от сыновей. Потому что, кто знает, что было бы сложись все иначе? Так думала Лена позднее, когда заново прокручивала в голове перед сном случившееся. Она и сама была в какой-то странной эйфории от известия, что скоро снова в Розенбурге появится молодой барон. Поэтому не сразу поняла всю серьезность момента, когда девушек рано утром в одних рубашках согнали из спален в одной из гостиных замка. Заспанная баронесса сидела в кресле прямо по центру комнаты, уронив голову на ладонь, и устало смотрела на служанок. Биргит же, встала за ее плечом, словно помощник судьи на этом импровизированном судилище. В ее руках Лена заметила арбайткарточку, но не сумела разглядеть, чья именно была бумага.

— Лена, я хочу, чтобы перевела слово в слово то, что я скажу сейчас, — произнесла холодно баронесса. — В Розенбурге никогда не случалось распутства среди слуг. Никогда. Наверное, это было потому, что прежде в прислугу брали исключительно добропорядочных немок, а не слабых до беспутства русских. Мне отвратительно, что оказалась замешана в этом. И что вынуждена говорить об этом.

Лена и Катя обменялись встревоженными взглядами, без лишних слов понимая сейчас, о чем идет речь. Янина выполнила свое намерение, и теперь оставалось только гадать, чем это могло закончиться.

За окном раздался шум мотора. Это был грузовик под тентом, на котором приехали солдаты. Лена плохо видела со своего места, к какому подразделению они принадлежали, но само их появление не сулило ничего хорошего.

— Я знаю, что одна из вас носит в себе плод этого блуда. Это ее ошибка, я не стану вмешиваться в дела арбайтсамта и полиции. Пусть они разбираются. Просто хотела предупредить — если кто-то из вас решит последовать ее примеру, то прямиком отправится в трудовой лагерь. При любом намеке на какой-либо блуд. Если хотите выйти замуж за такого же как вы, разумеется, это иное дело. Я не буду препятствовать. Но блуд будет наказан. Надеюсь, я выразилась ясно. Вы свободны, девушки.

— Янина, — произнесла холодно Биргит уже в коридоре, куда девушки вышли из гостиной одна за другой. — Следуй за мной. Лена, ты тоже. Вряд ли кто-то из полиции умеет говорить на русском языке.

Полицейские ждали в кухне, мирно попивая эрзац-кофе, который успела сварить Айке. Судя по ее удивленному виду, она не имела ни малейшего понятия о происходящем, и только ахнула, когда Биргит подтолкнула Янину вперед.

— Вот, это она с приплодом!

— Ясно, фрау Биргит, — произнес старший из полицейских, с рыжеватыми кудрявыми волосами под кепкой. Он отставил чашку в сторону, но подниматься со стула не стал. Посмотрел на Янину, испуганно съежившуюся под его тяжелым взглядом. Потом он перевел взгляд на Лену, стоявшую чуть поодаль у порога, и она вдруг вспомнила, что ни она сама, ни Янина толком не одеты. А застиранная ткань ночных рубашек едва ли скрывает очертания тела. Айке видимо, подумавшая о том же самом вдруг сбросила шаль со своих плеч и накрыла ею Лену, пряча ее от жадных взглядов полицейских.

— Кто отец? — произнес коротко и резко рыжеволосый, вновь возвращая взгляд на Янину, дрожащую от страха, но стоявшую с прямой спиной и гордо поднятой головой.

— Скажи им, что он не немец, — ответила Янина на переведенный Леной вопрос. — Он такой же, как и я, поэтому они должны отправить меня домой! Я знаю правила!

— Это еще надо доказать, что отец не немец, — бросил полицейский, когда Лена передала ответ Янины, чуть смягчив резкость ее слов. — А пока она поедет с нами. Мало ли что говорит русская? Кто верит им на слово? Побудет у нас, пока разберемся что и как.

При этих словах Лена испуганно взглянула на равнодушную Биргит. Янина тоже заметно заволновалась, заметив ее страх.

— Отец — голландец один с хозяйства Штайлера! Гус Вассер. Переведи им! Переведи! — схватила она за руку Лену.

— Не далековато ли бегала в кустах валяться? — улыбнулся полицейский, словно забавляясь ее страхом. — Да еще и голландец! Вот уж диво-то!

— Я — отец ребенка! — раздалось от двери в кухню. На пороге стоял Войтек, упрямо поджав губы. Он показался Лене сейчас таким суровым, когда его лицо покрывала темная щетина, а темные глаза опасно сверкали.

— Я отец ребенка. Моя карточка есть в доме. По правилам она подлежит возвращению домой. Я бы хотел этого, — произнес, отчеканив каждое слово Войтек. Взгляда Лены он при этом избегал. Смотрел куда угодно, но только не на нее. Он прошел в кухню и встал возле испуганной Янины, набросив на нее свой старенький пиджак с потертыми на локтях руками.

Биргит ушла на некоторое время из кухни, чтобы вернуться с арбайткарточкой Войтека. Протянула ее старшему полицейскому. Тот бегло просмотрел данные, а потом поднялся из-за стола и встал прямо напротив Войтека.

— Значит, отец — ты?

— Я, господин, — упрямо ответил поляк. Рыжий ударил его так быстро, что Лена даже не успела осознать, что произошло. Только увидела, как отклонилась голова Войтека, но вскоре тот снова стоял прямо перед полицейским. Янина уже не скрывала своего страха и заплакала в голос.

Еще трижды повторял свой вопрос полицейский и, получая ответ упрямо стоявшего на своем Войтека, бил поляка в ответ. По лицу, ломая нос, в живот и в пах, чтобы причинить больше страданий и вынудить его признаться. Но Войтек твердил одно и то же — он отец, и, согласно правилам, Янина подлежит возвращению на родину.

Не выдержала Лена. Когда полицейский пригрозил, что поляка выведут во двор и заставят говорить уже не только он, а еще и его подчиненные, она шагнула к Биргит, молча наблюдающей за этой экзекуцией, и попросила шепотом:

— Я прошу вас, фрау Биргит… Помогите!

Биргит взглянула на нее чуть удивленно. Что-то неуловимое мелькнуло в ее глазах, прежде чем она шагнула вперед и властно проговорила:

— Здесь не участок тебе! Чего тут руки распустили? И где? В Розенбурге, под крышей дома семьи фон Ренбек! Неужто непонятно, что русская путалась не только с голландцем у Штайлера, но и с поляком?! — она выглядела так решительно, что рыжеволосый чуть стушевался перед ее напором. — В общем, мне тут все ясно. Я так и думала, что это поляк наш. Видела, как они пару раз в парке крутились вместе. Забирай русскую и оформляй как с приплодом от цивильарбайтера[31]. Вот и все.

— Пусть собирает свои вещи в таком случае, — недовольно сказал полицейский, и Биргит кивнула в ответ, а потом взглянула на Лену, взглядом отдавая распоряжение. Радостная Лена потащила вон из кухни зареванную Янину, чтобы та быстро переоделась в спаленке наверху и собрала свой нехитрый скарб. Верхнюю одежду и ботинки пришлось просить у Биргит, которая на удивление смилостивилась и в этот раз.

— Дура ты, Лена, — мягко сказала она девушке, когда Янина спешно натягивала пальто, путаясь в рукавах. — Теперь ты будешь со мной в город ездить. А ездить-то и не в чем.

— Ботинки мне все равно были велики, — ответила Лена, кутаясь в шаль Айке. Они так торопились собрать Янину, пока немцы не передумали, что времени одеться не было вовсе.

— Как знаешь! — бросила Биргит и ушла с крыльца в дом. Прощаться с русской работницей, которая так опозорила ее как старшую над слугами, она явно не желала. Но Янине даже не дали на это ни минуты. Она только и успела, что с виноватым видом шепнуть Войтеку короткое «Спасибо». Полицейские подтолкнули ее к грузовику, и ей пришлось забраться в кузов. Только на прощание успела помахать, прежде чем опустили брезент, скрывая ее от глаз. Вот и все. Пара минут, и грузовик скрылся в аллее голых деревьев, увозя Янину домой.

И она действительно уехала домой. Лена отправила почтовую карточку весной по адресу, на который Янина высылала почту, и девушки получили ответ. Янина родила здорового и крепкого мальчика в конце апреля и писала, что рада, что все так сложилось. Пусть и стала матерью-одиночкой, и опозорила своим незаконнорожденным ребенком семью на всю деревню. Но зато она была дома, на родине, рядом со своими близкими, а значит, ей уже было не так страшно и одиноко…

— Идиот! — ругалась Айке позднее днем на Войтека, когда Лена помогала ему обработать раны. — Чего ты полез-то? Разобрались бы в конце концов с русской-то. А ты пропасть мог ни за что ни про что. Все ведь знают! Ох уж, идиот и есть!

А Войтек ничего не говорил в ответ. Молчал и смотрел прямо в лицо Лены, склонившейся над ним с мокрой тряпицей, которой она оттирала кровь с его кожи.

— Ты тоже думаешь, что я дурак? — спросил он девушку, когда она закончила свое занятие и была готова отойти от него. Его темные глаза, под которыми уже стали залегать тени, как это бывает при переломе носа, встретились с ее светлыми глазами, и она улыбнулась несмело.

— Я думаю, что это было очень смело с твоей стороны, — ответила Лена откровенно. — Спасибо, что сделал это для Янины.

Но напряглась, когда он вдруг поднял руку и накрыл своей ладонью ее ладонь.

— Это путь отсюда. Самый верный. Только скажи, и я все сделаю. Но не так, как было у Гуса с Яниной. Совсем по-другому, ты же знаешь. Только одно твое слово, и я женюсь на тебе. И ты отправишься домой. Как всегда, хотела.

— Войтек… — растерялась Лена, не зная, что ответить ему сейчас.

Ее спасла Айке, все это время встревожено прислушивающаяся к их разговору. Она решила вмешаться, как только заметила, что Войтек ласково погладил ладонь Лены.

— Нельзя говорить на своей тарабарщине! Говорите на нашем языке! — хлестнула их полотенцем несколько раз кухарка и погрозила пальцем. — Ей-ей, Биргит увидит!

Лена не могла не думать над словами Войтека. Неужели это действительно был единственный выход вернуться домой, на родину? Но ребенок… «Как можно сейчас рожать детей? — мелькнула в голове страшная, но такая верная для нее мысль. — Не время, совсем не время для этого».

— Ты смогла бы? — спросила Лена Катерину, когда сидели однажды вечером по привычке в ее спальне перед сном. Несмотря на то, что они остались вдвоем в Розенбурге, Биргит не разрешила им поселиться вместе, и так выходило, что у каждой из девушек было теперь по отдельной комнате.

Подруга задумалась. Замерла на миг, прекратив на секунды заплетать длинные волосы Лены в косу, а после коротко ответила:

— Дитяте должно в этот свет рождаться по любви, а не по нужде. Так мне мати говорила. И только при муже, а не после гульбы.

Лене стало легче почему-то от этих слов, когда она поняла, что Катя разделяет ее мысли. Рассказала ей о том, что говорил Войтек в день, когда увезли Янину, и о его предложении. После этого момента Лена старательно избегала поляка из-за неловкости, которую ощущала всякий раз в его присутствии. И ей было жаль их прежнюю дружбу, которая окончательно разрушилась с этими словами.

— Как же ж за него замуж-то? — удивилась Катерина неподдельно. — Он же поляк, а мы советские… Как это можно?

И она произнесла это таким тоном, что Лену почему-то царапнуло. Что бы сказала Катя, когда узнала бы, о ком Лена порой думает бессонными ночами?

— Он такой же человек, как и мы, — отрезала она недовольно, отстраняясь от рук Кати. — С руками, ногами, головой и сердцем!

Кого она защищала в этот момент? О ком думала, произнося эти слова? Что с ней происходило сейчас? И почему она с таким нетерпением ждала двадцать третьего декабря, наблюдая за течением времени по настенному календарю в кухне?

За день до намеченной даты приезда Штефан принес в замок высокую пушистую ель с голубой хвоей. Лена такую никогда прежде не видела и с наслаждением трогала ее иголки, когда вешала на ветви украшения. Часть из них — стеклянные звезды, шишки и колокольчики серебряным напылением достали с чердака. А другую часть — красные и серебряные шары с символикой рейха — баронесса привезла из Берлина.

— Осторожно, они очень дорогие! — приговаривала баронесса всякий раз, когда Лена доставала украшения из ватных гнезд коробки.

Остаться в стороне от украшения ели хозяйка Розенбурга не могла и сейчас ходила вокруг нее в руках с неизменным мундштуком с тонкой сигаретой. Ее губы, накрашенные алой помадой, то и дело раздвигались в довольную улыбку.

— К нам на прием приедут Шенберги. Шенберг привезет своего начальника с женой. Еще будут Гуго Крой и Людвиг Тайнхофер. Помнишь Людвига, товарища Ритци по летной школе люфтваффе? А еще Мисси с подругами. О, мой Бог, я только сейчас поняла, что у нас не хватает кавалеров! Мы можем пригласить Клауса! Как тебе эта идея? Все равно одна из девушек не арийка. Одна из них родом, кажется, из Каунаса. По крайней мере, оттуда они приехали в Германию несколько лет назад. Едва успели убежать от коммунистов, представляешь? — рассказывала баронесса Иоганну, который прикатил коляску, чтобы тоже проникнуться духом предстоящего праздника при виде украшения ели. — Она русская дворянка, можешь подумать? Но такая красавица — есть что-то в их азиатской красоте…

— Я думал, что русские — это славянская группа, а не азиаты, — заметил Иоганн, подмигивая Лене украдкой. Баронесса только сделала очередную затяжку и скривила губы.

— Какая разница? Жаль, что она русская. Весьма.

— И что с того? Есть разные русские. К примеру, Чехова, к которой так благоволит наш фюрер. А если бы она не была русской, ты включила бы ее в свои матримониальные проекты? — пошутил Иоганн, и его сестра метнула в его сторону недовольный взгляд. — Надеешься, на перемены в следующем году в жизни Фалько?

— Об этом я неустанно молюсь, Ханке, — ответила баронесса, вмиг посерьезнев. — Если Мисси не будет дурочкой, все возможно. Она действительно очень хорошая девочка, ты сам поймешь, когда увидишь ее. Поверь, любой немецкий офицер был бы горд такой женой. И это отличная возможность совместить долг и чувства. В нее невозможно не влюбиться… О Господи! Лена! Как можно быть такой неуклюжей?! Это же стекло!

Весь день двадцать третьего декабря на Розенбург падал снег, обещая настоящее Рождество. Войтеку приходилось совсем несладко ездить до станции и обратно, встречая гостей баронессы, собиравшихся на праздник. Лена и Катерина, в белоснежных блузках и темных юбках, вышколенные Биргит, встречали их в холле замка и провожали в подготовленные для них комнаты.

Два офицера в знакомой Лене форме СС со знаками отличия, от которых неизменно шла дрожь вдоль позвоночника. Их жены, заносчивые с обслугой, но приторно любезные с баронессой, в меховых пальто и дорогих шерстяных платьях под ними. Молодой привлекательный блондин в форме люфтваффе, которого Лена приняла за Рихарда издалека. Она так и затаила дыхание в волнении, когда увидела, как мужчина выходит из машины. А потом сообразила, что Войтек еще вчера вечером отогнал на станцию автомобиль Рихарда, и что тот приедет сам за рулем.

Потом приехал офицер вермахта в компании трех девушек в разноцветных пальто и очаровательных шляпках — яркие пятна среди белой метели. Баронесса была права. Мисси фон Шольберг очаровывала с первого взгляда — со светлыми волнами волос и широко распахнутыми глазами серого цвета. Она была похожа на актрису, настолько она была ослепительна. Лена настолько засмотрелась на нее, пока они с Катериной помогали гостьям снять верхнюю одежду, что совсем забыла о своем желании рассмотреть получше другую гостью замка — зеленоглазую шатенку Анну Бернову или как ее называли здесь в Германии — Анна Бернофф. И глядя на Мисси, яркую красоту которой лишний раз подчеркивала невзрачная внешность ее подруги Магды, Лена не могла не думать, что Рихард определенно имеет все шансы влюбиться в это само воплощение арийской красоты, настолько подходящее ему и по статусу, и по крови. Тем более Иоганн так и не дождался ответа из Швейцарии, на который так надеялся.

Рихард приехал после наступления темноты, когда под неусыпным надзором Биргит в большой столовой сервировали стол. Лена заметила далекий свет фар в окно, и сердце ее сделало кувырок в груди.

— Быстрее! Быстрее! — стала торопить Биргит девушек поскорее завершить сервировку и спуститься вниз, где в просторном холле им предстояло встретить хозяина Розенбурга. Лена так торопилась через анфилады комнат, что едва не подвернула ногу на скользком паркете. Пришлось уцепиться за Катерину, чтобы не потерять равновесие. Даже Айке вышла из кухни на короткие минуты встречи, оставив свое дежурство. И вышел из темноты черного хода мрачный Войтек, поправляя шейный платок.

Никуда не торопилась лишь баронесса. Она спустилась по лестнице ровно в ту минуту, когда черный «опель» затормозил перед крыльцом. Медленно и степенно. В бархатном платье винного цвета и неизменной нитью дорогого жемчуга на шее. Неизменная «ракушка» из светлых волос. По ее лицу невозможно было прочитать абсолютно ничего. Только Лена заметила, как чуть подрагивают пальцы с дорогими кольцами на блестящей поверхности перил из красного дерева.

По знаку Биргит именно Катерина распахнула дверь, пропуская внутрь Рихарда. Лена даже позавидовала подруге в этот момент, что именно она оказалась ближе всего, и первой увидела барона. Ей же самой пришлось опустить взгляд на время положенного по случаю легкого наклона головы в приветствии хозяина.

— Рихард! Мой Ритци! — произнесла баронесса, когда Рихард подошел к матери, стоявшей на нижних ступенях лестницы, и коснулся губами ее руки. Видимо, он снял фуражку при подходе к двери. Теперь снежинки таяли в его зачесанных назад волосах и блестели маленькими капельками в электрическом свете. Сверкали как бриллианты на его серо-голубой шинели.

— Я думала, что снегопад помешает тебе прибыть вовремя, — проговорила баронесса после того, как поцеловала его в лоб. — Удивительная непогода! Слава Богу, все уже прибыли. Через час планируем ужин, ты ведь присоединишься к нам, мой дорогой?

— Это будет удовольствием для меня, — произнес Рихард, и при звуке его голоса внутри Лены что-то дрогнуло. Он еще раз поцеловал руку матери, а потом повернулся к прислуге, собравшейся в холле. Коротко пожелал всем доброго вечера, обведя взглядом знакомые лица.

Лена забыла, какие голубые у него глаза. И каким проникновенным может быть взгляд. Пусть он только скользнул взглядом мимолетно и быстро отвернулся, но Лена подметила каждую новую для себя деталь. Словно заново открывала его для себя после долгой разлуки.

Короткая щетина на щеках и подбородке. Маленькие, совсем крошечные, пятна шрамов у левого виска. Под глазами пролегли тени. Он выглядел усталым. Наверное, поэтому хмурил лоб, отчего у бровей образовались сейчас два коротких луча.

Она скучала по нему. Она невероятно по нему скучала. И почувствовала, что ей мало этих коротких мгновений, когда их взгляды встретились на секунду, а после разошлись. Ей не хватало…

Ей не хватало именно его. Рихарда. Все это время. Безгранично…

И так быть не должно. Не должно!

Глава 16

— Если ты позволишь, я только приведу себя в порядок с дороги, — сказал Рихард матери, сбрасывая шинель сделавшей шаг в его сторону Катерине. Потом положил поверх шинели мокрую от снега фуражку. Лена же так и осталась на месте, словно приклеил ее кто-то к мрамору пола, потеряв возможность приблизиться к нему. Так и наблюдала издали, как Рихард взял мать под руку и пошел по лестнице на второй этаж в хозяйские покои, что-то тихо рассказывая. До уха Лены даже донесся смех баронессы, которая сегодня вдруг перестала быть ледяной хозяйкой замка.

— Войтек! Саквояж в машине! — бросила Биргит, и Лена очнулась от своего оцепенения. Поймала на себе пристальный взгляд поляка и покраснела, словно он застал ее за чем-то неприличным.

— Лена! Лена, ты оглохла? — уже к ней обратилась экономка, и девушка отвлеклась от Войтека. — Что, в комнатах барона свежие полотенца? А мыло положила? И бритвенный набор приготовили? Хорошо, пойдем со мной. Айке подготовит поднос с легким перекусом с дороги и горячим напитком для нашего Ритци. Подозреваю, что по нынешней погоде поезд еле ехал из-за заносов, и мальчик с утра ничего не ел. Да ты оглохла, что ли? Чего встала? Ой, гляди. Будешь так же медлить сегодня за ужином!..

И Лена буквально заставила себя вслушаться в слова Биргит и последовать за ней в кухню, где Айке уже торопилась сервировать поднос.

— Горячий глинтвейн — лучшее средство от хандры в такую погоду и от возможной простуды, — приговаривала она. — А еще я отрезала кусок штруделя. Яблоки в этом году уродились сладкие, штрудель вышел отменный. После баумкухена наш барон любит именно мой штрудель!

— Не сожги мясо, — проворчала мягко Биргит. — А то баронесса нас в тесто закатает вместо яблок, коли не будет ужина!

Немки так и расхохотались от этой шутки. У всех в преддверие праздника было приподнятое настроение. Теперь и Лена вдруг почувствовала, что заражается от них радостью и предвкушением праздника. И эти чувства только усиливались по мере того, как она приближалась к двери в комнаты Рихарда.

На ее стук никто не ответил, и Лена подумала, что он, судя по всему, все еще в комнатах Иоганна. Или у баронессы. Поэтому она смело распахнула дверь и шагнула в комнату, с трудом удерживая поднос на руках.

На ковре у самой кровати валялась рубашка. Это первое, что заметила Лена, когда закрыла за собой дверь. Рихард был здесь. В ванной, из которой, правда, не доносилось ни звука, как ни прислушивалась она. Поэтому она поспешила поставить поднос трясущимися от волнения руками на низкий столик возле камина, чтобы поскорее удалиться незаметно.

Рихард появился так неожиданно за ее спиной, что она бы точно уронила поднос, не успей он занять свое место на столике. Лена резко обернулась и уставилась на него, в мгновение забыв обо всем на свете. Он был обнажен до пояса, в одних штанах, и босой. Оба не ожидали друг друга увидеть сейчас, и оба замерли удивленные.

Лена видела прежде мужчин без одежды. В конце концов, она часто бывала на пляжах в Москве и Минске, где можно было увидеть мужчин совершенно разной комплекции в одних плавательных трусах. Но она никогда прежде не отмечала, что у мужчины могут быть такие широкие плечи и плоский живот, и что могут быть так заметны мускулы под кожей. Бросился почему-то в глаза золотой крест на тонкой цепочке, уютно расположившийся как раз по центру почти безволосой груди. Внизу от пупка убегала еле заметная дорожка волос и пряталась за поясом форменных брюк, расстегнутых и потому еле державшихся сейчас на бедрах Рихарда.

— Что ты здесь делаешь? — произнес хрипло Рихард и откашлялся. Он растрепал свою прическу, и теперь волосы забавно торчали вверх, делая его моложе и придавая ему расслабленный вид.

— Я… Я принесла поесть, — произнесла Лена, поражаясь тому, как странно звучит ее голос в эту минуту. И только потом сообразила, что именно не так, когда Рихард проговорил тихо:

— По-немецки, Лена. Я не говорю на русском.

Рихард протянул руку и подхватил со спинки кресла халат, который набросил на себя, туго завязав пояс. Но Лена все равно видела в вырезе и часть крепкой груди, и выраженные линии ключиц, которые так и хотелось почему-то коснуться.

— Я принесла поесть, — повторила Лена, но уже на немецком. — Айке налила яблочный штрудель и отрезала кусок глинтвейна.

— Именно так и сделала? — широко улыбнулся Рихард. Из его глаз вмиг исчезла странная настороженность. Они так и засветились весельем сейчас. Разгладились морщинки на лбу и у рта.

— Именно так, — подтвердила Лена и на всякий случай взглянула на поднос, чтобы проверить, что именно сейчас принесла. А еще чтобы скрыть от него свои эмоции. Ей не хотелось, чтобы он заметил, как тепло стало ей вдруг от вида его улыбки.

— Ты можешь идти, — проговорил Рихард, и Лена покраснела. Еще никогда ей не напоминали об этом здесь, в Розенбурге. Она сама стремилась уйти первой, и подобное промедление было странным для нее сейчас.

Что происходит? Почему она стала такой косноязычной вмиг? Раньше она не лезла в карман за словом, а знала, что именно сказать ему. И раньше их общение было совсем другим. Но что именно вдруг поменялось, Лена, как ни пыталась, так и не смогла сообразить. А потом и оставила на время попытки, сосредоточившись на работе.

Ранее они обслуживали за ужином всего трех человек, а теперь их было двенадцать, и Лене казалось, что вот-вот что-то пойдет не так. Либо они уронят блюдо, либо замешкаются с подачей, либо обольют кого-то вином или вовсе перепутают алкоголь, обновляя напиток в бокале у гостей. Но нет, все прошло просто отлично, чем гордилась Биргит, наблюдавшая за ужином со своего поста у двери.

Лена наблюдала за общением Рихарда и Мисси, которых баронесса посадила рядом, с легкой ноткой ревности. Будет ли он ей так же улыбаться, как улыбался недавно ей, Лене? Как он будет говорить? Допустит ли хотя бы тень флирта в общении? Рихард был вежлив и внимателен к обеим своим соседкам по столу — и Мисси, и Анне Бернофф, и Лена напрасно пыталась понять, скрывается ли за его поведением мужской интерес к кому-либо из девушек или нет.

За столом говорили и так быстро, что Лена порой с трудом понимала полностью речь, хотя и очень старалась. Особенно когда слушала, как упомянули вскользь о неудачах Германии в Африке и на Восточном фронте[32]. Как и рассказы того привлекательного блондина, которого Лена спутала с Рихардом. Им оказался обер-лейтенант люфтваффе Тайнхофер, воевавший в Крыму. Он очень интересно рассказывал об Алупке и Ялте, восхищаясь местными видами и морским воздухом, и Лена с грустью вспомнила о том, как девочкой в далеком 1933 году ездила в санаторий вместе с семьей. Тогда еще был жив папа, и не так мучилась болями мама. А сама Лена так радовалась долгожданному отдыху со своими родными. Она тогда только два года жила отдельно от них в Москве, и очень-очень радовалась, когда наконец наступали каникулы.

Потом разговор плавно перешел на свадьбу в семействе Гогенцоллернов этим летом, на которой присутствовали не только баронесса, но и Мисси с Анной. Им троим было что обсудить, параллельно посвящая остальных в детали торжества высшего света Германии. Впрочем, эта тема не имела поддержки у офицеров СС, ярых противников монархии и кайзера, потому разговор снова изменил направление, и к десерту — яблочному штруделю со сливками и настоящему кофе — обсуждали уже новинки кино и предстоящее торжество. После ужина гости разошлись — молодежь отправилась осматривать дом, а остальные, включая баронессу и Иоганна, ушли к себе отдыхать.

— Вы молодцы, девочки, — похвалила Биргит служанок, когда Лена и Катерина убирали со стола в опустевшей комнате. — Осталось еще два дня, и можно будет отдохнуть. В честь праздника госпожа баронесса пообещала предоставить вам целый день отдыха после того, как проводим гостей.

— Принесла же нелегкая, — ворчала Катерина на гостей, когда они вдвоем с Леной мыли посуду после ужина. И Лена прекрасно ее понимала — их то и дело отвлекали, вызывая из кухни. То просили принести еще напитков и легких закусок, то случайно пролили бутылку вина и просили убрать непорядок. Лена струсила. Просила Катерину пойти на вызовы, предпочитая оставаться в кухне с хмурым Войтеком, чем видеть веселье молодежи. Они не разговаривали, просто переглядывались изредка. И Войтек точно так же молча помогал Лене — подливал горячую воду и выливал чан с грязной водой на улицу.

Только раз поляк заговорил с ней, когда в очередной раз они остались наедине в кухне.

— О чем они говорят? Это немецкое офицерье. Ты ведь знаешь… слушаешь их разговоры, — проговори он несмело, будто протягивая ей оливковую ветвь после несуществующей ссоры.

— О разном. О кинокартинах, о свадьбах, о погоде, о том, где кто служит, — ответила Лена, принимая после недолгих раздумий эту ветвь.

— В Сталинграде им конец настал, — проговорил Войтек тихо и доверительно. — Ваша армия взяла их вот так. Чтобы сдохли.

Он сжал кулак с силой, пряча внутри сигарету, которую крутил до того в руках. Да так сильно, что побелели пальцы. А потом разжал кулак, выпуская труху, оставшуюся от сигареты.

— Говорили они об этом? — и усмехнулся, когда Лена покачала головой. — Конечно, чем тут гордиться? Вот увидишь, это только начало. Нам остается только потерпеть. Немного потерпеть, и сюда придут Советы. И британцы. А наш немчик?

— Что — наш немчик? — переспросила Лена, старательно пряча румянец от его взгляда, который предательски вспыхнул на щеках. Оставалось только надеяться, что Войтек подумает, то она разгорячилась от пара, идущего от воды.

— Он говорит что-то своему дяде или матери? — Войтек обернулся на дверь, а потом подошел почти вплотную к Лене. — Например, о том, где служит. И что-то вроде того.

Лена посмотрела в его темные глаза, пытаясь понять, что скрывается за этим интересом. Они долго не могли оторвать друг от друга взгляда. Каждый вглядывался с напряжением.

— Зачем тебе это? — прошептала Лена.

— Как ты оказалась здесь? — ответил так же шепотом Войтек. — Из всех только ты боялась связи с домом. Что там было такое? Ты скрылась здесь от гестапо? Что-то было в Остланде, верно?

Лена так испуганно посмотрела на него, что стало ясно без слов о верности его догадки. Войтек кивнул своим мыслям. А потом опустил руку в таз с мыльной водой и нашел ее ладонь. Пожал в знак поддержки. И она расслабилась, понимая, что поляк не выдаст ее, что бы ни случилось.

— Ты можешь мне доверять, — прошептал он. — Ты не такая, как Янина или Катерина. Ты намного умнее. Ты можешь помочь. Сделаешь это? Не бойся меня. Ты же знаешь, я скорее выгрызу себе жилы, чем наврежу тебе хоть чем-то.

— Я…

— Нет! Помолчи! Мне не нужно никакого ответа. Просто… Я бы не хотел, чтобы ты была… с нами. Но нужна твоя помощь. Я плохо говорю по-немецки и почти не бываю в доме. Если ты что-то узнаешь… что-то, что могло бы помочь…

— Кому помочь?

Если бы Войтек промолчал тогда или уклонился от ответа, Лена с чистой совестью бы забыла об этом разговоре. И решила бы, что все это просто пустая болтовня. Несмотря на серьезность тона поляка.

— Британцам, — прошептал Войтек, приближаясь губами к ее уху. — Мы можем помочь британцам, Лена. Наш вклад в поражение этой нацисткой мрази.

Лена отшатнулась от грубости слов, пораженная накалом ненависти, который прозвучал в голосе поляка. От немедленного ответа ее спасло появление Катерины, которая в который раз относила гостям бутылку вина.

Около десяти в свои комнаты удалились девушки и прибывший вместе с ними темноволосый офицер Гуго. Полуночничать остались только Рихард со своим товарищем по летной школе Людвигом. В этот раз попросили из кухни принести низкие стаканы из толстого стекла для алкоголя покрепче. Они несколько раз ходили курить на улицу, Лена видела их через окно кухни, когда натирали с Катериной фарфор и хрусталь после мытья. Войтек уже ушел к себе — ему предстояло ранним утром везти баронессу и Иоганна в церковь на службу, поэтому девушки одни подошли к окну, когда услышали легкий шум. Двое мужчин в расстегнутых мундирах без какого-либо страха перед декабрьским холодом неожиданно превратились в мальчишек, которыми когда-то были, и пытались сунуть друг другу за шиворот пригоршню снега.

— Як дети, — проговорила Катерина и отошла, покачав головой. Она торопилась побыстрее закончить работу и уйти к себе. Завтрашний день должен был быть и дольше сегодняшнего, и тяжелее, ведь предстояло обслуживать гостей с самого утра.

Лена же задержалась у окна. Она все смотрела и смотрела на Рихарда и его товарища, слушала их смех, подмечала каждую деталь этого веселья. И вспоминала слова Войтека.

Помочь нанести поражение немцам. Прогнать их обратно в границы своей страны. Уничтожить нацистскую заразу, которая словно чума расползлась так далеко по окружающим ее землям.

Но с другой стороны — это же был Рихард, который так заразительно рассмеялся, когда сумел ссыпать снег с ладони за шиворот мундира своего товарища. При этом он потерял сигарету, которая сорвалась с губ и упала маленьким светлячком вниз. А значит, он тоже стал своего рода проигравшей стороной, как шутливо жаловался другу.

Обер-лейтенанту люфтваффе Тайнхоферу, который только недавно хвастался своими победами над Черным морем, и говорил, что «русские — бесстрашные львы, которых легко поймать именно на этом безрассудстве и смелости». А еще рассказывал, что за каждый сбитый советский самолет они рисуют звездочку на машине. У Тайнхофера уже алели сорок семь звезд… Сорок семь ее соотечественников. «Скоро будет юбилей», — хвастался молодой пилот.

У Лены всегда была хорошая память. А найти в библиотеке нужную карту, над которой когда-то что-то обсуждали Иоганн и Рихард во время прошлого отпуска барона, не составило труда. На ней еще сохранились маленькие отверстия от кнопок и флажков, с помощью которых мужчины воссоздавали картину побережья, рисуя границы, направления вылетов и расположение баз люфтваффе и зенитной артиллерии. Она некоторое время смотрела на эту карту, раздумывая, как ей стоит поступить сейчас. А потом решительно сложила этот большой лист бумаги в несколько раз, пряча его за воротом блузки.

Лене казалось, что Розенбург уже спал, когда она прокралась в библиотеку. Для надежности она даже просидела в темноте своей комнаты около получаса, когда наконец-то Рихард и его товарищ разошлись по своим комнатам. Она ясно слышала, как хлопнули двери, когда караулила на черной лестнице.

Она ошиблась. Проходя по первому этажу к черной лестнице, она ясно увидела полосу света, которая виднелась в анфиладе комнат, ведущей к музыкальной комнате. И словно мотылек пошла на этот свет, осторожно ступая на доски паркета, чтобы не выдать себя.

Рихард был там. Сидел за фортепьяно и задумчиво смотрел в зеркало на стене, поставив локти на закрытую крышку инструмента и положив подбородок на переплетение пальцев. Он снова показался Лене усталым и чем-то обеспокоенным. Недавнее веселье ушло, не оставив даже следа в его взгляде. Спина и линия плеч под полотном рубашки напряжены.

Он выглядел таким встревоженным, что Лена невольно заволновалась сама, разглядывая Рихарда. Быть может, он думает о том, то потерял фалангу пальца? Лена помнила о его ранении и специально несколько раз взглянула на его руки, когда обслуживала сегодняшний ужин. Ей нужно было понять, так ли оно ужасно, как она представляла себе. Но нет, ничего ужасного — просто нет большей части правого мизинца. Словно кто-то отрубил его Рихарду по нижний сустав. Она помнила, как покраснела, когда встретилась взглядом с Рихардом и поняла, что ее интерес не остался незамеченным для него.

Откуда-то по полу шел холодный воздух, и Лена почувствовала, как у нее замерзли ноги. Переступила, чтобы размять их, и замерзла, когда тихо скрипнула паркетная доска.

— Ты можешь зайти, — произнес Рихард. — Я здесь один, поэтому нет нужды бояться.

Ей надо было уйти. Прямо в ту же минуту. Пробежать по темным коридорам и скрыться в убежище своей спаленки на третьем этаже. Но Рихард смотрел прямо на нее в отражении зеркала и цепко держал ее своим взглядом. И она проскользнула несмело, сделала пару шажков в комнату и замерла, не понимая, что ей делать сейчас.

— Играешь? — Рихард развернулся к Лене и кивнул на фортепьяно. — Ты как-то рассказывала дяде Ханке, что твоя бабушка была хорошей пианисткой, и что в доме был инструмент.

Лена действительно упомянула об этом в разговоре с Иоганном, обсуждая музыку и любимых композиторов, который они как-то завели под патефонные записи сочинений Шуберта. Отпираться было бессмысленно, раз немец уже обо всем рассказал ему.

— Мой брат брал уроки до тех пор, пока не ему не исполнилось тринадцать. А потом он сломал руку, играя в футбол во дворе, и после восстановления наотрез отказался возвращаться за пианино. Мама очень расстроилась, но он был очень настойчив в своем нежелании, — сказала Лена с легкой улыбкой, на мгновение скользнувшей по губам при этом воспоминании.

— А ты? Ты играла? Ни за что не поверю, что нет, раз у вас стоял инструмент в доме.

Лена не стала говорить ему, что с семи лет жила отдельно от родителей, напряженным трудом воплощая с самого детства мечту стать балериной. В другом городе и другой семье. Кто-то сказал бы «бедная девочка», но для нее это было всего лишь необходимостью на пути к заветной сцене. «Испытания закаляют характер». Так говорил ее отец, и Лена была с ним полностью согласна.

— Давай, ты же умеешь, я знаю. Сыграй для меня, — показал Рихард головой в сторону фортепьяно. От него пахло сигаретами и спиртным. И по блеску глаз Лена догадалась, что он пьян. Тут же в голове возникло воспоминание о пьяных офицерах в их минской квартире. Отказывать им не следовало, она знала это точно. Это вызывало злость и раздражение. Поэтому главное в такой ситуации — отвлечь на что-то другое и сбежать. Спрятаться.

Было больно ставить Рихарда в один ряд с остальными немцами, которых Лена знала прежде. Но это было самым правильным решением в эти минуты.

И Лена подошла к инструменту. Рихард освободил ей место, и она села на стул и положила пальцы на клавиши, замерев на миг, когда почувствовала его близкое присутствие за спиной. Он не отходил далеко, и это нервировало.

А потом она решилась. Несмело. Вспоминая, на какие клавиши и в какой именно момент нужно ставить пальцы. Пару раз, правда, сфальшивила, взяла выше, но все же вышло недурно, по ее мнению. Особенно когда пошла по второму кругу уже увереннее и быстрее.

Рихард за ее спиной рассмеялся тихо, когда поборол явное удивление выбором мелодии, и Лена почувствовала, как напряжение, которое она ощущала до сих пор, плавно сошло на нет. Он вдруг наклонился над ней, поставив руки по обе стороны от ее рук, и тоже включился в игру. Лена сбилась тут же, запуталась в клавишах, и ему пришлось одному довести мелодию до конца. Но и закончив игру, он почему-то не выпрямился, так и остался стоять склоненным над ней.

— Снимаю шляпу перед твоим мастерством, — проговорил Рихард, обжигая кожу ее уха своим дыханием. — Самому мне стоило огромных трудов выучить эту мелодию.

— Вы просили сыграть, — произнесла Лена в ответ, не смея поднять взгляд от клавиш и взглянуть либо в зеркало на фортепьяно, либо напрямую на него. — «Собачий вальс» — это единственное, что я умею.

— Вы так зовете его? «Собачий»? — со смешком проговорил Рихард, и у нее побежали мурашки по всему телу от ощущения его дыхания на своей коже. — В Германии мы зовем его «Блошиный вальс». А как у вас называется эта вещь?

Рихард наклонился чуть ниже над ней, при этом не касался ее вовсе — его рост позволял это. Лена как завороженная смотрела на то, как заходили по клавишам его длинные пальцы, извлекая из инструмента звуки прекрасной мелодии. Она узнала это произведение с первых же нот, и сердце забилось часто. «Серенада» Шуберта. Дивная музыка, на которую легли прекрасные строки о любви Людвига Рельштаба.

Тихо молит моя песня о любви к тебе, чтобы ночью серебристой ты пришла ко мне…

Рихард наклонился над ней еще ниже, и теперь его дыхание обдувало кожу ее щеки, когда чуть поворачивал голову, следя за ходом пальцев. Ей казалось, что сердце замедлило ход, боясь своим биением нарушить очарование момента.

Едва начавшись, плавное течение музыки вдруг нарушилось, когда обрубок пальца только скользнул по воздуху и так и не нажал на клавишу. Несмотря на этот промах, Рихард продолжил играть и снова столкнулся с тем, что пропустил ноту из-за увечья. Потом еще раз, когда не сумел сдержаться — резко выпрямился и бросил раздраженно «Проклятье!». Лена буквально кожей ощутила его гнев, когда он вдруг заходил по комнате из-за угла в угол, словно выпуская злость.

— Как это произошло?

Шаги за ее спиной стихли. Лена уже и не ждала ответ на свой вопрос и раздумывала, не уйти ли ей сейчас, когда Рихард произнес тихо:

— Это был обычный перехват бомбардировщиков томми. Я зашел в хвост одному и подбил его. Я полагал, что мой ведомый поможет мне справиться с остальными двумя. Но у меня ведомым в тот день был молодой фельдфебель, и это был его первый боевой вылет. Не каждый в первый вылет вступает в бой. Иногда на людей находит ступор. Дорхард оказался не исключением. Я пытался заставить его очнуться и начать стрелять. Но он просто летел рядом и не выполнял ни одной команды. Я сумел чудом сбить один бомбардировщик, но пулемет последнего пробил мне правое крыло и хвост, попал в левый двигатель. Тут уже было либо томми, либо я, и я… сблизился, как делал это обычно. И заметил, что Дорхард вдруг посмотрел на меня, махнул ему пару раз, и попал правой рукой прямо под очередь томми.

Лене хотелось обернуться и посмотреть на Рихарда. Но она боялась, что тем самым может прервать это откровение, а ей так хотелось слушать. Он сам вдруг поднял стул и поднес его к фортепьяно. Поставил у инструмента спиной к стене так, чтобы видеть ее. Достал из кармана брюк смятую пачку сигарет и закурил одну, удобно устроившись на стуле и откинув голову на спинку.

— Всякий раз это просто адская боль, когда пуля пробивает кости и мускулы, — его лицо было совершенно беспристрастно в этот момент. Он просто озвучивал факт, но Лене вдруг стало не по себе. — Перчатку порвало вмиг. Я, если честно, думал, что рука — все. Она онемела и двигалась с огромным трудом. Потом на земле я увидел, что вся кабина была просто залита кровью, а сам я выглядел так, словно лежал в кровавой луже. Неудивительно, что штурвал был адски скользким. Мне повезло неслыханно — я не только сбил томми, но и сумел добраться до земли, не потеряв сознание. Случись это, я бы просто рухнул в Ла-Манш, и все… А так — сел с одной действующей рукой с горем пополам на побережье.

— А откуда эти шрамы? — не удержалась Лена, чувствуя, что может сейчас расспросить его, и он не станет скрывать ничего.

Рихард взглянул на нее вопросительно, а потом показал на несколько маленьких шрамов у виска, и она кивнула.

— Один из двигателей загорелся. Ближе к земле машина полыхала так, что я будто у черта на сковороде сидел. Мне повезло, что очередью томми пробило стекло и не заклинило кабину. Промедли я немного, и тогда… Об этом не знает даже дядя Ханке. Никто не знает. Просто жесткая посадка и все. Ты ведь умеешь хранить тайны, фея?

Он так пристально смотрел на нее, что Лене показалось, будто она тонет в его голубых глазах. Как когда-то у озера, когда они встретились впервые. Это простое прозвище снова вернуло ее в тот момент и заставило сердце пуститься вскачь. Она сделала вдох, чтобы выровнять дыхание и унять бешеный ритм, и почувствовала, как слегка оцарапали кожу края сложенной карты. Помертвела в тот же миг, осознавая, что сейчас хранит на груди.

— Мне нужно идти, — поднялась Лена быстро на ноги. — Уже поздно.

Он не встал со стула. Так и остался сидеть расслабленно и смотреть на нее снизу вверх. А потом сделал ленивый жест рукой, мол, иди. И она не могла не почувствовать острый укол разочарования, что он не стал ее задерживать. Он даже вслед ей не смотрел — она украдкой проверила. У самой двери Лена вдруг обернулась на тихий звук и заметила, что Рихард пробует нажать клавишу обрубком мизинца.

— Люди могут играть и девятью пальцами. Просто нужна сноровка.

Потом, уже в тишине своей спальни она будет долго ругать себя за то, что сказала эти слова. Какое ей вообще дело до того, будет ли он играть или нет? И что он мог подумать о ней из-за этих слов? О том, что у нее под матрасом лежит свернутая карта с указанием расположения аэродрома, где базировалось подразделение Рихарда, о том, какие последствия повлечет передача этих сведений британцам, она старалась не думать.

Весь последующий день для Лены просто пронесся как одна минута. С самого утра они с Катериной даже не присели ни на минуту. Сервировали, обслуживали за столом и убирали посуду, меняя скатерти. Убирались в спальнях, заправляли постели и менял полотенца, небрежно брошенные на пол ванных комнат. Мыли посуду. Помогали Айке делать заготовки для предстоящего ужина. Носились вверх-вниз по лестнице во второй половине дня, относя в комнаты гостей отутюженные платья и рубашки или горячие щипцы для завивки волос или сахарную воду, чтобы зафиксировать прически. И помогали девушкам с нарядами, в глубине души завидуя их нарядам, украшениям и прическам.

— Ты уразумела, что одна из девок наша? — спросила Катерина, когда они с Леной наспех завершали сервировку праздничного ужина, раскладывая столовое серебро с гербом фон Ренбек на ручках. — Она со мной як на нашем заговорила, я еле щипцов не сронила.

— Не наша, — поправила ее Лена. — Какая она наша? Она из бывших. Да еще видишь, с немцами путается.

— А якие ейные наряды! — восхищалась Катерина. — Я в кино тольки такие видала!

Гостьи действительно разоделись для вечера. Это мужчины не могли ничем выделиться, кроме орденов и наград на парадных мундирах. А вот женщины постарались как могли. Бархат и шелк, блеск украшений в ушах и на шее. Конечно, самые богатые украшения были у баронессы — бриллиантовая цепочка с кроваво-красным рубиновым кулоном и капли рубинов в ушах. Лена никогда прежде не видела таких украшений — только в музее, где показывали богатства бывших господ.

Главным украшением же Мисси была ее молодость и красота. Лена не могла не позавидовать ее ангельскому облику — в белоснежном платье с кружевным болеро, целомудренно закрывающем декольте и плечи, с волнами белокурых волос, она была неимоверно хороша. Неудивительно, что Рихард именно ее повел под руку к столу, встретив у подножия лестницы в холле. И разговаривал больше именно с ней за ужином, как показалось Лене со стороны. Она замечала, какими понимающими взглядами обмениваются через стол баронесса и Иоганн, и злилась все больше. Сосредоточенная на своих мыслях и эмоциях, она не обратила внимания на слова Катерины, когда они вернулись в очередной раз в кухню, чтобы принести к столу десерт — запеченные с медом яблоки с ванильным соусом, традиционное печенье и сладкий слоеный пирог.

— Як думаешь, нам достанется хоть кусочек из ужина их нонешнего? — спросила Катерина. Сегодня был праздник, и Айке уже давно ушла домой, как и Биргит. В доме остались только девушки. — Я б гуся съела. Или даже рыбы этой толстой. Да и сладкого хочется! А видела, как лопает жадно этот толстый эсэсовец? Ну, як наш хряк лопал! А сына фрау нашей видела? Злющий як черт!

— Он не хотел идти на сегодняшний ужин, — сказала Лена, случайно подслушавшая спор Биргит с сыном, худощавым молодым человеком. У него была бледная кожа и тонкие черты лица. Темные глаза, длинный нос и узкие губы достались ему явно от матери. Как и характер. Неудивительно, что эти двое так яростно ругались. — Он не хотел идти на этот ужин. Считает фон Ренбек заносчивыми богатеями, а барона — неженкой, представляешь? Странно для сына фрау Биргит — она так любит эту семью.

— Неженкой? — переспросила Катерина. — Ну, не знаю. Боится он нашего немца — то точно. Я видала, он тронуть тебя хотел, когда ты гуся усим носила. Но наш немец так на него глянул, что прям кровь ледяной стала. Ну, у меня точнехонько стала бы. Он злой, этот сынок фрау. Черт в нем сидит. Як в других, что у нас были в деревне. Вот ей-ей!

Лена же услышала только слова о Рихарде из этого рассказа и задумалась, правда ли это или Катерине попросту показалось. Но расспросить Катю в подробностях не было возможности. Она уже убежала с подносом, а Лене предстояло дождаться, пока сварится кофе. И именно в этот момент в кухне появился Войтек, принесший очередную партию дров в кухню. У Лены тут же закололо от волнения в груди, словно там по-прежнему пряталась карта. Войтек аккуратно сложил дрова в ящик, а потом приблизился к ней и встал так близко, что они едва не стояли плечом к плечу у плиты сейчас.

— Если решилась и есть что сказать, то сейчас, — проговорил он тихо. А потом посмотрел на нее пристально и произнес после короткого молчания. — В Рождество немцы не так бдительны. Сегодня будет передача.

Лена взглянула на него, раздумывая, не ловушка ли это. С чего вдруг Войтек стал таким откровенным с ней? Он же понимает, что подставляет себя под удар, а заодно и других людей, связанных с ним.

— Я доверяю тебе, — произнес Войтек, глядя ей прямо в глаза. — Доверяю тебе и свою жизнь, и будущее. Верь и ты мне. Ты можешь это делать без опаски.

— Есть кое-что, — прошептала Лена после недолгих размышлений. — Одна карта. Немцы на ней отмечали позиции аэродромов, зенитных установок и что-то еще. Можно попробовать разобраться. Но она старая… то есть это все было летом.

После нетерпеливого знака Войтека, мол, неважно, давай скорее, Лена отвернулась и принялась расстегивать пуговки на блузке. Она не могла оставить карту в спальне, а другого потайного места так и не нашла в доме. Поэтому так и носила на своем теле ее. Только свернула еще туже и спрятала за блузкой под поясом юбки.

Войтек как раз успел спрятать карту в голенище сапога, как раздались шаги, и в кухню вошел Рихард. Лена покраснела и затряслась от ужаса при понимании того, что было бы, зайди он на пару секунд раньше. Руки дрожали, и она не сразу попадала в петли пуговками. Поэтому чуть задержалась прежде, чем повернуться к Рихарду.

— Какого черта? Вы не слышите звонка оба? — раздраженно бросил Рихард, стоя на пороге кухни. — Почему я должен спускаться в кухню, чтобы нам принесли еще вина?

— Прошу прощения, господин Рихард, — поспешила сказать Лена, но он только поджал губы недовольно.

— У тебя кофе кипит. Айке разве не научила, что его нельзя кипятить? Это не чай! Этот вылей и свари новый, — он перевел взгляд на Войтека, стоявшего рядом с Леной, и его взгляд стал таким злым, что у Лены даже холодок пробежал вдоль позвоночника. — Я не успел еще поговорить с тобой. Но хотел бы посоветовать тебе, польская свинья, держать руки в карманах. И не только руки. Иначе тот ребенок от Янины будет твоим последним ублюдком. Ясно?

Лена почувствовала, как напрягся Войтек рядом с ней, и испугалась, что тот сейчас бросится на Рихарда, несмотря на явное физическое преимущество немца. Инстинктивно протянула в его сторону руку, чтобы удержать на месте, а потом быстро вернула ее обратно, опасаясь очередной вспышки со стороны Рихарда. Он заметил этот еле уловимый жест, но ничего не сказал, кроме «Я жду вино и быстро», и ушел из кухни.

— Чертов немец! — прошипел ему вслед Войтек, и Лена в этот момент не могла не почувствовать горечь и злость на Рихарда. Быть может, с ней он стал любезным, но вот с остальными… Нет, нельзя было забывать, кто он такой, совсем нельзя.

И тут же спустя несколько мгновений позабыла о данном самой себе обещании, когда поднялась наверх, в одну из больших комнат, где стояла рождественская ель, и расположились гости. Там завели уже завели патефон, и Лена еще за несколько шагов до порога услышала знакомый гимн Рождества, который когда-то слышала на вечеринке Ротбауэра. Кое-кто из захмелевших гостей подпевал певице, даже Иоганн мурлыкал себе под нос слова «Святой ночи».

— Танцевать! Давайте танцевать! — вдруг попросила Мисси, вставая со своего места и направляясь к шкафу с пластинками, чтобы их числа выбрать самую любимую мелодию.

— Превосходная идея! — поддержала ее баронесса и многозначительно посмотрела на Рихарда.

Тот извинился, оторвался от разговора со своими собеседниками — штурмбаннфюрером СС Йозелом и Людвигом Тайнхофером — и присоединился к Мисси. Наконец после недолгих обсуждений запись была выбрана, и игла побежала по поверхности пластинки. Мисси тут же быстренько отбежала и уселась в кресло, явно выжидая приглашения на танец. Ей что-то шепнула Анна, и она игриво рассмеялась. Лена старалась не смотреть на нее в эти и последующие минуты, собирая пустые бокалы и бутылки, чтобы унести те в кухню. Почему-то стало очень больно от этого праздника, украшенной ели и танцев.

Заиграли звуки вальса, и Лена даже на миг прикрыла глаза, желая оказаться где угодно, но только не в этой комнате. Она слышала шаги Рихарда по натертому паркету и вдруг пожелала ему поскользнуться в танце на вощенном полу. Они хорошенько его натерли несколько дней назад с Катей, болтая о танцах, которые могут быть устроены тут. И Лена даже прошлась по комнате в туре вальса с воображаемым партнером, показывая Катерине танец. Теперь здесь будет танцевать не она, Лена. Ее удел собирать пустые бокалы и золотистые обертки от конфет. Танцевать будет Мисси…

— Мама, прошу тебя, — произнес голос Рихарда на фоне установившейся в комнате тишины, и Лена чуть повернула голову и заметила, как растерялась баронесса от этого приглашения. Но в то же время ей было приятно, что сын выбрал именно ее для первого танца. Она так и засветилась от радости, смущенно улыбаясь остальным гостям. Подала руку, сверкнув перстнями в свете электрических светильников и зажженных по случаю праздника свечей. Высокая, статная, грациозная. Они удивительно смотрелись вместе — мать и сын, занявшие место в центре залы, под взглядами остальных гостей, предоставившим им начать этот вечер вальсом.

— Ах, я не танцевала столько времени! — кокетливо произнесла баронесса, словно заранее извиняясь за ошибки в танце. Рихард только улыбнулся матери и повел ее в танце, следуя плавным звукам вальса.

Лене надо было уйти, но она так и не смогла этого сделать. Задержалась у порога двери с подносом в руках, чтобы увидеть этот красивый танец. Они безупречно танцевали, вынуждена была отметить Лена. Багровый шелк платья баронессы так и играл переливами при каждом движении. Быстро и плавно скользили по паркету мать и сын, проплывая мимо гостей в волшебном танце под восторженный шепот гостей. Лена испытывала целую гамму чувств одновременно в этот момент. И восторг от завораживающей красоты танца, и ненависть ко всем нацистским атрибутам, которые украшали мундир Рихарда, и невыносимое желание быть его партнершей сейчас.

Ей хотелось танцевать. Но царапало неприятно пониманием, что ей не просто хотелось танцевать, а именно с ним.

Когда на паркет стали выходить и другие пары — Мисси с Людвигом, штурмбаннфюрер СС с женой и Анна с Гуго, Лена заставила себя отвести взгляд и выйти вон из комнаты, унося тяжелый поднос в кухню.

— Как думаешь, долго они еще будут плясать? — спросила ее Катерина, вытирающая бокалы от капелек воды. — Я с ног валюсь, ей-ей! Як собака устала!

— Молодой офицер, тот, что темноволосый, желает еще вина. Просил именно сухого, — произнесла Лена, пожав плечами в ответ на вопрос Кати. А потом предупредила: — Нам нельзя задерживаться в кухне. Порвался шнур сигнала, и мы не услышим вызова из комнат. Мне уже досталось на орехи от барона.

Катя только махнула рукой в сторону погреба.

— Бери сама, я ничегошки не разумею, чи сухое, чи мокрое — пошутила она, выставляя бокалы ровными рядами на поднос. — Не тревожься дуже, я уж все.

Лена оставила грязную посуду на буфете, выбросила пустые бутылки в ящик и, взяв со стола масляную лампу, спустилась в погреб, ежась от холода, моментально проникшего под тонкую ткань блузки. Она тоже не понимала в винах, а отдельная полка, на которую баронесса отставила напитки для вечера, уже опустела. Поэтому Лена вытянула бутылку, на этикетке разглядела знакомые слова «Petit verdot». Наверху, над ее головой раздался какой-то шум, и она обеспокоенно прислушалась. Так и есть. Кто-то быстро и суетливо ходил по кухне. Тяжелые мужские шаги и глухой протяжный звук, будто двинули что-то с места. Это не мог быть Войтек, уже удалившийся к себе в квартирку над гаражом. Но только когда вдруг раздался тихий звук разбитого стекла, Лена поняла, что происходит что-то нехорошее наверху и побежала к лестнице.

Это был Клаус, буквально белый от злости. На его щеке алел глубокий порез, из которого текла тонкая струйка крови. На полу валялись осколки разбитого стекла и поднос, на котором Катерина выставляла недавно бокалы. Сама Катя почему-то безвольно лежала на столе, чуть сдвинутом с места. Ее юбка была задрана до пояса, а между обнаженных ног пристраивался сын Биргит. Всем существом Лена стремилась туда, в кухню, а ноги будто приросли к верхней ступени лестницы от ужаса. Она сжала горлышко бутылки, и когда фольга царапнула кожу, сумела совладать со своим странным оцепенением. И одновременно распахнулась дверь в кухню, впуская раздраженного Рихарда.

Все последующее произошло очень быстро. Клаус стоял спиной к двери в кухню и не видел вошедшего фон Ренбека. Зато тому от порога были отчетливо видны голые женские ноги и юбка прислуги. Лена не успела даже шагнуть в кухню, как Рихард схватил за ворот мундира Клауса и, развернув, ударил его. Тот пошатнулся и отступил на пару шагов, в то время как фон Ренбек бросился к столу, чуть помедлив, правда, когда заметил Катю.

— Ты что? — пьяно спросил Клаус. — Из-за русской?! Они же все как одна — шлюхи. Им все равно. Мать сказала мне, что и эти тоже…

— Прекрати! — оборвал его Рихард, будто хлестнув этими словами. Он приложил пальцы к шее Кати, проверяя пульс, а потом опустил ее юбки, скрывая наготу.

— Посмотри, что она сделала! — тем временем взревел Клаус, показывая на щеку. — Сука! Я всего лишь хотел тронуть, а она!.. Все они ерепенятся, пока не покажешь, кто тут кто. Я таких, знаешь, сколько успокоил? Пару раз влепишь им, и они становятся шелковыми. Не поняли сразу — ломаешь нос. Если и так не дошло до их тупой головы, то пускаешь в ход плетку или хлыст. Знаешь, кто брыкается дольше всего? Девственницы!

Лена в ужасе затаила дыхание, стоя за дверью. Здесь, в Розенбурге, за последние месяцы из памяти совсем стерлась звериная жестокость немцев, считавших себя хозяевами на ее земле. И Клаус был настоящим напоминанием об этом.

— Замолчи! — приказал Рихард. Он обошел Клауса так осторожно, словно боялся испачкаться об него и набрал в стакан воду из-под крана раковины. — Пошел вон отсюда!

— Это что, из-за этой мрази? — едко осведомился Клаус. — Они не люди, фон Ренбек! Чем быстрее мы уничтожим их всех, тем лучше. Это наш долг перед фюрером и Германией! А! Точно! Мы, пехота, дерьмо для вас, люфтваффе, а вы белая кость нашей армии. А ты даже не знаешь, каково это — вычищать эти земли от этих советских вшей, чего нам это стоит. Это ты, проклятая неженка, не знаешь настоящей войны, летая там в облаках. Не пачкаешь свои белые руче…

Лене показалось, что Рихард одновременно поставил стакан на стол и в одном быстром движении схватил Клауса за мундир и ударил в лицо. Раздался хруст переломанных костей, и на пол закапала кровь из сломанного носа. Клаус взмахнул руками и попытался ухватить Рихарда за рукав мундира, но неудачно. Фон Ренбек оттолкнул его от себя, и он, не удержавшись на ногах, завалился на пол. Рихард же равнодушно отвернулся от него. Опустил пальцы в стакан с водой и побрызгал на лицо Катерине, по-прежнему без сознания лежащей на столе, как заметила Лена с тревогой.

— Из-за таких, как ты, мы все просрали когда-то, — проговорил Клаус, поднимаясь неуклюже с пола. — Из-за таких, как ты, заключили этот проклятый Версальский мир и все просрали, слышишь?! Германии не нужна голубая кровь!

— Но ей и не нужны палачи, — холодно произнес Рихард.

— Я упеку эту русскую мразь в лагеря! Я завтра же обращусь в гестапо и сообщу, что она пыталась меня убить! Эта сука еще чертовски пожалеет, что подняла на меня руку, как пожалели другие!

— Сделаешь это, и я обещаю, ты пожалеешь об этом. Только из уважения к твоей матери ты еще стоишь тут и лаешь, как брехливая псина, — взгляды Рихарда и Клауса схлестнулись, словно два хищника смотрели друг на друга, угрожая пока одним только видом и примеряясь к нападению. — Пошел вон из моего дома, иначе я сам выкину тебя!

Это было сказано абсолютно равнодушно, но у Лены пробежала дрожь вдоль позвоночника от ноток, которые скрывались под безразличием в голосе. Клаус не выдержал первым — отвел взгляд и вышел вон, едва не упав на пороге из-за хмеля в крови. Рихард еще крепче сцепил челюсти. Дернулся желвак на щеке. Это был все еще хищник, учуявший запах крови. И Лена поняла, что впервые видит его таким.

Он быстро заходил по кухне, открывая и закрывая дверцы шкафчиков и буфетов в поисках коробки с лекарствами. Потом снова вернулся к Кате с пузырьком в руке и, открыв, поднес тот к носу девушки. Резкий дух нашатырного спирта прошел по кухне. Зашевелилась Катя, застонала тихо. И следом еле слышно чихнула Лена, хотя, как могла, закрывала себе рот и нос ладонью, чтобы скрыть звук. Рихард в три шага пересек кухню и резко распахнул полуприкрытую дверь, чем перепугал Лену до полусмерти. Бутылка вина выпала из ее руки и, ударившись о пол, разлетелась на осколки, обдавая Лену и сапоги Рихарда кроваво-красными брызгами. Он смотрел на нее так, что ей захотелось закрыться руками от его взгляда.

Потому что перед ней стоял зверь. Такой похожий на тех, кто пришел в ее страну, кто захватил ее родной город. Кто грабил, убивал и насиловал, прикрываясь словами, которыми она услышала пару минут назад здесь, в этой кухне. «Они не люди, и чем быстрее мы уничтожим их всех, тем лучше…»

Жестокий взгляд, в глубине которого полыхала злость. Обозначившиеся скулы на лице, когда он с силой сжимал челюсти. Напряженная линия плеч.

Хищник, подобравшийся для прыжка. Зверь, внушающий ужас.

Она должна была бояться его.

Но она не боялась…

Глава 17

— Что ты здесь делаешь? — вопрос прозвучал резко и зло. Рихард по-прежнему выглядел подобравшимся для атаки.

Если бы это был кто-либо другой, наверное, Лена хотя бы на толику испугалась. Но почему-то именно сейчас страха не было вовсе. Словно она знала, что Рихард никогда не причинит ей вреда.

— Ты же знаешь, хотя бы одна из вас должна быть при гостях.

— Катерину попросили принести вина, — проговорила Лена, желая, чтобы этот допрос поскорее закончился, и Рихард позволил ей подойти к Кате, уже успевшей подняться и сесть на краю стола, как она видела со своего места.

— Катерину, — повторил он медленно, и она без лишних слов поняла намек.

— Катя не умеет читать на французском. Она едва ли разобрала бы, какое из вин нужно взять для гостей. Поэтому я вызвалась идти в погреб…

Рихард смотрел прямо в ее глаза пристально и цепко, словно пытаясь разобрать, какие мысли сейчас ходят в ее голове. Лена стойко выдержала его взгляд и не отвела глаз, придав лицу равнодушное выражение. Хотя внутри просто пожар бушевал из-за того, что успела увидеть и услышать в последние минуты.

Наконец он кивнул головой и отступил в сторону, кивком головы показывая, что ей нужно подойти к Кате. Что Лена и сделала — как можно скорее оббежала стол, чтобы помочь подруге. От вида ее разбитой губы и начавшего заплывать глаза сжалось сердце. Она схватила Катю за руки, растерявшись и не зная, как ей помочь сейчас.

— Ты видала? — спросила Катя. — Сволота какая… Ты видела?.. Он… Он?..

— Он ничего не сделал, — поспешила успокоить ее Лена. Подошедший неслышно Рихард сунул ей в руку мокрую тряпицу и отошел в сторону, когда Катерина испуганно отшатнулась, заметив его. — Приложи к глазу. Может, синяка не будет.

— Не стой у меня тут, а то немец будет дуже зол, — забеспокоилась Катя. — Я чуток посижу и работать тож начну.

— Что она говорит? — вмешался Рихард, заметив, что Катерина поглядывает на него одним глазом, пряча поврежденный под тряпицей. А потом проговорил все так же хлестко, с трудом сдерживая злость, которую Лена до сих пор видела в нем. — Пусть даже не думает! И речи быть не может об этом! Ты сможешь одна работать остаток вечера? Я постараюсь, чтобы гости не засиживались долго… Черт, удался Святой праздник, нечего сказать!

Лена кивнула в ответ, пытаясь изо всех сил выглядеть уверенной. Ей предстояло обслуживать гостей, а потом одной перемыть хрусталь и убраться в кухне, и она уже начинала мысленно прикидывать, как суметь это сделать в одиночку.

Рихард раздраженно провел пятерней по аккуратно уложенным гелем волосам, отчего ему на лоб упала непокорная прядь. Потом сорвал с крючка полотенце, вытер резкими движениями вино с начищенных до блеска сапог и вышел вон, бросив ненужную тряпку на стол.

У Кати кружилась голова, и ее чуть подташнивало, как она призналась Лене, пока та вела ее по черной лестнице в спальню. На лицо ее смотреть было страшно — глаз налился кровью, а кожа вокруг него угрожающе потемнела. Клаус ударил ее слишком сильно, пытаясь подчинить своей воле.

— Я его ножом… теперь меня в лагерь, да? — спросила Катя обеспокоенно. — Это же сын фрау. Так просто не будет…

— Все обойдется, — успокаивала ее Лена. — Я уверена, что все будет хорошо.

— Я и думать забыла, якие они скоты, — шептала Катерина. — Забыла, якие они зверюги. Просто тут они другие. А там, дома…

И она все говорила и говорила, пока они поднимались с трудом по лестнице — Катерина была статная и широкоплечая, и хрупкой Лене было тяжело помогать ей в каждом шаге. И молилась мысленно, чтобы они поскорее пришли в комнаты прислуги. Но не столько оттого, что ей было сложно сейчас. А потому, что было невыносимо слушать о том, что творили немцы в родной деревне Кати.

— Знашь, почему мы редко мылись? Чтоб никто як Клаус этот не захотел того самого, разумеешь? Чтоб видали в нас тольки грязнюх, не бабу, не. Они же злые як собаки. Знашь, как у нас лютовали? Нюра Габоройская у нас была. Красавица, умница, эта як ее… активистка. Як немчура пришла, то ее тут же вызвали. Мол, рехистрация для комсомолок. Снасильничали ее, гады, жгли ее папиросами, на груди звязду вырезали и выбросили под утро, як собаку. Нюра седая стала за одну ночь. Я самолично видала. Потом она повесилась через тройку дней в овине. Или Дося наша Кувашова… пришли як-то пьяные к ней до хаты, стали требовать самогону. А откуда у Доси самогон? Сроду не гнала яго, да и с чего ныне, когда картохи даж на еду детям не хватат? Осерчали, избили Досю плетьми и палками. А потом хату запалили и Досю туда живую кинули. И деток ейных. Чтобы не сгинули одни после смерти мати… Зверюги они! Погань! Где он? Выродок фрау, где он? Ты смотри в оба, он ведь не спокоится. Глаза у яго звериные, он крови и слез хочет. Они все такие…

— Он ушел к себе. Господин Рихард выгнал его из дома, — Лена сама не понимала, зачем добавила про Рихарда. Наверное, ей хотелось хоть как-то оправдать именно его среди прочих немцев. Особенно сейчас, когда слушала все эти зверства, о которых успела позабыть сама. Как и о неизменном спутнике жизни в оккупации — животном страхе.

— Чтоб он сдох, когда воротится на земли наши! — прошипела зло Катерина. — Чтоб отлились ему все-все слезы, якие были по яго вине!

Злость в ней все плескалась и плескалась. Проклятия на голову Клауса лились рекой. Но Лена была даже рада, что Катерина больше не рассказывает ужасов оккупации. Ее собственных воспоминаний хватало с лихвой для того, чтобы снова где-то в глубине души проснулось отвращение к самой себе за те ощущения, которые вызывал в ней Рихард, и за доброе расположение к Иоганну.

Лена уложила Катерину в постель и принесла по ее просьбе металлический тазик, в котором они стирали собственное белье. Из-за крутого подъема по лестнице девушке стало совсем плохо, и она все чаще жаловалась на тошноту. Лена боялась, что последствия удара Клауса будут еще хуже, чем она предполагала.

Когда она уже уходила из спальни, устроив Катю как можно удобнее, та поймала ее за запястье и проговорила, глядя на нее снизу вверх одним здоровым глазом:

— Они все звери. Помни о том и будь начеку.

— Есть же другие немцы, — растерянно заметила Лена. — Иоганн, к примеру.

— Иоганн — калека. Коли б мог, кто знает, не лютовал бы и он, — возразила Катя и проговорила твердо. — Они все такие, як выродок фрау. Берегися, малая.

Слова Катерины так и крутилась в голове Лены весь остаток вечера, пока она обслуживала немцев на рождественской вечеринке. Она смотрела на их улыбающиеся лица, на танцы под патефон в соседней комнате, слушала их шутки и тосты, под которые они поднимали бокалы с вином. Верилось с трудом при виде этой идиллической картинки с уютным светом свечей и огня в камине на фоне пушистой ели, что эти же самые люди способны на нечеловеческую жестокость. Недаром отличительным знаком на форме у них стоит знак смерти — череп, на котором то и дело останавливался взгляд Лены, когда скользила взором по комнате, проверяя, не нужно ли кому подлить вина.

К удивлению Лены, засиживаться в рождественский вечер не стала даже молодежь. Она даже не заметила, как опустели комнаты. Казалось, только ушла в кухню отнести пустые бокалы и вазочки из-под легких закусок. Но когда вернулась с очередной бутылкой игристого, которую потребовал, несмотря на возражения жены, порядком захмелевший штурмбаннфюрер СС, в залах остались только баронесса с сыном, Иоганн и расстроенная Мисси.

— Не берите в голову, дорогая, — услышала Лена краем уха голос Иоганна, когда принялась по знаку баронессы за уборку комнат. — Когда льется вино, немудрено быть ссоре. Ведь хмельные головы особо горячи.

— Я не ожидала, что может быть так, — растерянно ответила Мисси. — Анна никогда не говорила прежде о том, чем занимается ее мать.

— Она русская, — мягко произнес Иоганн. — Неважно, когда ее семья покинула Россию — до прихода коммунистов или после. Неудивительно, что они так хлопочут о судьбах соотечественников, которые находятся в плену.

— Но все же говорить об этом при штурмбаннфюрере Йозеле ей не стоило, — заметила резко баронесса. — Его неблагодарная работа связана с надзором и инспекцией лагерей, и у него совершенно другое мнение о пленных. Анна никогда не встречалась с этими животными, а штурмбаннфюрер часто бывает в этих ужасных местах. Представляю, какие нервы нужно иметь, чтобы работать с ними! Посоветуйте своей подруге быть осторожнее впредь. За подобные дела можно попасть под подозрение и столкнуться с множеством неприятностей. И вам следовало быть аккуратнее в выборе приятельниц, Мисси… Русская, пусть и нашего круга, всегда останется русской! Вы же слышали, ее брат отказался от чести служить в армии Германии и сейчас прохлаждается в Париже, в то время как доблестные сыны нашей страны проливают кровь, уничтожая жидобольшевистскую угрозу для всего мира. И это при том, что мы оказали им помощь в то время, когда большевики едва не схватили их в Каунасе! Такова благодарность!

— Мама, я прошу тебя! — резко прервал Рихард мать. — Я понимаю, что сейчас все переживают из-за окружения под Сталинградом, но не стоит так явно отчаиваться и выказывать свое раздражение. Штурмбаннфюрер был тоже не совсем прав. Русские — военнопленные, и по общепринятым человеческим нормам, заслуживают хоть какой помощи, раз от них отказалась собственная страна.

А потом обратился к Мисси:

— Мне нужно проводить дядю в его комнаты, Мисси, Вы не составите мне компанию? Я буду весьма признателен вам за это.

Лена заметила, как просияла вмиг Мисси, когда получила это предложение. В сердце тут же кольнуло острой иглой, едва заметила, как скользнули пальцы немки по рукаву мундира Рихарда в мимолетном жесте благодарности. Что ж, это только к лучшему, что Рихард мог заинтересоваться ослепительной Мисси. Русская всегда останется русской, так сказала баронесса, покинувшая комнату последней с довольной улыбкой на лице. Но все же, интересно, как это могло бы быть, если бы они были одной национальности с Рихардом? И если бы она была здесь не служанкой, а гостьей, в таком же удивительном длинном платье, как у Мисси, и с такими же аккуратно уложенными волнами волос? Смотрел бы на нее Рихард с таким же восхищением, как смотрел сегодня на Мисси? Сел бы рядом с ней за ужином, как сидел рядом с Мисси? И пригласил бы ее танцевать наравне с другими гостями, которые кружились в вальсе возле этой рождественской елки?

А потом Лена принялась гасить на ели почти догоревшие свечки и вспомнила последний перед войной праздник Нового года, который провела вместе с семьей, приехав на четыре дня из Москвы. У них в большой комнате тоже стояла ель, украшенная стеклянными шариками, бумажными гирляндами и ватой. Об этом позаботился Коля, сумевший вырваться в отпуск к родным из Перми. Стол на праздник был не так богат, как у немцев — всего лишь отварной картофель, запеченная курица, соленья и маринады как летние заготовки и мамин яблочный пирог. Но это была не светская вечеринка, как в Розенбурге, а скорее — домашние посиделки. Единственными их гостями были Соболевы, потому что была очередь Дементьевых устраивать праздник. И Лена помнила, как они веселились тогда все, когда встречали 1941 год, который обещал столько перемен обеим семьям. Кто же знал тогда, что перемены эти будут именно такими?

За спиной Лены в отражении окна мелькнуло что-то, и она испуганно повернулась, едва не оступившись из-за резкости движения. Рихард, незаметно в это время приблизившийся к ней, протянул руку, чтобы поддержать, но девушка отступила от его ладони, сделав вид, что не заметила этого жеста. Ей не хотелось, чтобы Рихард трогал ее. Не сейчас, когда Лене необходимо было выстроить между ними стену, разрушенную так незаметно для нее самой в последнее время.

Лена стала спешно ходить по комнате, собирая на поднос посуду, потом вспомнила, что так и не погасила все свечи и вернулась к елке, оставив на какое-то время поднос с бокалами. Хорошо, что Рихард не видел этих суетливых движений, выдававших так открыто ее волнение. Он стоял спиной к ней у патефона и перебирал пластинки, а потом запустил одну с плавной мелодией какой-то немецкой песни. Замурлыкал женский голос в патефонной записи.

— Ты не возражаешь? — показал Рихард Лене сигарету, когда поймал ее мимолетный взгляд. Она только пожала плечами резко в ответ и вернулась к уборке. Все что угодно, лишь бы не смотреть на него. Такого по-домашнему расслабленного в распахнутом мундире и расстегнутом вороте рубашки. Совсем не тот собранный и застегнутый на все пуговицы немец, которого она видела недавно в этой комнате.

— Не смогу уснуть сейчас, — так и не закурив почему-то, продолжил говорить Рихард, не обращая внимания на ее явное нежелание поддерживать разговор. — Это как у детей бывает — они перегуливают определенный час, и все, сон как рукой снимает. Нужно ждать. Вот так и у меня. Хотя я в последнее время частенько мучаюсь бессонницей. Подумаю даже, не перевестись ли мне на ночные вылеты, раз так происходит…

Лене вдруг захотелось, чтобы он ушел. Сейчас же. Куда угодно. Хоть к Мисси. Хотя нет, пусть уходит к себе в комнаты и читает книги, которые принес сегодня в комнаты из библиотеки. Но только пусть уходит! И держится подальше от нее.

Движения становились резче и суетливее из-за нервозности, которая никак не желала уходить. Один раз Лена даже стукнула бокал о край подноса, когда переставляла его со столика. Пришлось попытаться успокоиться, иначе она точно разобьет хрусталь, а завтра ей влетит от фрау Биргит и от баронессы в придачу.

— Ты сегодня была молодцом, справилась со всем, — похвалил ее Рихард, перескочив на другую тему. — Я боялся, что в одиночку будет сложно, но ты молодец. Позволь, я помогу тебе…

Лена даже не подозревала, как близко он снова стоит к ней, не расслышав за звуками музыки его шаги. От голоса, прозвучавшего чуть ли не над ее головой, даже мурашки пробежали вдоль позвоночника, настолько она нервничала сейчас. Рихард взялся за один бокалов, чтобы перенести тот на поднос, но Лена успела обхватить ножку и буквально вырвала хрусталь из пальцев немца.

— Не стоит, господин Рихард, фрау Биргит не приветствует такого.

— Здесь нет фрау Биргит, — напомнил он ей мягко, глядя на нее с высоты своего роста. Лена чуть скосила взгляд и увидела кусочек обнаженной кожи в вороте рубашки. Тут же вспыхнула, когда вспомнила о том, как видела его вчера с обнаженным торсом. Широкие плечи и грудь, сильные руки…

— И все же! — помимо воли это прозвучало так высоко, что огорчило Лену. Надо просто не думать о нем, решила она. Надо думать о другом, пока она занимается делом под пристальным взглядом Рихарда. Она будет думать тогда о празднике Нового года в Минске в кругу семьи. О родных. О Коте. Вспоминать именно его улыбку и взгляд глаз. И на мгновение отвлеклась от уборки, когда со страхом поняла, что не помнит, какого цвета у Коти глаза. На ум приходили только светлые глаза Рихарда, и это злило вдвойне.

— Как Катерина? — снова вторгся в ее мысли обладатель голубых глаз, которые она только-только представляла мысленно. И ей пришлось снова поддержать разговор, понимая, что едва ли удастся сейчас уклониться от расспросов.

— У нее совсем заплыл глаз, а еще ей было очень дурно, когда я уходила от нее.

— Наверное, у нее сотрясение мозга, — произнес Рихард задумчиво, отыскав среди пустых бокалов в комнате самый чистый и плеснув в него вина из одной из бутылок. — Надо будет показать ее доктору.

Лена так на него посмотрела в этот момент, что он сразу же понял, что сказал что-то не то, и ответил вопросительным взглядом, требуя пояснений.

— Я не уверена, что это возможно.

— Для меня нет ничего невозможного в этих землях, — произнес чуть раздраженно Рихард, и она с трудом сдержала горькую усмешку. Увы, есть такие вещи, которые не изменить даже всесильному барону фон Ренбеку.

— Мне жаль, что такое случилось с Катериной. Это больше никогда не повторится. Ей не стоит бояться ничего здесь. И тебе тоже, — твердо сказал он, делая глубокий глоток вина. Рихард смотрел на нее так пристально через комнату, словно пытался проникнуть в ее голову и разгадать, о чем она думает. А еще, как она подозревала — что именно она видела и слышала, пока пряталась за дверью погреба.

И Лена не смогла отвести глаз от этого взгляда. Хотя читала по его взгляду, что он явно понимает сейчас — для нее не осталось неуслышанным ничего из того, что выкрикивал Клаус в кухне.

Внезапно короткая тишина на патефонной записи сменилась знакомыми звуками вступления к мелодии, которую еще вчера пытался сыграть Рихард на фортепьяно. Мужской голос спустя мгновения запел о любви, заставляя Лену широко распахнуть глаза от удивления этому моменту. Они слушали молча этот романс. Глядя друг другу в глаза через всю комнату. Лене даже казалось, что она разучилась дышать в эти минуты. Мелодия цепляла ее с каждым звуком за живое, а от звука мужского голоса, призывающего свою любовь, так больно что-то сжалось внутри, что навернулись слезы на глаза.

Слышишь, в роще зазвучали трели соловья? Звуки сладкие печали молят за меня.

В них слышны груди томленья, боль любви моей, нот серебряное пенье, сердцу что милей.

Где бы найти силы отвернуться от этого взгляда? Как подавить в себе желание шагнуть к нему и стереть пальцами все хмурые морщинки, что пролегли сейчас между бровей? Коснуться кончиками пальцев его лица и прижаться к нему, прячась на его плече от всего мира. Такого жестокого, без капли снисходительности к слабостям и желаниям.

И позволь мне надышаться, милая моя!..

Игла противно взвизгнула, когда Рихард, первым разрывая нить, натянувшуюся между ними, вдруг протянул руку и остановил запись. Он жадно глотнул вина из бокала, который по-прежнему держал в руке, переменил пластинку в патефоне, а потом отошел к окнам и уставился в темноту, в начинающийся снегопад. Лена почувствовала почему-то себя так сейчас, словно он ударил ее этими звуками веселой и задорной польки, которые наполнили комнату. Но быстро справилась со своими эмоциями, обуздала дыхание, которое так и рвало ее грудь сейчас от странной обиды и наплыва чувств. Старалась как можно скорее собрать всю оставшуюся посуду, чтобы ускользнуть из комнаты и выплакать это непонятное ей горе, которое наполнило в эти минуты ее душу до краев. Будто ее лишили чего-то невыносимого прекрасного. И это чувство почему-то только обострилось, когда задорные звуки польки сменились плавной мелодией вальса. Вспомнила, как замирало сердце, когда она наблюдала вальс баронессы и Рихарда украдкой, и как ей хотелось оказаться на месте его матери. Чтобы он кружил ее и кружил по комнате, так быстро, чтобы все забылось…

Но почему? Почему? Она должна ненавидеть его. Надо научиться ненавидеть, как делала это прежде. Как остро ненавидит Катерина и Войтек.

— Потанцуй со мной.

Лена замерла на месте, когда услышала голос Рихарда. Обернулась на него ошарашенная этими словами. Ей до безумия захотелось преодолеть расстояние, разделяющее их, и хотя бы на мгновения танца почувствовать его руки на своем теле. Странное и такое пугающее желание. Но вдруг ей это просто послышалось? Как отголосок ее собственных мыслей и желаний.

— Потанцуй со мной, — повторил хрипло Рихард. — Всего лишь раз. Пусть это будет твоим рождественским подарком. Сегодня ведь принято дарить друг другу подарки. В Советах так делают?

— Нет, мы не празднуем Рождество. Это религиозный праздник, а в нашей стране нет религии, — ответила Лена, отворачиваясь от Рихарда к столу. Вернулась прежняя волна чувств, которые бушевали в ней всего минуту назад, когда слушала «Серенаду» и смотрела в его глаза. — Мы дарим подарки на Новый год. И украшаем ель тоже к этой дате.

Она спиной чувствовала, что он смотрит на нее. Прожигая ее насквозь. Вызывая в ней дрожь. Лена старалась ставить бокалы на поднос как можно аккуратнее, чтобы они не ударились друг о друга и не выдали ее волнение легким звоном.

Она хотела этого. Как же она хотела этого танца! Чем может навредить один короткий вальс? Биргит уже давно ушла к себе, довольная, что вечер удался. Гости разошлись по своим комнатам. Никто не увидит. Никто не узнает. Быть может, это единственный раз, когда она сможет снова танцевать. Как когда-то. И это единственный раз, когда будет так близко к Рихарду.

— Потанцуй со мной, Ленхен…

Сердце замерло на миг от того, что она услышала в его голосе. Лена вдохнула пару раз, пытаясь выровнять сбивчивое дыхание, и повернулась к Рихарду. Их глаза встретились, и она заметила, как он напряжен сейчас, несмотря на расслабленную позу и беспорядок в одежде. И она прикусила губу, боясь, что ненароком с губ сорвется положенный обстоятельствами отказ, и кивнула, принимая его предложение. Радость, вспыхнувшая во взгляде Рихарда, отразилась в ней теплом, закружила голову и заставила отбросить в сторону любые мысли о том, какую ошибку она сейчас совершает, соглашаясь на этот танец. Она хотела этого. Безумно. До дрожи в пальцах. Именно сейчас, а дальше пусть будет что будет…

Их разделяли всего несколько шагов. Но это расстояние Рихард преодолел так медленно, что Лена мысленно поторопила его, боясь передумать. Он давал ей возможность отступить, поняла она и даже разозлилась за это. Рихард остановился от нее на расстоянии вытянутой руки, давая понять, что оставляет пространство между ними, в нежелании смущать нежеланной ей близостью. Протянул ладонь, чтобы Лена вложила свои пальцы, а другой рукой слегка обхватил ее талию.

Лена старалась дышать как можно ровнее, чтобы не выдать трепета, который охватил ее при этих прикосновениях — невинных, но для нее таких волнительных и будоражащих кровь. И именно в этот момент в комнате воцарилась тишина. Только игла с шипением ходила по пластинке.

— Надо же, какое везение, — улыбнулся Рихард. — Только не убегай, сейчас будет следующая мелодия.

«Не убегай?» Лена ни за что сама бы не отняла руки и отдала бы многое, чтобы так и стоять вечность. Пусть даже на расстоянии вытянутой руки. Хотя разум так и вопил о том, что она не должна этого делать. Просто не должна.

А потом заиграла музыка, которую Лена сразу же узнала по первым нотам. И кровь забурлила в теле еще жарче, унося в бурном потоке все мысли, кроме того, что Рихард рядом. «Танец страсти», называли его между собой студенты училища на вечерах, которые устраивали в общежитие, слушая пластинки. И особенно любили «Брызги шампанского».

Танец страсти. Танго…

— Если не знаешь движений, доверься мне, — произнес тихо Рихард, заметив ее задумчивость. — Просто доверься… Или хочешь — я сменю мелодию? Вернем вальс.

Нет, Лена мелодию менять не хотела. Она поняла, что хочет танцевать. Сейчас. Именно с ним. И именно этот танец, движения которого знала отлично. Сколько раз танцевала танго с Пашей! Хотя только сейчас почему-то при мысли о моментах танца что-то сладко сжалось внутри, впервые понимая тайный смысл этого танца.

Хотя бы в этом они с Рихардом будут на равных. Хотя бы в этот миг…

— В этом танце надо быть немного ближе, — произнес Рихард, предупреждая возможные возражения, когда привлек Лену к себе. Теперь расстояние между их телами сократилось до ладони. Теперь Лена могла ощутить запах его кожи в расстегнутом вороте рубашки, что снова вызвало в ней воспоминания о том, как она вломилась вчера в его спальню. Она изо всех сил старалась не смотреть на его шею и часть груди, чтобы не покраснеть мучительно. Подняла взгляд, чтобы встретиться с ним глазами. Его ладонь скользнула вверх до лопатки, и Лене показалось, что это движение обожгло ее через тонкую ткань блузки. Рихард улыбнулся ей мягко, когда заметил ее волнение, явно принимая его за легкую тревогу из-за предстоящего танца.

— Просто доверься мне, — произнес он. А потом дождался нужного момента в мелодии и повел ее в танце. Сначала несмело и осторожно, давая ей возможность приноровиться к движениям. Она быстро уловила ритм и вошла в шаг. Спина выпрямилась под его ладонью, а тело будто ожило после долгого сна. Рихард удивленно взглянул на нее, а потом улыбнулся довольно, когда понял, что в его руках достойная партнерша.

Лена с удовольствием шла вместе с ним в танце. С каждым уверенным шагом, с каждым поворотным движением она ощущала его силу и властность. У каждого в танце была своя роль сейчас — он вел, а она следовала, соблазняя своими плавными движениями бедер. Правда, смотреть на него почему-то не могла. Уставилась в одну точку, туда, где краешка уха Рихарда касались короткие волосы. Лене казалось, что если она посмотрит сейчас в его глаза, то все, она точно растает от этого жара, который с каждым движением все сильнее разгорался в теле.

Это случилось, когда, следуя ходу танца, Рихард оттолкнул Лену от себя на расстояние вытянутой руки, крепко удерживая ее ладонь. А потом одним резким движением вернул к себе, буквально впечатывая ее тело в свое. Прижимая к себе теснее. Грудь к груди.

Лена подняла голову, заглянула всего на секунду в его глаза и поняла, что он чувствует сейчас то же самое. В его глазах горел такой огонь, что у нее даже пересохло во рту, от понимания природы его чувств. И неожиданно для себя подчинилась желаниям, бушевавшим в ней самой неудержимым ураганом. Смело провела ладонью по его спине, потом направила руку к шее, чтобы скользнуть кончиками пальцев по коротким волосам на его затылке в легкой ласке.

Рихард склонил голову, и они соприкоснулись лбами, делая объятие танца еще интимнее. Лена слышала его прерывистое дыхание и ощутила невероятное по силе желание повернуть голову и поймать его вдох.

Медленные движения танца сменились резкими, делая градус напряжения еще выше. Еще теснее. Еще опаснее. Кружа голову резкими поворотами, когда Лена буквально взлетала над полом в его крепких руках. Заставляя упиваться моментом и желать намного большего. Мучая сочетанием близости и недоступности и одновременно даря наслаждение, от которого так и кипела кровь. Счастье, такое сильное, что вдруг захотелось смеяться в голос, буквально распирало ее.

Когда Рихард снова стал кружить ее в ходе танца, теснее прижимая к себе, Лена подняла голову и посмотрела на его лицо. С удивлением поняла, что видит в его глазах отражение собственных эмоций и улыбнулась ему широко и открыто.

Теперь Лена понимала, что такое танцевать сердцем, выражая все, что творилось в душе. Для нее вмиг исчезло все, кроме Рихарда. Запаха его кожи и волос, силы его ладони, властности объятия. Она отдавалась ему в этом танце, беря целиком его взамен. Наслаждаясь его близостью.

Две минуты. Лена потом проверяла по часам, сколько длилась мелодия. Но для нее в тот момент танец длился целую вечность. И в то же время этого было до невозможности мало. Она бы всю жизнь провела вот так — в руках Рихарда. И когда музыка смолкла, то почувствовала себя сброшенной с высоты неба на землю.

Они некоторое время замерли на месте, глядя друг другу в глаза и прерывисто дыша. Лена почувствовала, как напряглась его ладонь на ее талии, заметила, как Рихард на мгновение перевел взгляд на ее губы. Но он тут же резко отстранился и, коротко бросив: «Спасибо!», вышел из комнаты.

Лена же осталась стоять, обескураженная его уходом и ошеломленная напором собственных чувств. Она услышала стук каблуков сапог Рихарда по плитке в холле, а затем как хлопнула входная дверь. И сама не понимая зачем, побежала за ним, едва касаясь пола. Буквально летела следом, не в силах расстаться.

Рихард стоял во дворе. Пытался раскурить сигарету. Его пальцы дрожали, Лена видела, как трясется в его руках зажигалка, пламя которой не никак не хотело разгораться и гасло под падающими хлопьями снега. Наконец он оставил эти попытки и одним резким движением швырнул куда-то в темноту зажигалку, так и не добившись своего. И только потом заметил Лену, стоящую на крыльце.

— Ты с ума сошла! Какого черта ты тут делаешь на холоде? — бросил Рихард зло. Лена видела его редко таким разъяренным, но эта ярость не пугала ее. Она смело шагнула к нему с крыльца, даже не замечая, как промокли домашние туфли в снегу. Потянулась к нему рукой, скользнула пальцами по рукаву мундира.

— Ты замерзнешь, Ленхен. Иди в дом, — произнес Рихард тихо и нежно, но Лена только покачала головой. — Это все танец, Ленхен. Знаешь название этой мелодии? «Потерявший голову». Это всего лишь танец… он заворожил тебе голову. Это моя вина.

При этом он успел стянуть с плеч мундир и набросил тот на Лену, укрывая ее от холода и падающего снега. Удивительно, но в тот момент Лена даже не думала о том, что на ее плечиках висит китель столь ненавистной ей формы. Все, что занимало ее мысли — острое разочарование, что он отвергает ее. Заставляет уйти, легонько подтолкнув в сторону крыльца.

Лена провела ладонью по лицу, не понимая, слезы ли вытирает сейчас с кожи или влагу от растаявших снежинок. Ей нужно уйти. Просто сделать шаг, другой в холл, а потом закрыть за собой дверь, навсегда забывая этот момент и все, что произошло между ними.

Он немец. Она русская. Для него ничто… Не никто, а именно ничто. Даже не человек. Таких нельзя любить. Не положено в этом мире, в котором их разделяет целая пропасть.

Но вдруг повернулась к нему, напряженно замершему в паре шагов от нее. Взглянула как-то зло и цепко.

— Это потому, что я русская? — в голосе все равно прозвучали невыплаканные слезы, как ни пыталась она их скрыть от него.

Лена боялась, что он может притвориться сейчас, что не понимает ее. Не скажет ей истинных причин, по которой отвергает ее, несмотря на то, что она читала сейчас в его взгляде.

Боль. Смятение. И одновременно безграничную нежность, от вида которой у нее перехватывало дыхание.

И в то же время каким-то шестым чувством знала, что Рихард будет откровенным с ней. И со страхом ждала ответа, вглядываясь в его лицо через падающие хлопья снега.

Рихард медлил с ответом. Сначала Лена заметила, как он помрачнел, как заблестели его глаза странным блеском в свете, падающем из окон дома. Распознала горечь сердцем прежде, чем услышала ее в голосе Рихарда.

— Это потому, что я — немец, — и когда она недоуменно нахмурилась, пояснил. — Ты слышала Клауса. Не надо притворяться, будто не понимаешь, о чем я сейчас.

Лена понимала. Их сейчас разделяли не только несколько шагов и снегопад. И дело не только в том, что она не считается человеком равным ему по идеологии, знаки отличия которой висели на его мундире. Их разделяли годы смертей и крови. Боль и взаимная ненависть. И пусть не Рихард убивал и насиловал в ее стране. Пусть не его рука пустила ту очередь, которая убила Люшу. Пусть не было его прямой вины в том, что Лея потеряла от шока ребенка в открытом поле, где Лене пришлось принимать преждевременные роды, а потом хоронить этот маленький бездыханный трупик. Как не было его прямой вины во всех ужасах, которые творили его соотечественники на ее земле. И в смерти мамы…

Но он был немец. Нацист.

— Знаешь, о чем я думал, когда падал? — произнес вдруг Рихард глухо. — Когда горел в воздухе, и до момента удара оставались считанные секунды? Возможно, последние секунды моей жизни. Я жалел, что так и не узнал… Не узнал, какими мягкими на ощупь могут быть твои волосы. Не узнал, как пахнет твоя кожа. Я так и не узнал тебя, Ленхен. Я понял, что хочу снова увидеть твои улыбки. А ведь их так мало, Ленхен, ты так редко улыбаешься, что все они настоящее сокровище для меня. Каждая из них. И я так хочу сделать хоть что-то, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты улыбалась. Чтобы никогда-никогда не плакала. Вся моя жизнь вдруг сосредоточилась в одном единственном моменте тогда. И это — ты, Ленхен. Единственный фрагмент, которого мне так не хватало всю мою жизнь — это ты. И мне безумно захотелось жить. Знаешь, в чем секрет всех моих прошлых побед? В том, что мне не было страшно умереть. Меня прозвали Безумным Бароном в полку, потому что я слишком близко подпускал к себе томми. Я столько раз пролетал над обломками сбитых мной самолетов и не чувствовал ни капли страха. Мне было не страшно оказаться на их месте. До недавнего времени.

Рихард помолчал, поймал снежинку рукой, рассматривая ее так, словно она самое занимательное, что он видел в жизни. Лена же стояла, кутаясь в его мундир, не в силах уйти сейчас от него. Снежинки падали на ее лицо и, тая, смешивались со слезами.

— А сейчас я безумно хочу вернуться. Я хочу жить. Потому что есть ты. Ради тебя, Ленхен, — ее сердце забилось так сильно при этих словах, что оглушило ее на какие-то секунды. — Потому что я хочу увидеть тебя. Еще раз. Хотя бы раз… И я хочу… я должен сделать хотя бы что-то, чтобы ты была счастлива… Потому что я очень этого хочу. И будет лучше, если мы забудем обо всем, что произошло, и никогда не будем вспоминать об этом. Я обещаю тебе, что пока я жив…

Лена не смогла слышать этого. Слишком много смертей было в ее жизни прежде. И думать, что Рихард тоже умереть… Ее вдруг пронзила такая острая боль, что она не смогла сдержаться — сбежала по ступеням быстро и положила пальцы на его губы. И тут же замерла шокированная своим поступком и огнем, пробежавшим от кончиков пальцев вверх по руке куда-то к сердцу. Впервые она касалась его. По своей воле. Желая этого прикосновения.

Рихард одной рукой медленно отвел тонкие пальцы Лены от своих губ. А другой потянулся к ней, и она вся замерла в предвкушении его прикосновения. Сначала несмелого. Легкого касания ее волос, стянутых в узел на затылке. Потом по виску, по щеке… к губам. И Лена затрепетала от этого прикосновения, потянулась к нему всем своим существом. Не только он выбирал ее в эти минуты, открывая свои мысли и чувства, но и она выбирала его, по своей воле отдаваясь этому прикосновению. Наслаждаясь каждым мимолетным прикосновением. И сама приподнялась на цыпочки, чтобы встретить его поцелуй, роняя на снег мундир, когда положила на его плечи ладони. Только звякнули тоскливо награды, когда тот упал ей под ноги.

Первая мысль, мелькнувшая в голове Лены, когда Рихард коснулся губами ее губ, что она даже подумать не могла, как это может быть. Она только читала об этом в книгах, но никогда не ощущала в реальной жизни. Это было слишком интимно. Слишком важно для любой девушки. Такое можно было позволить себе только с особенным человеком, как всегда говорила ей мама. И в тот момент, когда Рихард впервые поцеловал ее, Лене почему-то именно эта мысль пришла в голову.

Он особенный для нее.

А потом все мысли унеслись куда-то прочь, когда Рихард вдруг обхватил ее лицо ладонями, и поцелуй превратился из мимолетного и легкого в глубокий и жадный, заставляя ее ноги ослабеть. Ей пришлось крепче ухватиться за его плечи, и тогда он положил одну руку на ее талию и легко приподнял ее, не отрывая губ от ее губ. Ее пальцы скользнули к его затылку и запутались в волосах, мокрых от снега, укрывающего их пеленой. Кожа его лица была холодной, а губы и язык такими горячими, что у нее закружилась голова от подобного контраста, и разлилось странное тепло по всему телу.

Лена опомнилась только, когда Рихард сделал шаг в сторону дома, и чуть отстранилась от него, удивленно посмотрев на него.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он прямо в ее губы, прежде чем снова поцеловать так, что она позабыла обо всем на свете, кроме этого мгновения. Говорить, что эта дрожь вовсе не от холода, почему-то было неловко. Да она и сама не понимала, что с ней происходит сейчас.

Рихард занес ее в дом и поставил в холле, а сам снова вернулся под снег, чтобы подхватить с земли мундир, упавший с Лениных плеч. Она с тревогой ждала его возвращения. Рихард плотно закрыл за собой дверь, потом помедлил немного и обернулся к Лене с широкой счастливой улыбкой, при которой у нее исчезли из головы все сомнения. Бросил небрежно мундир на перила лестницы, а сам потянулся к ней и, захватив в плен своих ладоней ее пальцы, стал согревать своим дыханием.

— Ты совсем замерзла. Идиотизм, что мы так долго были на улице!

— А ты весь мокрый от снега, — обеспокоенно нахмурилась Лена, впервые позволяя себе обратиться к нему на «ты».

Они оба замерли, а потом он опять взял ее лицо в свои ладони и поцеловал нежно и легко.

— У меня кое-что есть для тебя, — проговорил Рихард. Снежинки таяли в его светлых волосах в электрическом свете, и создавалось ощущение, что он весь светится. — Не знал, как отдать тебе… Подождешь минуту?

Подождет ли она минуту? А куда ей было деться? Она была пленницей этого старинного дома. И его пленницей. Пусть он даже сам не хотел признавать этого.

Почему-то именно это пришло в голову Лене, когда она осталась одна, а Рихард, перешагивая через ступени, поднялся в свои комнаты. Тут же бросился в глаза свой передник, повязанный поверх юбки. И пусть на ней не было привычной косынки, и не было лоскута с буквами на груди, она все равно была служанкой в этом доме. Остарбайтер. Будто темнота, отступившая недавно в присутствии Рихарда, протянула свои щупальца к Лене и чуть пригасила огонь, что пылал еще недавно в ее груди.

Лена поднялась в гостиную, где все уже не играла музыка, а пластинка просто ходила по кругу с тихим шипением. Лена остановила ход иглы, чтобы не царапать ровную поверхность. Взялась снова за уборку, медленно составляя бокалы на поднос. А потом бросила это занятие и села, растерянная, в ближайшее кресло, устремив невидящий взгляд на рождественскую ель. Как все было просто еще какие-то минуты назад, когда был только он и она, и не было всего остального. Но теперь…

— Ленхен, — позвал ее от двери Рихард, и она обернулась к нему. Он успел переменить рубашку на тонкий свитер синего цвета и простые домашние брюки. Он выглядел сейчас так по-домашнему, что у нее отчего-то защемило сердце в эти мгновения.

— Почему ты так улыбаешься? — не мог не спросить он, заметив ее лукавую улыбку, и она опустила лицо в ладони, скрывая румянец смущения. Покачала головой, мол, не расскажет, но все же призналась, когда Рихард подошел ближе с любопытным видом.

— Я снова подумала, как ты такой высокий помещаешься в самолет? — прошептала она, и он рассмеялся тихо. Помешал ей снова спрятать лицо в ладонях и коснулся губами ее лба, улыбаясь ее наивности.

— Никогда не задумывался об этом, но как-то помещаюсь, — ответил Рихард с шутливыми нотками в голосе, а потом вмиг посерьезнел, опускаясь на корточки перед ее креслом. — Я хотел это отдать дяде Ханке, чтобы он подарил тебе. Полагал, что от него-то ты определенно примешь этот маленький подарок на Рождество.

«Этим» оказалась маленькая музыкальная игрушка. На основании, расписанном цветочными узорами, где прятался механизм, стояла хрупкая светловолосая куколка-балерина в белоснежном наряде, грациозно замершая в attitude croisée[33]. Лена с каким-то странным чувством приняла эту игрушку из рук Рихарда, внимательно наблюдающего за ней.

— Я увидел это в антикварной лавке Парижа, когда был проездом, и не мог не купить. Вспомнил о тебе тотчас, как увидел в витрине. Еще в октябре. Все боялся разбить ненароком, не сохранить… И вот она тут… Тебе нравится? Здесь нужно нажать на этот рычажок, и тогда заиграет музыка.

Балерина закрутилась медленно вокруг своей оси, когда запустился механизм. Мелодия к балету определенно не имела никакого отношения. Лена даже моргнула растерянно, когда услышала механические звуки мелодии. Но она была так красива, несмотря на грустные нотки, что Лена завела механизм повторно, чтобы прослушать ее заново и увидеть медленные повороты балерины.

— Наверное, надо было придержать его до Нового года, — произнес Рихард, явно не понимая, почему она так долго молчит. — Теперь я знаю, что у вас нет в Советах Рождества. Но… Или я напомнил тебе о чем-то? Я не хотел…

— Нет, ничего, — положила Лена ладонь на его руку. — Просто… не знаю, как объяснить тебе…

— Я понимаю, — произнес он в ответ. На его лицо набежала тень. — Прости меня. Я не хотел напомнить тебе о чем-то плохом, когда купил эту безделицу. Наверное, не стоило тебе ее отдавать, но… Да, я понимаю, твоя жизнь была разрушена, когда… когда началась война. Мне жаль, что тебе довелось столько всего испытать и столько потерь перенести. Но я бы очень хотел, чтобы у тебя началась новая жизнь. Чтобы ты снова почувствовала себя счастливой. Я верю, что так и будет. Не знаю, как именно и когда, но будет. Я где-то прочитал одну очень интересную фразу. «Порой на осколках разбитых надежд можно выстроить новое будущее, не менее прекрасное, чем то, которое кажется потерянным сейчас». Дословно не помню, но смысл такой. Эй!..

Рихард легко коснулся кончиками пальцев ее щеки, и она посмотрела на него. Ей очень хотелось ему верить. Что где-то впереди их ждет что-то хорошее. Будущее, в котором не будет больше смертей и крови. Но при этом она ясно понимала, что у них абсолютно разное будущее, в котором нет места друг другу. И никогда не станет иначе.

Если оно вообще будет, это призрачное будущее.

Лена взглянула на шрамы от ожогов на его виске, провела по ним осторожно, ощущая неровность кожи под пальцами. При мысли о том, что какое-то время назад он горел в самолете и мог погибнуть, у нее перехватило в горле и захотелось плакать. Всего семь дней, и он вернется на фронт, где на базу при вылетах возвращается всего лишь два самолета из трех. А она сама…

Глава 18

На следующее утро, когда при резком звуке будильника в предрассветный час Лена с трудом проснулась, все произошедшее показалось сном. Дивным, но все же сном. Потому что ничего не изменилось. Все та же прохладная вода в умывальнике. Та же форма, правда, на этот раз не парадная — белая блуза с юбкой, а обычное платье и фартук с оборками. Та же косынка, скрывающая волосы.

И те же обязанности — развести огонь в плите, чтобы Айке вовремя приготовила завтрак для гостей, сервировать стол в малой столовой и обслужить гостей. У Биргит был выходной по случаю праздника, потому объяснять отсутствие Катерины Лене было некому, а баронесса не интересовалась напрямую прислугой, держа четко выверенную дистанцию. Только Айке спросила мимоходом о Кате, когда ставила на стол для завтрака привычные уже Лене бутерброды с эрзац-маргарином и кружку травяного чая. Да Войтек поинтересовался, где она, и всерьез встревожился, когда получил ответ, что Катя заболела.

— Как же ты справишься одна? — спросил Войтек, и Айке тоже вопросительно взглянула на Лену, переливая кофе в кофейник.

— Ну, справилась же как-то вчера. Не переживай, все обойдется. Главное, чтобы Катя отлежалась, — заверила их Лена, подхватывая сервированный поднос. Она старалась выглядеть веселой, хотя у самой внутри не угасало волнение. Ночью Кате было дурно, а под утро, когда она попыталась сама выплеснуть содержимое тазика в унитаз, едва не потеряла сознание и упала прямо там, в ванной комнате. Хорошо, что Лена уже была на ногах в это время и сумела вовремя помочь ей. Рихард был прав — Катерину стоило показать доктору, но как это было возможно?..

Казалось, ничего не изменилось. Все тот же путь из кухни в столовую с подносом в руках, стараясь не расплескать чай или кофе, которые последними занимали свое место на буфете с едой. И все же все было по-другому.

Сегодня Лена с каким-то особым чувством шагнула в столовую, зная, что вот-вот увидит Рихарда. Впервые после того момента, как они расстались вчера ночью. Им не довелось долго побыть вместе. Старинный маятник в гостиной неумолимо отсчитывал ход времени, показывая, что Лене остается на сон всего четыре часа. Поэтому Рихард настоял на том, чтобы помочь Лене с уборкой посуды и даже вытирал хрусталь полотенцем, после того как Лена споласкивала его в теплой воде. Это было так по-домашнему, думала Лена. Она даже боялась говорить, чтобы ненароком не разрушить ее маленькое мимолетное счастье. Пусть завтра все может измениться, но те часы, проведенные вместе с Рихардом, для нее станут самыми приятными за все время, проведенное в Розенбурге.

Говорил в основном Рихард и в основном на совершенно нейтральные темы. Он рассказывал, как обычно встречали Рождество в Розенбурге, и как он особенно любил этот праздник, хотя ранние подъемы в церковь ненавидел, будучи ребенком, и откровенно спал во время службы под тихое пение гимнов. Рихард стоял за ее спиной, и Лена могла видеть его отражение только в темноте окна кухни, чем частенько пользовалась, любуясь им украдкой. Его сильными руками под завернутыми рукавами свитера. Разворотом плеч. Улыбкой, с которой он говорил о Рождестве. Ей нравилось смотреть на него и слышать его голос. Но все равно где-то в глубине разума словно маленький червячок засела мысль о том, что это всего лишь мгновение, что это нереально и определенно не должно быть.

А после того, как они закончили с мытьем посуды и расставили посуду в буфетах в хозяйской половине, а тонкий фарфор убрали в деревянные ящики до следующего приема, Рихард вызвался проводить Лену. Очарование вечером рассеялось при первых же словах Рихарда, среди которых мелькнуло слово «спальня». С каждый шагом нервозность Лены только усиливалась. Рихард шел следом за ней по узкой лестнице, едва не задевая плечами стены, и как никогда Лена ощущала его присутствие рядом. Почему-то пришло на ум, что он мужчина, сильный и крепкий. Как Клаус, которому приглянулась Катя, и который так стремился получить желаемое любой ценой. И она снова начала бояться его, сжимая все сильнее его подарок, который несла в руках. Вспомнила, как неожиданно на нее напал в темном коридоре Ротбауэр, когда она совсем не ожидала этого.

Рихард остановился у начала лестницы. Не пошел за Леной следом до двери ее комнаты, как она обнаружила, обернувшись на него удивленная.

— Счастливого Рождества, Ленхен, — произнес Рихард в тишине ночи. Ей бы очень хотелось увидеть его лицо в этот момент, потому что помимо привычной уже нежности в его голосе прозвучали какие-то странные нотки. Но в коридоре было темно, и она видела его светлым пятном и только.

Лена не стала поправлять его, что для нее это не праздник вовсе, а только проговорила тихо в ответ:

— Счастливого Рождества, господин Рихард.

Все правильно, убеждала Лена себя позднее. Ее оговорка в обращении — только к лучшему. Это был изумительный вечер, но что их может ждать дальше? Ровным счетом ничего. Потому все должно остаться только воспоминанием.

Но как скажите на милость это должно произойти, если лишь при одном взгляде на Рихарда следующим утром за завтраком у Лены вдруг затряслись руки, и бешено забилось сердце? Ей казалось, что все заметят ее волнение и румянец, когда кровь мигом прилила к лицу, как только они встретились глазами при первом же ее шаге в комнату. Потому она опустила взгляд в пол и так и обслуживала хозяев и гостей Розенбурга, не поднимая глаз.

К ее счастью, к завтраку спустились не все — штурмбаннфюрер Йозел и его супруга предпочли завтракать в своей комнате, а русская подруга Мисси и ее кавалер вообще отказались от еды. Они очень торопились успеть на поезд, чтобы уже ночью быть в Берлине. Уезжали и остальные — у товарища Рихарда заканчивался отпуск, и ему предстояло вернуться в Крым. За Шенбергами должен быть заехать знакомый, чтобы отвезти их в замок в Саксонии. Лена подслушала обо всем, пока разливала кофе в фарфоровые чашки, с удовольствием отмечая про себя малочисленность гостей, которые останутся в Розенбурге.

— А вы, Мисси? — обратилась баронесса к немке, которая словно по привычке заняла место за завтраком рядом с Рихардом. Хотя за столом было немало пустых стульев, с каким-то странным раздражением отметила Лена.

— Мои родители уехали в Оберзальцберг на праздники, — ответила Мисси. — Поэтому мы с Магдой можем задержаться в Розенбурге почти до самого Нового года.

— Будем рады оказать вам гостеприимство! — с улыбкой заверила ее баронесса.

— Ваши родители в Оберзальцберге? — чуть удивленно переспросил Шенберг.

— Да, — скромно улыбнулась Мисси в ответ. — Они получили приглашение на прием в Бергхоф[34] и решили все рождественские праздники провести в Альпах.

— О, и вы предпочли приему у фюрера наше скромное празднование Рождества?! — воскликнула баронесса растроганно и бросила в сторону сына говорящий взгляд. А потом потянулась к Мисси и коснулась ее руки благодарственным жестом.

— Я не люблю официоз, если говорить откровенно, — ответила девушка. — Для меня нет ничего лучше домашних торжеств.

Иоганн поймал взгляд Лены в этот момент и шутливо закатил глаза, вызывая ее улыбку. Значит, не только ей показался ответ идеальной Мисси слишком фальшивым. Ей оставалось надеяться, что Рихард тоже уловил это, а не был восхищен светловолосой немкой, как его товарищ Тайнхофер, который взглянул на Мисси с явной симпатией во взгляде.

За завтраком договорились идти на рождественскую ярмарку в городе, поэтому поторопились побыстрее завершить трапезу и удалиться к себе. Именно в перерыве между завтраком и прогулкой в город фон Ренбек решили поздравить слуг с праздником. Лена знала об этой традиции. Ей рассказывала Айке, работавшая в доме вот уже более двадцати лет. Для нее получить подарок из рук хозяев означало их расположение. Для Лены же это в очередной раз подчеркивало их унизительную роль в этом доме, выбранную не по собственной воле.

Единственное, о чем Лена совершенно забыла, так это о том, что Биргит тоже относилась к слугам, пусть и занимала самую вершину в иерархии домашнего персонала. Поэтому удивилась, когда увидела ее в кухне, и не успела отстраниться от неожиданной атаки, ведь та сразу же перешла в наступление. Схватила ее за волосы больно и накрутила на руку выпавшую из узла толстую косу, лишая Лену возможности двигаться. Ей пришлось так и застыть с подносом с грязной посудой в руках под возмущенное аханье Айке.

— Кто из вас посмел поднять руку на моего Клауса? — прошипела Биргит зло, глядя в глаза Лены. — Кто из вас порезал его лицо?

— Биргит, прошу тебя! — воскликнула Айке умоляюще. Лена так и не поняла, за что именно переживает кухарка больше — за нее или за посуду на подносе, который ловко забрала Айке из рук Лены. Штефан, сидящий за столом с кружкой пунша в руке, только потупил взгляд, притворяясь, что не видит ничего. К счастью Лены, стукнула задняя дверь, и в кухню вошел Войтек с мешком угля на плече. Он моментально сбросил тот на пол и взглянул на Биргит таким взглядом, что ее хватка чуть ослабла. Но косу Лены она так не и отпустила.

— Кто-то из русских девок напал на Клауса сегодня ночью, — проговорила она хлестко. — Ты видел кто именно?

— Клаус был так пьян, что мог сам себе нанести раны. Ночью изрядно подморозило, снег покрылся ледяной коркой, которая может резать, как стекло, — проговорил Войтек, глядя исподлобья на Биргит. Та даже растерялась на какое-то время от этого злого взгляда и резкого тона голоса. Никогда прежде поляк не позволял себе вести себя так с ней. И пусть его речь была мешаниной из немецких и польских слов, смысл ее Биргит явно уловила.

— Мальчик приехал с фронта, где проливал кровь за фюрера и наш великий народ, — холодно произнесла она, дернув косу Лены на себя, отчего той пришлось наклониться, морщась от боли. Войтек при этом сжал кулаки, и Лена поняла, что он еле сдерживает себя. Айке тоже заметила его злость, потому отступила в самый дальний уголок кухни. Только глуховатый Штефан так и пил маленькими глотками рождественский пунш, не обращая внимания на накалившуюся обстановку в кухне.

— Клаус следует своему призванию уничтожать любые угрозы для нашего светлого будущего и не жалеет себя в Остланде, уничтожая жидобольшевистскую тварь. Он волен делать все, если это поможет ему забыть тяготы фронта.

В глазах Войтека вдруг разгорелась такая острая ненависть, что Лена на какое-то мгновение забыла о собственных чувствах, вспыхнувших в ней от этих слов. Если бы ее взгляд умел говорить, она бы взглядом умоляла поляка не делать глупостей в этот момент. Но это все равно было бы бесполезно — Войтек смотрел прямо в глаза разъяренной Биргит в невидимой дуэли. С этого момента немка станет люто ненавидеть его, оба понимали, что сейчас многое меняется.

— Какого черта тут происходит? — раздался голос Рихарда, который незаметно для остальных спустился в кухню и стал свидетелем этой некрасивой сцены. Лена не видела, что именно произошло, но в тот же миг Биргит отпустила ее волосы, и девушка отбежала быстро от нее подальше, опасаясь повторной атаки. И инстинктивно встала за спину Войтека, неосознанно ища защиту именно за ним.

— Звонок еще не работает? — раздраженно осведомился Рихард. — Войтек, я же просил исправить поломку еще вчера! Почему мы вынуждены вас ждать на церемонию? Биргит!

— Мне очень жаль, господин Рихард, но русская служанка вчера нанесла ранение…

— …Клаусу? Если ты говоришь о нем, Биргит, то вред ему нанес алкоголь! — отрезал Рихард. — И смею заметить, что приглашать Клауса все-таки было нашей ошибкой. Он убежденный социалист, и не всем понравились его ультралевые высказывания. Например, о покойнике кайзере.

— Мне очень жаль, господин Рихард, если он оскорбил тем самым госпожу баронессу, — искренне расстроилась Биргит. — Вы же знаете, мы безмерно уважаем и любим семью фон Ренбек. Клаус просто немного перебрал вчера…

— Я все понимаю, Биргит, и не держу зла. Равно как и моя мать. Не переживай на этот счет, — уже мягче произнес Рихард. — Ты же знаешь, мы всегда были расположены к тебе и твоей семье. Один маленький инцидент не изменит этого. Все забыто, верно?

— Забыто и оставлено в прошлом, господин Рихард, — ответила Биргит. Теперь она выглядела совсем иначе, чем несколько минут. Казалось, ее злость испарилась без следа. Лене оставалось только удивляться тому, как быстро Рихард погасил конфликт.

— Что ж, а теперь прошу вас в Малую гостиную, — проговорил Рихард и первым вышел из кухни, даже не взглянув ни на кого, к глубокому разочарованию Лены.

Церемония дарения прошла довольно быстро и, как поняла Лена, прошла по строгому порядку. Сначала всех слуг поздравил Рихард, как хозяин замка. Потом короткую речь произнесла баронесса, восседающая в кресле, словно царица перед своими подданными. Затем каждый подходил к ней и принимал из ее рук сверток, перевязанной атласной лентой. После короткого прощального «Счастливого Рождества еще раз!» от хозяев слуги разошлись, каждый возвращаясь к своим обязанностям.

Лена опасалась, что ее перехватит Биргит, чтобы снова допытываться о вчерашнем происшествии, но немка после короткого разговора наедине с хозяевами быстро ушла вместе с мужем из Розенбурга, торопясь вернуться к своему собственному праздничному столу. А еще послать весточку Урсуле в ближайшую деревню, чтобы та вышла в эти праздничные дни в замок, подменяя Катерину. Об этом рассказала Айке, спеша обрадовать Лену.

— Баронессе не понравилось, что Катерина приболела, — доверительно прошептала Айке, знающая в доме обо всем, пока они вдвоем чистили овощи для предстоящего обеда.

Мать и сын фон Ренбек ушли вместе с Мисси, Магдой и Людвигом на рождественскую ярмарку в город. Штурмбаннфюрер по-прежнему «болел» в своей спальне, а Иоганн попросил не беспокоить его пару часов, которые он хотел провести за чтением. Анна Бернофф и Гуго Крой уехали на станцию еще утром — Войтек сам отвез их после церемонии подарков.

— Биргит знатно досталось и из-за Кати, и из-за поведения сына за столом вчера вечером, — доверительно рассказывала Айке Лене меж делом, пока в Розенбурге было так тихо. — А я ведь говорила ей — не стоит Клаусу к господам на обед идти. Коза должна щипать траву там, где она привязана, и только так![35]

И Лена не могла не подумать при этих словах о вчерашнем вечере, вспомнить Рихарда, который сейчас развлекал в городе Мисси.

— Лене, я тут собрала кое-что для Катерины. Отнеси ей. Пусть у нее тоже будет немного вкусностей по случаю праздника, — попросила Айке, показывая на поднос на столе, когда они закончили с заготовками для стряпни. Она немного смущалась своей доброты, поэтому Лена ничего не сказала ей в ответ. Только улыбнулась тепло и поспешила на третий этаж.

К удивлению Лены, в комнате Катерины оказался хмурый Войтек, стоящий у противоположной к кровати стены и обеспокоенно рассматривающий Катерину. Девушка сидела на кровати в тени, но все же было ясно видно темные синяки на ее шее, чернота заплывшего глаза и разбитый уголок губы.

— Что ты здесь делаешь? — не могла не встревожиться Лена, заметив поляка. Тот шагнул к ней резко и поспешил помочь с тяжелым подносом, который был поставлен перед Катей на кровать. — Если тебя кто-то увидит здесь, на нашей половине…

— Кто? — резко бросил Войтек. — Немчура же с гостями в городе и не вернется еще долго. Меня просили забрать с площади через три часа, когда начнет вечереть. Калека сидит в своей комнате и выползет только, когда остальные вернутся.

— И все-таки, — не могла не заметить Лена, которую слегка покоробил тон поляка. — Ты же знаешь, тебе запрещено…

— Хорошо, — согласился с ней Войтек. Коснулся, уходя из комнаты, дружески плеча Катерины, улыбнувшейся ему разбитыми губами.

Едва они остались одни, Катерина тут же принялась расспрашивать о том, сильно ли злилась Биргит, и какими последствиями грозит ей, Катерине, вчерашнее происшествие. Лена заверила ее, что не стоит беспокоиться об этом. Ей хотелось добавить, что Рихард поможет все уладить, но она промолчала. Она сама не верила полностью, что фон Ренбек встанет на их сторону, если в дело вмешается в гестапо. Она видела, какое воздействие оказывает только одно упоминание гестапо на немцев, поэтому… И ради чего Рихарду вмешиваться во все это?

При выходе из комнаты Катерины Лену вдруг перехватил Войтек, дожидавшийся ее в полумраке коридора. Она едва не вскрикнула от неожиданности, когда он шагнул к ней. Прижалась в испуге к стене коридора, а потом жалела, что сделала это. Поляк подошел так близко, что у нее не оставалось никакого пространства для маневра. Ни отстраниться, ни отступить, чтобы избежать его близости.

— Я думал, что это ты, — прошептал он. — Испугался, что выродок Биргит попытался навредить тебе. Слава Езусу, это не так.

— Войтек, — Лена уперлась ладонью в его грудь, чтобы он не шагнул к ней еще ближе. Сейчас он снова пугал ее. Как тогда, когда обнял ее среди полотнищ постиранного белья на дворе. Только сейчас не появится Руди, и ей придется самой искать выход из этой ситуации.

— Я убью любого за тебя, — прошептал Войтек ей в ухо, склоняясь так близко, что она ощутила запах мыла и его тела. То ли от дыхания, скользнувшего по ее уху, то ли от испуга, но вдоль позвоночника тут же пробежала легкая дрожь.

Внезапно дверь черной лестницы распахнулась, заставляя обоих замереть от неожиданности. Сердце Лены оборвалось куда-то вниз, когда она заметила Рихарда, стоявшего на пороге коридора. Он окинул взглядом происходящее и резко захлопнул дверь.

— Какого его принесло сюда?

— Ты сказал, что они в городе!

Они заговорили одновременно. Растерянность Войтека и злость на него, что он поставил ее в такое положение, придали Лене смелости. Она оттолкнула его и метнулась к лестнице, раздумывая, почему Рихард вдруг оказался в доме, а не ярмарке, и куда сейчас мог пойти.

У Иоганна его не было. Тот дремал, запрокинув голову на подголовник кресла и уронив книгу на пол. Рихарда выдал лай вахтельхундов, которых тот вывел на прогулку из вольера. Лена заметила его в окно коридора и выскочила следом из дома, по пути едва успев прихватить шаль.

— Идете к озеру? — окликнула его с заднего крыльца, боясь, что не успеет, и он вот-вот скроется за гаражами на дорожке в парк. Но он услышал ее и обернулся. Медленно, словно нехотя двинулся ей навстречу, когда она сбежала торопливо со ступеней, стараясь не обращать внимание на холод, тут же коснувшийся тела под шалью и тонкой тканью платья.

— Я сам выгуляю собак. Благодарю, твоя помощь не нужна. Иди в дом, — проговорил Рихард. Его глаза смотрели на нее холодно. Настоящие льдинки, а не глаза. Но она набралась смелости и не подчинилась его приказу. Артиг и Вейх вернулись обратно из парка, обнаружив, что отошли от дома в одиночестве, и принялись лизать ее замерзшие руки. Лена запустила пальцы в густую шерсть, чтобы хотя бы немного укрыть те от холода.

— Хорошо, только ступай и надень пальто, — смирился с ее упрямством Рихард спустя несколько секунд. И нахмурился, когда заметил, что Лена так и не тронулась с места. На этот раз не из упрямства. Они по молчаливому соглашению с Катериной отказались от пальто, которое недавно принесла Биргит. На нем все еще была нашивка, выдавшая прежнего владельца, при виде которой у Лены даже мороз прошел по коже. Она прекрасно помнила, откуда на рынке Минска появлялись подобные вещи. Биргит злилась на русских, но переломить их упрямство так и не сумела. И больше достать работницам верхнюю одежду и ботинки не пыталась, решив таким образом наказать их за своеволие.

— У меня нет пальто, господин Рихард, — честно призналась Лена и заметила, как он нахмурился еще больше. На фоне того, что ни у нее, ни у Кати не было верхней одежды рождественский подарок от семьи фон Ренбек в виде шерстяного шарфа выглядел издевкой.

— Что ж, — пожал плечами Рихард после коротких размышлений. — Пожалуй, тогда я все же прогуляюсь в одиночестве. Я позову тебя, когда вернусь, Лена.

Ей оставалось только ждать Рихарда возвращения с прогулки, гадая, вызвано ли его плохое настроение тем, что он успел увидеть на этаже прислуги. Или это было что-то другое? Вдруг он хотел сказать ей, что жалеет о сказанном вчера?.. Сердце тревожно сжималось так часто, что нервы Лены натянулись до предела к моменту, когда Рихард пригласил ее с собой в библиотеку. Там он некоторое время притворялся, что выбирает книгу, а бросил эти попытки и встал у окна, крутя в руках зажигалку.

— Я думала, что все ушли на ярмарку… — начала Лена, неосторожно подобрав слова для своего оправдания.

— Я так и понял, — прервал он ее, захлопнув с резким щелчком крышку зажигалки. — Но мне показалось, что это была отличная возможность получить пару свободных часов. И я вернулся.

В груди Лены тут же разлилось тепло, а тревога испарилась вмиг, будто ее и не было. Он думал о ней. И вернулся именно ради нее, раз искал ее на этаже прислуги.

— Мама спросила утром после церемонии дарении мое мнение как хозяина Розенбурга. Должны ли мы позволить нашим остарбайтерам вступить в брак или все-таки лучше не разрешать этого. И знаешь, я впервые в жизни захотел быть феодалом. Запретить вам обоим даже мысль о подобном. Безграничная власть портит даже самых лучших людей, что уж говорить обо мне? — усмехнулся Рихард.

— Я не понимаю, — честно ответила Лена, хмурясь. — У меня никогда в мыслях не было стать женой Войтека.

— А у него? У него такие мысли есть? — спросил деланно равнодушно Рихард, щелкая крышкой зажигалки. — Едва ли моя мама сама придумала этот интерес на пустой почве.

— Я не могу отвечать за его мысли. Только за свои. И могу сказать откровенно, что понимаю, как все это выглядит со стороны, но… Между мной и Войтеком ничего нет. И я никогда не обманывала. Ни вчера, ни сегодня, никогда.

Он поднял иронично бровь, и Лена смутилась, понимая, о чем он вспомнил при этих словах. Момент их знакомства. Наверное, это обвинение будет висеть над ней еще долго, подумала она, и чтобы оправдаться хотя бы частично, призналась:

— Да, я намеренно ввела тебя тогда в заблуждение. Притворилась немкой. Да, признаю это. Глупо отрицать очевидное. Просто мне хотелось, чтобы ты и дальше так смотрел на меня. Не как на остарбайтера. Не как на нечто грязное и омерзительное.

— Я никогда не смотрел на тебя так! — отрезал Рихард.

— Я знаю, — с этими словами Лена шагнула к нему, чтобы коснуться несмело его руки в успокаивающем жесте. Он спрятал зажигалку в карман брюк и обхватил ладонями ее голову. Притянул легко к себе и коснулся лбом ее лба.

— Мне не нравится, что он крутится вокруг тебя, — прошептал Рихард, глядя в ее глаза. — Я не имею ни малейшего права говорить тебе это, но мне это адски не нравится. Ведь он намного больше подходит тебе, чем я.

— Как и Мисси тебе, — прошептала в ответ Лена, и глаза Рихарда на мгновение распахнулись от удивления. А потом он улыбнулся довольный ее ревностью.

— И что нам теперь делать с тобой, моя маленькая русская? — он произнес это обращение таким шепотом, что у Лены что-то сладко сжалось внутри. В его присутствии она забывала обо всем на свете. Словно он затмевал для нее весь свет. Становился ее собственным миром. Эти чувства наполняли Лену не только восторгом и предвкушением чего-то прекрасного, но и страхом и странной тревожностью. Впрочем, последние быстро стирались прикосновениями губ и языка Рихарда. Поэтому Лена с такой готовностью отвечала на них, обхватывая его талию руками все крепче и прижимаясь к нему все теснее.

— Тише-тише, Ленхен, — мягко прошептал Рихард, когда она чуть прикусила его за губу. Лена отстранилась испуганно тут же.

— Я сделала тебе больно? — обеспокоенно проговорила она, и он улыбнулся в ответ, успокаивающе погладил ее волосы.

— Нет, это немного другое, — сказал Рихард. Только позднее она поняла, какой наивной казалась ему в эти минуты, и почему он так нежно улыбался, когда пытался уверить ее, что с ним все в порядке.

Они почти не говорили друг с другом, стоя в полумраке библиотеки в объятии. Ей даже вспомнилась в те мгновения легенда о том, что у каждого в этом мире была своя половина, с которой он был разлучен. Настолько идеально они подошли друг к другу в этом объятии — ее голова у него на груди, прямо на впадине грудной клетки. Слушала, как бьется его сердце — то убыстряя ритм, то замедляя.

Потом они снова вернулись к своим ролям на несколько часов, когда в Розенбург вернулись с ярмарки гости во главе с баронессой. Замок снова наполнился шумом голосов, звуками музыки и легким перезвоном хрусталя. И снова Лена с нетерпением ждала момента, когда вечер подойдет к концу, и все разойдутся по своим комнатам. Поэтому так быстро прибирала в столовой, торопясь поскорее перемыть посуду и освободиться, чтобы вернуться в эти комнаты на тайное свидание с Рихардом. Она знала — прочитала по его глазам, что он тоже ждет этих минут, чтобы остаться с ней наедине. И с трудом сдерживала довольную улыбку, не давая ей скользнуть на губы и выдать ее настроение. В том приподнятом настроении ей даже не была страшно очарование Мисси. Лена замечала, что Рихард смотрит на нее совсем иначе, как на красивый портрет, подобия которых были развешаны на стенах замка. Возможно, он и любовался ее красотой, но глаза его оставались холодны. И Лена была готова почему-то поспорить даже, что его сердце не билось так, как еще недавно в библиотеке, когда он обнимал ее, Лену. Маленькую русскую, как называл ее Рихард.

В этом приподнятом настроении Лене даже легче было перенести заметное отчуждение Урсулы, с которой она не виделась несколько месяцев. За это время немка заметно похудела, лишившись пухлых щек и округлостей, и постарела на несколько лет. Лена знала, что Урсула потеряла мужа под Сталинградом и даже немного сочувствовала ее горю. Но только на какую-то каплю. В остальном сочувствия к неизвестности судьбы этого немца, убивающего и грабящего в ее стране, не было, и, казалось, Урсула это чувствовала. Только Лена ничего с собой могла поделать, о чем и пожаловалась Катерине, когда принесла подруге ужин в комнату.

— Не думай об этом, — сказала ей твердо та. — Не лез бы к нам, не сгинул бы. И что тебе за дело до думок Урсулы? Да хай с ней! Нет нам дела с тобой до немчуры! Тьфу на них!

«Интересно, — думала Лена позднее, когда осторожно шла к музыкальной комнате, где ее ждал Рихард. — Что бы сказала Катя, признайся я, что делаю сейчас?» Нельзя сказать, что ответ не приходил в ее голову, но он тут же растворялся в свете нежности глаз Рихарда и в тепле его широкой улыбки.

— Ты знаешь, что Тюрингия — волшебный край? — спросил он Лену, когда они сидели у огня — Лена в кресле, а Рихард на ковре напротив нее, прислонившись спиной к мрамору камина. — Наверное, поэтому мы так свято верим во все мистическое. Самые волшебные сказки рождены именно здесь, в этом крае. Как и знаменитые сказочники братья Гримм. Ты ведь читала их сказки? А сочинения Бехштейна?

Об этом авторе Лена даже не слышала, потому покачала головой, любуясь игрой отблесков огня в светлых волосах Рихарда. Как и прежде, она предпочитала молчать, боясь разрушить хрупкое очарование момента.

— Я обязательно дам тебе его книгу, ты непременно должна прочесть их. Так ты узнаешь часть души этого края и его уроженцев. Помнишь, я говорил тебе о лесной деве, когда мы встретились? Там есть история и о ней.

— Тогда мне надо прочесть эту книгу, — с улыбкой сказала Лена. Оба немного посерьезнели, когда вспомнили одновременно о первой встрече. Первым молчание нарушил Рихард.

— Я должен извиниться перед тобой за свое скотское поведение. Нет, не возражай. Я был зол на тебя, хотя теперь понимаю, почему ты не сказала мне правду. Просто я… так давно не испытывал тех эмоций, которые вдруг проснулись тогда, не чувствовал себя таким живым. И разозлился, когда понял, что поверил в невозможное.

— Я понимаю, — тихо произнесла Лена, отведя взгляд от его лица. Она могла себе представить себе его острое разочарование, когда он узнал, что она русская работница.

— Расскажи мне о Советах, — вдруг попросил Рихард. — Я никогда там не был, а все, что читал о твоей стране, полагаю, не совсем верно. Расскажи, где ты родилась и как росла. Расскажи о том, что ты читала в детстве.

И Лена осторожно начала рассказывать ему обо всем, что его интересовало. О том, как часто переезжала ее семья, следуя за отцом — инженером-строителем, занятым на огромных стройках. Как поступила в младшем школьном возрасте в Московское хореографическое училище и упорно занималась, мечтая стать примой в Большом театре. Как получила распределение в Минск, но так и не вышла на сцену. А еще рассказала об истории молодого государства Советов, с гордостью упоминая о многих достижениях, которых достиг народ всего за десятилетия.

— Интересно выходит, — задумчиво сказал Рихард. — Обе наши страны избавились в начале века от монархии. И обе заново собирали по кусочкам свою территориальную целостность после Первой мировой войны, возрождали экономику и укрепляли независимость. Поднимались как Фениксы из пепла. Жаль, что Сталин…

— Но они разные, Рихард! — прервала его Лена. — В моей стране все равны, независимо от происхождения, национальности и цвета кожи. Никто не преследует их, и уж тем более!..

На лбу Рихарда тут же появились ровные морщинки, и она поспешила увести разговор в другое русло.

— Даже фильм был об этом. «Цирк» называется. В нем снималась Любовь Орлова, очень известная актриса в моей стране. А еще Сергей Столяров. В него были влюблены все девочки моего курса.

— И ты? — усмехнулся Рихард.

При этом вопросе перед глазами Лены тут же почему-то возник образ Коти. Но признаваться, что она была влюблена первой детской влюбленностью в другого мужчину, не стала. Только пожала плечами, уходя от ответа. Она твердо решила держаться определенного правила в отношениях с Рихардом.

Никакого прошлого. Никакого будущего. Для них есть только настоящее.

— Ты был рожден здесь, в Розенбурге? — спросила Лена, и Рихард кивнул в ответ.

— Все фон Ренбек рождаются под крышей замка. Такова традиция. Хотя она уже давно нарушена, ведь самый первый замок рода стоял на другом краю озера. Со временем он стал слишком мрачным и холодным для одного из моих предков, и он выстроил этот дом. Правда, среди прочих кирпичей использовал камни старого замка, так что… Моя мать сначала противилась рожать здесь, а не в Берлине, но позднее уступила традиции. Просто привезла с собой столичную акушерку, когда пришло время подарить роду наследника.

Лена вдруг вспомнила слова баронессы о долге Рихарда. Для этого в замке сейчас гостит Мисси. Чтобы Рихард заинтересовался ее персоной в качестве будущей супруги и матери очередного наследника рода фон Ренбек.

— Ты хочешь детей? — сорвалось с губ Лены прежде, чем она успела сообразить несуразность и двойной смысл своего вопроса. К ее облегчению, Рихард даже бровью не повел. Просто пожал плечами, помрачнев. Снова между бровями Рихарда залегли знакомые Лене морщинки.

— Я не задумывался никогда об этом. Смысл в том, что желания никогда не имеют значения. Ты просто обязан иметь детей. Это твой долг перед фамилией и титулом, пусть он даже упразднен теперь. Но я знаю точно, что у меня не будет детей сейчас, пока в мире идет война. Это не то время, чтобы рождались дети.

Лена сама не могла объяснить, почему почувствовала такое острое разочарование и горечь при его ответе. Словно он этими словами отнял у нее что-то. Она открыла было рот, чтобы возразить, как он вдруг выпрямился резко, а потом и вовсе вскочил на ноги.

— Дьявол, я думал, в Рождество…

А потом и Лена услышала то, что распознало в тишине ночи чуткое ухо Рихарда, бросившегося к выключателю на стене. Гул самолетов. Приглушенно-угрожающий. Медленно наплывающий откуда-то издали. Ее сердце замерло от ужаса, буквально парализовавшего ее. Она не могла даже пальцем шевельнуть. Только сидела и смотрела на Рихарда, который, погасив свет, подбежал к окну и распахнул створки в зимнюю темноту. Высунувшись по пояс, он напряженно прислушивался к этому гулу и вглядывался в черное небо, которое где-то вдалеке уже рассекали лучи прожекторов.

Дом тоже проснулся от полуночного сна. Захлопали двери на втором этаже, зазвучали тяжелые шаги на лестнице. Послышался голос баронессы, зовущий сына, затем вскрикнули испуганно девушки, когда раздался первый далекий разрыв. И Рихард, на какое-то мгновение задержавшись у Лены, испуганно застывшей в кресле, вышел вон из комнаты. Она даже не сообразила сразу, что осталась одна, настолько было велико ее потрясение от давно забытого звука налета. А потом за распахнутым окном разрывы стали следовать друг за другом глухой непрерывной волной, и гулко заработали зенитки в ответ.

Лена не могла слышать эту канонаду смерти. Сползла в кресле, прижав колени к груди и заткнув уши руками. Даже не сразу услышала, как уменьшился звук бомбардировки, когда Рихард закрыл окно. И заметила его только тогда, когда он опустился на корточки рядом с креслом и, сжав ее маленькие ладони, отнял ее руки от ушей.

— Тише, мое сердце, тише, — приговаривал он, пока тянул ее к себе в объятие. — Это все далеко от нас. Тебе ничего не грозит. Ты в безопасности, мое сердце… Тебе ничего не грозит сейчас.

Лена даже не понимала, что плачет, пока Рихард не стал стирать кончиками больших пальцев слезы с ее лица нежными движениями. Их лица были так близко, что они едва не касались носами. Его глаза так блестели в скудном свете луны, падающем из окна.

И она поцеловала его первая. Зная, что только это поможет ей спрятаться от страшной реальности. Поцеловала порывисто и глубоко, прижавшись крепко губами к его губам. Даже ударилась легко зубами о его зубы, не рассчитав. Вцепилась изо всех сил в ткань его рубашки на спине. Лишь бы он не отпустил ее!

Рихард не отпустил. Наоборот он прижал ее к себе еще крепче, стаскивая с кресла и укладывая ее на пол, на ворс ковра. Он перехватил инициативу, и теперь не она целовала его, а он ее. И это не было похоже на прежние нежные поцелуи. Эти поцелуи были глубже и жаднее, разгоняя кровь в теле намного быстрее прежнего. Заставляя желать только одного — раствориться в нем, ловя каждый его вздох, встречая каждое движение губ и языка.

На этот раз ладонь, положенная на грудь, не вызвала странной смеси ощущения чего-то постыдного и в то же время желания прикосновения. Теперь ощущение силы его рук на своем теле вызывало совсем иные чувства. Томительную жажду прикосновений и его близости.

Лена сама скользнула ладонью в ворот рубашки Рихарда, чтобы ощутить под кончиками пальцев мягкость кожи и твердость мускулов. То, что хотела сделать еще давно, едва только увидела его полуобнаженным в тот раз. Правда, коснулась только ключицы и плеча, ощущая непередаваемый восторг от этого прикосновения. Дальше не позволил ворот. Но и этого было достаточно, чтобы захотеть большего. И отвечать на его смелые прикосновения, выгибаясь всякий раз, когда мужская рука то плавно скользила по ее телу, то настойчиво сжимала грудь через тонкую ткань. А когда ладонь Рихарда провела легким дразнящим движением по полоске обнаженной кожи ее бедра поверх чулка, Лене даже показалось, что она вот-вот лишится сознания. Настолько сильным было желание того, чему она пока никак не могла дать определения. И почувствовала разочарование, когда Рихард перестал целовать ее, а стал медленно касаться губами ее лба, щек и носа, снижая накал бушевавших сейчас в них чувств. А еще Лену кольнуло приступом стыда от понимания того, как сильно она хотела, чтобы его пальцы скользнули еще выше…

— Ленхен, пожалуйста, — прошептал Рихард ей в ухо, без слов угадывая ее чувства. — Это должно быть не так. Не так, мое сердце…

Он взглянул в ее лицо, отведя выбившиеся из-под косынки пряди в сторону. А потом снова медленно поцеловал ее нос, лоб и глаза. С такой нежностью, что у Лены перехватило дыхание, а злость и стыд на себя куда-то испарились.

Бомбардировка закончилась. В ночь после Рождества снова вернулась безмятежная тишина. Только слышны были голоса на втором этаже — никто из гостей так и не мог успокоиться из-за этого налета. А следом раздалась еле слышная, но такая оглушительно громкая для Лены трель звонка вызова.

Глава 19

Чета Шенбергов и штурмбаннфюрер с супругой уехали из Розенбурга следующим утром. В замке остались только Мисси с Магдой, которые планировали возвратиться в Берлин позднее. Лена подозревала, что Мисси найдет предлог уехать после Дня трех королей[36]. Ведь именно в этот день Рихард планировал возвращаться на фронт, полагая, что к этому сроку ему уже предоставят новый самолет вместо сгоревшего.

Работы стало заметно меньше. Наверное, поэтому хозяева Розенбурга решили предоставить всем слугам выходной в этот день. Даже остарбайтеров отпустили дольше, чем на положенные три часа. Это означало, что можно было сходить в город и своими глазами увидеть рождественскую ярмарку, которой так восхищалась Мисси с подругой за завтраком. Тем более, что неожиданно тем же утром Биргит сунула раздраженно в руки Лены пальто с роскошным меховым воротником из песца.

— Баронесса отдает вам с Катериной одно из своих старых пальто. Только нужно отпороть мех с воротника. Справишься? — недовольно произнесла она при этом. И Лена понимала ее недовольство. Как сказала Айке, Биргит и сама была бы не прочь получить что-то с плеча хозяйки, даже если они были заметно разными по размеру. Одежда индивидуального пошива баронессы всегда была отменного качества, и даже после долгой носки выглядела превосходно. Но еще ни разу баронесса не предлагала что-то из своего старого гардероба слугам, а тут погляди ж ты…

— И с чего это такая щедрость? — злилась заметно Биргит, наблюдая, как Лена отпарывает осторожно роскошный мех, и Айке торопилась ответить миролюбиво:

— Рождество же! Вот, Грит, лучше съешь еще кусок кухена. И остался кофе от завтрака, будешь? Настоящий! Не эрзац, что мы пьем.

Лена так и не узнала, кто именно уговорил баронессу отдать свое старое пальто работницам. То ли это господин Ханке уговорил сестру, заботясь о своем Воробушке, то ли Рихард попросил мать. Можно было, конечно, спросить одного из них, но Лене хотелось думать, что это именно Рихард позаботился об этом. И разочаровываться совсем не было желания, получи она иной ответ.

Рихард.

Всякий раз, когда Лена мысленно произносила его имя, по телу шла волна странного жара, и оставалась плескаться на некоторое время где-то в животе. Она вспоминала, как жадно он целовал ее, как касался там, где она и представить раньше не могла мужские руки на своем теле. И понимала, что ощущение, что она получила полностью чего-то, только усиливалось при этих воспоминаниях. Хорошо, что сегодня утром он предпочел позавтракать в своей комнате, сославшись на бессонную из-за налета ночь. Лена бы не смогла смотреть на него так раньше и не краснеть, едва поймав его взгляд на себе.

Пальто было невероятно красивое. Мягкий драп серо-голубого цвета был таким мягким, что хотелось даже приложить к щеке, чтобы насладиться прикосновением материала. Нашивать на него знак OST казалось настоящим кощунством, и пальцы с трудом клали ровные стежки. Можно было, конечно, спрятать нашивку под воротником пальто, но Лена знала, что первый же полицейский, который узнает в ней русскую, с удовольствием ухватится за возможность наказать «остовку». А сегодня, в единственный полноценный выходной день, этого совсем не хотелось.

— Принеси чего-нибудь сладкого, кали ласка, — попросила Катерина, отдавая Лене узелок с накопленными марками своего скудного жалования. — Леденчиков яких или сахарных карамелек. И чулков бы… Теплых. Шоб по ногам не студзило. Сама ведаешь, в замке так и сквозит по полу.

Лене было жаль, что Катерина была вынуждена оставаться в четырех стенах из-за следов нападения, которые полностью так и не сошли с лица. Хорошо, что ей стало намного лучше за эти два дня.

Как и предполагала Лена, доктор отказался выезжать на осмотр русской работницы, сославшись на праздничные каникулы. Мол, он только по экстренным вызовам сейчас только работает, а подобные травмы едва ли такой случай. Поэтому Кате осталось только принимать аспирин и веронал, которые передала ей баронесса из личных запасов. Никто в доме не подозревал об истинной причине травмы Катерины. Рихард предупредил девушек, чтобы они молчали о нападении Клауса ради собственной безопасности. Никому не нужен был визит гестапо, ведь ранение, нанесенное Катериной, легко можно было трактовать как нападение на солдата вермахта.

В город Лена боялась идти одна, да это было к тому же опасно делать в одиночку. Поэтому она с большой радостью приняла предложение Войтека сопроводить ее на ярмарку. Но все же надеялась при этом, что он не будет оказывать лишних знаков внимания, в который раз намекая о своих чувствах к ней. А еще, что Рихард не сразу заметит, что она ушла из замка вместе с Войтеком. Хотя… разве он не знает, что поляк может быть только другом для нее?

Сначала Лена от души наслаждалась этой прогулкой. День был прохладный, но солнечный, отчего зимний морозец не особенно кусался, только щеки разрумянил. Пусть они прошли с Войтеком до города и обратно пешком — Биргит не разрешила взять грузовичок из-за экономии дефицитного бензина. Время коротали за беседой, в ходе которой Лена с удивлением узнала, что Войтек был призван в армию в первые дни войны, но вскоре был контужен и сдался в плен, попав в окружение под Лодзью. Из лагеря его забрал арбайтсамт спустя полгода, когда Германии нужны были работники.

— В Польше у меня осталась семья — родители и сестра с племянником. Ее муж погиб под Варшавой тогда же в тридцать девятом году. Семья осталась без мужчин, — с горечью произнес он. — Хорошо, что есть земля. Есть чем кормиться сейчас, когда они под немцами.

— Ты им пишешь? — спросила Лена, ощущая одновременно тоску по дому и легкую зависть к Войтеку, что у него есть кому писать.

— Каждый месяц. Только ради них я и терплю все это, — признался Войтек, а потом посмотрел на нее так, что она без лишних слов поняла, чье имя он бы с удовольствием добавил к этим словам. Покачала головой, мол, не надо, и он в ответ грустно улыбнулся уголками губ.

— Я терплю, потому что знаю — когда-нибудь это точно закончится. Я уверен, что это будет совсем не так, как думают немцы. И я сделаю все ради этого.

Лена не была в городке с самого начала осени и не могла не отметить перемены, которые произошли с ним, покрытым белоснежным покровом зимы. Особенно сейчас в рождественскую пору, когда каждый «пряничный» домик был украшен лентами, хвоей и лампочками, помимо режущих взгляд красных полотнищ с символом рейха. Это был последний выходной день, и на узких улочках было много прогуливающихся, раскланивающихся друг с другом. То и дело попадались навстречу дети в пальто нараспашку, играющие в снежки.

Правда, приходилось держаться настороже рядом с этими забавами. Один из снежков прилетел Лене в спину, больно ударив между лопаток. Войтек так быстро развернулся к ним, что дети отшатнулись и быстро убежали прочь, выкрикивая обидные дразнилки про русских.

— Не надо, — придержала его за рукав Лена. — Надо просто не обращать на это внимание.

Но не обращать внимание было очень сложно. Особенно на ярмарке, где и прогуливались в этот момент большинство немцев, съехавшихся со всех окрестностей за покупками и просто поглядеть на лотки и выставленные товары. Настоящее изобилие во время военного дефицита, который стал набирать обороты. Лена слышала разговоры в толпе, что вот-вот введут карточки на уголь и мясо, и немцы были очень недовольны этим фактом. «Поскорее бы уже закончилась эта война! Поскорее бы разбили Советы и заключили мир с Англией!» — доносилось до нее изредка, и она не могла не отметить эту разницу про себя.

Русских здесь ненавидели больше остальных наций, с которыми воевали, и это ощущалось по всему. Замечая знак на ее пальто, продавцы отказывались продавать что-то Лене. Перед ней расступались немцы, словно ее прикосновение могло испачкать их одежды. И многие возмущались, что «остовка» посмела прийти на ярмарку, где гуляют «приличные люди», и что нужно бы полиции обратить на это внимание. Их с Войтеком несколько раз останавливали для проверки документов, и всякий раз у Лены при этом испуганно замирало сердце по старой привычке.

Лене казалось, что ее появление затмило даже разговоры о бомбардировке города и окрестностей минувшей ночью и последующие за этим пожары, которые с трудом удалось потушить, не дав разгореться. Только собор пострадал на центральной площади — она видела огрызок колокольни, возвышающийся над лотками рождественской ярмарки.

А еще французы или голландцы, работники предприятий или ферм немцев, пришедшие в тот день на ярмарку, не носили на одежде никаких отличительных знаков. Только речь отличала их от немцев да несколько обтрепанный вид. Поэтому Лена так удивилась, когда ее локтя вдруг кто-то коснулся, тихо проговорив:

— Are you from Rosenburg castle?[37] Знать Янина?

Лена резко обернулась на этот тихий голос и увидела высокого худого мужчину, который смотрел на нее с немой просьбой в глазах. Войтек, неустанно следующий по ярмарке за Леной, предупредил ее вопрос:

— Это Гус Вассер, он работает в хозяйстве Штайлера.

А потом повернулся к Вассеру и сказал что-то так тихо, что Лена не услышала. Голландец отрицательно покачал головой и возмущенно заговорил, но Войтек прервал его, грубо прошипев по-немецки:

— Не на английском! Говори на немецком! В тюрьму как шпион захотел?!

На них уже оборачивались немцы, заинтересованные этим разговором, кто-то крикнул полицейского, и Войтек поспешил схватить ладонь Лены и отвести ее подальше от лотка с лентами, заколками и прочими женскими безделушками. Подальше от Вассера, сначала следовавшего за ними упрямо между рядов, а потом отставшего и затерявшегося в толпе.

— Если ты хочешь, мы можем вернуться в замок, — предложила Лена, заметив, как встревожен Войтек этой неожиданной встречей.

— Ты же еще не все посмотрела, — заметил Войтек. — Если ты волнуешься насчет Гуса, забудь. Он просто влюбленный дурак и все!

— Это он отец ребенка Янины? — догадалась Лена, и Войтек кивнул после недолгих раздумий, признавая правоту ее предположения. — Так вот когда все это произошло… Когда ты возил ее на ферму Штайлера! Ты знал обо всем и позволил этому случиться!

— Зачем говорить о том сейчас? — пожал раздраженно плечами поляк и так быстро зашагал к выходу с ярмарки, что Лене пришлось бежать за ним.

Внезапно на самом выходе из рядов он так резко остановился, что она буквально врезалась в его спину.

— Что? Что такое? — заволновалась Лена, заметив, как напряглась линия плеч поляка под тканью утепленной куртки. И обошла его, чтобы увидеть, что мог заметить Войтек сейчас на площади перед разбомбленным храмом и зданием ратуши с огромным полотнищем флага Германии на фасаде.

Это был своего рода эшафот, возле которого прогуливались неспешно немцы и бегали дети, бросая в осужденных снежки или сосульки. А на самом помосте привязанные к столбам стояли мужчины. У каждого на груди висела табличка с короткой надписью. «Я грязный вор!» — гласила одна надпись. «Я осквернитель расы!» — говорила табличка второго мужчины, дрожащего от холода, от которого не спасала окровавленная ткань рубашки. Лену поразило спокойствие, с которым оба осужденных стояли у столбов и смотрели на немцев, показывающих на них пальцами и обзывающих их последними словами. Юноша в черном пальто с повязкой гитлерюгендовца на рукаве, явно красуясь перед своими молоденькими подружками, взобрался на помост и плюнул прямо в лицо мужчине-«осквернителю расы». Ни один из солдат охраны даже не шевельнулся, чтобы остановить это безобразие.

— Пожалуйста, давай уйдем отсюда, — попросила Лена, заметив, как побледнел Войтек, когда увидел этот плевок. И сама потянула его обратно, в ряды ярмарки, хотя настроения делать покупки или глазеть на красочные лотки уже не было. Она быстро купила пакет сахарной разноцветной карамели для Катерины и вязаные чулки для них обеих, чтобы не мерзли ноги на сквозняке плохо отапливаемого в отсутствие хозяев дома. А еще не удержалась и купила красивый пряник в форме сердца, расписанный глазурью. Говорила себе, что взяла первый попавшийся, торопясь с выбором под недовольным взглядом хозяина. Потому и вышло с надписью: «Только тебя желаю».

Перед уходом из города Лена зашла в булочную, из которой так сладко пахло сдобой. За несколько часов прогулки она успела заметно проголодаться, а ведь до замка было еще около часа пути. Поэтому Лена решила купить пару рогаликов — «брецелев», как пояснила ей пожилая женщина за прилавком, к удивлению Лены, приветливая и обслужившая ее без всякого недовольства или неприятия. Даже бросила ей в пакет еще один лишний брецель и булочку с маком, приговаривая, что Лене не мешало бы «нарастить мяса». От ее радушия и доброты у Лены даже слезы навернулись на глаза. Она давно не видела такой доброты со стороны незнакомого ей немца.

Но все очарование этим расположением развеялось в тот же миг, когда в булочную шагнула дама в ярком шелковом платке и с корзиной в руке и стала громко возмущаться, что у порога «ошивается польская псина». И Лена поспешила выйти из булочной, прикрывая пакетом с выпечкой знак на груди, чтобы не провоцировать скандал.

— Они не все ненавидят нас, — сказал Войтек позднее, когда они уже вышли из города, и Лена, поделившись с ним брецелем, рассказала о том, что произошло в булочной. — Есть и такие, которые к нам добры. И это тоже опасно. Видела человека на площади? Того, что был в рубашке. Что у него было написано на табличке? Я не понял…

— «Я осквернитель расы», — неохотно проговорила Лена, и поляк поморщился, словно ему было больно сейчас. Они некоторое время шли молча и ели брецели, а потом он снова заговорил:

— Я служил с Михалом в одном батальоне. Мы вместе были вынуждены сдаться немцам, а потом попали в один лагерь. Вместе приехали сюда, в Тюрингию. Только он попал к Штайлеру на работы, а меня выбрала Биргит для работы в замке. А прошлым летом к Штайлеру приехала из Дрездена племянница Агна, помнишь ее?

Лена плохо помнила Агну внешне. Она редко приезжала в поле, привозя обед или чистой питьевой воды. Но ее доброту и расположение к работникам запомнилось как раз из-за контраста со злостью и неприязнью к иностранцам самого Штайлера. Но Лена даже представить не могла, что Агна может влюбиться в кого-то из поляков или французов, работающих на ее дядю.

— Я даже не подозревал, насколько все далеко зашло, пока однажды не застал их вдвоем, — продолжал Войтек. — Я просил Михала быть осторожным. Предупреждал держать свои штаны на месте, потому что это чревато огромными неприятностями. Пусть мы, поляки, не считаемся «остами», но мы и не арийцы. Это не закончилось бы добром. Вот так и случилось.

— Что с ним теперь будет? — встревоженно спросила Лена.

— За осквернение арийской крови — либо лагерь, либо смерть через повешение, — хмуро сказал Войтек. — Говорят, что немцу тоже грозит лагерь за такую связь, но я не уверен, что они пойдут на это. Штайлер найдет способ вытащить свою племянницу из всего этого дерьма, а вот Михал… Если только она не беременна, ей ничего не будет, скорее всего.

— Так вот почему ты назвался тогда отцом ребенка Янины, — догадалась Лена, и Войтек кивнул.

— Они бы не стали разбираться, кто отец — немец или нет. Слишком много мороки. Отвезли бы ее в лагерь и с концами. А так… с меня все равно не убудет. Какая разница, что думает немчура!

— А Вассер… что он говорил тебе? Чего хотел? — вспомнила Лена неожиданную встречу на ярмарке.

— Они всего лишь помогли друг другу. Несколько свиданий и конец, — произнес Войтек. — Она скрасила ему время, а он дал ей возможность вырваться отсюда. Только вот он совсем позабыл, что это было всего лишь временно.

— Но так ведь нельзя! — возразила Лена. — Это не должно быть так. А как же?..

Слово «любовь» в нынешних реалиях показалось совсем неподходящим. Глупостью. Оттого и не договорила.

— А разве может быть сейчас по-другому? — горько усмехнулся поляк в ответ, и Лена задумалась, невольно вспоминая прошлый вечер, когда тело так жаждало прикосновений Рихарда, а губы горели под его поцелуями.

Теперь она могла понять, о чем говорит Войтек сейчас как о средстве убежать от жестокости настоящих дней. Но все равно хотелось думать, что у Янины и этого голландца все же было не просто так, что ими двигали чувства, а не просто нужда и желание убежать от этого мира. Хотелось верить в чувства, а не просто в расчет и животный инстинкт.

Поэтому она решила узнать у Руди адрес родного села Янины и написать ей об этой встрече. Возможно, Янина даже захочет что-то написать в ответ.

Странно, не только день, но и вечер оказался у Лены свободным. Баронесса мучилась приступом мигрени и приняла веронал, обещавший ей долгое время глубокого сна. Рихард, нарушая правила хорошего тона, весь день провел в библиотеке за чтением и отказался от ужина. А Мисси и ее подруга, узнав об этом, решили тоже остаться в своей комнате и попросили принести им чай и легкие закуски. Когда Лена рассказала обо всем этом Иоганну, тот открыто забавлялся происходящим.

— Сочувствую Фалько. Будь его воля, он бы, наверное, прятался в своей комнате до Дня трех королей. Но же завтра его оттуда выкурит Аннегрит. Готов поставить на это вот эту плитку бельгийского шоколада.

— Я бы может и приняла спор, — поддержала его шутливое настроение Лена, пока сервировала ему на столике ужин. — Но — увы, мне нечего поставить против такого сокровища.

— Поставь свою улыбку, Воробушек, — ласково произнес Иоганн. — Для такого старика, как я, твоя улыбка стоит сотни таких плиток.

— А я думала, что дефицит значительно снизил ее цену, — пошутила в ответ Лена, подвозя его кресло к столику и подавая ему салфетку. — Я вам еще нужна, господин Ханке? Я слышу, кто-то настойчиво требует помощи, а Урсула, видимо, занята в кухне.

Иоганн заверил ее, что в ее присутствии больше не нуждается пока, и Лена с трудом сдержалась, чтобы не сорваться с места и не бежать на звук трели, доносящейся с этажа прислуги через распахнутую дверь на черную лестницу. Урсула не могла слышать этого звонка, потому что его подавали именно для русских. Лена уверена, что сигнал в кухне не звучал. Потому что он шел из комнаты Рихарда, и это привело ее в такое волнение, что ей пришлось задержаться у дверей, чтобы выровнять дыхание.

— Вы что-то хотели, господин Рихард?

Ей бы хотелось произнести это должным для прислуги тоном, но помимо воли при виде его улыбки в этих словах прозвучали странные игривые нотки. Отчего Рихард улыбнулся еще шире, а одна бровь поползла вверх, придавая его лицу задорный вид.

— Я так и не смог придумать предлог, чтобы увидеть тебя, — произнес он, подходя к ней. Его пальцы коснулись оборки на лямке фартука, а потом скользнули по плечу вниз к самой ладони. От этого легкого касания у Лены что-то затрепетало внутри. Будто птица захлопала крыльями… Интересно, когда она перестанет так реагировать на него, подумала Лена.

— Как ты провела день? Айке сказала, ты вернулась только в сумерках. Как тебе ярмарка? Ощутила дух Рождества? — спросил Рихард. Лена тут же вспомнила почему-то не только о разноцветных пряниках и украшенных лотках, а разбитой церкви и помосте перед ней. Интересно, видел ли Рихард это, когда был вчера в городе, пусть и недолго? Или только сегодня утром несчастных привязали к столбам на всеобщее обозрение и в назидание иностранным рабочим?

— Вчерашняя бомбардировка задела храм на площади, — зачем-то сказала Лена, выбирая из всего именно это событие, и Рихард чуть помрачнел.

— Жаль. Этот собор был построен в начале двадцатых, но часть витражей в нем была старинная. Шестнадцатого века или даже раньше. Эраст фон Ренбек, тогдашний барон, выписал мастера из самой Италии. Строительством нового храма он положил конец раздорам веры в своих землях, — рассказал он. — Ну, будет о том. Расскажи мне лучше, что ты нашла себе на ярмарке. Что нового увидела? Я бы очень хотел, чтобы ты узнала Тюрингию с другой стороны.

Она поняла, что он не хочет слышать о войне и ее последствиях, поэтому рассказала ему о своих впечатлениях от ярмарки и красочных декорациях, о сладостях и расписных пряниках, об украшенных лампочками улочках с домиками, похожими на сказочные. И о пожилой булочнице, которая была так добра к ней.

Рихард хотел услышать о том, что она могла найти что-то хорошее в его стране. И она постаралась показать ему те хорошие воспоминания, которые получила для своей копилки памяти. Умолчав о тех, которые даже если бы хотела, не смогла бы забыть.

— Проведешь остаток вечера со мной? — спросил Рихард, поглаживая пальцем ее ладонь, отчего у нее что-то сладко сжималось внутри.

— Я не могу пока. Еще нет десяти. Мне нужно быть в кухне или в своей комнате, чтобы услышать звонок, — покачала головой огорченно Лена. — Возможно, позже вечером.

— Нет, — отказался он. — Мы не будем ждать вечера. Ты пригласишь меня к себе? Или мы помешаем Катерине?

Сначала она не поняла, что он имеет в виду, а потом смутилась немного, когда осознала, что речь идет о ее комнате. Маленькой узкой каморке под самой крышей, оттого со скошенным потолком. Рихарду пришлось наклонить голову даже, иначе он не помещался в полный рост. Она раньше не думала, насколько мала ее спаленка, пока не увидела Рихарда там. Было видно, что он никогда прежде не бывал в половине слуг, с таким любопытством он разглядывал каждую деталь скудной обстановки. Она видела, что он отметил взглядом свой подарок — музыкальную игрушку, которая стояла на невысоком комоде у зеркала. Туда же Рихард пристроил книги, которые нашел в библиотеке для Лены. Это было собрание сказок и легенд в бархатных обложках. Одна из них была особенно старая — с пожелтевшими от времени страницами. Издана около ста лет назад, как проверила позднее Лена по дате выпуска.

— Поговорим? — предложил Рихард, оглядев комнату. Заняться здесь действительно было нечем. И Лена вдруг поняла, что смущается больше прежнего сейчас. В больших комнатах замка с огромными потолками интимность их уединения не чувствовалась так, как в этот момент, в ее крохотной спальне. Невольно напряглась и встала за металлическую спинку кровати, цепляясь в нее волнении. Да, Рихард настоял, чтобы дверь ее комнату была приоткрыта ради приличий, но…

— Или сыграем? — Рихард заметил колоду потрепанных карт, лежащих на подоконнике. Лена уже давно забыла про них. Наверное, девушки не трогали их с тех самых пор, как уехала Янина, о чем и рассказала Рихарду, когда он тасовал колоду, перемешивая карты. А потом умолкла растерянно, опасаясь, что он будет думать о ней плохо теперь из-за этого развлечения.

— Когда нет вылетов, невероятно скучно, — произнес Рихард. — И карты становятся настоящим спасением, если нет возможности выйти из расположения. Ты знаешь какие-нибудь немецкие игры? Или может, научишь меня русским? Из немецких «на двоих» я знаю только эльферн. Она не сложная. Сыграем? Только давай так. Выигрываю я — задаю любой вопрос, и ты честно отвечаешь. Выигрываешь ты — твоя очередь задавать вопросы. Или желание. Так интереснее играть, верно?

Эльферн оказался несложной игрой, чем-то похожей на «пьяницу», в которую Лена играла с братом и Котей когда-то. Только в «пьянице» не было козырей и не считали очки в финале игры, да и карты раздавали иначе. Первым, разумеется, выиграл Рихард. Лена не сомневалась в этом — он в этой игре был опытнее, чем она. Как рыцарь, он объявил, что первый выигрыш был пробным, потому что правила были ей не знакомы, и ставки вступали в силу только со второй.

Вторую игру тоже выиграл Рихард и выбрал желание. Лена ждала, что он попросит поцелуй, сама не понимая, почему ей пришло в голову именно это. Но Рихард попросил снять косынку с головы, обнажая волосы.

— А если меня вызовут? — не могла не возразить на это Лена.

— Мама уже давно спит, а дяде абсолютно все равно. И я обещаю, я не расскажу об этом проступке, — полусерьезно-полушутя произнес Рихард. — А если будет необходимо, возьму вину на себя.

После недолгих колебаний Лена все же стянула с головы косынку. Рихард довольно улыбнулся и заправил за ее ухо прядь, выбившуюся из узла ее волос.

Третью игру снова выиграл Рихард, хотя Лена, уловившая суть игры, почти набрала победное количество очков. На этот раз был вопрос. Правда, Рихард не успел его задать — в коридоре раздался сигнал вызова из комнаты Иоганна. Тот уже закончил ужин и начинал готовиться ко сну.

— Иди, — мягко сказал Рихард. — Я буду здесь.

— Вполне возможно, он захочет, чтобы я почитала. Когда он слишком устает за день, то просит меня читать ему перед сном, — сказала Лена. — А таблетки он не любит, ты же знаешь.

— Никогда не думал, что дядя станет моим соперником за твое внимание, — проговорил Рихард, и Лена с трудом сдержала счастливую улыбку, уходя из комнаты. Ей даже пришлось прикусить губу легко, чтобы не показать своей радости. Но, наверное, ее выдали сияющие глаза, или было что-то такое в ее лице, что все равно подметил Иоганн, когда она поправляла одеяло ему.

— Ты вся сияешь, Воробушек, — проговорил он мягко. — Мне очень нравится видеть тебя такой. Что бы это ни было — сохрани это в себе подольше, хорошо? И я смотрю, тебе не терпится вернуться к кому-то… Когда я был влюблен, то тоже торопил минуты, лишь бы увидеть любимого человека. Ну-ну! Не смущайся! Я старый дурень, а такие всегда несут сущую бессмыслицу! Но беги же скорее, Воробушек. Брось это одеяло. Не надо мне читать. Возвращайся к тому, кто ждет тебя… Недаром он тоже так торопился поскорее помочь мне сегодня вечером.

Лена чуть нахмурилась, когда поняла, что Иоганн говорит о Войтеке, который помогал немцу по вечерам с процедурами. Но поправлять его не стала. Пусть думает, что она влюблена в поляка. Это поможет ей избежать лишних расспросов и ненужных подозрений.

Почему-то вдруг показалось, когда поднималась по лестнице, что Рихард ушел к себе, пока она готовила Иоганна ко сну и относила поднос с пустой посудой в кухню. Но он был там, в ее спальне. Стоял у окна, согнувшись под скошенным потолком, и наблюдал, как падает снег за стеклом. И она подошла к нему не слышно и обняла со спины, обхватывая руками его талию и прижимаясь щекой к нему. Вдыхая запах его одеколона и кожи, идущий от рубашки. Понимая, насколько глубоки ее чувства к нему.

Иоганн был прав. Она влюблена. Так глубоко и безнадежно, что эти чувства пугали ее немного. Потому что Лена уже успела узнать, как все быстротечно в этом мире. И как все хрупко. Особенно человеческая жизнь.

— Кто тебя огорчил? — встревожился Рихард, когда развернулся к ней и сам обнял ее, прижимая к себе.

— Я сама себя огорчила, — проговорила Лена и увидела по его лицу, что он ничего не понял из ее слов. Наверное, она не так подобрала слова, чтобы передать смысл верно. Поэтому попыталась его отвлечь — предложила на этот раз сыграть в русскую карточную игру.

— Уж в нее-то мне точно должно повезти, — пошутила она, объясняя Рихарду правила игры в «простого дурака».

Странно, но в «дурака» он тоже ее обыграл. Дважды. И в этот раз был вопрос.

— Ты кого-нибудь оставила там, в Советах? Я имею в виду не родственника. — Рихард смотрел на нее пристально, даже без тени улыбки в глазах, и Лена поняла, что лучше ответить правду, ничего не скрывая. А потом удивилась, когда он добавил: — Кто-то со странным именем. Как «кот»[38] на немецком.

— Нет, не так. Котя, — произнесла Лена, и ей вдруг показалось, что в самом дальнем углу плохо освещенной комнаты появилась тень Кости. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и улыбался ей грустно, глядя чуть исподлобья.

— Кто рассказал тебе? А! Я знаю. Господин Иоганн, верно? — Лена в волнении сгребла все карты к себе и стала собирать их в одну колоду, тасуя для следующей игры. — Это не его имя. Его зовут Костя. Константин. Он сын друзей нашей семьи. Я рассказывала о них.

— Но не о нем, — подметил Рихард, и Лена чуть разозлилась. Он ведь тоже не рассказывал ей об Адели. Никогда прежде они не касались именно такого прошлого — в том, в котором их чувства принадлежали кому-то другому. — Ты хотела выйти за него замуж?

— Ой, нет! — вспыхнула Лена почему-то. — Я никогда об этом не думала. Никогда. В моей жизни была только сцена и мои родные, о которых надо было заботиться. А он… Он всегда был рядом. И в Москве, и в Минске. Он приносил мне яблоки. Даже зимой. Не представляю, где он их брал…

Рассказ получился таким сбивчивым. Словно набор несвязанных между собой предложений. Но и этого оказалось достаточно, чтобы облако счастья, которое прежде окутывало Лену, вдруг стало таять на глазах. Она видела в глазах Рихарда невысказанные вопросы, которые повисли между ними, и была рада, что он молчит и не задает их. Даже говорить простое «Не знаю» о судьбе Кости было больно. А думать варианты развития событий после его ухода в день начала войны было страшно до дрожи.

— Давай еще одну партию, и закончим наш приятный вечер, — предложил Рихард, забирая из ее нервно дрожащих пальцев колоду карт, которую она отчаянно пыталась тасовать.

В этот раз выиграла Лена, к своему удивлению. Рихард был рассеян, даже несколько раз забывал про «козыри» на своих руках, и ей пришлось поправлять его.

— Итак, желание или вопрос? — спросил он, когда она помедлила после своего выигрыша, не зная, что лучше выбрать. Самым безопасным сейчас, когда тень Коти все еще стояла немым укором в углу, показался вопрос. Но спрашивать об Адели, вызывая еще один призрак из прошлого, Лене не хотелось. В голове вдруг всплыла картинка с ее именем на борту самолета. Интересно, на новой машине будет также написано «Адель»?

— Почему балерина? — сорвалось с языка быстрее, чем Лена спросила о надписи на самолете. Рихард посмотрел на нее вопросительно, собирая карты в колоду, и она пояснила. — Почему именно барина на этой вещице? Не пастушка с пастушком или иная фигурка. Я уверена, были и такие. Почему балерина? Это… это Кнеллер написал тебе?

За горло тут же схватил страх холодными пальцами, мешая дышать свободно. Ей нельзя было рассказывать о Кнеллере. Вдруг ей показали всего лишь часть письма? Вдруг был второй листок, в котором Кнеллер написал о том, кто она и что сделала? Глупо же, шепнул разум. А сердце возразило в панике, что все возможно.

— Кнеллер? — по лицу Рихарда было заметно, что он не сразу вспомнил, о ком она говорит. А потом он заметно заволновался, увидев ее страх. Протянул ладонь в ее сторону, от которой она отпрянула почему-то. Тогда он коснулся ее ступни, обтянутой чулком. Лена сидела на кровати, подогнув под себя ноги, и одна виднелась из-под края подола форменного платья.

— Я видел уже… такие ступни, — признался он после недолгого молчания, проводя кончиками пальцев по ее ноге, пока Лена не отдернула ногу, уходя от его прикосновения. — Балет — это огромный труд. Я видел, каких усилий стоит балерине выступление. И неважно главная ли это роль или кордебалет. Такое не сразу забывается, поверь. И когда я увидел твои ступни тогда, у озера…

— Ты видел… но как? Как можно увидеть…

«… постороннему». Лена не договорила. Наивность и ее невинность не сразу подсказали ответ, но, когда мелькнула догадка, почему-то стало больно. Она не думала, что этот вопрос потянет очередные тени прошлого, но так вышло.

— Лена, понимаешь… — Рихард явно не мог подобрать слова, но она все прекрасно понимала. Знала случаи из истории, когда балерины искали себе покровителей. Но ей всегда казалось, что это все пережитки прошлого, а оказалось, что и в настоящее время подобное вполне возможно.

Кто была эта женщина? Какой она была? Красивой? Ну, разумеется. Была ли она успешной на сцене? Должно быть.

В Лене вдруг вспыхнула такое острое чувство неприязни и к этой неизвестной ей балерине, и к Рихарду — за то, что целовал кого-то так же, как ее, за то, что в его жизни были и другие. Помимо Адели, с незримой тенью которой уже успела как-то свыкнуться.

Лена отшатнулась от его руки, когда он попытался коснуться ее снова, чтобы успокоить. И это явно не понравилось Рихарду.

— Я не буду оправдываться, — вдруг произнес он резко, поднимаясь с кровати. Колода карт была небрежно брошена на комод, растеклась бумажным ручьем возле музыкальной игрушки с балериной, ставшей предметом из разногласий. — В моей жизни были женщины и помимо Ютты. Она была (и есть сейчас, полагаю) балериной Берлинской оперы. Мы познакомились на празднике Лета в Каринхалле[39]. Мимолетный роман. Ей льстило, что за ней ухаживает офицер люфтваффе, только-только получивший награду из рук фюрера, а мне нужно было отвлечься от фронта.

Лучше бы он не говорил этого. Лена тут же уловила связь, до которой сам Рихард додумался только, когда она заявила с горечью в ответ:

— Сейчас ты тоже отвлекаешься от фронта?

Он был сильным и быстрым. Ей надо было бы помнить об этом, когда она попыталась ускользнуть в очередной раз от его руки. Только в этот раз Рихард был не намерен уступать и легко поймал ее за руку, чтобы притянуть к себе, сбивая покрывало на узкой кровати. После этого он быстро обхватил ладонями ее лицо, вынуждая смотреть на себя — глаза в глаза. Лена ждала, затаив дыхание, что он приведет ей сразу несколько доводов, чтобы разубедить ее. И ей хотелось услышать все эти причины. И хотелось поверить в них.

— Нет, — коротко и твердо произнес Рихард, глядя прямо в ее глаза. Это был единственный ответ, который он давал на ее вопрос, но в этом коротком слове звучала такая решительность, что Лена почему-то поверила. Руки Рихарда вдруг ослабили хватку, стали нежными. Кончики пальцев скользнули дальше, запутались в волосах, ослабляя узел на затылке. У Лены даже мурашки побежали по спине от этого движения.

И вдруг все стало снова безразлично. Его прошлое. Ее прошлое. Он был сейчас с ней. И в эту минуту — пусть только в эту минуту — ей было этого достаточно. Единственное, чего ей было мало сейчас — это его поцелуев. Этого всегда ей не хватало. Сначала легкие прикосновения губ, будто несмелые и осторожные, короткие, вызывающие желание, чтобы он продолжал и продолжал. Но уже совсем по-другому. Чтобы эти поцелуи были дольше и глубже.

Лена прижалась к нему еще теснее всем телом, обхватывая руками его шею. Ей хотелось, как вчера, стать ему настолько ближе, насколько это было возможным. Прошлой ночью она думала о том, что причиной ее странных ощущений был ужас от налета, но она ошибалась, ощущая в себе тот самый накал чувств — странное томление, которое заставляло ее обнимать Рихарда сильнее, запуская пальцы в его волосы. Его руки скользнули по спине ниже, легли на ее бедра и прижали к своему телу так крепко, что она почувствовала его напряжение.

А потом все снова закончилось. Лена даже издала возмущенный возглас, когда Рихард, обхватив ладонями ее лицо, прервал поцелуй и уперся лбом в ее лоб. Разгоряченная кровь в ее теле требовала другого. Не этих ласковых успокаивающих прикосновений рук к ее лицу и волосам. Не этих легких поцелуев в щеки и лоб. Она чувствовала, что ему сейчас тоже хочется продолжать иные поцелуи и ласки, видела это в его глазах, подернутой дымкой желания, слышала в частом дыхании.

— Почему нет? — прошептала Лена в его губы, целуя его на этот раз первой. Как когда-то целовал он — легкими касаниями губ. — Почему мы остановились?..

— Потому что ты не понимаешь, о чем просишь, — и прежде чем она успела возразить, предупредил. — Завтра и послезавтра я сопровождаю Мисси и ее подругу в путешествии по ближайшим достопримечательностям. Как гостеприимный хозяин, я не могу отказать им.

— Значит, хорошо, что я не приняла пари Иоганна, — произнесла Лена, скрывая за шутливым тоном свое огорчение и легкую ревность, кольнувшую прямо в сердце иглой. И заметив недоуменный взгляд Рихарда, рассказала о разговоре с его дядей.

— Надо было вам раньше переговорить об этом. Не пообещай я матери, я бы подыграл тебе в этом споре, и ты бы получила эту плитку шоколада, — в тон ей ответил Рихард, а потом посерьезнел. — Я бы с большим удовольствием показал тебе эти земли. Густые леса Хайниха с древними пещерами и знаменитым вековым дубом. Айзенах, где родился Бах. Веймар, где работали Гете и Шиллер. И старый замок Вартбург — похожий на тот, что когда-то стоял здесь, на берегу озера. Уверен, тебе понравилась бы эта земля…

Лена только головой покачала грустно, а потом коснулась губами его губ, чтобы стереть этим поцелуем горечь, неожиданно наполнившую ее в этот момент. Она бы с большим удовольствием увидела все это в сопровождении Рихарда, беззаветно влюбленного в свой родной край. Но это было совершенно невозможно. И оба понимали это.

Следующее утро началось непривычно. Не было Биргит. Еще вчера домоправительница, как обычно целый день провела в Розенбурге, следя за работой прислуги, а сегодня не появилась даже после завтрака, после которого Рихард уехал с девушками из замка на своем черном автомобиле. Это было совсем непохоже на любящую дисциплину и порядок немку, потому не могло не встревожить Айке, Урсулу и Лену. Пусть она не питала особой приязни к неприступной Биргит, но все же не желала ей зла.

Только около полудня в замок прибежал Руди, видимо, сразу после учебы — с книгами подмышкой, и передал записку для баронессы от Биргит. Лена нетерпеливо ждала, пока та прочитает короткое послание. Может, хоть что-то та скажет, и станет ясно, случилось ли что-то или нет. Но баронесса промолчала. Только жестом отпустила Лену из своих комнат, и ей пришлось уйти, пытаясь распознать по памяти, как приняла баронесса записку.

Все рассказал Руди, задержавшийся в кухне замка, чтобы съесть кусок яблочного пирога и выпить горячего молока. Оказалось, что его старшего брата избили прошлой ночью около одной пивной в городе, и сейчас тот в госпитале, а родители поехали к нему.

— Странно, — заметила Лена, когда насытившись, мальчик взял книги со стола, и, поблагодарив Айке и Лену, побежал через парк к себе домой. — Он не кажется огорченным, хотя с его братом случилось такое несчастье.

— Неудивительно, — пожала плечами Айке, месившая тесто для хлебов. У нее, тощей, как жерди, были такие сильные руки от многочисленной работы, что мускулы так и перекатывались под кожей при каждом движении. — Руди и Клаус никогда не были близки, слишком большая разница в возрасте и мыслях. Вот с Эльзой, покойной дочерью Биргит, Руди был дружен. А с Клаусом никогда. И Эльза, и Руди даже побаивались Клауса. Он не жестокий мальчик, нет. Но и добрым его назвать сложно. Любил постоянно задирать брата и сестру и дразнить их. И не только их. Ох, как гонял по окрестностям он со своим отрядом всяких «красных» когда-то! Он даже приписал себе лишний год, чтобы попасть в армию, вдохновленный Аншлюсом[40]. С 1938 года в армии. Польша, затем вот Советы, — Айке замолчала на некоторое время, а потом продолжила после паузы. — Странно, что такое приключилось с ним. Не в том смысле, что кто-то, скорее всего, не сумел стерпеть от Клауса его обычной задиристости. Просто всем в округе уже известно, какой он может быть. С ним редко кто связывается. Себе же дороже обойдется при его знакомствах-то тут. Может, кто из Эрфурта? Или в гости кто-то приехал на Рождество неместный? Давай, Лене, не стой без дела. Поставь тесто поближе к плите, чтобы дошло быстрее. А то замешкались мы с тобой с хлебом-то… к ужину бы поспеть!

В голове у Лены что-то мелькнуло при словах Айке о том, что едва ли кто из местных мог избить Клауса. И тут же вспомнилось, как Иоганн говорил о необычной торопливости Войтека, когда тот помогал немцу готовиться ко сну.

Поляк был на заднем дворе, у гаража. Что-то ковырял под капотом грузовика сосредоточенно. Лена некоторое время приглядывалась к нему, чтобы понять, участвовал он в драке в пивной или нет. На его лице не было ссадин, а костяшка сбита в кровь только одна, на правой руке, но это могла быть рана и из-за ремонта. Только при Лене Войтек пару раз защемил себе палец и грязно выругался в голос. И повторил ругательства, когда вздрогнул от неожиданности, едва услышал голос Лены.

— Зачем ты сделал это?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — произнес в ответ Войтек, вытирая тряпкой грязные руки. Несмотря на легкий холод, он был без куртки, в одной рубашке и жилете.

— О Клаусе. Зачем ты сделал это? Это ведь был ты. Я вижу это по твоим глазам, — настаивала Лена. Войтек не стал ничего говорить в ответ. Просто прислонился к грузовику и скрестил руки на груди, глядя на нее пристально. — Айке говорит, что у него есть влиятельные знакомые. Представляешь, чем это обернется?

Она видела, что он не понимает всю серьезность ситуации. Знал ли он о том, что Катя ранила Клауса? А если знал, то почему не подумал о том, чем это грозит для Катерины?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — повторил Войтек. — Немецкому ублюдку просто кто-то показал, что даже в своей норе он должен думать о том, что делает. Только и всего. К нам это не имеет ни малейшего отношения.

Спустя сутки, когда Клаус пришел в себя в больничной палате и заговорил, в Розенбург приехали сотрудники гестапо по работе с иностранцами. Так получилось, что именно Лена открыла им дверь, когда первой услышала звонок из холла. Потому не смогла сдержать эмоций, когда увидела черный кожаный плащ и пугающие знаки отличия. Скорее угадала в стоящем перед ней мужчине сотрудника гестапо, чем распознала по петлицам. Офицер, русоволосый и высокий, с бледным худым лицом, без какого-либо приветствия ткнул стеком в грудь Лены больно.

— Раз! Нарушение, остовка. Понимаешь меня? — Он пристально вгляделся в ее лицо, словно разыскивая что-то, а потом удовлетворенно кивнул. — Ты меня понимаешь. Пусть все иностранцы, работающие в этом доме, соберутся в… в… вот в этой комнате.

Офицер двинулся в сторону одной из гостиных через анфиладу комнат. Прошел по недавно натертому паркету, по ворсу дорогого ковра, оставляя следы. За ним двинулись остальные — трое рядовых в серо-синих шинелях. Также равнодушно, не глядя на Лену, словно ее не было вовсе.

«По сути так и есть, — подумала она в этот момент. — Кто обращает внимание на вещь?»

— Что он хочет? — прошептала на ухо Лене Урсула, неслышно подошедшая к ней со спины. — Делай все, как он хочет. Я его знаю. Уж лучше его не злить… Делай все, как он хочет, Лене…

Глава 20

Рауль Цоллер был убежденным нацистом.

В одиннадцать лет вместе со своим другом Клаусом он вступил в ряды гитлерюгенда, почти сразу же после основания организации. В тринадцать лет он дрался до крови и переломов с «красными», когда те попытались помешать раздаче листовок с призывом вступать в НСДАП. И Клаус — верный товарищ — бился вместе с ним, невзирая на преимущество юных коммунистов. Спустя шесть лет после того побоища Рауль разыскал всех «красных», кого прекрасно запомнил в тот день. Они затаились после арестов в 1933 году, когда коммунистическая партия прекратила свое существование, но их всех нашел, словно крыс в норах. Все до единого они получили по заслугам — кто-то умер в тюрьме от побоев, кто-то был застрелен при попытке к бегству во время ареста.

Ему иногда даже казалось, что кинолента «Квекс из гитлерюгенда» Ганса Штайнхоффера была снята именно про него, Рауля. За исключением того, что его отец так и не отринул жидокоммунистические идеи, за что и был арестован. Шестнадцатилетний Рауль сам сообщил о позорной партийности отца и не имел никаких сожалений по этому поводу. Новой Германии не нужны были предатели, которые уничтожали страну изнутри. Пусть даже это был его собственный отец, к его огромному стыду.

Ну, и конечно, его судьба разительно отличалась от героической гибели главного героя киноленты. Карьера самого Рауля началась с обычного камерадшафтсфюрера в гитлерюгенде и взлетела до невероятных высот с появлением иностранных рабочих в лагерях в Тюрингии. И пусть у него нет боевых наград, как у Клауса или у гражданина Рихарда фрайгерра фон Ренбек, но он служит Германии не менее верно, надзирая за порядком на вверенной ему территории и в трудовых лагерях, работающих на экономику Великой страны. Обо всем этом позднее рассказала шепотом, словно стены ее могут услышать, Айке. Даже она, чистокровная арийка до двенадцатого колена, боялась организации, которой свято служил Рауль. Это стало открытием для Лены.

Рауль Цоллер был убежденным нацистом, и его определенно стоило опасаться. И попадать под его внимание тоже не стоило. К сожалению, никто не мог предположить, что Рауль Цоллер будет настолько разозлен происшествием с его старым товарищем, что лично возьмет под контроль расследование его дела.

— Где третья? — деланно равнодушно произнес Цоллер, когда перед ним выстроились в ряд только Войтек и Лена. На столике рядом с ним уже лежали документы на каждого работника Розенбурга, которые тот успел пролистать.

— Она больна, — еле слышно проговорила Лена. За последние пять минут, что выделил Цоллер на то, чтобы собрать иностранных работников в гостиной, она успела подумать над десятком вариантов, как ей следует поступить. Но твердо понимала одно — показывать Катерину в том виде, в котором она была сейчас, не следовало. На ее лице без труда угадывались следы побоев. По крайней мере, тот, кто сталкивался с этим прежде, точно заметит, что несколько дней назад у нее был сломан нос.

— Она может ходить? Она заразна? — спросил Цоллер у Урсулы, которая стояла около дверей на протяжении этого разговора, не понимая стоит ли ей сообщить баронессе о приходе Цоллера или нет.

— Я не знаю, — растерянно произнесла немка в ответ, и Цоллер раздраженно поджал губы.

— Приведи ее, — приказал он Урсуле. — Если не приведешь, мне придется послать за ней одного из солдат. Я не думаю, что фрау фон Ренбек понравится, что кто-то посторонний поднимется выше первого этажа ее дома при всей ее щепетильности.

Тон Цоллера не сулил ничего хорошего. Лена уже успела хорошо узнать такой тон, когда жила бок о бок с Ротбауэром. Все они были сделаны будто с одного слепка, и их поведение будто отрабатывалось по определенной схеме.

Равнодушно. Безразлично. Будто змея сворачивается кольцами перед броском на жертву. Обманывая своим деланными спокойствием.

Лена вздрогнула, когда неожиданно из коридора донесся звук механизма, на котором Иоганн, видимо, спускался вниз. Она знала, что ему тяжело одному справляться с дверцами, и надеялась, что Урсула поможет ему, но потом вспомнила, что немка ушла по черной лестнице за Катериной.

— Позвольте помочь господину Иоганну, — попросила она Цоллера, который, к ее удивлению, кивнул головой. Но не ей разрешил выйти из комнаты, а послал одного из своих солдат, который вскоре возвратился, толкая перед собой коляску Иоганна.

— Господин Кестлин! — воскликнул Цоллер, когда Иоганна ввезли в комнату, опуская аристократическую приставку «фон». Но при этом даже не приподнялся со своего места, чтобы поприветствовать пожилого немца. Просто махнул рукой небрежно, и в этом жесте отразилось все его отношение.

— Господин Цоллер, — кивнул Иоганн в ответ. — Могу ли я поинтересоваться, по какому поводу здесь организовано это собрание?

— У нас нет секретов в нашей свободной стране, — улыбнулся Рауль. — Конечно же, можете.

Но больше ничего не добавил к этому, и в комнате установилась напряженная тишина, которой явно наслаждался Цоллер, понимая, как она действует на нервы. Особенно тем, кому было, что скрывать от него.

— Елена Дементьева, — произнес вдруг он медленно и потянулся к бумагам работников, лежащих на столе. Войтек обеспокоенно взглянул на Лену, которая вдруг ощутила прилив странного спокойствия в этот момент. Выпрямила спину и гордо посмотрела на Цоллера, который в свою очередь оглядел ее с ног до головы.

— Могу ли предложить вам кофе, господин Цоллер? — вмешался Иоганн, отвлекая на себя внимание гестаповца. Тот кивнул, чуть раздраженно, оставив бумаги в покое, и Иоганн поспешил позвонить, позабыв, что в кухне осталась только Айке, и некому прийти на его звонок. Поэтому растерянно оглядевшись, ему пришлось направить коляску вон из комнаты, чтобы распорядиться насчет кофе.

— Что это? — указал Цоллер тем временем стеком на руки Войтека, которые тот, следуя приказу, держал на виду гестаповцев. Разумеется, та самая ссадина на костяшке поляка не ускользнула от внимания.

— Я работаю по почину авто, — произнес Войтек. — Ударился, когда ремонтировал мотор.

— Ударился, значит? — переспросил Цоллер, откидываясь расслабленно на спинку кресла и разглядывая поляка. — Знаешь, что я думаю? Что ты определенно мне не нравишься. Есть в тебе что-то такое… настораживающее. Где ты провел позапрошлую ночь?

— Здесь, в Розенбурге, — ответил Войтек.

— И, конечно же, есть те, кто подтвердят это? И, конечно же, ты не знаешь, что случилось позапрошлой ночью в городе?

— Если речь о том, что избили сына фрау Биргит, знаю, — кивнул поляк. — Об этом все в доме знают. А что до подтвердить… Нет, я один живу отдельно от остальной прислуги. И сплю один.

— Ясно, — кивнул Цоллер. — Обычно такие умные всегда замешаны в чем-то. Примета такая — раз умничает, значит, точно далеко не просто все.

— Я плохо понимаю по-немецки, — проговорил Войтек в ответ. — Не могли бы вы пояснить?

— И это тоже все говорят обычно, — насмешливо заметил Цоллер. — И знаешь, что? Я знаю столько разных способов, которые помогают выучить немецкий в считанные часы.

У Лены даже холодок побежал от его тона по телу. Она понимала умом, что ее вины перед гестаповцем абсолютно нет никакой, но все равно не могла никак избавиться от липкого страха, который крепко вцепился в нее своими щупальцами. Почему нет Рихарда? Она уверена, что он непременно нашел бы способ, как отделаться от гестаповца. Ей хотелось верить в это.

— Ваш кофе, господин Цоллер, — провозгласил Иоганн, возвращаясь в гостиную. Вслед за ним зашла Урсула, несущая в руках поднос с фарфоровыми парами и серебряным кофейником.

— Благодарю вас, господин Кестлин, — Рауль принял из рук Урсулы пару, сделал глоток и с наслаждением прикрыл глаза на время. — М-м-м, какой волшебный вкус! Настоящий кофе. Не то, что эрзац, который выдается по талонам. Для тех, у кого есть деньги, на черном рынке Берлина найдется все, верно? И никогда не приходит в голову, что поддерживать спекуляцию значит совершать преступление против нашей страны.

— И все же, я бы хотел узнать, что за причина привела вас в Розенбург, — твердо произнес Иоганн в ответ, ничуть не смутившись слов гестаповца, в то время как волнение Лены только возросло при них. — Мы не можем долго задерживать прислугу без дела.

— Вы совершенно правы! — воскликнул Цоллер таким тоном, словно и ждал этого. — Только вот тут не все, а мы не можем начать неполным составом. Где ваша вторая русская?

К концу его фразы в голосе проявились стальные нотки, и Лена поняла, что он прибыл сюда не столько из-за избиения Клауса, но и по душу Кати. Взглянула обеспокоенно на Иоганна, абсолютно спокойного. Интересно, знает ли он, что произошло в тот вечер в Розенбурге? И в который раз пожалела, что Рихард уехал вчера из замка.

Когда Катерина, бледная и растерянная, появилась на пороге комнаты, Цоллер вдруг поднялся из кресла и подошел к ней поближе, чтобы легко стукнуть по ее груди стеком в том месте, где был приколот знак «OST». Лена порадовалась, что Катя сообразила прикрепить его, понимая, чем может грозить его отсутствие.

— Какая странная болезнь у тебя, — произнес он вкрадчиво, вглядываясь в ее лицо. В темные тени под глазами — следы перелома носа. Заживающие ссадины на лице. Потом Цоллер отодвинул стеком воротник платья Катерины, осматривая уже еле заметные пятна на ее шее.

— И что за болезнь у вашей служанки, господин Кестлин? Наверное, заразная? — с деланным беспокойством обернулся он к Иоганну.

— Ее болезнь зовется «неуклюжесть», господин Цоллер, — подсказал тот, и улыбка гестаповца чуть угасла. — Она упала с лестницы. Как видите, отделалась испугом. Чуть не испортила нам праздник Рождества. Разбила один из любимых фарфоровых сервизов Аннегрит. Опозорила перед гостями, можете себе представить?

— Безобразие, — покачал головой сочувственно Цоллер. — Правда, мне об этом вечере рассказали совершенно другую историю. И как в этом разобраться? И время уже позднее, как вы заметили. Нельзя так долго держать прислугу без дела. Я забираю эту русскую.

Лена вздрогнула от этого неожиданного перехода от мягкого вежливого тона к холодному приказному. Посмотрела испуганно на Катю, которая все поняла по ее взгляду без лишних слов. Но не заплакала, просто опустила голову, ниже скрывая эмоции, и стиснула руки сильнее.

— Позвольте, на каком основании?.. — начал был Иоганн, но протестовать было уже поздно. Один из солдат подхватил Катерину за локоть и вынудил ее следовать за собой. Она только и успела бросить взгляд на Лену и на Войтека.

— А эта ваша «остовка» нарушает закон, господин Кестлин, — сказал Цоллер, обращая теперь свое внимание на Лену. — Знак «OST» предназначен не просто так. Даже если он идет вразрез с щепетильностью фрау Ренбек. Она, видимо, не боится лишиться своей любимой служанки на шесть недель? Или это личная служанка вовсе не фрау Ренбек?

— Шесть недель? — переспросил Иоганн растерянно, проигнорировав намеренно или по рассеянности последнюю фразу.

— Тюремный срок за отсутствие знака, — услужливо подсказал Цоллер. — Но я, пожалуй, ограничусь малым на этот раз. Триста марок[41], господин Кестлин. Платить будете вы или ваша «остовка»?

— Разумеется, заплатим мы, — произнес явно озадаченный Иоганн. Ему оставалось сейчас только бессильно сжимать ручки кресла. Лена видела, что он мысленно пытается найти способ помочь Катерине и не находит его.

— Превосходно, — кивнул Цоллер и сделал знак солдату, который тут же шагнул к Лене. — Как я уже сказал, что ограничусь малым. Десять палок. Я думаю, этого хватит на первый раз.

Лена почувствовала сильные пальцы, которые сжались на ее руке через тонкую ткань платья, и сердце забилось в груди от страха. Она видела еще в Минске, как бьют резиновыми палками несчастных, порой ломая кости, выбивая зубы и пробивая голову. Ноги подкосились, и она буквально повисла на руке солдата, привыкшего к такой реакции. Он ловко подхватил ее и потащил вон из гостиной под возмущенные возгласы Иоганна. Лена обернулась и заметила, как метнулся следом за ней Войтек, и как упал на пол под колеса коляски Иоганна, оглушенный ударом приклада по голове. Почему-то в ту секунду на время отступил страх, уступая место тревоге за поляка — не пробили ли бы ему голову.

Когда ее вытащили из дома на ступени заднего крыльца, Лена почему-то не боялась. Страх куда-то улетел. Осталось только какое-то странное отупение. Наверное, надо было сопротивляться. Или просить немца не бить ее. Но Лена знала, что это бесполезно. Видела уже похожее в Минске.

Никогда в жизни ее не били прежде. Даже мама после проказ не наказывала, а старалась объяснить суть проступка, чем вызывала безмерное удивление у соседей. Наверное, потому и выросла Люша у них такой избалованной. Потому что внукам прощаешь вдвойне, чем своим детям.

Первый удар больно обжег плечо. Запульсировало в левой руке, зажгло пальцы огнем, а потом кровь отхлынула в другое место удара — между лопаток, от которого Лена упала на ступени, больно ударяясь скулой о край. На ее пальцы падали хлопья белого снега и таяли медленно на коже. Это было последнее, что запомнила Лена, прежде чем потерять сознание от шока и боли после третьего удара, который, как ей показалось, переломил ей спину.

Но нет, ничего страшного не произошло. Наказание не оставило переломов или видимых шрамов. Только ушибы и огромные гематомы на спине и плече. И ссадину на лице в том месте, где Лена ударилась о ступень. К счастью, как Лена потом узнала, Иоганн сумел остановить избиение после четвертого удара — Цоллер, удовлетворившись арестом Катерины, милостиво внял его настойчивым просьбам.

Наверное, Лену принес в ее спаленку Войтек, потому что она пришла в себя уже на кровати, а над ней нависал скошенный потолок, обклеенный знакомыми обоями с цветочными узорами. В комнате было темно, значит, вечер успел миновать, и наступила ночь. Едва Лена открыла глаза, как в теле тут же проснулась боль и растеклась от мест ударов по всему телу вплоть до кончиков пальцев. Она была привычна к боли в напряженных мышцах, а тут не выдержала и застонала еле слышно, когда попыталась повернуться на бок. И тут же уткнулась в кого-то, притулившегося на самом краю кровати. Даже испугалась сперва от неожиданности, а потом увидела длинную косу, змеей скрутившуюся на светлом полотне подушки и узнала Катерину.

— Ты тут?! — затормошила Лена подругу за плечо, заставляя ту проснуться. И заплакала от невероятного облегчения, что та жива и здесь, рядом с ней.

— Тута я, тута, — сонно отозвала Катя и села на кровати, растирая плечо. — Ты-то як? Жива? Казали, ты в обморок хлопнулася. Як мертвая лежала. Я ж боялась, что по голове тебя пристукнули, як поляка, и ты того…

— А что с Войтеком? — встревожилась Лена тут же, вспоминая, как сбили его с ног. Катерина потянулась и встала на ноги. Только потом повернулась к подруге.

— Да что с ним буде? Голова у него як железо. Мы с ним крепкие. Выдюжим. А тебя ж соплей перешибить можно. Ну-ну, без обидок… я ж того… не со зла ж… Вот, держи, — Катерина взяла с комода маленькую баночку и сунула в руки Лены. — Тут Айке мазь дала до тебя.

— Катя, Катя, — обняла Лена подругу в порыве чувств. — Как хорошо, что тебя все-таки не забрали!

— Як не забрали? Забрали ж! — непривыкшая к нежностям Катерина вдруг застыла и похлопала неуклюже Лену по руке. — Свезло мне. Немчик наш за мной приехал. Вот и отпустили.

Она помолчала немного, а затем продолжила рассказывать, что ее действительно забрали с собой гестаповцы и привезли в городскую тюрьму. Не дали одеться, и Катя помнила, как дрожала то ли от мороза, то ли от ужаса при виде камер, вдоль которых ее вели. Она знала по прошлому, что если гестапо забирает в такое место, то это все, возврата оттуда нет.

— Там ведь и немчура тож есть! — рассказывала Катерина. Ее привели в камеру, где уже находились несколько человек — двое подростков-мальчиков и три женщины. Подростки оказались советскими, из-под Винницы. Они тоже были пригнаны в Германию в начале лета, как и Катя с Леной, но из-за маленького роста и худобы их так и не выбрал никто из бауэров. Потому попали они в трудовой лагерь.

— Боженьки мои, слухала их, и волосья дыбом! — шептала взволнованно Катя. — Тута курорт, Лена! Курорт и есть!

Мальчики были заняты на производстве цементных блоков, как поняла Лена со слов подруги. Сначала их было больше, все четверо из одного класса, потому и держались вместе. Но потом из-за особенностей работы у одного из одних открылась легочная болезнь, и его забрали в госпиталь, откуда он не вернулся. Работа была не из легких — приходилось таскать то мешки с песком, то тяжеленные формы с блоками. Еще один товарищ не выдержал ни скудности питания, ни условий в бараке. Бросился на надзирателей, и его забили палками до смерти. Летом и осенью еще как-то можно было перетерпеть, а вот зимой стало невмоготу от холода и голода. Вот и бежали мальчики, надеясь добраться до родной стороны. Только поймали из полицейские довольно быстро — при первой же проверке документов.

— Ты говорила, там и немцы есть, — напомнила Лена Катерине, и та рассказала, что действительно, были и немцы. Те три женщины и были немками. Вернее, две из них — мать и дочь — были чистокровными немцами, а третья оказалась еврейкой, их бывшей соседкой, которую они прятали почти два года на чердаке своего дома. Их всех троих ждала смерть или заключение в лагере.

— Мне один из мальцов в тюрьме об том казал. Он по-немецки разумеет. Не як ты. Но наловчился малый. Смышленый, — сказала Катя. — И что с ним буде-то?

— Я не знаю, — прошептала Лена, хотя понимала, что вопрос был риторическим.

— Когда ж наша армия выдавит эту гадину из Советов?! Когда ж придут за нами? — сжала руки Катерина в приступе отчаяния. — Скольки ж можно мучиться-то нам всем?

На этот раз Лена промолчала. Ее удивил рассказ Кати об увиденном в городской тюрьме. Она привыкла к жестокости и непримиримости немцев к тем, кто не считался ими одной крови, но для нее было удивительно понимать, что и к своим соотечественникам они не знали милости. И жестоко карали без всякой пощады.

Катерина не долго пробыла в камере, как рассказала дальше. Спустя пару часов, показавшихся, впрочем, ей невыносимо долгими, за ней пришли. Она испугалась, что ее убьют прямо сейчас, разрыдалась, стала отбиваться от солдат. А оказалось, что ее отпускали — во дворе ее ждал фон Ренбек, стоя у своего автомобиля и раздраженно барабаня пальцами по крыше кузова. И точно так же раздраженно барабанил по рулю всю дорогу, пока ехали из города до замка, пугая Катю выражением лица и злостью, которая угадывалась в каждом его движении.

— Он был здеся, — сказала Катя, переплетая пальцы рук в волнении. — Немчик. Приходил досюдова.

— Сегодня вечером? — спросила Лена, затаив дыхание.

— И сегодня, и тогда, — Катя посмотрела в упор на Лену. Даже в полумраке комнаты было видно, как сверкают ее глаза. — И не надо тута мне болтать, что то не он был. Я их погану мову ни с чем не спутаю! Что ты робишь?! На что тебе он сдался?! Ты ж разумеешь, что с тобой зробят, коли все всплывет! Ты говорила мне о поляке, тот, что с Войтеком служил, Михал, помнишь? Повесили его прям у тюрьмы на плочше. С табличкою той самой. И что-то не видала я, чтоб рядом немка болталася!

— Перестань…

Хотелось крикнуть, а с губ сорвался только шепот. Лена откинулась в подушки, пряча лицо, чтобы не видеть этого укоряющего взгляда. Будто сам разум заговорил сейчас, а не Катя. И боль в местах следов от ударов услужливо напомнила о том, какими могут быть последствия за нарушение немецких законов. Пусть и не по своей воле.

— Я устала и хочу спать, — только и сказала, надеясь, что Катя уйдет к себе и оставит ее в покое. И заплакала отчего-то, когда осталась одна. То ли себя жалея, то ли о чем-то другом, чему и сама не могла дать определение. А наплакавшись, провалилась в сон да такой глубокий, что проспала более десяти часов кряду, чего давно не случалось уже. Испугалась, когда взглянула на циферблат будильника, звон которого, наверное, даже не услышала.

Странно, но Биргит никак не отреагировала, когда Лена появилась в кухне, запыхавшись от быстрого шага по лестницам. Будто и не полдень уж час как миновал, а только рассвело. Она сидела за столом и читала газету, обсуждая новости за чашкой кофе с Айке. Но только мельком взглянула на Лену и вернулась к газете, в то время как Айке засуетилась с поздним завтраком (или обедом, судя по времени).

— Ступай после завтрака в Голубую гостиную, — произнесла Биргит, когда Лена завершала свою нехитрую трапезу — чашку эрзац-кофе, который она не особенно любила, и пара кусков пирога с капустой. — Покажешься на глаза хозяевам. Ну, и устроили вы тут вчера… Бедный Ханке, чуть с ума не сошел от тревоги!

Лена сказала бы в ответ, что всему виной был именно ее сын, Клаус, а первопричиной — его звериная жестокость и чувство превосходства. Но промолчала, понимая, что это станет очередным поводом для Биргит ненавидеть русских. Только улыбнулась уголками губ робко и грустно в ответ на сочувствующий взгляд Айке и вышла вон из кухни, направляясь на поиски баронессы и Рихарда.

В Голубой гостиной царил полумрак, несмотря на то, что до вечерних сумерек было еще несколько часов. Плотные бархатные занавеси были задернуты. На дальней стене поверх огромного полотна в тяжелой раме висело белое полотно, служащее в данный момент основой для демонстрации черно-белого фильма. Перед импровизированным экраном в креслах сидели баронесса и Мисси с Магдой. Белокурая немка то и дело оборачивалась на Рихарда, сидевшего чуть поодаль от всей компании, чтобы не дым от сигареты не шел в их сторону. Киномехаником выступал Иоганн, сидящий у кинопроектора. И его гордость, и довольный вид баронессы был понятен — на экране были кадры кинохроники, в которой фюрер вручал Рихарду Рыцарский крест и, довольно улыбаясь, хлопал его по плечу. Лена помедлила на пороге, заметив эти кинохронику. Тут же вспомнила, как смотрела когда-то ее впервые, пытаясь свиданием получить очки для несчастного Саши.

Не стоит к ним привязываться.

Как слоган взаимоотношений немцев и тех, кого сделали своими рабами.

— Надеюсь, это последняя демонстрация эпизодов моей славной жизни, — произнес реальный Рихард, глядя на свое экранное отражение, вырывая Лену из воспоминаний, которые закружили ее водоворотом.

И баронесса шутливо шикнула на него, а Мисси бросила очередной взгляд через плечо. Лена раздраженно скривила губы, заметив это очевидное кокетство белокурой немки. И невольно позавидовала ее виду — в белоснежном свитере с высоким воротом и расклешенной юбке Мисси была юна и чиста, в то же время невероятно притягательна. Сама же Лена уже давно забыла, когда могла носить такие красивые вещи. И где сейчас ее вязаное платье, когда-то выменное на рынке? Кто его носит теперь, когда самой Лене так и не довелось его надеть ни разу?

Рихард вдруг обернулся к двери, словно почувствовал ее присутствие, и Лена отдала бы многое, чтобы увидеть выражение лица в этот момент. Но он сидел в тени, у самого окна, и она не видела его лица.

— Мама, — тихо произнес он и сделал знак, по которому баронесса, извинившись, поднялась со своего места и направилась к выходу. Рихард тоже извинился за «вынужденный перерыв» перед гостьями и пошел следом за ней, попросив дядю показать наконец-то «что-нибудь повеселее и интереснее».

— За мной, — коротко приказала баронесса, когда проходила мимо Лены, отступившей в сторону, чтобы дать ей дорогу. Девушка не осмелилась ослушаться, чувствуя спиной близкое присутствие Рихарда, следовавшего за ними. Баронесса прошла еще две комнаты анфиладой, прежде чем решила, что нашла подходящее место.

Позвонила, чтобы вызвать прислугу, а потом отошла к окну и открыла створку, чтобы с наслаждением закурить, вставив сигарету в тонкий мундштук, который взяла из маленького ридикюля, висевшего на ее запястье. Ее любезная улыбка за эти секунда испарилась с лица.

— Ты мог бы быть и полюбезнее, Ритци! — проговорила она раздраженно, делая первую затяжку. — Мисси далеко не глупа. А ты понимаешь, что лучше партии тебе не найти!..

— Ne devant des étrangers, maman[42], — произнес Рихард твердо, и Лена чуть не взглянула на него удивленно, услышав этот неожиданный переход на французский язык. Она тут же попыталась вспомнить перевод этих слов, но не успела — в комнату уже вошла торопливо Катерина. За ней чинно ступила Биргит и замерла, сложив руки перед собой.

— Что ж, теперь, когда все в сборе, мы можем начать, — проговорил Рихард, занимая место перед обеими служанками. Баронесса только наблюдала, молча со своего места за происходящим. Ее красивое лицо не выражало в тот момент не единой эмоции. Просто равнодушие и отстраненность. Как у статуи.

— Я знаю, что, когда вы прибыли сюда, моя мать позволила вам не носить знак «OST» в доме. Отныне правила меняются, — Рихард встретился глазами с Леной, которая переводила для Катерины его слова, и она поразилась тому, каким холодным и отстраненным он сейчас выглядел. Если бы на нем была нацистская форма, то он определенно был бы похож на тех немцев, которых она ненавидела и боялась.

— Вы обязаны нашить на ваше форменное платье или другую одежду, которая у вас при себе, этот знак. Без него вам запрещено показываться где-либо, включая ваши личные комнаты. За нарушение данного распоряжения вы будете наказаны. При повторном нарушении вас сдадут в полицию для наказания. Именно полиция или инспектор арбайтсамта решит вашу судьбу в этом случае.

Он не мог не услышать паузы, возникшей в переводе, когда Лена с трудом сумела совладать со своими эмоциями в тот момент. Ей показалось, что он ударил ее этими распоряжениями. Особенно последней фразой. Ведь ни для кого в этой комнате не было секрета, какое наказание могло последовать на отсутствие знака. Тюремное заключение или отправка в лагерь. Оба варианта означали почти верную смерть.

— С этого дня вам разрешается бывать вне границ Розенбурга только один раз в месяц в свои свободные часы, но это время не должно превышать трех часов, — продолжал отдавать распоряжения Рихард. И этот новый приказ при часовом пути в город пешком означал, что в городе они могут быть совсем недолго. — Разумеется, поездки в город в сопровождении Биргит или Айке по хозяйственным нуждам допустимы. Но только в их присутствии. Войтек сопровождением не считается. Также запрещено ходить по одиночке куда-либо вне границ поместья. Даже в свободные часы. Парк Розенбурга вполне подходит для прогулок, наслаждайтесь им. На этом пока все. Вы свободны. У вас пять минут на то, чтобы нашить отличительный знак. Если это время истечет, а у вас не будет знака на одежде — это будет считаться первым нарушением.

Рихард демонстративно отодвинул манжет рубашки и посмотрел на циферблат наручных часов, засекая время. Катерина тут же присела в книксене перед баронессой и вышла вон, чуть помедлив в нерешительности, когда заметила, что Лена даже не шелохнулась.

— Лена! — прошипела Биргит раздраженно, и Рихард поднял взгляд на девушку, когда услышал это обращение.

— Время пошло, — произнес он медленно и чуть раздраженно. Она видела, что ее упрямство разозлило его. Прочитала в его голубых глазах, заледеневших так знакомо. К горлу подступил вдруг комок слез, стало трудно дышать, но она сжала руку в кулак, чтобы боль отвлекла ее и не дала слезам навернуться на глаза. Только смотрела прямо на него. Глаза в глаза.

— О мой Бог! Снова это азиатское упрямство! — произнесла баронесса. Небрежно погасила сигарету в хрустальное пепельнице, бросила мундштук в ридикюль и щелкнула застежкой. — Закончи с этим без меня, Ритци. И поскорее. У нас гости…

Каблуки ее туфель застучали по паркету, когда она возвращалась обратно к девушкам и Иоганну, вернув любезную улыбку на лицо. В такт сердцу Лены, которое сейчас быстро билось в груди от обиды и злости.

— Прошла минута, Лена, — произнес Рихард, сверившись со своими часами. И она поняла, что это все бессмысленно. А еще что своим поведением сейчас только раздражает его, потому что унижает его как хозяина этого дома. И как чистокровного немца.

Найдя пальцами подол форменного платья, нарочито медленно Лена опустилась в поклоне перед Рихардом под удивленный и злой возглас Биргит, буквально ошарашенной таким поведением. Потом выпрямилась и, гордо подняв голову, направилась к выходу из комнаты. Правда, чуть задержалась, когда взгляд упал на фотографии в серебряных рамках. Вспомнилось, как на одной из них — карточке Рихарда в парадной форме с Рыцарским крестом на шее — она когда-то оставила кровавый отпечаток.

Все повторялось. Как тогда, в ее первый день здесь. Все возвращалось на круги своя. Клеймо рабыни. Знак недочеловека.

ОСТ. Остерегайся Советской Твари.

Этой короткой заминки оказалось достаточно для Рихарда, чтобы настигнуть ее прямо у дверей и, больно схватив за плечо, дернуть на себя, останавливая. Тело тут же пронзила такая боль, что Лена вскрикнула, и он чуть разжал пальцы, но удержал на месте, не позволил уйти.

— Биргит, выйди! — коротко бросил Рихард. У Лены даже мурашки побежали, когда она, не поворачиваясь, спиной, ощутила его гнев. Немка что-то возразила, но он повторил таким тоном, что возражений больше не последовало. А еще она тут же прикрыла двери в комнату, выполняя его приказ, когда уходила. И Лена помимо воли усмехнулась этой расторопности, с которой домоправительница делала это.

Она ждала, что Рихард обрушит свой гнев на нее после ухода Биргит. Не считаясь ни с чем. Но он медленно развернул ее к себе лицом, стараясь не причинить лишней боли неосторожным движением. Пальцы тут же отпустили ее плечо, когда они встали лицом друг к другу. Но зато легли на подбородок Лены, вынуждая смотреть на него снизу вверх, глаза в глаза, когда он говорил быстро и зло:

— Какого черта это было сейчас? Ты что думаешь, что это все игра?! Нацепи ты этот проклятый знак, Лена! Сейчас же!

— Неужели ты не понимаешь?.. Это как клеймо! — прошипела Лена в ответ, недоумевая, как он может не понимать этого. Что унижает ее, заставляя нацепить этот знак. Превращает ее в свою рабыню.

— Думай как хочешь, — бросил Рихард в ответ, глядя пристально и цепко. — Но ты сейчас же пойдешь и нашьешь на платье этот знак. Или я заставлю тебя это сделать. А будешь сопротивляться…

— Что ты сделаешь? — сказала Лена резко. Странно, но при всей ярости, которая полыхала в его глазах и так отчетливо угадывалась в резкости тона и пульсации венки на виске, она не боялась его угроз. Вернее, не верила, что он может причинить ей боль.

— Не вынуждай меня, — произнес он медленно и холодно, и ей на мгновение стало страшно от этого тона и взгляда, в котором на мгновение мелькнула жесткость. — Не стоит этого делать, Лена. Я пойду на многое, чтобы сделать так нужно. Не нашьешь знак сама — это сделает Урсула. Но ты будешь носить его, поняла? И будешь следовать всем правилам. Я прошу тебя, Лена…

Рихард вдруг отпустил ее подбородок и скользнул ладонью к ее виску у края косынки. Потом нежно провел тыльной стороной ладони по щеке обратно до подбородка, который снова взял в плен своих пальцев, заставляя ее смотреть в свои глаза. Теперь взгляд был иным — просящим и мягким.

— Неужели ты не понимаешь, почему я делаю это? Я не смогу защитить тебя иначе…

— Ты превращаешь меня в пленницу! — прошептала Лена в отчаянии. — А этим знаком… превращаешь… превращаешь в недочеловека.

— Пусть так, — согласился Рихард. — Зато ты будешь в безопасности.

Он отпустил ее и отступил на шаг. Потом взглянул на часы, проверяя время.

— Осталась минута, Лена, — он чуть помолчал, а потом произнес. — Давай поговорим обо всем после. А сейчас я прошу тебя — сделай так, как должно. Пожалуйста.

Пожалуйста.

Одно это короткое слово, и почему-то ее неприятие стало слабее. А его взгляд довершил остальное. И все же хотелось причинить ему боль. Чтобы прочувствовал хотя бы толику того, что ощущала она, стоя перед ним еще какие-то минуты назад. Поэтому Лена не сразу ушла из комнаты. Обернулась от самой двери и зло взглянула на Рихарда.

— Неужели ты не понимаешь? Ты не сможешь меня защитить. Не сейчас и не в будущем. Не в этой стране. Ты не сможешь, что бы ты ни сделал!

Лена видела, что сделала больно Рихарду. Заметила, как дернулся уголок его губ, как расширились на мгновение глаза, и как он опустил на секунду веки, принимая этот удар по самолюбию. А когда открыл, поразилась остроте боли, разлившейся в глубине его глаз. И удивилась тому, что эта боль вдруг вернулась к ней, будто отражение в зеркале. А еще тому, что захотелось шагнуть к нему, обхватить руками его талию и коснуться губами его лица, стирая даже маленький след горести, которой был полон взгляд Рихарда. И поспешила закрыть дверь и уйти от него, чтобы не позволить себе этой слабости.

Ровно в семь минут третьего раздались шаги за дверью комнаты, и в спальню вошла Биргит, распахнув дверь резко. Лена только-только наложила последний стежок на знак, пришив этот ненавистный ей лоскут так только криво, как только могла. Она успела в срок, как поняла это по разочарованному лицу немки, но удовлетворения ей это не принесло. Наоборот, почему-то никак не могла отделаться от странного привкуса горечи.

— Ты никогда не держала иголку что ли в руках, белоручка городская? — едко осведомилась Биргит, глядя на неровно пришитый знак возле оборки фартука. — Неужели тебя ничему не учила мать? У нас девушек с раннего возраста приучают к хозяйству. Потому что предназначение женщины быть надежным тылом мужа и уметь услужить ему во всем, а не то, что там тебе вдалбливали в голову жидобольшевики и Сталин. И не смотри так на меня! Мало тебе всыпали вчера, видимо. Уважения так и не прибавили, как погляжу. Что ж, оно только и к лучшему сейчас, что тебя на кухню вернули, Лена. Господин Рихард распорядился, чтобы сегодня обслуживала гостей Урсула, а вы, русские, будете до Нового года на уборке и в кухне, как раньше. Знай свое место, остовка!

Эти последние слова так и крутились в голове Лены, пока они с Катериной помогали Айке с готовкой, а потом мыли посуду после ужина и кормили цыплят в курятнике на заднем дворе и собак в вольере. Почему-то именно они задели за живое. Словно сковырнули корку с едва зажившей раны, и та стала снова кровоточить.

Знай свое место, остовка!

Но глупое сердце… Какое же у нее было глупое сердце! Оно так бешено забилось, когда Лена возвращалась из вольера, хотя бы немного утолив свою печаль в общении в Вейхом и Артигом. Собакам было все равно, где она родилась, и какая у нее национальность. Они любили ее просто потому, что она любила их и заботилась о них. Почему же все так сложно было у людей?

На заднем крыльце Лена заметила маленький огонек сигареты, и ее сердце сделало кувырок в груди. Почему-то показалось, что это Рихард спустился вниз и ждет ее возвращения в темноте зимнего вечера. Конечно же, это была глупая мысль. Сейчас Рихард был в одной из комнат замка. Пил ароматное вино после ужина (Лена сама выбирала бутылку под десерт, поданный гостям) и наслаждался беседой с Мисси и ее подругой под звуки мелодичного голоса Лале Андерсен или баритона Ханса Альберса.

Это был Войтек. Она не видела его со вчерашнего дня. Видимо, он шел на ужин в кухню и решил сделать короткий перекур на ступенях заднего крыльца. Или ждал ее возвращения в дом, заметив, что она ушла в вольер кормить собак.

— Рада видеть тебя в здравии, — произнесла Лена, ничуть не лукавя при этом. Она действительно радовалась, что с ним все в порядке.

— Что мне будет? — усмехнулся поляк. — И не такое прилетало… А как ты себя чувствуешь? С тобой все хорошо?

Лена грустно улыбнулась, чувствуя при этом вопросе неприятный укол в самое сердце. Она ждала этого вопроса от Рихарда. А он даже не поинтересовался об этом.

— Я не знала, что ты куришь, — показала она на сигарету в его руке, и Войтек недовольно поморщился.

— Не, это так. Свезло найти. Табак сейчас в дефиците. Хочешь— не хочешь, а бросишь курить. Будешь баловаться, когда свезет. Вот как сейчас. Слышал, у вас новые правила? Немчик придумал. Даже мне сказал следить за вами с Катериной. Чтобы все было по правилам, — он вгляделся в ее лицо, а потом неожиданно взял за руку, согревая в своей горячей ладони ее холодные пальцы. — Может, оно так и надо, а, Лена? Лучше держаться их проклятых правил. Чтобы выжить.

— И долго? — спросила Лена с горечью. — Долго их держаться?

— Один Езус знает, — произнес в ответ Войтек. Он помолчал, а потом понизил голос и сказал. — Немцы попали знатно под Сталинградом. Чую, это их конец. Впервые их так трепят як собаки курей. Все изменится. Скоро. Ты же слыхала, бомбили? Уже не так сильны немцы, пропускают британцев в воздухе. Долетается и наш немчик тоже…

— Наверное, — оборвала его Лена. Ей не хотелось вспоминать, что Рихард воюет совсем не на той стороне, которой она желала победы. И уж точно не хотелось думать о его гибели.

— Ты что-нибудь слышала? — поинтересовался Войтек, и она без лишних слов поняла, о чем он ведет речь сейчас.

— Нет, пока разговоров не было. Вот уедет немка с подружкой, тогда возможно господин Рихард и будет что-то обсуждать с дядей. Пока они не просили найти им карту в библиотеке.

— Но если попросят…

В Лене вспыхнула при этих словах острая борьба двух внутренних «я». Одно напоминало, что помочь британцам — это ее долг комсомолки. Ее всегда учили, что ее обязанность делать все для блага своей страны. Особенно это нужно было сейчас, когда ее родина изнывала под гнетом оккупации.

Чем быстрее британцы уничтожат военные объекты, заводы и фабрики, подрывая мощь Германии, тем быстрее нацисты ослабнут. Немцы не смогут вести войну на два фронта в таком положении и будут вынуждены убраться из ее родной страны и заключить мир. А это значило, что они с Катей станут свободными, снова будут людьми, которые не будут носить никаких знаков на груди и не бояться каждого неосторожного слова или движения. И ради этого можно было сделать все!

Но другое «я» напоминало, что среди прочих объектов на карте Рихард обозначал и свою базу, а это ставило его под удар. Или он мог вылететь навстречу бомбардировщикам и другим самолетам группы противника на своем истребителе, и тогда могло случиться все что угодно. А смерть Рихарда… Нет, даже мысль об этом причиняла такую боль, что хотелось ее отогнать от себя подальше и никогда не думать об этом.

И все же… Он рисковал своей жизнью каждый день на фронте и без этих скромных данных, которые она передавала через Войтека британцам. И ее решение вряд ли что-то меняло значительно в его судьбе.

Знай свое место, остовка!

Она нащупала края лоскута, нашитого неровно на фартук.

— Если они попросят карту, ты получишь ее!

Глава 21

В тот вечер Лена избегала Рихарда, как могла. И не только потому, что где-то внутри нее была жива странная смесь обиды на него и горечи из-за понимания, насколько они разные. Сейчас, когда Войтек напомнил о том, что она может и должна сделать ради того, чтобы Германия пала, Лена снова вспомнила, что Рихард — ее враг. Неважно, как он относится к ней, и что он делает (или наоборот — не делает). Он ее враг. Он убивает тех, кто пытается остановить фюрера и прекратить эту жестокую войну. Он защищает режим, который убивает неугодных, разделив людей на «чистых» и «грязных».

С другой стороны, Лена никак не могла избавиться от чувства, что совершает что-то нехорошее, передавая информацию Войтеку. Словно своими руками кладет судьбу Рихарда на весы судьбы, и остается лишь мгновение до того, чтобы они качнулись в сторону гибели. Оно никак не уходило, это дурацкое чувство, только множилось со временем, вызывая в ней вину за обман, который еще даже не совершила. И Лена опасалась, что если увидит Рихарда сейчас, когда это чувство не заталкивалось усилием воли в самый дальний уголок ее души, то непременно выдаст свои переживания ему. Он был слишком проницательным, чтобы не заметить ее смятения. Вон даже Катерина разглядела его в Лене и спросила, почему она такая, словно «у соседа куру утащила».

Поэтому Лена старалась не появляться в хозяйских комнатах даже после того, как немцы разошлись около десяти по своим комнатам. Попросила Катерину собрать грязную посуду и, как оказалась, была права. Рихард остался в соседней комнате и вышел на шум, напугав Катю. Она не поняла, что он спрашивал у нее, и перепугалась отчего-то еще больше. Поторопилась убежать в кухню с подносом, чувствуя его раздражение.

— Что-то он зусим злой стал, немчик, — рассказывала Катя Лене, пока они мыли посуду. — И вон як закрутил нам. А я-то думала, что легче буде.

— Почему-то это легче? — спросила чуть раздраженно Лена. Ей не нравилось, что Катя заговорила о Рихарде, словно Лену это интересовало сейчас. И не нравилось, что ему вполне могло прийти в голову появиться здесь, как он спускался на Рождество, пренебрегая правилами дома. Потому и торопилась побыстрее домыть посуду и уйти к себе.

— Ну, — протянула Катя и подмигнула ей. — Чтоб добрым казаться. Разумеешь? Мужики як коты — чего хотят, всегда об ноги трутся ласкамо. А он — гайки крутить…

— Это только для нашего блага! — неожиданно для самой себя вступилась за Рихарда Лена. — Неужели ты не понимаешь, что эти эсэсовцы непременно вернутся сюда хотя бы для того, чтобы проверить носим мы знаки или нет? А выходы в город… Любой может сделать с нами то, что… что… хотел сделать Клаус… И ты понимаешь, что накажут за это насилие не его, а нас!

— Блага! — фыркнула Катя, разозлившись и бросив тряпку в воду. — Благо — это домой нас пустить! А не робами тут гонять! Я як подумаю, что там, дома-то, так сердце заходится! Этих Клаусов в моей деревне, знашь, сколько? Сотня! И все як Клаус — злые як черти! Я уж стольки думок передумала… сердце стонет…

Катя приложила мокрые ладони к лицу и расплакалась горько. Лена тут же бросила тряпку, вытерла руки о фартук и обняла подругу, пытаясь утешить. Катя писала каждый месяц домой, как было разрешено, но получила весточку из родной деревни только один раз — в самый первый. Больше никаких писем или карточек почтовых из оккупированной земли не приходило, и Катя стала подозревать самое плохое, уже не надеясь увидеть живыми своих родных — маму и маленьких братьев с сестрами.

— Хочешь, я попрошу Рихарда, и он попытается узнать о твоих? — предложила Лена, и Катя тут же окаменела под ее руками. А потом отстранилась и взглянула на нее встревоженно.

— Боюся я, Лена. Ты вон як… уже получила весточку! А так… Не, не хочу. Да и едва ль немчик буде стараться по мне. Я — не ты.

Лене хотелось возразить, что Рихард узнавал о судьбе ее матери не из личных интересов, не ради того, чтобы получить ее расположение. Но не стала — задумалась вдруг, а не права ли Катя. Что, если Рихард наводил справки только потому, что она ему приглянулась. Сделал ли он это ради Кати или Янины? Вопрос, на который одновременно и хотелось знать ответ, и нет.

Лене не спалось той ночью. В голове крутились самые разные мысли, не давая покоя. От воспоминаний о прошлом, где не было войны и горя, до раздумий о том, как ей нужно жить сейчас. И конечно, не могла не думать о судьбах брата и Соболевых. Если у нее все еще теплилась надежда, что Коля еще жив, то насчет Соболевых и того не было. Слишком страшные были бомбардировки Минска и окрестностей. Только редким везунчикам удавалось выбраться из плотно сжимающегося кольца врага вокруг города. Да и вряд ли бы бросил ее Котя… Вернее, их — маму, Люшу и ее.

А потом ее мысли прервал знакомые страшные звуки приближающегося налета. Лена скорее по наитию, чем слухом распознала в ночной тишине гул самолетов британцев, и вмиг соскочила с кровати. Она не знала, что ей делать. Заметалась по комнате, потом бросилась в коридор, пытаясь не поддаться ослепляющему разум ужасу, мешающему думать сейчас. Забарабанила в дверь комнаты Кати, не понимая, зачем будит ее. Словно в ответ ее стуку в дверь, бешено задергался язычок сигнала, идущий от комнаты Рихарда. Он прозвенел настойчиво несколько раз, а потом умолк.

— Воздух, Катя, — прошептала Лена, когда подруга распахнула дверь. Внизу, на втором этаже, слышались приглушенные голоса, когда засуетились немцы, заговорили взволнованно разом громко. Хлопнула дверь на черной лестнице, и послышались шаги. И тут же словно передразнивая где-то далеко за окном глухо забили зенитки.

— Шалечку только наброшу, — сказала рассудительная и на вид спокойная Катя и скрылась в темноте комнаты. И только тогда Лена почувствовала холод, скользнувший по босым ногам и голым рукам.

— Лена! Ты? — послышалось от двери черной лестницы. Всего несколько шагов, и на ее плечи легли ладони Рихарда, от которых тут же пошло тепло по всему телу. — Нужно идти вниз, Лена. В этот раз они ближе.

Да, сегодня вечером бомбардировка была гораздо ближе. Лена слышала разрывы даже через стекло затворенного окна. Ей снова стало страшно, и она вдруг прижалась к Рихарду всем своим телом, пытаясь в его объятиях спрятаться от смерти, что сейчас была так близко к Розенбургу.

— Ленхен, — произнес он ласково, целуя ее в макушку. — Мы должны идти. Где твое пальто?

— Пальто? — переспросила растерянно Лена, прижимаясь щекой к его груди. Налет застал Рихарда в постели, и он успел набросить только халат. Она вдохнула запах его кожи и почувствовала, как успокаиваются натянутые нервы, как постепенно уходит животный ужас перед бомбардировкой. Ей было ничего не страшно с ним. Словно он был ее щитом от реальности.

— Пальто запирает Биргит в шкаф, а ключ уносит с собой — проговорила быстро Лена, и Рихард выругался.

— У тебя есть что-то теплое набросить? Катерину разбудила, да? Она готова идти? — забросал он Лену вопросами. Лязгнул глухо механизм, когда лифт медленно пополз со второго этажа на первый, увозя коляску Иоганна. Рихард взял ее лицо в ладони и заставил взглянуть на себя.

— Лена, я не могу остаться с тобой сейчас, мне нужно позаботиться о дяде. Ты справишься сама? Вам нужно с Катериной выйти из дома.

— Они попадут в нас? — к Лене тут же вернулся ужас и затмил все остальное при первых же отдаленных раскатах взрывов. Она вцепилась в рукава его рукава, боясь отпускать от себя.

— Нет, мое сердце, они сбрасываются в километрах двадцати-тридцати отсюда, но осторожности ради…

Рихард не договорил. Замер, напряженно вслушиваясь во что-то, и Лена вдруг ощутила, как задрожал пол под ее ногами. Показалось, что сам дом как-то загудел протяжно, застонал от страха при приближении чего-то огромного, грозящего издали грохотом, будто от невероятного по силе раската грома. Рихард в одну секунду подхватил Лену с пола и развернулся вместе с ней. Она даже не успела вскрикнуть от неожиданности, как почувствовала, что ее и Рихарда приподняла вверх невидимая сила и швырнула к противоположной от окна стене под звон разбивающегося стекла.

Лена даже чуть сознание не потеряла от боли, когда ударилась при падении о пол плечом, на котором еще разливались цветными пятнами места недавних побоев. Но тут же встрепенулась от мысли, что Рихард, который принял на себя основной удар волны, мог быть ранен. Потому потянулась к нему, преодолевая боль, коснулась его руки, и с облегчением заметила, что он стал приподниматься, стряхивая с себя пыль и осколки стекла.

— Ты как? — склонился Рихард на ней, помогая сесть на полу. К ним тут подбежала перепуганная Катя. Она ничуть не пострадала — окна спальни выходили на другую сторону, потому она скорее услышала последствия удара бомбы, а не ощутила их. Катерина замерла в растерянности, переступая с ноги на ногу в волнении. Осколки стекла разбитого окна так и скрипели под ее ногами. Где-то в доме истошно кричала женщина, и от этого крика даже кровь стыла в жилах, усиливая накал напряжения.

Рихард спешно ощупал Лену — голову, руки, тело и ноги, проверяя не ранена ли она, и убедившись, что она не пострадала, сжал сильно ее плечи, причиняя боль этой хваткой и возвращая в ясное сознание.

— Лена, набрось что-то теплое на себя и надень обувь. Выходите с Катей из дома и отходите подальше в парк. Ты поняла меня? Кивни, если поняла, — она подняла взгляд на его лицо и с ужасом увидела кровь на его шее. Тонкие струйки сбегали прямо вниз, в вырез некогда белой майки, окрашивая ту в красный цвет.

— Ты ранен… — вид этой крови снова вернули ее на какие-то мгновения в день совсем другой бомбардировки. Перехватило дыхание от ужаса, и из горла вырвался какой-то полувсхлип-полустон.

Рихард поймал ее ладонь прежде, чем она коснулась его. Покачал головой резко, а потом обхватил ладонью ее затылок и поцеловал быстро в лоб. После этого короткого прикосновения он поднялся на ноги и, кивнув на прощание растерянной Кате, убежал вниз по черной лестнице на второй этаж, где по-прежнему истошно кричала в истерике женщина.

— Давай же, Лена, — потянула ее за руку, поднимая с пола Катерина. — Тут завались стекла. Еще поранишься. Вставай! Еще мож помочь кому надо. Слышь, как надрывается кто-то?

Оказалось, что была ранена Магда. Когда ударной волной выбило стекла в окнах замка, осколки вонзились в ее лицо и незащищенные руки, которыми она пыталась прикрыться. Ее лицо было все залито кровью. Лена видела, как Рихард, обняв Магду за плечи, в полуобморочном состоянии вывел из дома и усадил в свой «опель», чтобы увезти в больницу.

Остальные не пострадали, «отделались испугом разной тяжести», как шутил Иоганн, пытаясь безуспешно поднять настроение своей сестре и Мисси, которая никак не могла совладать с нервами.

Дом тоже не пострадал особо. Ударной волной выбило все стекла в окнах одной из сторон и поломало несколько деревьев в парке. Одно из них, длинный и крепкий вяз, при падении задел ветками камень фонтана и отбил часть верхнего яруса. Потом, уже при осмотре комнат, нашли и другие повреждения — были разбиты некоторые зеркала и стекла в буфетах, упали со стен картины. У некоторых полотен был поврежден осколками оконного стекла холст, у некоторых при падении поломались тяжелые рамы. В библиотеке выбило с полок книги.

Но первоочередным для владельцев Розенбурга в ту ночь было закрыть пустые оконные проемы на первое время картоном или фанерой, чтобы не дать декабрьскому морозу выстудить дом. Поэтому основные силы были уделены именно этому. Даже Биргит с мужем пришла в замок той ночью, чтобы проверить последствия налета, и присоединилась к работам. Они работали слаженно и поспешно, стараясь сделать все быстро. Но разбитых окон в замке было слишком много, особенно высоких «французских», а рабочих рук слишком мало. Вернее, мужских рук, способных держать молоток.

Поэтому, когда спустя час Рихард привез Магду из больницы, он присоединился к ним без раздумий, чтобы ускорить работы. Лена сама вызвалась ему в помощь, без лишних раздумий, не дожидаясь приказа. Работы уже подходили к концу, и им досталось всего несколько проходных комнат первого этажа. Трудились они молча. Рихард прибивал плотный картон или фанеру к рамам, а Лена подавала ему гвозди, пытаясь поймать его взгляд и понять, в порядке ли он сам сейчас. Крови не было видно. Только майка в вырезе халата была вся испачкана одним кроваво-красным пятном. Он так торопился отвезти Магду в больницу, что даже не сменил домашнюю одежду. Только натянул форменные брюки, отчего его наряд сейчас выглядел весьма странно.

Лена попыталась завести с Рихардом разговор. Спросила о Магде, но он отвечал скупо и резко, и она поняла, что он не желает разговаривать сейчас. Потому оставила эти попытки и сосредоточилась на работе.

Спустя некоторое время к ним заглянула Биргит и сообщила, что работы закончены. Рихард велел ей со Штефаном возвращаться домой, а слуг отпустить отдыхать. Нет, ему самому помогать не надо было — осталось всего одно окно.

— Как твой дом, Биргит? — спросил Рихард озадаченно. — С ним все хорошо? Его не тронуло? Никто из твоих не пострадал?

— Что с ним станется, господин Ритци? — улыбнулась Биргит, довольная этим вниманием. — Он сделан из того же камня, что и Розенбург. Тоже стекла повылетали и только. Но Руди — смышленый малый, и руки у него растут откуда надо.

— Руди у тебя славный малый, — похвалил Рихард, улыбаясь уголками губ, и Биргит расцвела еще пуще прежнего. Рихард же был мыслями явно далеко от этой комнаты и разговора, и едва за Биргит закрылась дверь, снова сосредоточился на работе. Когда была прибита последний кусок фанеры, временно защищающий дом от сырости и холода, Рихард спрыгнул со стула, положил молоток на подоконник и неожиданно шагнул к Лене. Она ждала этого все время, пока они были вместе, поэтому с готовностью прижалась к нему, обхватив руками его талию, едва он обнял ее крепко-крепко.

— У Магды останется большой шрам на лице. Она едва не потеряла глаз. Если бы осколок вошел чуть ниже… — произнес Рихард глухо, пряча лицо в ее волосах. — Томми в этот раз взяли больше жертв, чем обычно. Штайлер…

Лена напряглась, когда услышала это имя, заранее зная, что он скажет сейчас. Но все же не была готова к этим словам. К такому никогда нельзя быть готовой.

— Под удар попали бараки с иностранными рабочими… прямое попадание.

И стиснул руки еще крепче, когда она дернулась, понимая смысл сказанного. Она пробыла на работах у Штайлера немногим больше месяца, но успела привязаться за этот короткий срок к людям, которые работали на него.

— Ты кого-то знала из них?

— Всех…

Они плохо понимали друг друга порой, особенно голландцы и французы, но все же как-то нашли общий язык. Эти мужчины были так заботливы к ней, так трепетно оберегали ее во время работ, так старались поднять ей настроение, когда она падала духом. Вспомнила их всех, хотя не видела несколько месяцев. От совсем еще мальчишки француза Поля до грузного как медведь Марека.

— Мне очень жаль, — произнес Рихард. Она слышала по его голосу, что он действительно огорчен этими смертями. Он провел ладонью по ее волосам, пытаясь хоть как-то унять ее боль, но этого было мало. Почему-то показалось кощунственным слушать эти слова от немца. Именно по вине Германии и ее армии все эти люди оказались здесь. Не случись войны, они бы жили совсем другой жизнью и вполне вероятно скончались в глубокой старости.

— Мы все многое пережили сегодня, — сказал Рихард примирительно, когда Лена отстранилась от него резко и настойчиво, уходя от его прикосновений. — До рассвета всего несколько часов. Тебе нужно отдохнуть, Лена.

Лена прикрыла на миг глаза, пытаясь совладать с чувством скорби, которое охватило ее при известии о последствиях бомбардировки британцев. Как же это было странно — погибнуть вот так, в Германии, от бомб тех, кто пытался победить нацистов! И как это было страшно — быть похороненным не на своей земле, вдали от родных! Вполне возможно никто из них так и не узнает об этом. Если родным голландцев или французов могли сообщить, то вряд ли кто-то озаботится поиском семей украинок, которые работали на ферме Штайлера.

Рихард без лишних слов проводил ее до самой двери маленькой спаленки. В коридоре из-за забитого наглухо фанерой окна было бы темно, словно глаз выколи, если бы Катерина не включила лампу в спальне Лены и не оставила дверь открытой. В полосе света, идущем из спальни, маленькие осколки, которые все еще не убрали с пола, выглядели драгоценными камнями и ярко блестели, отражая электрический свет. Такое обманчиво красивое напоминание о минувшем налете…

Впервые за прошедшие дни Лена вдруг почувствовала скованность в присутствии Рихарда. Ей хотелось, чтобы он поскорее ушел, оставив ее наедине с мыслями и скорбью по погибшим. Но после его ухода, когда осталась одна в тишине маленькой спаленки, вдруг испугалась этого одиночества и поспешила в соседнюю комнату к Кате. Та спала глубоким сном, положив ладонь под щеку, и Лена не решилась ее будить ради прихоти поговорить о случившемся.

Войтек! Его имя возникло в голове так неожиданно, что Лена же вскочила на ноги. Знает ли поляк, что он потерял еще несколько своих товарищей? Она не стала раздумывать. Натянула кофту и побежала вон из дома в квартирку Войтека над гаражом, стараясь не думать о том, что ее домашние туфли промокли насквозь, а значит, снова отклеится тонкая подошва.

Войтек не знал. Лена поняла это по его удивленному виду, когда он открыл дверь. Но слова вдруг исчезли куда-то из головы, и она могла только смотреть на него растерянно, ощущая комок в горле. Войтек отступил в сторону и пропустил ее в свою квартирку, чтобы она не стояла на холоде и мерзла в своей тонкой кофте. Решимость вернулась к Лене, когда Войтек положил ладонь на ее плечо. Вместе с легким страхом перед силой его прикосновения. Чужого прикосновения к своему телу.

— Я пришла сказать… Одна из бомб… Бараки Штайлера… они все…

Несмотря на спутанность ее речи, Войтек верно уловил смысл ее слов. Его рука на ее плече задрожала тут же мелко, а черты лица исказились в приступе боли, пришедшей как отголосок страшной вести. Он отшатнулся от нее, закрыл лицо ладонями и скрылся в глубине квартиры, оставляя ее стоять в одиночестве в темном коридоре. Она видела через дверной проем, что он подошел к столу и вцепился в тот так, что побелели пальцы.

Войтеку было больно. И Лена знала, как никто эту боль, раздирающую на куски, вгрызающуюся в тело. Наверное, поэтому она смело шагнула дальше в квартиру, когда могла бы просто уйти, оставив его одного. Но Лена помнила, как это важно не оставаться одному в такой момент, и как нужно разделить свое горе с кем-то. Помнила по тем страшным для нее часам, когда потеряла Люшу. Если бы рядом с ней не было Леи, ей бы ни за что не пережить все это…

Войтек вздрогнул, когда ее маленькая ладонь коснулась его плеча. Но не повернулся. Так и остался стоять, устремив невидящий взгляд в угол комнаты. Он стоял совершенно беззвучно и без какого-либо движения, но Лена знала, угадала сердцем, что он плачет. И ей самой было горько и больно из-за этой страшной потери.

— Сдохнуть им всем песьей смертью! — прошипел зло спустя некоторое время Войтек. — И сдохнут, суки! Время придет, и сполна с них возьмут и за Марека, и за Михала! За всех моих сослуживцев возьмут! И за остальных… Сам бы задавил, коли б мог. Но ничего… время придет!

Лена чувствовала ладонью его каменные от напряжения мышцы, когда злость и ненависть буквально выворачивали его на изнанку. А потом Войтек все же успокоился. Опомнился, что не один сейчас. С грустной улыбкой повернулся к Лене, осторожно снимая ее ладонь со своего плеча и обхватывая ее пальцы своими.

— Спасибо, что сказала. Боюсь, что не смог бы сдержать себя перед немчурой, когда б у знал, — он так коротко и быстро поцеловал ее руку, что Лена даже не успела ни отстраниться, ни возразить. А потом озабоченно нахмурился. — Тебе нужно идти. Знаешь же, нам обоим не поздоровится, если немецкие господа узнают.

Лене в ту ночь не спалось. Она крутилась в постели, раздумывая обо всем случившемся. Глядя на тонкую фигурку балерины на музыкальной игрушке на комоде в неровном предрассветном свете.

Отчуждение. Смерть, неожиданно ворвавшаяся в мир, расположенный так далеко от фронта, как казалось Лене прежде, вдруг снова провела между ней и Рихардом разделительную черту. Была она, и был он. И совместить эти две отдельные единицы не могла бы никакая математика, как не было позволено пересечься двум параллельным прямым. Они и были этими прямыми, вдруг пришло в голову Лене. Потому что у них не было никаких точек соприкосновения. И не должно быть. Совсем.

Следующее утро все обитатели Розенбурга встретили в хмуром настроении. Ни хозяева, ни слуги не выспались толком, а темнота комнат делала замок мрачным, словно в страшной сказке. Баронесса неустанно ворчала, что дом сейчас напоминает ей склеп, а остекление окон по нынешним временам обойдется в целое состояние. Именно она настояла перенести завтрак из столовых, где окна были разбиты и заколочены, в другую комнату, и Войтек с Катей почти час двигали тяжелый стол из комнаты в комнату, пока госпожа фон Ренбек выбирала место. К неудовольствию девушек, это оказалась одна из самых дальних от кухни зала, в которой редко собирались прежде. Камин в ней давно не использовали, и выяснилось, что он дымит нещадно при розжиге. Из-за этого завтрак был отложен — пока проветривали комнату, пока сервировали буфетный стол и приборы с тарелками, пока принесли из кухни еду.

— Прислуга сегодня как сонные мухи! — недовольно выговаривала баронесса Биргит, не принимая в расчет, что девушкам приходилось бегать на кухню в это утро намного дальше, чем обычно. Это не интересовало ее, в отличие от того, что она получила овсяную кашу, которую ела на завтрак каждое утро, не обжигающе горячую, как обычно, а теплую.

Рихард и Иоганн молчали. Мисси, спустившаяся к завтраку с красными от слез глазами, тоже не особо была разговорчива. Словно со вчерашним налетом на замок опустилось темное облако раздражения, недовольства и холода. Даже обычно спокойный Рихард явно нервничал — его движения были слишком резкими, и то и дело он нетерпеливо барабанил пальцами по столу.

За завтраком Мисси объявила, что как бы ей ни было приятно гостить в Розенбурге, она должна уехать. Магда, которая под воздействием убойной дозы веронала и обезболивающих до сих пор не сознавала в полной мере произошедшее с ней несчастье, пожелала вернуться домой, в Берлин.

— Вы сами понимаете, что ей сейчас вовсе не до праздника. Все, чего она хочет — вернуться к семье, — тихо говорила Мисси. — И я не могу оставить ее сейчас. Я должна уехать с ней.

— О, ваша доброта так похвальна! — улыбнулась баронесса и, потянувшись к девушке через стол, похлопала ее по руке. — Я и сама подумываю о том, чтобы уехать в Берлин. Розенбург сейчас не место для праздника. Я думаю, что мы можем уехать дневным поездом все вместе — вы с Магдой, Рихард, Иоганн и я.

— О, это было бы здорово! — оживилась Мисси. — Говорят, в «Кайзерхоффе» будет устроен великолепный новогодний прием!

Для Лены это прозвучало так неожиданно, что она не сдержалась и удивленно взглянула на Рихарда. Да, она старалась не думать об окончании его отпуска. Но о том, что он уедет из Розенбурга раньше намеченного, даже помыслить не могла. Ей казалось, что он будет с ней рядом все оставшиеся до конца отпуска дни. А ведь только ночью сама решила держаться от него подальше!

Рихард не смотрел на нее, и Лене показалось это дурным знаком. И он не выглядел удивленным, значит, это предложение не было для него новостью. Значит, возможный отъезд уже обсуждался семьей фон Ренбек. Что ж, неудивительно. Замку необходим был ремонт, чтобы снова сделать его пригодным для комфортного жилья. И отъезд хозяев на берлинскую виллу вовсе не казался чем-то из ряда вон.

Но почему ей было так плохо при мысли, что Рихард уедет сегодня из Розенбурга? Она наоборот должна быть только рада. Этот отъезд только в помощь ей и вернет все на круги своя.

— Уволь меня, — буркнул недовольно Иоганн. — Берлин сейчас — это не город, а уродливая казарма с солдатиками в черной и серой форме.

— Иоганн! — возмущенно воскликнула баронесса и покосилась на Мисси, которая предпочла сделать вид, что ничего не слышала. — И ты забываешь, что мы сейчас воюем против коммунистов и капиталистов. Неудивительно, что в Берлине много военных.

— Ты меня поняла, Анне, — упрямо произнес он, и баронессе ничего не оставалось, как перевести вопросительный взгляд на сына, который смотрел куда-то в окно, на белоснежные просторы парка за тронутым легким морозцем стеклом.

— Я не поеду сейчас, мама, — твердо заявил Рихард. — Мой долг хозяина — привести Розенбург в порядок.

Баронесса разочарованно ахнула, и он потянулся к ней и взял за руку, которую поднес к губам для поцелуя.

— Ты можешь ехать с Мисси и Магдой, — произнес Рихард нежно и мягко. — Я ни за что не прощу себе, если ты подхватишь пневмонию на гуляющем в доме сквозняке. Я приеду, как только смогу, обещаю. Уверен, что уже второго числа буду в Берлине, и у нас будет еще четыре дня.

Это был хороший компромисс. Но Лена не могла не огорчиться. Потому что эти четыре дня тоже могли быть бы ее, Лениными. А теперь выходило, что ей осталось только три неполных дня быть рядом с ним.

— Разумеется, я останусь на Новый год с тобой и Ханке, — ответила баронесса в тон сыну. — И речи быть не может о том, чтобы уехать одной. Мы все вместе будем в Берлине второго января. Времени будет достаточно, чтобы насладиться всеми праздничными развлечениями в столице.

— Конечно, — с улыбкой согласился с ней Рихард.

Вдруг встрепенулась Мисси, будто что-то вспомнив. Лена, в этот момент подливавшая ей кофе, с трудом сохранила самообладание, чтобы не отпрянуть при таком резком движении.

— Говорят, что в Немецком доме оперы в посленовогодние дни повторяют «Фиделио»[43]! Я могу попросить своих знакомых достать нам билеты в ложу, — предложила Мисси. — Или можно посмотреть новую постановку Гзовской[44] в Фольксбюне, если та уже готова к премьере. А может, она покажет что-то из своих старых работ. Ее «Карнавал» Шумана[45] в Лейпциге был просто бесподобен…

Рихарду можно было не бросать встревоженный взгляд на Лену в этот момент. Она и так все поняла. Определила по названию, что речь идет сейчас именно о балете. Рука помимо воли чуть дрогнула при этом. Несколько капель кофе сорвались с носика кофейника и упали на рукав платья Мисси, расплывшись некрасивыми темными пятнами на шелке. У Лены даже дыхание перехватило при мысли о том, что ждет ее в качестве наказания за эту ошибку. И она почему-то тут же взглянула растерянно на Рихарда, словно надеясь найти помощь у него сейчас.

— Я не особо люблю балет, — резко произнес он, тут же обращая внимание сидящих за столом на себя. — Но оперу с удовольствием послушаю, если ваши знакомые сумеют достать билеты, Мисси. А еще можно до конца моего отпуска поужинать в одном из ресторанов на Унтер-ден-Линден. Например, в ресторане отеля «Адлон». Или в «Хиллере». Что вы скажете на это, Мисси?

— О, это было бы превосходно! — ответила немка, лишь мельком взглянув на рукав испорченного платья, и тут же пустилась рассуждать, как изменились меню ресторанов в военное время. Баронесса же только губы поджала на секунду, бросив на Лену острый взгляд, полный недовольства. Но ничего не сказала, даже не стала требовать для нее у Биргит наказания за порчу платья гостьи. Ее благодушие объяснялось просто — она была очень довольна тем, что Рихард наконец-то внял намекам и обратил внимание на Мисси, выразив пусть пока и намек на ухаживание за Мисси.

— Ты поступил благоразумно, — хвалила баронесса сына позднее, когда Мисси с подругой уже уехали из Розенбурга, заручившись обещаниями скорой встречи в Берлине. Рихард сам отвез их на станцию на своем «опеле», и его мать так и светилась от радости, словно нить накала в электрической лампочке.

Лена не могла не прислушаться к их разговору, когда распознала голоса в соседней комнате. И даже сделала знак Катерине, чтобы та как можно тише двигалась во время уборки, и подошла прямо к дверному проему, чтобы лучше слышать.

— Ты же знаешь, вопрос брака принципиально важен сейчас для твоего положения. Отсутствие супруги при ориентировании партии на семейные ценности идет тебе только во вред и вызывает подозрения. Идеальный офицер Германии блещет не только на поле боя, но и дарит своей стране достойных наследников. Именно брак образует нацию. Так говорит наш фюрер.

— Мама, послушай себя сейчас, — медленно произнес Рихард в ответ. — Ты говоришь так, словно рассуждаешь о помете собак. Я так же подыскивал пару для Артига когда-то — по соответствию стандартам и просто потому, что пришло время.

— Ты слишком утрируешь! — резко ответила баронесса. Вслед за этими словами раздался щелчок крышки зажигалки, и из комнаты потянуло сигаретным дымом. — Ты сам понимаешь, твое происхождение — явный минус. Фюрер люто ненавидит дворян и только и ищет предлоги, чтобы избавиться от нас. Только неделю назад в Берлине повесили Шульце-Боузена[46]. Повесили как обычного простолюдина!

— Ты забываешь самое главное — он был шпионом русских. Неудивительно, что его ждал такой конец, — заметил Рихард.

— И все-таки надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать сейчас. Будь осторожен, Ритци. Ты слишком прямолинеен. Будь ты немного похитрее, уже давно был бы гауптманом[47]. Весь в Ханке, это точно, и когда-нибудь это принесет тебе немало бед. Надеешься на покровительство Геринга? Не стоит. Уж слишком он сейчас на глазах с его излишним роскошеством и вечеринками в Каринхалле на контрасте с аскетизмом фюрера. Ты знаешь, что за глаза его называют Толстяком и придумывают анекдоты. Не за горами то время, когда он потеряет свое влияние в рейхе.

— Ты говорила быть осторожнее, а сама ведешь такие разговоры, — в голосе Рихарда прозвучала насмешка.

— Я говорю то, о чем открыто уже шутит сам фюрер, — парировала баронесса. — И не сравниваю предосудительно рейх с Римской империей.

— Но разве ты не видишь сходства, мама? Любой человек, знающий историю, понимает, что происходит, когда империя пожирает больше, чем положено. Ты знаешь мое мнение — нам следовало вернуть утраченное, щелкнуть по носу Францию с Англией и остановиться на этом.

— Перестань! — повысила голос баронесса. В нем отчетливо слышались легкие нотки страха. — Никогда и нигде не повторяй этого, ради Бога! Даже здесь, в Розенбурге, есть уши. А Ханке я тоже скажу, чтобы придержал свои мысли при себе и не поддерживал в тебе эти настроения. Ему кажется, что он здесь в безопасности, но именно сюда пришли сотрудники гестапо, а не в берлинский дом! И довольно об этом! Я не хочу больше говорить о политике или войне!

— Ты сама завела этот разговор.

— Неправда, — рассмеялась грустно баронесса. — Ты перевел разговор в это русло. Давай лучше поговорим о днях в Берлине. Я рада, что ты взялся наконец за ум и решил поухаживать за Мисси. У нее немало кавалеров в столице, но я уверена, что они будут в стороне сейчас, когда ты показал свой интерес. Я уже стала переживать, что этого так и не случится.

— Я не хочу, чтобы ты питала какие-то особые надежды и уже начала планировать свадебные торжества, мама, — заметил Рихард, и Лена почувствовала легкую радость при этих словах. — Это просто поход в театр и пара ужинов. Ничего более.

— Все начинается с малого. Пора уже тебе забыть о предыдущем неудачном опыте и задуматься о будущем. И не надо говорить, что все давно забыто, я же вижу, что это не так, я же мать. Я предупреждала тебя, что Адель тебе совсем не пара…

— Но помнится, ради состояния ее отца ты когда-то была готова закрыть глаза на ее мещанское происхождение, — парировал резко Рихард. В его голосе слышались стальные нотки. Было ясно, что мать задела его за живое. Впервые за время их разговора. И Лена не могла не почувствовать укол в сердце при понимании этого.

— Не ради ее состояния, Ритци. Ради тебя. Это разные вещи, мой дорогой, — мягко возразила ему баронесса. — Если бы Адель не была грязной крови…

Внезапно раздались шаги, и на пороге комнаты появился Рихард. Лена не успела отойти от двери и отпрянула испуганно. Он задержался на мгновение возле нее, взглянул на нее сердито, и Лена потупила взгляд виновато, краснея оттого, что была поймана на подслушивании.

— Работайте дальше! — резко бросил Рихард и прошел мимо них дальше по анфиладе комнат. Его дурное настроение не исчезло и за ужином, который прошел в полном молчании. Разлад между хозяевами ощущался едва ли не в воздухе, поэтому и слуги притихли в тот вечер, не переговаривались между собой в кухне, когда сами сели за стол, и поспешно разошлись, закончив домашние дела.

Уходя к себе, Лена задержалась в коридоре, когда распознала в тишине дома отдаленные звуки фортепьяно. От прежнего желания держаться подальше от Рихарда к концу этого дня не осталось и следа. Ей до безумия хотелось пройти по темным коридорам и ступить в музыкальную, но она колебалась. За сегодняшний день Рихард почти не смотрел на нее. А если и взглянул пару раз, то со знакомым ей уже холодом в глазах, и она не понимала причины перемены его отношения к себе.

— Дура, — беззлобно и мягко бросила Лене вслед Катерина, покачав головой, когда она все-таки двинулась прочь от черной лестницы.

— Я всего на минутку, — проговорила Лена в свое оправдание. Ноги сами несли на звуки музыки, она была совершенно бессильна перед этим порывом.

Словно почувствовав ее присутствие рядом, Рихард начал вступление к «Серенаде», и Лена замерла на пороге, волнуясь, сумеет ли он сыграть до финала без огрехов. И обрадовалась, словно получила дорогой подарок, когда ему удалось это сделать. Увечье правой руки не помешало исполнить Шуберта настолько хорошо, что у Лены даже слезы выступили на глазах. Или они появились от эмоций, которые захлестнули ее в этот момент с головой при воспоминании о словах этого романса?

Именно эти чувства заставили ее покинуть свое укрытие в темноте и медленно подойти к нему со спины. Пальцы так и горели от желания коснуться его и ощутить его тело под своей ладонью. Но она замерла, заробев внезапно, когда Рихард вдруг поднял взгляд от клавиш и посмотрел на нее в отражении зеркала над фортепьяно. Его взгляд был суров и напряжен, глаза — настоящие льдинки. В нем все еще плескалась злость и боль, и Лена решила, что он все еще переживает разговор с матерью и воспоминания о той, другой…

Ей захотелось снять эту боль, даже если он страдал не из-за нее, Лены. Чисто инстинктивно потянулась к нему рукой, но Рихард отклонился от ее прикосновения. Схватил бокал с коньяком, стоявшей на фортепьяно, и крутанулся на скамье, чтобы сесть лицом к Лене. И смотреть на нее исподлобья, отпивая то и дело алкоголь.

Наверное, Лене стоило уйти сейчас. Он был не в настроении, и она чувствовала, что его раздражение и злость только растет, словно ее присутствие распаляло их. Но она не могла уйти сейчас. Словно кто-то привязал ее к этому немцу невидимыми нитями. Оттого с тоской подумала, как она будет после его отъезда…

— Скажи мне, Лена, — произнес Рихард после того, как допил коньяк и вернул бокал на место. — Янина знала, что ее отправят домой, если она забеременеет?

Это был странный вопрос. И немного неприличный вопрос по правилам ее воспитания. Лена не могла не покраснеть, когда услышала его. И ничего не сказала в ответ, удивленная началом их беседы. Только кивнула.

— Ты думаешь, у Войтека получится это гораздо лучше, верно? — резко спросил Рихард, глядя прямо ей в лицо своими льдинками-глазами. И, поймав ее недоуменный взгляд, пояснил. — Сделать тебе ребенка, чтобы ты могла вернуться в Россию. И ты права, Лена. У него получится это определенно. Потому что если бы тебе и удалось довести свою игру со мной до конца, то результата у нее все равно не было. Есть особые средства от нежелательной беременности, Лена. Но я не удивлен, что ты не знаешь об этом. До Советов, видимо, еще не дошло такое изобретение, как презерватив. Так что Войтек — это самый верный способ получить ребенка, тут ты не прогадала.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Я видел тебя ночью! — снова ударил словами Рихард. Зло и грубо. — И видел, куда ты ходишь украдкой после того, как расстанешься со мной. Будто из одной постели в другую прыгаешь. Самой не мерзко? Значит, все это правда. Русские действительно развратницы и потаскухи.

И тут Лена ударила его. Не задумываясь о последствиях, размахнулась и влепила пощечину по его красивому лицу, да такую, что у самой больно заныла ладонь. Он мог бы перехватить ее руку, но не сделал этого. Спокойно принял этот удар как наказание за свои слова, но потом, когда она хотела развернуться и уйти прочь, задержал за запястье. Правда, не рассчитал силы, и вышло так, что дернул на себя, отчего тело Лены пронзила острая боль в местах, где оставила свои следы резиновая дубинка. Она вскрикнула от боли, и Рихард тут же отпустил ее руку. С лица на какие-то секунды исчезла злость, уступая место беспокойству. И именно это задержало Лену сейчас возле него, когда ее уже не удерживала сильная рука немца, и она могла уйти.

Рихард мог ранить ее словами, но боялся причинить физическую боль. И это удивляло и заставляло поверить, что его злоба вызвана ревностью — странная, но такая приятная мысль.

— Перестань, — произнесла Лена, глядя мужчине в глаза. Пытаясь угадать в их глубине, верно ли она понимает истинную причину его злости. — Я не раз говорила тебе, что между мной и Войтеком нет ничего. И отец ребенка Янины вовсе не он, а один из рабочих Штайлера. Я думаю, он погиб вчера ночью, как и другие знакомые Войтека. И именно поэтому я пошла к нему. Чтобы рассказать о том, что… что случилось.

— Ночью? — переспросил Рихард недоверчиво. — Именно ночью рассказать?

— Ты не веришь мне?

— Меня несколько лет учили не верить русским. Вкладывали в голову, что после евреев это самая лживая нация. И знаешь, довольно сложно не согласиться, когда прежде я уже ловил тебя на обмане, — но все же тон его голоса смягчился. Рихард несмело протянул ладонь и осторожно положил на талию Лены, привлекая ее ближе. — И я уже говорил тебе, что этот поляк действует мне на нервы…

— И совершенно зря.

Она не удержалась. Заметив тень вины в его глазах, протянула руку и провела по его растрепанным волосам, чтобы скользнуть потом по щеке ласковым жестом. Рихард повернул быстро голову и коснулся губами ее ладони. Прямо в центре. У нее от этого прикосновения что-то сладко дрогнуло внутри.

— Я хотел поговорить с тобой. Видел, что ты расстроена. Потому и поднялся к тебе, — объяснил Рихард, снова поднимая на нее взгляд. — Не знаю, что толкнуло к гаражу в тот момент. На окнах жилища Войтека нет штор, и все видно, как на ладони. О, если бы ты знала! И все это время — остаток ночи и весь день — я убеждал себя, что я не имею ни малейшего права что-то требовать от тебя. Ни малейшего. Кто я такой, чтобы требовать? И я убеждал себя, что все, что происходит между тобой и Войтеком, единственно верно. Что так и должно быть.

— Я просто хотела… мне было так больно… он бы понял… — сбивчиво попыталась объяснить Лена и умолкла, когда заметила странное выражение на лице Рихарда. Потянулась к нему тут же, обхватила ладонями его лицо, чтобы он не отдалился от нее снова. Но было поздно. Она поняла это каким-то внутренним чутьем. Словно весы качнулись в другую сторону под гнетом смысла последних слов.

— Да, он бы понял, как тебе больно, — проговорил Рихард. — Потому что у вас одна боль на двоих, верно? Потому что у вас один враг на двоих, — он помолчал, а затем продолжил: — Знаешь, в ту ночь, когда я вез Магду в госпиталь, случилась одна авария. Томми достал одного из наших, и он с трудом сел на поле Штайлера, недалеко от дороги. Он был еще жив, этот молоденький лейтенант, когда я вытащил его из обломков. Он умер у меня на руках. Я думал, что смогу помочь ему, довезу до госпиталя, ведь тут всего несколько километров, но нет…

Лена вспомнила, каким подавленным вернулся Рихард ночью из госпиталя, и только теперь поняла причину. А еще поняла, что он искал утешения в ее руках вчера, когда она закрылась от него и старалась избежать его близости, погрузившись в свою собственную скорбь, когда отдалилась от него.

— Мы все потеряли кого-то вчера ночью, — проговорил Рихард, внезапно положив руки на ее запястья и отводя ее ладони от своего лица. — Но скорбь после потери у нас всегда будет разная, правда? У кого тогда искать утешения в ней? Чьи радости мы будем разделять? Чьим победам радоваться? Что будет общего тогда у нас?

Рихард поднялся со своего места и, подхватив бокал с фортепьяно, прошел к столику, где прежде оставил графин с коньяком. От души плеснул себе напиток, поболтал немного бокал, глядя в тот так, словно надеялся найти ответ в его глубине. Лена, растерянная, не понимала, что происходит, просто наблюдала за ним и прокручивала в голове все сказанное сегодня и вчера ночью. Ей казалось, что она неверно переводит слова, не улавливает истинный смысл сказанного.

— Я эгоистично позволил себе то, что не следовало, — произнес Рихард спустя некоторое время. — Этого не должно было случиться. Я старше тебя и намного опытнее. Я должен был сдержать свои порывы. Это целиком моя вина.

Было так больно, словно кто-то ударил ее в грудь. Даже дышать стало сложно. Нет, она понимала все верно. Даже если бы неверно переводила немецкую речь в уме, интуиция подсказала бы, что происходит.

— Этого не должно было случиться, — повторил Рихард каким-то странным тоном. — Я должен был подумать о последствиях.

— О последствиях? — переспросила Лена, надеясь, что ей все это просто снится. Она уже жалела, что пришла сюда, в музыкальную. Быть может, если бы они не говорили сегодня вечером, ничего бы не поменялось между ними. Не ускользало сейчас, как вода сквозь пальцы.

— Ты знаешь, что ждет тебя за связь с немцем, Ленхен? По новым законам, принятым недавно, в лучшем случае тебя отправят в лагерь. В худшем — повесят у здания гестапо в назидание остальным, — отрывисто произнес он, глотнув коньяк. — Для нас было бы лучше прекратить все это именно сейчас. Когда все не зашло так далеко. Когда это просто рождественская эйфория. Просто страсть, вскружившая голову. Я пошел на поводу у своих желаний и не подумал о том, что могу сломать тебе жизнь. Лишить тебя будущего.

— Нет… — прошептала Лена, качая головой. — Я не понимаю… Если ты думаешь, что я решила вернуться домой через… через… через это, то ты ошибаешься! Да и куда мне возвращаться теперь? Или все из-за Войтека? Это из-за него? Но я же объяснила тебе!

Рихард поставил бокал и шагнул к ней, протянув руки. Лена с готовностью вошла в его объятие и прижалась к нему, крепко обхватив за талию. Ей казалось, что он передумал, что все снова будет как прежде. Но потом он заговорил глухо, словно у него пересохло в горле, и Лена поняла, что ошибалась.

— Дело не в Войтеке, моя маленькая русская, — от нежности в голосе Рихарда слезы, скопившиеся в горле, так и полились из ее глаз. Она вцепилась в него еще крепче, и он обнял ее еще теснее в ответ, прижимаясь щекой к ее волосам. — Просто этого быть не должно, понимаешь? Ради твоего блага. Ради твоей жизни. Ради твоего будущего. Этого не должно быть. Как бы ни закончилась наша история, каким бы ни был финал, настанет день, и ты пожалеешь. Даже если все будет хорошо. Даже если финал истории будет счастливым, что маловероятно. Я — немец, Ленхен, ты — русская. Ты слышала Клауса. Есть вещи, которые сложно простить и принять. Настанет день, и ты увидишь во мне нациста. Ты перенесешь на меня все, что пережила, ты будешь смотреть на меня и вспоминать обо всем, что случилось с тобой, с твоей семьей, с твоими еврейскими соседями, и ты пожалеешь. Рано или поздно, но ты пожалеешь!

Лена яростно замотала головой в знак несогласия с ним. Рихард обхватил ее мокрые от слез щеки своими ладонями и заставил посмотреть на себя. Чтобы видеть, что она понимает каждое слово из того, что он говорит:

— Для нас нет «долго и счастливо», моя лесная фея. Вместе со мной тебя не ждет ничего хорошего. А я очень хочу, чтобы у тебя было будущее без сожалений и горя. Именно поэтому в этом будущем не должно быть меня. Я позабочусь о том, чтобы ты была в безопасности, и тебе ничего не угрожало в этих стенах, даю тебе слово. По мере своих сил, конечно, но я сделаю для этого все, что смогу. И возьму слово со своего дяди, что он будет защищать тебя, когда я… когда я не смогу этого делать.

Лене хотелось возразить ему. Привести сотни доводов, почему он не должен так поступать. Но мысли в голове путались, выделяя вперед только одну, что этого никак не должно быть. А с губ срывалось раз за разом шепотом только одно слово «пожалуйста», и то было на русском, который он не понимал.

— Завтра утром я уеду в Берлин. Я решил все еще днем, просто не находил в себе сил сказать об этом, — произнес Рихард, и Лена в отчаянии вцепилась в его руки, сжала ткань его рубашки. Снова замотала головой, но этот раз так резко, отрицая услышанное, что ему пришлось положить ладонь на ее затылок и прижать ее голову к своей груди. — Ленхен, не надо, мое сердце… Тише, Ленхен, не плачь.

Лена все плакала и плакала. Никак не могла остановиться, оттого, что он баюкал ее в своих руках, целуя в затылок и что-то приговаривая тихо. Потом, заметив, что никак не может ее успокоить, Рихард налил коньяка в бокал и заставил выпить, невзирая на ее слабые возражения. Обжигающий горло алкоголь принес странное успокоение, но слезы никуда не делись. Все падали и падали с ресниц, капали на ткань рубашки Рихарда, когда он снова прижимал ее к себе.

«Он снова делал это», — пришло вдруг Лене в голову, когда разум постепенно прояснился, а горе стало не таким острым. Правда, едва ли можно было сравнивать его увлеченность ей с любовью к Адели, но все же некое сходство было.

Жаль, она не видела лица Рихарда, когда эта мысль вдруг превратилась в слова и сорвалась с губ в тишине комнаты. Только почувствовала, как мужчина напрягся под ее руками.

— У дяди Ханке длинный язык, — произнес Рихард, и по его тону Лена почувствовала, что он улыбается. — Но нет, тогда все было иначе. Теперь я понимаю Адель, как никто. И мне даже стыдно за свою обиду на нее за решение, которое она приняла. Нет, тогда не я оставил ее. Мне было сложно решиться на этот шаг. Гордость не позволяла так просто сдаться перед обстоятельствами, толкала бороться. Это Адель отпустила меня, жертвуя своими чувствами ради моего будущего. И только теперь я понял изречение, которое однажды прочитал: «Любовь — это жертвенность. Только тот, кто по доброй воле может отказаться от любимого ради его счастья, действительно любит всей душой»[48]. Теперь я понимаю его суть.

Лена почти не понимала смысла его слов. Ее мозг, затуманенный недавними слезами, с трудом подбирал перевод немецкой речи. Но сейчас ей вдруг стало понятно одно — что-то еще скрывалось за всем сказанным сейчас в этой комнате. Должно быть что-то такое, чего она до сих пор не понимала, что было скрыто от нее.

— Пожалуйста, Рихард…

Лена прошептала это, отбросив гордость и все остальное, кроме того, что он нужен ей. Мысль о том, что все кончено, что она не сможет больше быть не с ним и что он больше никогда не коснется ее, не будет рядом, причиняла невыносимую боль.

— Никто не узнает… Никогда! Можно быть очень осторожными. И мне все равно… Совсем все равно!..

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — с горечью произнес Рихард.

Она почувствовала, как дрогнула его ладонь, которой он прижимал ее голову к своей груди. Поняла, что нащупала слабое место в его решении, что еще есть шанс все изменить. Нужно было просто действовать иначе — заглянуть в его глаза, коснуться пальцами его лица. Нежно, еле уловимо. Чтобы он передумал.

— Мне все равно, — повторила Лена уже тверже, понимая с удивлением, что нисколько не лукавит. Она действительно не чувствовала страха, лишь бы быть с ним. — Я готова на все.

Рихард только покачал головой и, когда она хотела встать на цыпочки, чтобы коснуться губами его губ, вдруг отстранил ее от себя на расстояние вытянутых рук, положив ладони на ее плечи. Смотрел, не отрываясь, ей в глаза, когда произнес то, что произвело на нее эффект разорвавшейся бомбы — оглушило ее, сбило дыхание, изменило реальность.

— Есть еще кое-что. Я не хотел говорить тебе, Ленхен, — он помолчал немного, а затем продолжил: — Я получил повышение до гауптмана и новое назначение. Мне передали телеграмму на станции, когда я отвозил Мисси и Магду. После Дня трех королей мне надлежит получить новую машину и вылететь на восток. Я буду воевать на Восточном фронте, в Крыму, в эскадрилье, в которой летает Людвиг Тайнхофер. Теперь ты тоже скажешь, что тебе все равно? Что ты готова и на это, чтобы быть со мной?

Глава 22

Лена отступила от Рихарда на шаг, затем на другой. Он не стал ее удерживать — опустил руки и стал пристально смотреть в ее лицо, пытаясь подметить даже мимолетную тень эмоции на лице. Быть может, если бы он удержал ее, если бы по-прежнему на ее теле сохранялось тепло его ладоней, она бы поступила по-другому. Когда Рихард касался ее, она забывала обо всем на свете, словно он затмевал для нее все остальное.

Но он позволил ей отдалиться.

— Восток? — переспросила Лена, все еще не веря в услышанные слова. — Тебя переводят в Крым? В Советский Союз?

— Все верно, — подтвердил он. Его лоб пересекали морщинки, отчего он выглядел хмурым. — Я возглавлю одну из истребительных эскадрилий, чтобы помочь армии на Кавказском фронте и не допустить наступления русских.

— Что ж, теперь я понимаю, — прошептала Лена, а потом сделала вдох, чтобы выровнять дыхание и выглядеть безучастной сейчас. Ей было стыдно, что еще недавно она умоляла его быть с ней. Она, комсомолка! Когда она заговорила потом, ее голос был тверд, хотя и хрипл.

— Теперь я понимаю, почему ты так хотел прекратить все это. Так будет проще убивать русских, да? Зная, что совесть будет чиста.

— Я солдат, — отрезал Рихард. Правда, она видела, что все-таки умудрилась задеть его — он пару раз моргнул, когда получил от нее этот острый укол. — Я давал присягу. Мой долг служить великой Германии. Ты знала это и раньше.

— Убивая невинных?

— Убивая солдат, таких же, как и я, — парировал он. — У нас равные шансы умереть. Дело только в мастерстве.

— Не ты ли говорил, что не хочешь воевать на Восточном фронте? Что там летают желторотые птенцы вместо матерых хищников? — едко бросила Лена.

— Людвиг уже полгода воюет в России. Поверь, многое изменилось к концу этого года. Русские стали опытнее и хитрее. Это будет справедливый воздушный бой.

— Справедливым он никак не может быть, — заметила Лена. — За исключением одного финала — когда советские летчики очистят небо от нацистских стервятников.

Рихард на мгновение прикрыл глаза, скрывая свои эмоции от ее взгляда. Но это был единственный момент его слабости. В остальном он выглядел таким же хладнокровным, как обычно.

— Я же говорил тебе, что ты пожалеешь. Именно поэтому не стоило давать волю эмоциям когда-то.

— И ты был прав, — хлестнула Лена в ответ словами. Ей хотелось вывести его из себя. Увидеть, что ему точно так же больно и горько, как и ей сейчас. И его бесстрастность сейчас только усиливала ее эмоции.

Она первой отвела взгляд, не в силах смотреть в его лицо. Иначе не выдерживала. Не хватало сил держать маску и не удариться в слезы снова. Или вовсе броситься к нему и… И что? Он верно заметил — он солдат своей армии, служащий фюреру до последней капли крови. Просто на какое-то время они позволили себе забыть, что где-то за пределами имения идет кровопролитная война.

— Прикажете собрать ваш саквояж, господин Рихард? — сказала Лена и удивилась тому, как буднично и равнодушно прозвучал ее голос.

— Нет, я сделаю это сам после завтрака, — проговорил Рихард в ответ.

Больше ей было не за чем оставаться здесь, в музыкальной. Тихий вопрос о дозволении уйти, на который ответом был короткий кивок, без лишних слов. Ей казалось, что Рихард задержит ее, когда она будет проходить мимо него. Или просто коснется в знак того, что он сожалеет обо всем, что случилось сейчас. Но нет. Он даже головы не повернул в ее сторону, а едва она подошла к выходу из комнаты, прошел к столику с графином коньяка, чтобы налить себе очередную порцию.

Лена проплакала всю ночь. Слезы полились уже на черной лестнице, где она просидела некоторое время не в силах подняться в свою комнату. А потом они вернулись, едва она увидела хрупкую балерину, которую поставила специально на самое видное место в комнате. Эта вещица отправилась в самый нижний ящик комода после недолгих раздумий. Сначала, правда, Лене хотелось разбить об пол музыкальную игрушку, но потом она пожалела изысканную работу мастера и потому просто убрала прочь.

Но самые долгие, пусть и совершенно безмолвные слезы ждали Лену, когда она уже готовилась ко сну и впервые почувствовала дискомфорт, устроившись на узкой кровати. Что-то лежало под матрасом на досках. Этим предметом оказалась книга в зеленом бархатном переплете с посеребренными уголками и пожелтевшими страницами. На обложке не было написано имя автора, но Лена узнала его с первых же строк случайно открытого стихотворения: «Пока не разобьет нам смерть сердец больных, Моя любовь, несчастны оба мы с тобой».[49]

Она пролистала страницы и отыскала сложенный листок. Словно знала, что оно там будет, это короткое послание, написанное почерком, который успела запомнить.

«Люди обычно пишут, что дарят книги на долгую память. А я бы хотел написать, что дарю тебе этот подарок — на короткую. Потому что чем короче будет память, тем скорее боль покинет твое сердце. Я отдаю тебе эти сочинения только в надежде, что ты будешь хранить их втайне от всех в укромном месте (Гейне запрещен рейхом, как ты знаешь). А еще — в надежде на то, что они принесут минуты радости и поддержат, когда тебе станет горько. P. S. Помни про кошачьи жизни, и помни, что ты человек. Береги себя, моя маленькая русская».

Записка была вложена на странице с одним из любимых стихотворений Лены. Ей когда-то прочитала его бабушка, и строки врезались в память. «Твои глаза — сапфира два…». И Лена раз за разом перечитывала их после, когда наконец-то под утро слезы иссякли. Она надеялась найти какой-то скрытый смысл, что записка лежала как закладка именно у этих строк. Нет, не может быть, чтобы все вот закончилось, и что он так просто может стереть ее из своей памяти. Не может быть, что слова Рихарда об эйфории праздника были правдивы. И упорно гнала Лена от себя мысль, что все могло быть просто случайным совпадением.

— Ты выглядишь очень плохо, Воробушек, — именно этими словами встретил Лену Иоганн, когда его привез к завтраку Рихард в коляске. — Ты не заболела случайно? В замке сейчас особенно холодно. Надеюсь, что сегодня стекольщики сумеют сделать хотя бы половину работ.

Иоганн верно подметил. От долгих слез лицо Лены чуть распухло, а глаза покраснели. Она не умела плакать красиво, но в этот раз не расстроилась, увидев свое отражение, когда умывалась утром. «Пусть он видит меня такой, — пришла в голову злая мысль. — Пусть знает, сколько боли принес мне…»

Но Рихард даже не взглянул на нее. Как не смотрел на протяжении всего завтрака, который Лена обслуживала. Словно ее и не было в комнате. Совсем как полгода назад.

Оказалось, что ни Иоганн, ни баронесса не знали о повышении Рихарда в звании и о предстоящем переводе на Восточный фронт. Это известие привело обоих в восторг. Баронесса даже приказала открыть бутылку игристого вина, которое Лена разлила по хрустальным бокалам.

— Командир эскадрильи! — воскликнул Иоганн. — О, это просто изумительно! Наконец-то, мой мальчик, тебя оценили по достоинству!

— Если бы у Рихарда была хотя бы толика мудрости или житейской хитрости, он бы давно уже был и не на такой должности, — заметила баронесса с легким упреком, но улыбалась довольно и широко, с гордостью глядя на сына, когда поднимала бокал. — А еще я уверена, что ты легко возьмешь планку в сотню побед, мой сокол! Пью за это! За твои победы!

— За твои победы, Фалько! — поддержал ее Иоганн.

Лена постаралась не смотреть на Рихарда в этот момент, чувствуя странную смесь чувств в груди при этих словах. Ей и хотелось очередного успеха для него, и в то же время она не могла не желать ему удачи. Ведь любое достижение Рихарда отныне означало смерть ее соотечественника и помогало Германии одержать победу над ее страной.

Как выяснилось позднее, по окончании завтрака, Рихард переменил решение ехать в Берлин. Он заявил, что планирует помочь стекольщику и его подмастерьям вставить стекла в окна замка, к неудовольствию баронессы. Ей не понравилось, что сын будет работать как простой работник, о чем она и заявила открыто.

— Так просто будет быстрее, — заявил Рихард, пожимая плечами. — Я хочу уехать из Розенбурга, зная, что замок в полном порядке, и не терзаться тревогами, когда буду так далеко от дома.

— Но эта плотницкая работа, Ритци!

— О, мама, — рассмеялся Рихард, целуя ее в щеку перед уходом из столовой. — Теперь нет никакой разницы между плотником и бароном, а ты все еще цепляешься за старое…

— Сегодня Сильвестр[50]. Нельзя работать по приметам, — напомнила баронесса, но сдалась, видя решимость сына. — Не перетрудись только, Ритци, иначе заснешь за столом и упустишь возможность найти пфенниг на счастье. И загадать желание в полночь.

— Что мне загадывать, мама? — с легкой грустью в голосе произнес Рихард. — Мне нечего уже желать. Все, что я мог получить, у меня уже есть.

Эти слова неприятно кольнули Лену почему-то. Она притворилась, что не услышала их, пока собирала посуду со стола. Но позднее, когда поставила поднос в кухне, не удержалась и ушла в погреб, чтобы никто не видел ее очередных слез. Ей не хотелось, чтобы кто-то, кроме Рихарда, видел, как ей больно. Особенно Катерина, которая определенно догадывалась о причине этих слез. И она права — Лене было должно ненавидеть Рихарда, а вовсе не горевать из-за того, что все снова вернулось на круги своя. Но как приказать своей душе успокоиться?..

Целый день в замке кипели работы. В залах трудились стекольщик со своими помощниками, восстанавливая повреждения после последней бомбежки англичан, а в кухне готовили праздничный ужин. Пусть за стол сядет всего три человека — только семья фон Ренбек, но Айке не хотела ударить в грязь лицом. Лена заметила, когда помогала кухарке со стряпней, что в замке еды хватит после праздника еще как минимум на три дня.

— Хотя бы в праздник стол должен ломиться от еды. Кто знает, как мы встретим следующий год? Люди говорят, что если война продолжится, то введут карточки еще и на сахар с мукой, поэтому надо наедаться впрок, пока есть возможность. Вот, — протянула Айке Лене блестящий новенький пфенниг. — Положи его сама в рыбу. У нас есть примета — тот, кому достанется пфенниг, будет счастливым весь год, и с ним будет всегда удача. Я сделаю карпа и на наш стол, чтобы ты больше не плакала, Лене, в наступающем году. И тоже положу в него пфенниг. Для тебя, девочка. Пусть тебе повезет. Ишь, развела сырость сегодня! Не надо рыдать из-за мужика, Лене. Не стоит того!

Так говорила Айке, засыпая карпа полностью дефицитной солью, чтобы запечь тот в соляной корочке в печи. И Лена даже испугалась, что кухарка догадалась о ее чувствах к молодому хозяину, даже дыхание сбилось в груди. Но нет, Айке вряд ли бы рассуждала так деловито, что все мужики глупые как пробки, если бы подозревала Рихарда, как причину слез Лены.

— Знаешь, сколько еще будет у тебя мужиков? Ой, не один уж точно, у такой красавицы! — приговаривала Айке, суетясь по кухне. — Это сейчас, в твои годы (тебе сколько? Семнадцать? Ах, девятнадцать уже?! Подумай только!) тебе кажется, что он будет единственной твоей любовью, а на самом деле…

— На самом деле, надо поменьше болтать, побольше работать и не смотреть на мужиков, — проворчала Биргит, которая до этого следила за приготовлениями столовой к ужину и только сейчас спустилась вниз, в кухню. — Лена, ступай и прибери в библиотеке. А потом переодевайся к ужину. Госпожа баронесса просит обслуживать в парадной форме сегодня и без косынки.

В библиотеке Лене требовалось убрать не только грязную посуду после кофе, который пили Иоганн с племянником и выбросить окурки из пепельницы. И не только проветрить огромную залу от запаха сигарет. На паркете была разложена карта Европы, на которой когда-то Рихард показывал ей, насколько далеко продвинулись войска вермахта в ее стране. Только на этот раз ориентиры границ и расположений войск были обозначены не предметами, а начертаны грифелем. Ничего почти не изменилось с того момента, когда Рихард показывал положение дел на фронте. Правда, в этот раз она четко видела на карте то кольцо вокруг Сталинграда, о котором говорил Войтек.

У Лены даже сбилось дыхание при виде четких линий, овалов и надписей на карте немецких имен. Нет, она понимала, что едва ли стрелки будут обозначать действительные тактические ходы нацистов. Это просто Иоганн любил порассуждать, какие бы он стратегии применил, будучи военачальником. Но возможно даже просто информация о размещении аэродромов и баз будет полезна тому, кому Войтек передавал данные.

Эта карта была гораздо больше карты с изображением Атлантического побережья. Даже сложенная в несколько раз и положенная на несколько часов между книгами в библиотеке как между прессами, она с трудом вошла в широкий карман фартука Лены. Девушке оставалось надеяться, что она сумеет незамеченной проскользнуть в свою комнату сейчас и оставить карту там до момента, когда улучит момент передать ее Войтеку. Но так уж вышло, что по пути ее перехватила Биргит, недовольная, что ни Катерина, ни Лена еще не готовы к ужину.

— Где ты ходишь? Зачем ты снова ходила в библиотеку, когда тебе было сказано идти к себе и сменить платье? Подожди! Не так быстро, — схватила она Лену за руку и развернула в сторону кухни. — У господина Иоганна разболелась голова от этого стука молотков, что стоял в замке сегодня. Ступай в кухню и принеси ему воды, чтобы он мог принять таблетку.

— У него же есть графин с водой в комнате, — растерянно проговорила Лена, понимая, что карта слишком заметна сейчас постороннему взгляду в кармане фартука.

— Ты будешь обсуждать приказы господина Иоганна? — ядовито спросила Биргит. — Он хочет свежей воды, а не застоявшейся. Так пойди и принеси ему. Когда же ты начнешь делать то, что тебе говорят без всяких возражений, Лена?!

В комнате Иоганн был не один. Едва Лена переступила порог, держа в руках поднос с графином и стаканом, как к ней в ноги бросились Артиг и Вейх, радуясь ей, как старой знакомой.

— Ко мне! — резко приказал Рихард, отзывая собак, и она вздрогнула, услышав его голос. Они не виделись весь день и потому вдруг впервые взглянули друг на друга, вглядываясь каждый в другого. И тут же быстро отвели взгляды словно им было неловко смотреть друг на друга.

Лена решила поскорее выполнить распоряжение Биргит и поскорее уйти из покоев Иоганна. Лишь бы не чувствовать присутствие Рихарда рядом, такое близкое, что вдруг задрожали руки, когда она наливала Иоганну воды и подавала таблетку.

— Что это там у тебя, Воробушек? — Лена похолодела от ужаса, когда Иоганн вдруг показал на карман фартука, когда принял лекарство из ее рук. — Словно пачка банковских бумаг! Будто векселя или облигации. Или план побега из Розенбурга на трех листах. Что это, Воробушек?

Он посмотрел на нее таким взглядом, что Лена поняла — ей придется показать ему то, что спрятано в кармане фартука. И пожалела тут же, что поторопилась унести карту из библиотеки. Надо было оставить ее там. Забрать только после отъезда Рихарда и баронессы из замка. Зачем она поторопилась?

Будь что будет. Лена молча опустила руку в карман и достала сложенную карту. Она слышала шаги Рихарда за спиной. Почувствовала, что он подошел и встал ближе, чтобы взглянуть на то, что она так старательно прятала.

— Это карта, — растерянно произнес Иоганн, с которого вдруг слетело прежнее шутливое настроение. — Зачем она тебе, Воробушек?

Что можно было придумать в этой ситуации? Хотела убрать на место, но положила себе в карман?

— Любопытство, дядя, только и всего, — произнес Рихард, и она вздрогнула невольно от звука его голоса, настолько неожиданно он прозвучал для нее в эту минуту. — Когда-то я показывал Лене, насколько далеко отошли от своих границ Советы. Видимо, захотела взглянуть, что изменилось. Не хмурься так, дядя, неужели ты думаешь, что Лена замыслила очередной побег в Советы? Или, что еще интереснее — что наша Лена — шпионка? А передатчик прямо у нее в комнатке, наверное. И по ночам она посылает в Советы шифрованные радиограммы.

При звуке голоса Рихарда страх и волнение вдруг улеглись, словно их не бывало, и к Лене вернулась способность мыслить здраво. И самое разумное было сейчас использовать версию Рихарда, которую тот подсказал ей невольно.

— Это вышло случайно. Я бы вернула на место. Просто хотела показать Катерине…

Ричард потянул карту из ее пальцев, и Лене пришлось отпустить бумагу с явным нежеланием. Как можно было так попасться сейчас? Она не могла не злиться на себя за такой глупый промах. Но Иоганн расценил ее злость совсем иначе, когда Рихард покинул комнаты дяди, решив вывести собак на прогулку. Карту Лене он так и не вернул.

— Не надо ненавидеть Фалько, Воробушек, — произнес Иоганн тихо. — Я понимаю, Советы — твоя родина. И ты многое потеряла, когда началась война. Но Рихард всего лишь солдат и выполняет свой долг. Тебе просто нужно увидеть в нем не только летчика люфтваффе, а еще и человека, как увидела во мне. Мне было бы так приятно, если бы твоя неприязнь хотя бы на толику уменьшилась. Он ведь неплохой, мой мальчик. Хорошо еще Аннегрит не подмечает этой ненависти. Она бы никогда не спустила тебе.

Что Лена могла ответить на это? Только промолчать, поджав губы, чтобы не выдать истинных своих эмоций. О, если бы Иоганн знал, как бы она хотела действительно ненавидеть его племянника! Тогда бы было все гораздо проще. Но разве когда-то было просто в жизни?

И, наверное, было бы проще, если бы Рихард сдержал свое слово и уехал бы еще утром в Берлин. Чтобы она не видела его. Не ощущала бы запах его одеколона и кожи всякий раз, когда склонялась к нему над столом, чтобы подлить вина. Не испытывала неугасимое желание коснуться его. Запретные действия всегда становились самыми желанными, Лена помнила об этом, но только сейчас поняла, насколько истинно это утверждение.

Лена завидовала хладнокровию Рихарда, которое наблюдала со стороны. Он оставался совершенно равнодушным к ее присутствию в комнате и ее близости, когда она обслуживала за столом. Ни разу он не взглянул на нее. Ни разу не дрогнул голос, когда он обращался к ней изредка с просьбой обновить вина в бокале. Только жилка билась на шее над воротом мундира, выдавая его волнение в эти минуты.

Заветный пфенниг на удачу достался Рихарду. Лена не могла не разделить при этом всеобщее настроение радости и восторга, царившее за столом в те секунды, довольная, что именно ему досталась монета в порции рыбы. И даже баронесса не сдерживала эмоций как обычно, рассмеялась счастливо:

— Это добрый знак, Ритци! Особенно сейчас.

— Увидим, мама, — уклончиво ответил Рихард, протерев монету салфеткой и крутя ту пальцами. Лена видела, что, несмотря на то, что он широко улыбался и с готовностью поддерживал тосты своих близких, улыбка эта так и не коснулась его голубых глаз и не разгладила морщинки на лбу.

— Я пью за твой будущий успех, Ритци, — провозгласила баронесса, поднимая бокал, после того, как по радио торжественно объявили наступление 1943-го года, и после короткой записи поздравительной речи заиграл гимн Германии. — Я хочу, чтобы новый год принес моему сыну много побед и свершений. А еще я желаю себе внука или внучку…

— Мама! — с легким упреком произнес Рихард, и та рассмеялась в ответ.

— Желание произнесено, обратного хода нет.

— Воробушек, — Иоганн вдруг коснулся руки Лены, которая в тот момент разносила очередную перемену — куски сладкого пирога с сухофруктами и орехами. Айке говорила, что это дань традиции, ведь съесть орехи на Сильвестра означало изобилие и достаток в доме весь следующий год. — Налей и себе вина или пунша. Наступил Новый год. Подними бокал с нами и загадай желание. Не знаю, как в Советах, но мы, немцы, верим, что загаданное непременно сбудется.

— Благодарю, господин Иоганн, но нет, — произнесла Лена, подмечая тишину, которая вдруг установилась в комнате в ожидании ее ответа. — Мне нечего уже желать. Все, чего бы мне хотелось, никогда не сможет осуществиться теперь. Даже новогодним чудом.

Она хотела задеть этими словами Рихарда, но совершенно забыла о том, что они обидят и Иоганна, улыбка которого померкла при этих словах. Как и о том, что они могут прозвучать слишком дерзко для хозяйки. И реакция той не заставила себя долго ждать.

— О, мой Бог… — начала резко баронесса, но ее вдруг прервал Рихард:

— Мама, дорогая, не порть себе настроение этой ночи. Ты же знаешь, какой невоспитанной может быть эта русская. Полагаю, она злится, что остальные осты праздновали, а она вынуждена работать. Побереги свои нервы, прошу тебя. Предлагаю отпустить ее к слугам в кухню. Пусть поест новогоднего штоллена и выпьет пунша. Пусть и у нее будет праздник.

— Ты слишком добр, мой Ритци. Только ради тебя, мой дорогой, — коснулась баронесса руки сына со счастливой улыбкой. А потом уже резче и холоднее обратилась к Лене. — Ты слышала господина Рихарда. Ступай и помни, что только ради него я прощаю тебе твою дерзость.

В кухне была только одна Катерина. Она дремала, сидя на стуле, в ожидании, когда закончится праздничный ужин, а значит, и работа для слуг на сегодня. Войтек еще с сумерками ушел к себе, предупредив, что у него совсем нет настроения праздновать Новый год и уж тем более под крышей Розенбурга. Но добавил к этому, что будет рад видеть девушек у себя в квартирке, если у них возникнет желание выпить по стакану пунша. Для себя он припас на эту ночь бутылку самогона, который где-то раздобыл днем.

— Что? Прибрать треба? — встрепенулась Катерина, когда Лена зашла в кухню. И недовольно пробурчала потом. — Лепше б раненько разошлись, а не посидеть давали, пока нагуляются. Вот, поешь. Я сохранила для тебя.

Катерина поставила перед Леной тарелку с порцией карпа и парой отварных картофелин, добавила к этому пару кусков яблочного штруделя. Новогодний ужин. Роскошный, если сравнивать с прошлогодним в Минске, когда на праздничном столе был только картофель в мундире и квашенная капуста.

— Пфенниг у Войтека, — сообщила Катя. — Як отрезал кусок, нашел. Знать, ему удача. Пуншу налить?

— Нет, боюсь, что засну от него, а нам еще ждать, пока хозяева разойдутся.

— К Войтеку пойдем после? Он сказал, Штефан дал на время патефон. Можно было б потанцевать, — спросила Катерина, и Лена задумалась на некоторое время. Наверное, им следовало держаться вместе сейчас. Но почему-то ей совсем не хотелось идти к поляку. Поэтому она просто пожала плечами вместо ответа и стала спешно ужинать, боясь, что ее могут вызвать в любую минуту наверх.

Но можно было не торопиться так. Сигнал звонка из столовой, говорящий о том, что ужин закончился, и можно было убирать со стола, раздался только спустя два часа после полуночи. Лена успела даже поспать, положив голову на поверхность кухонного стола.

Ей снилась квартира в Минске — круглый стол под знакомым до боли абажуром. Мама запекла утку и сделала клюквенный соус по семейному рецепту. Лена даже чувствовала во сне ее неповторимый аромат, от которого текли слюнки. И слышала заливистый смех Люши, которая не желала идти спать, пока не лягут в постель взрослые. Сама Лена была в том самом платье василькового цвета, в котором была на ужине у гауляйтера, и ей так нравилось, как его подол играет при каждом шаге. Ей снились Яков и Лея, которые принесли к столу сладкую халу с изюмом[51]. Лея все еще была беременна, только живот ее был гораздо больше, значит, срок подходил к концу. Ей снился Коля, который приехал встречать праздники со своими родными. И снился Рихард, который почему-то сел за один стол вместе со всеми, ничуть не смущаясь, что он единственный говорит по-немецки среди всей комнаты. Он был не в форме, просто белая рубашка и поверх нее вязаный жилет с галстуком, и выглядел по-домашнему уютно.

— Нож! — всплеснула руками мама, когда все расселись за столом. Рихард при этом нашел руку Лены своей ладонью под бархатной скатертью и сжал ее ласково, и девушка улыбнулась ему, чувствуя, как сладко замирает сердце от счастья. — Лена, ты не могла бы принести нож из кухни, чтобы Коля разрезал утку?

Конечно, Лена могла бы. Уходя из комнаты, она обернулась на сидящих за столом и заметила, что они смотрят ей вслед как-то странно. Ей надо было торопиться, пока не остыла утка. И она смело шагнула в темноту коридора, казавшегося во сне каким-то бесконечно длинным, пока она наощупь вдоль стен дошла до кухоньки их квартиры. Там тоже не горел свет, и Лена долго искала выключатель на стене, пока мужской голос на немецком языке не произнес за ее спиной резко и недовольно:

— Что ты делаешь здесь? Я жду тебя уже четверть часа!

Это был Ротбауэр. В парадной форме, с наградами, которые висели на кителе, с такими пугающими знаками СС.

— Мы опаздываем на ужин к гауляйтеру, Лена. Не подобает заставлять его ждать.

— Но я хотела встретить полночь с моими родными, — слабо возразила Лена, но Ротбауэр уже схватил ее за руку и потащил за собой по темному коридору. Лена только и успела бросить беспомощный взгляд в ярко освещенный дверной проем комнаты, где ее ждали семья, друзья и Рихард. Ей хотелось крикнуть и позвать на помощь, хотелось сбросить крепкие пальцы штурмфюрера, но его хватка была слишком сильной. Он распахнул дверь квартиры и первым шагнул на площадку, заставив Лену оторопеть от страха — прямо за порогом минской квартиры зияла пустота. Дом оказался почему-то разрушен бомбовыми ударами, и от него остались только стены с пустыми глазницами окон. Ветер ударил в лицо, захлопал подолом платья по ногам. Тщетно Лена пыталась вырваться из руки Ротбауэра. Он обернулся к ней, что-то сказал резкое в лицо и рухнул вниз, в зияющий темнотой проем, где еще недавно сбегали вниз ступени лестницы подъезда. Лена только и успела вскрикнуть, когда сильная рука штурмфюрера потянула ее за собой, в черноту и холод, и… она подскочила на месте, просыпаясь от резкой трели звонка. В теплой кухне Розенбурга под обеспокоенным взглядом Кати.

— Ты немца звала, — прошептала Катерина, пока обе, поправляя фартуки, торопились в столовую за звонок.

— Ротбауэра? — похолодела Лена. Оставалось только радоваться, что его имя сорвалось с губ при Катерине, а не при Айке, Урсуле или Биргит.

— Кого? — переспросила Катя и покачала головой. — Не, нашего немца. Молодого. Як вскрикнула, я аж подумала, он пришел.

В столовой было пусто. Хозяева не стали дожидаться прихода работниц и разошлись по своим комнатам. Но Лена слышала звуки патефонной записи, которые приглушенно доносились через комнаты до столовой, и подозревала, что Рихард ушел в музыкальную. Сейчас, когда животный страх снова вспыхнул в ней при встрече с прошлым во сне, Лене до безумия хотелось увидеть его. Почувствовать его близость. Чтобы забыть обо всем. Чтобы снова он стал всем ее миром. Хотя бы на короткие минуты.

Но когда Лена закончила уборку и вместе с Катей перемыла посуду, чтобы поскорее шагнуть в музыкальную, комната встретила ее тишиной и ночной темнотой. Только угли потрескивали в камине, и блестело стекло полупустого бокал в этих всполохах, говоря о том, что еще недавно здесь кто-то был. И Лена была готова поклясться, что даже чувствовала в воздухе слабый запах одеколона и кожи Рихарда. Оттого и было так больно. Словно она опоздала всего на доли секунды застать его здесь. Словно упустила возможность все исправить.

Лене снова не спалось. Наверное, причиной тому мог быть короткий сон в кухне всего час назад. А может, ее странно возбужденное состояние, которое не позволяло расслабиться. Она все крутилась и крутилась в постели, сбивая простыню. Попробовала закрыть глаза и думать о чем-то приятном, но вместо этого перед глазами то и дело возникал Ротбауэр. Из воспоминаний прошлого в оккупированном Минске и из страшного сна, когда он увлекал ее в темную бездну. Снова стало страшно и неспокойно, забилось сердце тревожно. Думать о том, что с ним случилось, не хотелось. Неприятно сжималось сердце, и снова и снова захлестывал волной липкий страх.

Набросить на плечи кофту и спуститься по ступеням черной лестницы заняло меньше минуты. Тонкая полоска света, идущая под дверью комнат Рихарда, говорила о том, что он не спит сейчас, но Лена вдруг заробела и замерла на месте, не зная, стоит ли ей поднять руку и тихо постучаться. Он твердо заявил, что им необходимо прекратить эти запретные отношения, но именно она вчера поставила точку в их разговоре, как ей казалось. А ставить эту точку Лена не была готова. И не хотела. Единственное, чего она горячо желала сейчас, чтобы он укрыл ее от страхов и горя в своих руках.

Но что подумает Рихард, если она сейчас постучит в дверь его спальни? Лена никогда прежде не поступала так безрассудно и смело. Порой ей говорили педагоги, что для некоторых ролей она еще не чувствовала в себе бурление крови и страсть, чтобы отразить их в полной мере на сцене. Да, она вполне способна показать танец с технической стороны без каких-либо огрехов, но в нем не хватало «тех самых» эмоций.

— Ты слишком молода, чтобы прочувствовать и прожить все это, — приговаривала Мария Алексеевна. — Ты вполне способна показать прелесть и невинность Одетты, но Черный лебедь… Сомневаюсь, моя дорогая.

— Я смогу, — твердила Лена упрямо. — Я отточу все до совершенства.

— Пойми, ты должна танцевать не головой. Ты должна танцевать сердцем, Леночка, — мягко говорила педагог, и Лену порой даже раздражали эти слова, потому что она никак не могла понять, что от нее требуется.

А сейчас она вспоминала ощущения и чувства, которые играли в ней во время танца с Рихардом. Тогда она танцевала именно сердцем. И оно сейчас и тянуло сюда, за эту дверь, невзирая на все доводы рассудка. Поднять руку, постучаться и войти в эту запретную для нее сейчас комнату.

Но все-таки именно рассудок взял верх в эти мгновения, и после недолгих колебаний заставил развернуться в сторону черной лестницы. Немыслимо поступать сейчас, следуя порыву! Настоящее безумие! Где ее девичья гордость? Где ее стыд? Где ее комсомольское сознание, в конце концов?

Рихард так неожиданно распахнул дверь комнаты, что сердце Лены чуть не выпрыгнуло из груди. Она обернулась к нему, не веря, что видит его сейчас, и вцепилась изо всех сил в край кофты в волнении.

— Дядя Ханке? Что-то с дядей? Он вызывал тебя? — это были первые слова Рихарда, когда он оправился от удивления, заметив ее в темноте коридора. А потом поманил ее к себе, когда она покачала отрицательно головой, и отступил в сторону, давая ей возможность ступить в комнату. — Зайди на минуту. Иначе мы разбудим дядю, у него такой чуткий сон. А еще тут нещадно сквозит…

У Лены еще была возможность уйти. Сказать, что не стоит сейчас, ночью, ей быть у него в спальне. Или вообще ничего не говорить, а развернуться и просто уйти в безопасное одиночество своей комнаты. Но она твердо знала, что если и может что-то измениться, то в этим минуты, поэтому и шагнула из темноты коридора в его комнату, из которой лился приглушенный свет ночной лампы на столике у кровати.

Рихард читал. Она успела заметить раскрытую книгу, лежащую на постели, бокал вина и бутылку, стоящую на столике. И это подсказало ей тему для разговора, прежде чем обернуться к нему и встретиться с ним лицом к лицу в уединении спальни.

— У меня не было возможности поблагодарить за книгу. Гейне. Я люблю Гейне. Спасибо за подарок, — произнесла Лена, собравшись с духом, и повернулась к Рихарду, закрывшему дверь за ней. И тут же на мгновение растерялась, заметив, что он почти раздет — в велюровом халате, майке и пижамных брюках. Синий цвет халата делал его глаза сапфировыми в неясном свете лампы. Пояс не был туго завязан на талии, а в вырезе майки она видела крепкие мускулы груди и плеч. Лена вспомнила, как когда-то недавно видела его обнаженный торс целиком, и почему-то пересохло в горле, а все разумные мысли куда-то тут же улетели из головы.

— Надеюсь, я не пожалею, что сделал его, — произнес отстраненно Рихард. — Я говорил тебе, что Гейне запрещен в Германии. Ты должна хорошенько прятать эту книгу, чтобы не было никаких неприятностей с гестапо.

— Я нашла местечко, где половая доска отходит, и прячу там. Поверь, я давно научилась делать отличные тайники, — сказала зачем-то Лена и покраснела, когда поняла, что чуть не добавила, что когда-то в Минске прятала так поддельные документы, оттиски печатей немецкой администрации и запрещенные листовки. Порадовалась, что не сделала этого после того, как Рихард проговорил со странной интонацией в голосе, глядя на нее сверху вниз:

— Не надо говорить мне об этом, и особенно рассказывать о своих тайниках. Я же немец, ты забыла? Не лучше ли, если я не буду знать, где ты хранишь запрещенные рейхом вещи?

Укол как ответ на тот, который вчера получил сам. Лена прочитала это в его глазах, в глубине которых мелькала легкая усмешка.

— Не надо, — попросила она мягко и сжала еще сильнее руки, чтобы совладать с желанием коснуться его. Почему ей стало так важно быть рядом с ним? И почему ей так необходимы его прикосновения? Это ввергало ее в легкую панику всякий раз, когда разум услужливо напоминал о том, кто он и кто она. Поэтому она старалась не думать об этом совсем.

— Ты сегодня не уехал, — это единственное, что пришло в голову сейчас, и она почувствовала себя какой-то идиоткой, когда эти слова сорвались с губ.

— Оставить дядю Ханке одного в Новый год было бы слишком эгоистично, — ответил Рихард. — Я и так уже достаточно сотворил, идя на поводу у своих желаний. Я уеду, как и планировал, второго числа утром. Надеюсь, это не доставит сложностей для тебя.

Ей не понравился тон, которым он проговорил последнюю фразу. Очередная колкость в ее адрес, на которую можно было ответить только колкостью:

— Странно спрашивать у прислуги, доставит ли ей сложность присутствие хозяина.

Это было ошибкой. Лена прочитала это по его лицу и поняла, что нужно было вести себя иначе.

— Если это все… — начал Рихард, и она поняла, что он вот-вот выставит ее из комнаты. И почувствовала такое отчаяние, что сама удивилась его остроте. Ей не хотелось уходить отсюда и возвращаться в темную и холодную спаленку, полную страхов и безнадежности. Но как сказать ему об этом? И может ли она сделать остаться здесь?

Все решила одна секунда. Рука Рихарда легла на ручку двери, и Лена неожиданно для самой себя заговорила сбивчиво, но твердо:

— Все не так. То, что ты сказал вчера. Про то, что я пожалею. Вернее, и так, и неверно в корне.

Он заинтригованно взглянул на нее, помедлил, но ладонь с дверной ручки так и не убрал. Просто стоял и смотрел на нее.

— Пожалею ли я, если… если… — она не нашла подходящего слова, которым могла бы описать происходящее между ними, и замолчала на секунду, а потом продолжила, опасаясь терять даже короткое мгновение. — Быть может, ты прав, и я действительно пожалею. Обо всем. О том, что настолько сблизилась с человеком, которого должна ненавидеть. И возможно, это не принесет мне ничего хорошего. Быть может, отпустить все это, прекратить все сейчас и забыть — было бы самым верным. Но одно я знаю точно — если я сделаю это, я пожалею вдвойне. И это будет. Я пожалею.

— Ты не понимаешь… — начал Рихард, качая головой.

Но Лена заметила, что его рука соскользнула с дверной ручки, и заговорила увереннее и тверже.

— Ты говорил, что поступаешь так ради моего будущего. Но, Рихард, какие планы можно строить сейчас? О каком будущем можно думать? Еще два года назад я встречала Новый год в квартире моей тети в Москве и твердо знала, что скоро я буду танцевать на сцене Большого театра. Но уже спустя какие-то недели сцена Большого сменилась театром Оперы и балета в Минске, а сегодня я встретила Новый год вообще в Германии! Все мои мечты, все мои желания и планы… Где они сейчас?

Лена заметила горечь, мелькнувшую в глазах Рихарда, и поспешила перейти к сути своей речи, опасаясь излишне упоминать прошлое, которое потеряла.

— Мы не можем говорить о будущем, Рихард, сейчас. Еще недавно я говорила с одним из работников Штайлера в городе, а сегодня он уже мертв. А если бы та бомба англичан упала ближе к Розенбургу или вовсе на замок, то и мы бы погибли. Именно поэтому я говорила, что ты не сможешь защитить меня от всего, Рихард. Как бы ты ни хотел этого! Тебе кажется, что ты предусмотрел все для этого. Но случится может все что угодно, — она помолчала немного, а потом заговорила о том, что пугало ее в последнее время. — Ты и сам можешь погибнуть в любой момент, верно? И твои шансы намного больше моих. Ведь ты рискуешь каждый день на фронте…

В порыве чувств Лена шагнула к нему и коснулась ладонью неровных маленьких шрамов от ожогов у его виска. Каждый раз, когда она видела их, она представляла себе полыхающие в огне останки самолета, из которого Рихард только чудом выбрался в тот день. И ей становилось так страшно, как никогда прежде. Даже собственной смерти она не боялась так.

Рихард не отстранился от ее прикосновения. Остался на месте и смотрел на нее сверху вниз, даже не шевелясь. Но она видела, что взгляд стал прежним, тем самым, от которого у нее так сладко сжималось сердце — полным нежности.

— Ты безусловно был прав в одном вчера — для нас нет «долго и счастливо». Мы живем не в сказке. У нас есть только «здесь и сейчас», Рихард. И мы оба знаем это. И это все, что я хотела сказать тебе. И что я не могу без тебя… совсем не могу…

— Я готов рисковать своей головой, — медленно произнес Рихард. — Но не готов рисковать твоей.

— Ты снова говоришь о будущем, — ее пальцы ласково скользнули от виска по щеке с короткой щетиной. — И ты говорил, что знаешь, как избежать последствий.

Рихард мгновенно посерьезнел при этих словах и посмотрел на Лену таким пронизывающим взглядом, что она не могла не покраснеть. Но не отступила — даже не отвела глаз, так и осталась стоять, гордо вскинув голову.

— Я никто и ничто в твоей стране. Просто вещь. Мною можно воспользоваться как угодно и не понести за это наказания. Как ты говорил? Русские ведь развратные…

Ему не понравились эти слова. Он дернулся из-под ее руки и отошел в сторону. Даже не повернулся к ней потом, и ей пришлось говорить дальше, обращаясь к его напряженной спине.

— Я много думала об этом. И поняла, что я хочу сама выбирать. Хочу, чтобы было не так, как это чуть не случилось с Катериной. Или как это было с той бедной девочкой на ферме у немца, который сдал меня тебе при побеге. Хочу, как у Янины, по своему желанию.

Наверное, это было неудачное сравнение. Вспоминать Янину, которая намеренно забеременела, чтобы вернуться домой.

— Это безумие, — проговорил он глухо, не поворачиваясь к ней, обращаясь скорее сам к себе, чем продолжая разговор с ней. — Это какой-то бред…

— Это правда! — резко произнесла Лена. — Что, если бы тогда, в Рождество, бы ты не помешал Клаусу?.. И если бы тогда не Катя осталась в кухне, а я? Ему же было все равно, кто будет под ним…

Рихард так неожиданно сорвался с места, что Лена не успела даже глазом моргнуть. Положил одну ладонь на ее затылок, чтобы заставить посмотреть в свои глаза, а другой схватил за плечо, лишая свободы действий. Она видела, что разозлила его. Даже не просто разозлила. Он был в бешенстве. Снова перед ней был тот зверь, который схлестнулся с Клаусом в Рождество.

— Скажи мне тогда, — прошептал он зло ей в лицо. — Скажи, чем я тогда будут отличаться?

— Тем, что я хочу, чтобы это был ты, — ответила Лена тихо, и он моргнул удивленно, явно не ожидая услышать эти слова. — Потому что я хочу быть с тобой. Сейчас. И те несколько часов, которые остались до того момента, как ты уедешь. Я знаю, что я буду жалеть, если не скажу тебе то, что хочу сказать сейчас. Что я просыпаюсь каждое утро с желанием жить только потому, что есть ты. И что готова выдержать все, потому что есть ты. В тот день, когда мы встретились, для меня все изменилось. Это ты изменил для меня все. Если бы не ты, я бы не смогла пережить то, что случилось со мной. И… и то, что случилось с мамой… Я как никто знаю цену неосуществленного желания или несказанных слов. И больше не хочу этого. У нас есть только «здесь и сейчас», Рихард. Я знаю, чего я хочу. Быть с тобой. Сейчас и здесь. Хочу все это целиком. А чего хочешь ты?

От волнения голос сел, и Лена замолчала в ожидании ответа. Просто смотрела в его глаза, понимая, что решение сейчас только за ним. И чуть не лишилась чувств, когда он обхватил ладонями ее лицо и привлек к себе, желая поцеловать в лоб. Как целовал когда-то на прощание. Он провел ладонью по ее волосам, тронул косу, лежащую на плече, и Лена пожалела, что не подумала о своем внешнем виде. Сейчас она выглядела совсем девочкой, юной и наивной. Далеко не привлекательной взрослой женщиной, какими смотрелись со стороны Адель и Мисси.

— Маленький камень на дороге опрокидывает большую телегу, — произнес Рихард шепотом, и она нахмурилась, решив, что неверно поняла его слова. — Знаешь такую немецкую поговорку?

Сосредоточившись на том, чтобы верно перевести его фразу и уловить смысл, Лена пропустила мгновение, когда все изменилось. Его ладонь вернулась на ее затылок, пальцы запутались в волосах, лишая ее возможности шевелить головой. А потом Рихард прижался губами к ее губам.

Этот поцелуй разительно отличался от тех, которые были прежде. Только раз она чувствовала подобное — когда англичане впервые бомбили земли около Розенбурга. Но все равно сейчас все было немного иначе. Рихард был более требовательным, не сдерживал своей страсти, терзая ее губы и погружая язык в рот. На ее грудь опустилась ладонь, откинув в сторону грубую шерсть кофты, и сжала чуть грубовато. Но и это не вызвало отторжения. Словно все, что происходило сейчас между ними, было естественно, словно так и должно быть. Не было ни страха, ни неприятия. Хотя Лена и ощущала легкое беспокойство из-за нарочитой грубости, с которой сейчас Рихард касался ее — груди и бедер, она видела, что он наблюдает за ней исподтишка и внимательно подмечает каждую эмоцию на ее лице. Поэтому ни словом, ни движением ресниц не выдала своих сомнений, которые на какие-то секунды вдруг поселились в ее голове.

Лене никогда не говорили ни мама, ни тетя прямо о нормах поведения и морали, которой должна придерживаться девушка, но она знала, что чистота и невинность дарятся только мужу, и не могла не почувствовать мимолетный укол совести, что у нее все происходит совсем не так. А потом все стерлось сладостью поцелуя и новизной ощущений, которые пришли и взяли в плен безоговорочно, когда рука Рихарда скользнула в вырез ночной рубашки и коснулась обнаженной кожи груди. Для Лены все перестало существовать вокруг, кроме этих рук и губ, кроме запаха кожи, кроме самого Рихарда. Она даже упустила момент, когда он поднял ее на руки и бережно опустил на постель.

— Подумай еще раз, Ленхен, — произнес Рихард, возвышаясь над ней на руках. Он смотрел на нее сверху вниз пристально и цепко, выжидая.

Она не стала ничего говорить. Просто потянулась к нему и положила руку на его грудь, чуть повыше солнечного сплетения. Несмотря на его хладнокровный и сосредоточенный вид, сердце Рихарда билось как бешеное, Лена чувствовала это ладонью даже через тонкую ткань майки. Повела ладонью выше, к его ключицам, чтобы ухватиться за ворот халата и потянуть с его плеч. Ей хотелось коснуться его кожи, кончики пальцев даже горели огнем от этого желания, и Рихард, словно разгадав ее мысли, сбросил халат и стянул майку. У Лены даже перехватило дыхание от вида его обнаженного торса. Она коснулась его локтя, провела вдоль руки к ключице, упиваясь твердостью его мускулов, и дальше до груди, до того самого места, которого касалась недавно через ткань майки.

Интересно, понравится ли ему так же сильно прикосновение, которым он когда-то трогал ее грудь? Будет ли он чувствовать то же, что и она?

Это было последней осознанной мыслью Лена перед тем, как она проверила это на деле. Потому что едва она дотронулась до его соска, как он склонился над ней и стал жадно целовать, прижавшись к ней всем телом. Теперь для Лены существовал только Рихард. Его ладони и губы на ее обнаженной коже. И новые неведанные ранее ощущения и чувства, которые он вызывал в ней.

Реальность вторглась острой болью и принесла с собой мимолетный приступ сомнений и тревоги. Лена инстинктивно сжалась, вскрикнув, попыталась оттолкнуть Рихарда, хотя понимала, что это совершенно бесполезно сейчас. И испугалась, что он не остановится, несмотря на ее боль. Но она ошибалась — Рихард замер обеспокоенно, едва она дернулась от боли.

— Ты в порядке? — прошептал ей Рихард, глядя в ее широко распахнутые глаза. — Если ты хочешь, мы можем прекратить.

Нет, этого Лена не хотела. Она знала, что тело всегда отвечает именно так на все новое и непривычное, и догадывалась интуитивно, что едва ли сейчас произошло что-то ужасное для ее здоровья. Поцелуи и ласки Рихарда сделали свое дело. Она снова погрузилась с головой в ту эйфорию, которая еще недавно кружила ей голову, но все же напряглась помимо воли на какие-то секунды, когда почувствовала его ладони под своими бедрами.

— Мы можем остановиться. Если тебе будет больно, — напомнил Лене Рихард, чутко уловив перемену в ней, но она сама открылась для него и потянулась к его лицу, чтобы поцеловать. Вцепилась в его широкие плечи, почувствовав снова дискомфорт и боль, правда, на этот раз мимолетную. С каждым движением эти неприятные ощущения становились все менее ощутимыми, чтобы после и вовсе испариться без следа, оставляя вместо себя другие, такие непривычные и странные. Теперь она понимала, что означает растворяться в другом человеке, потому что именно это и чувствовала в те минуты. Лицо Рихарда было так близко, что Лена тонула в его голубых глазах, когда он смотрел на нее. И задыхалась то ли от его требовательных и длинных поцелуев, от которых шла кругом голова, то ли от чувств к этому мужчине. Она чувствовала его как себя саму. Словно она действительно слилась с ним воедино. И пусть ее ощущения были совсем не такие, наслаждение Рихарда стало ее собственным. У нее даже мурашки побежали по коже от того, как он произнес ее имя в финале…

— Как ты себя чувствуешь? — это был первый вопрос, который задал Рихард.

— Странно, — честно ответила Лена, глядя на него. — А как должно быть?

— Не спрашивай у меня, — улыбнулся он, протягивая руку и заправляя выбившуюся из косы прядь за ее ухо. — У меня это тоже впервые.

И рассмеялся тихо, когда поймал ее ошарашенный взгляд. Тут же поправился:

— Не то, чтобы это мой первый раз. Я никогда прежде не был с девушкой, у которой это впервые, — его глаза вдруг подернулись странной дымкой, а сам он посерьезнел. Перекатился по постели и подобрал с пола халат, чтобы набросить тот на голое тело. — Я всегда полагал, что это должна быть…

Лена почувствовала себя так, словно ее окатили ледяной водой. «Адель», вот что должно было, судя по всему, стоять в финале его речи. Сердце словно зажали в тиски, и ей пришлось сделать пару глубоких вдохов, чтобы хотя бы на немного снизить боль в груди.

— Я всегда думал, что буду первым и единственным только у одной женщины, — глухо продолжил Рихард, по-прежнему не глядя на нее. — У своей жены, Ленхен. Потому что это… это… именно так это и бывает, если… если ты с невинной девушкой. Может, у вас в Советах это иначе. Может, это прозвучит старомодно и смешно для тебя, но я всегда понимал, что это все несет с собой не только последствия, но и своего рода ответственность. Невинность — это совсем другое, понимаешь?

Он повернулся к ней и взглянул на нее внимательно со странным выражением в глазах, которое Лена никак не могла разгадать.

— Я никогда не смогу тебе ничего дать, Ленхен. Я никогда не смогу жениться на тебе, как бы того ни желал. И никогда не смогу открыто назвать тебя своей.

Они все еще были связаны. Эта невидимая нить, которую Лена ощущала недавно, так и не порвалась. Потому что, несмотря на абсолютное спокойствие Рихарда разрывали чувства изнутри, и Лена ощутила весь спектр его эмоций в этот момент — гнев, горечь, тоску по несбыточному, острое разочарование, нежность к ней. Поэтому она потянулась к Рихарду, чтобы обнять, прижавшись к нему всем телом, уткнулась лицом в ямку у ключицы.

— Мы договорились не думать о будущем, Рихард. «Здесь и сейчас», помнишь? — произнесла Лена тихо, целуя его в плечо. А сама подумала, когда он подтянул одеяло, чтобы прикрыть получше ее обнаженное тело от ночной прохлады, что у нее определенно есть желания в эту новогоднюю ночь.

Она хотела, чтобы они были равными. Хотела, чтобы между ними не стояло так много — разность национальностей и положения, противоположность убеждений и принципов, война, наконец. Хотела, чтобы он не уезжал в Крым. Любой другой фронт, на котором вела военные действия Германия, но только не Восточный.

Хотела, чтобы он был только ее. Всегда.

Глава 23

То, что виделось в ночной темноте, днем неизменно будет другим, ведь солнечный свет открыто показывает все скрытое в тени. И то, что казалось простым, днем вдруг приносит с собой ворох сомнений и сожалений.

Так думала Лена, когда следующим утром надевала свое привычное форменное платье и белоснежный фартук. За окном еще только занимался рассвет. Циферблат на часах Рихарда показывал, что она проспала только три часа, но Лена не чувствовала себя разбитой. А вот ускользать из постели, где все еще спал Рихард, было сложно. Во сне он выглядел намного моложе своего возраста, и от его вида у Лены сладко замирало сердце. Ей хотелось дотронуться до него, чтобы понять, что все это не сон, что он реальный, но будить его не хотелось. Чтобы подольше не разрушить ночную иллюзию их хрупкого мимолетного счастья, которое могло разбиться так легко.

— О чем ты думаешь?

Такой простой вопрос, для ответа на который так сложно подобрать те самые верные слова. И было сложно обмануть, когда он смотрел на нее так пристально, заботливо отводя волосы с лица. Что можно было сказать сейчас? Как объяснить то, что чувствовала? Для нее всего несколько минут назад мир перевернулся снова, меняя не только все вокруг, но и меняя ее. Но на этот раз она сама сделала так, что все изменилось вокруг. Правда, до сих пор пыталась понять, не совершила ли огромную ошибку, не остановив все в тот самый момент, когда еще можно было это сделать.

— Что с тобой? Я обидел тебя? — допытывался упрямо Рихард, так и не получив ответ. Она видела по его глазам, что ему важно понять сейчас, что за мысли ходят в ее голове, и какие чувства терзают ее. — Я обидел тебя. Своими словами о том, что это должно быть иначе, не так, как сейчас. Я имел в виду совсем другое и хочу, чтобы ты понимала это.

Он поймал ее подбородок пальцами, чтобы она не отвела взгляд в сторону. Заставил посмотреть прямо в глаза.

— Никогда еще прежде я не знал, что сказать женщине, — Лена заметила, как от волнения у него дернулся уголок рта. — И никогда прежде не боялся сказать или сделать что-то не так. Чтобы не причинить боли ненароком. Я хочу, чтобы ты знала, Ленхен, ты для меня — это что-то… что-то очень особенное. Если бы мы жили в другое время, то я бы спрятал тебя далеко-далеко отсюда, в одной из башен старого замка. Укрыл бы от всего мира. И даже от себя. Знаешь, почему я так был зол прошлым летом? Есть еще одна причина. Не такая романтичная, как я озвучил тебе когда-то. Я захотел прикоснуться к тебе сразу же, как увидел в лесу, моя лесная фея. Ты свела меня с ума при первых же минутах. И сначала я был уверен, что я получу тебя. Даже если ты не захочешь стать моей, я найду способы получить тебя. Навсегда. А потом я понял, что ты не одна из девушек, о который мне писала мама, не гостья замка. И ты стала недосягаемой. Запретной. Недоступной.

— Потому что я «недочеловек»? — вспылила Лена.

— Да, — произнес Рихард бесстрастно, не обращая внимания на ее злость. — Но не в том смысле, как понимаешь это ты. Всякий раз, когда я смотрел на тебя, ты мне казалась бабочкой, Лена. Я и сейчас думаю так. Хрупкая и изящная бабочка. Когда ты ловишь ее, даже на какие-то секунды, подавляя ее волю и подчиняя себе, ты стираешь пыльцу на ее крыльях или повреждаешь их. Ради своей прихоти. Потакая своему желанию. Лишаешь ее былого очарования или даже прежней жизни. А мне до безумия хотелось тогда поймать тебя в свои ладони.

Рихард отпустил ее и коснулся кончиками пальцев ее лица — провел от виска ко рту, чтобы затем скользнуть по шее вниз к тонким ключицам и дальше по руке до пальцев, с которыми он с силой переплел свои. Его движения не были нежными. Скорее, нетерпеливыми, как те, которые она еще недавно ощущала на своем теле. И то ли от воспоминания об этом, то ли от этих касаний в ней снова что-то проснулось. Странная томительная тяга.

— Коснуться тебя так, как я хочу, — продолжил тем временем Рихард, глядя ей прямо в глаза. — Мужчине сложно подавить свои желания, когда он знает, что ему предоставлена полная свобода действий. И никто ему не указ. И не будет никакого наказания или порицания. Ты знаешь об этом, видела это сама, как мне рассказывала. Но мне казалось это неправильным — получить силой, по древнему праву завоевателя. Почти каждый вечер я думал о том, что это желание возьмет верх над моими принципами. И ненавидел самого себя за то, что чувствовал к тебе. Я мог бы соблазнить тебя, моя лесная фея. Взять лаской, а не силой. Но для меня это было бы одинаково… Я бы взял то, что не должен был. На что не имел ни малейшего права.

Они смотрели друг другу в глаза некоторое время в полной тишине. Лена не знала, что ей сказать сейчас ему. Да и следует ли что-то делать. Сомнения в верности того, что она сделала, разгорались в ней все жарче. Особенно теперь, когда она слышала, как Рихард относился к ней. Оберегая ее невинность, которую сама Лена сегодня так щедро отдала.

Она сошла с ума. Не иначе. Надо было остановить все это еще в самом начале. Поцелуи — это одно, а вот то, что произошло — это совсем другое. Так не поступают приличные девушки. Тем более комсомолки. Она только подтвердила мнение немцев о том, что русские развратные особы. Что теперь будет думать о ней сам Рихард?

Но в то же время Лена ощущала в себе и противоположное чувство, маленьким лучиком разгоняющее сейчас темноту ее мыслей. Да, она подарила Рихарду самое ценное, что у нее было — свое будущее. Но кто знает, что ждет ее впереди? А еще Лена очень хотела, чтобы Рихард остался в ее жизни. И он останется. Воспоминанием о том, что произошло между ними. Светлым и таким волшебным.

Рихард останется в ее жизни самым первым мужчиной. Если ему не суждено быть единственным…

Рихард будто прочитал ее мысли в этот момент. Его лицо стало вдруг каким-то жестким, глаза загорелись огнем решительности. Он запустил вторую ладонь в ее растрепанные волосы и притянул к себе еще ближе.

— Нет! — резко произнес он, словно отрицая последние мысли Лены. — Все совсем не так. Я не знаю, когда бы сам… в конце этого отпуска или следующего. Но я… для меня особенно важно, что ты пришла ко мне. Да, я никогда не смогу назвать тебя своей открыто, — повторил Рихард, притягивая ее к себе так близко, что его губы едва ли не касались ее губ. Она буквально тонула в глубине его глаз сейчас, завороженная силой его голоса и решимостью, которую слышала в его голосе. — Но ты — моя, Ленхен. Ты пришла ко мне сама. Я не знаю, что больше толкнуло тебя на это — недавняя бомбардировка томми или что-то другое. Но ты пришла. И я не отпущу тебя. И мне не надо только одного момента, Ленхен. Мне этого мало. Я хочу быть твоим будущим. И хочу, чтобы ты была моим…

— Это безумие… — прошептала Лена прямо в его губы прежде, чем он поцеловал ее. Настойчиво. Грубовато. Словно запечатывая поцелуем то, что он сказал только что.

— Пусть так, но я хочу этого, — рассмеялся он тихо, когда спустя некоторое время оторвался от ее губ. Лена видела в его взгляде отражение собственного счастья. Он смотрел на нее так, что все сомнения и сожаления отступили куда-то прочь, позволяя ей забыть обо всем и забыться под светом глаз Рихарда.

Все казалось таким простым ночью рядом с ним. Рихард не отпустил ее ночью, невзирая на все возражения. Он был так убедителен в своих доводах, что его мать всегда принимает на ночь снотворное, а дядя просто не способен внезапно появиться на пороге.

— Мои комнаты — самое безопасное место, — шутливо произнес Рихард. — Это в твоей комнате надо опасаться любопытной соседки.

— Она знает, — зачем-то сказала Лена, и он вмиг посерьезнел. Она почувствовала, как окаменели мышцы на его обнаженном плече под ее рукой, выдавая его беспокойство.

— Насколько вы близки?

— Катя не выдаст.

— Ленхен, ты словно с луны свалилась, — грустно улыбнулся уголками рта Рихард. — Сейчас есть вещи, которые нельзя никому доверять. Даже тем, кого считаешь другом. Иногда ради спасения люди идут на те вещи, которые никогда бы не сделали при обычных обстоятельствах.

— И все-таки Катя не выдаст, — упрямо повторила Лена.

Утром Лена удивлялась той вчерашней легкости, с какой они общались с Рихардом. Ей казалось, что после того произошло, будет неловкость или смущение. Но нет, все почему-то казалось естественным — лежать, завернувшись туго в одеяло, и наблюдать, как он, предварительно натянув штаны, налил вино в единственный бокал. Принимать его легкие, будто случайные прикосновения, когда он передал этот бокал ей, скользнув пальцами от кисти ее руки до плеча. И после, когда он в разговоре то и дело заправлял ей прядь волос за ухо или касался руки.

— Это самое лучшее празднование Нового года за последние четыре года, — признался Рихард, когда сидел рядом с ней на огромной кровати и отхлебывал вино прямо из бутылки. — Наверное, поэтому я так и не смог уехать. Я хотел быть именно здесь и именно с тобой.

В ту ночь они говорили о многом, заново открывая друг друга. Например, Лена с удивлением узнала, что Рихард крещен в католической вере с самого рождения. Он же был заинтригован тем, что Лена совсем не верила в Бога и была атеисткой. А вот книги они читали почти одни и те же. И композиторы нравились одни и те же.

— Удивительно, — заметил Рихард. — Во всем мире немцев ненавидят всей душой, но по-прежнему слушают мелодии Бетховена и Штрауса, читают великих Шиллера и Гете.

— Немцы сделали многое и помимо произведений великий авторов, — ответила Лена. — И продолжают делать до сих пор.

— Я слышал Клауса, как и ты, — отрезал Рихард. — И мне жаль, что это происходит. Но поверь, не все немцы такие. Далеко не все.

Это был бессмысленный разговор, который завел бы обоих совсем не туда, куда следовало. Лена не стала ему говорить о своей уверенности в том, что если бы он был прав, если бы других немцев, о которых о говорил, было большинство, не было бы всех ужасов. Просто промолчала, опустив глаза. Снова вернулось ощущение неправильности происходящего.

— Не все немцы такие, как Клаус, — повторил Рихард, придвигаясь к ней ближе и кладя ладони на ее плечи, останавливая порыв уйти. — Ты умеешь хранить тайны, Ленхен?

О, если бы ты знал, какие тайны я храню от тебя…

Лена поспешила отвести взгляд на доли секунды, чтобы Рихард не разгадал эту мысль, мелькнувшую в голове. Ее до сих пор страшило предположение о том, как бы он отреагировал на то, что она причастна к смерти высокопоставленного офицера СС.

— Мы же когда-то выяснили уже это с тобой, помнишь?

Она попыталась вернуть то легкое настроение, что царило между ними недавно, но момент был упущен. Как потерян контакт между ними, когда она отвела на секунду взгляд. Потому что заметила, что взгляд Рихарда изменился, утратив былую решимость. И что хотел он показать ей совсем не книгу, которую достал из верхнего ящика комода.

— Мы немцы как никто понимаем цену войны, — произнес он, когда протянул ей роман, обернутый в пожелтевший газетный лист. — Прочитай это. Только читай как своего любимого Гейне — втайне от всех. Ремарк тоже среди запрещенных авторов.

— Но ты его читаешь, — заметила Лена, заложенные уголки страниц книги. — Я слышала о нем…

Лена слышала о Ремарке от Коти, который принес книгу этого писателя и настоятельно рекомендовал ее брату прочесть. И снова при воспоминании о прошлом в комнату скользнули тени, и несмотря на жаркий огонь в камине, повеяло холодом. Душу опять царапнуло острыми когтями, и она с трудом удержалась о того, что не оттолкнуть протянутую книгу.

— Мне очень близки его мысли. Ты поймешь, когда прочтешь его сама. Только я бы хотел, чтобы ты начала именно с этой, с «Приюта грез». Пусть ты узнаешь Ремарка сентиментальным, — ответил Рихард, а потом улыбнулся с легкой грустинкой в глазах, когда снова потянулся к ней и обнял ее, будто разгадав, что это самое верное, что ей сейчас нужно. — Ты ведь умеешь хранить секреты, правда, моя лесная фея?

Ей надо было бы уйти еще тогда. Но Рихард обнял ее, зашептал, целуя в макушку какие-то нежные слова, и она не смогла разрушить это облако нежности, в которое погрузилась в те минуты.

— Останься, — то ли приказал, то ли попросил он, когда целовал ее снова и снова, путаясь пальцами в ее растрепанных волосах. И она осталась почти до самого утра, пока за окном не начал сереть рассвет. Пока не пришло время снова возвращаться в реальность к своим ролям.

Лене казалось, что она должна была измениться, а перемены, которые случились с ней вчера ночью, будут заметны остальным. И долго рассматривала свое отражение, когда закалывала волосы в узел. Но нет, все оставалось тем же — бледное, худое лицо, острые скулы. Только вот губы чуть припухли. И глаза были другими. Что-то такое было в их глубине, что она никак не могла опознать. Или может, это Лене только казалось?

Жалела ли она о том, что произошло ночью, когда рассматривала себя в зеркале утром? Лена не могла дать однозначного ответа. Особенно, когда она оставалась одна, когда Рихарда не было рядом, а значит, она снова была способна мыслить здраво. Одна ее половина твердила, что все в порядке, что рано или поздно это случилось бы, и хорошо, что это произошло именно так. Другая же напоминала, что ей хотелось всего лишь вернуть те отношения, которые были между ними. Потому что теперь все становилось совсем иначе. И намного серьезнее. Глубже.

В кухне в то утро суетились только Катя и Лена, наслаждаясь редким свободным от контроля немок временем. И у Биргит, и у Айке был выходной. Только восточные работники оставались в Розенбурге прислуживать хозяевам.

— Вось як всегда! Спали себе и спали, — ворчала Катерина, когда разжигала печь. — Немчики наши тольки к полудню очи разлепят, а ты давай, трудися с утрева…

— Ты же знаешь, нам нужно проследить, чтобы была горячая вода. И хлеб нужно поставить в печь. Иначе не пропечется толком к завтраку.

— Горячая вода — это поляка нашего абавязак[52], не наш с тобой! — отрезала недовольно не выспавшаяся Катя. — Вось где он? Залил себе очи вечор и все! Спит и думать не думает о воде горячей твоей! Будить его треба.

— Не надо, — отрезал от входа Войтек. Он сбил с ботинок снег, чтобы девушкам было меньше работы в кухне, и прошел к столу, за который уселся в ожидании завтрака, хмурый и помятый. Белки его глаз были красными. Щетина чернела на лице, придавая ему угрожающий вид. Катя попыталась было шутить насчет вчерашней ночи, но Войтек бросил на нее такой взгляд, что она тут же умолкла.

— Девушки, сварите мне кофе, пожалуйста, — попросил он и добавил, заметив, как Лена потянулась к жестяной коробке с эрзац-кофе: — Настоящего. Не этого пойла из желудей, которым нас поят. Никого нет. Давайте хотя бы сегодня позавтракаем по-человечески, а не тем кормом для скотины, который дает Айке.

Это был их маленький знак неповиновения. Пусть и незаметный для самих немцев. Позавтракать бутербродами с настоящей ветчиной на белом хлебе, запивая горячим кофе. Правда, Лена от кофе отказалась — влезла в коробку с запасами чая с Цейлона, такого дефицитного по настоящим временам.

— Почему вчера не пришли встречать Новый год? — спросил Войтек за завтраком.

— Ох, загоняли нас як скотину! — вздохнула Катя. — Тольки ночью уляглися. Ах ты… треба хлеб почекаць… Горит что ль?

Катя быстро сорвалась с места к печи, чтобы проверить, не пригорает ли корочка. Баронесса ненавидела, когда хлеб был слишком румяный. Айке особенно обращала на это внимание девушек. Войтек, пользуясь отсутствием за столом Катерины, придвинулся по лавке поближе к Лене и вдруг потянулся к ней — с улыбкой поправил выбившуюся из-под косынки прядь волос.

— Надо было прийти. Я поймал русских.

Лена посмотрела на него удивленно, не понимая, о чем он сейчас, и он поспешил пояснить, понизив голос до шепота:

— Радио. У меня есть радиоприемник. Сами собрали когда-то с Мареком. По деталям искали. Им было опасно держать у Штайлера, и я принес сюда.

Иметь радио работникам категорически запрещалось, поэтому Лена даже замерла на какие-то секунды, ошеломленно глядя на Войтека.

— Ты что-то знаешь новое? Что-то о моей стране? — взволнованно спросила Лена, и он обернулся на Катю, которая доставала противень из печи, а потом приложил палец к губам, мол, не надо так громко.

— Ничего нового. Немцы все так же застряли под Сталинградом. И надеюсь, им прижмут там хвост, чтобы они не прорвались к кавказской нефти.

Лена уже слышала об этом, только в другом контексте, и Войтек прочитал по ее лицу, что она что-то знает. Положил руку на ее ладонь и сжал легко, но требовательно.

— Наш немчик что-то об этом знает?

— Его перевели на Кавказский фронт, — произнесла Лена после коротких раздумий, стоит ли ей говорить поляку об этом. — Он рассказывал вчера своему дяде о текущей ситуации.

— Карта?.. — взволнованно спросил Войтек. Даже дыхание затаил. Лена ясно видела это поверх кружки с чаем, которую держала перед собой, словно щит. И порадовалась в эту минуту, что Рихард забрал карту вчера.

— Я не смогла ее достать, — лгать ей не пришлось, к ее радости. Как и предавать Рихарда, мелькнуло на душе облегчение.

— Попробуй это сделать, когда немец уедет, — настойчиво зашептал Войтек, сжимая ее руку. — Это очень важно. Если немцы все же удержат фронт, если отбросят наступление Советов, они получат Кавказ и нефть, понимаешь? Тот, у кого будет в руках топливо, победил заранее в этой войне. Неужели ты не видишь всей серьезности положения?

— Разве что-то решит одна-единственная карта? — с горечью произнесла Лена.

— Сейчас важно даже то, что немцы строят тут отдельную ветку железной дороги от станции в леса, — проговорил Войтек. — Казалось бы — пустяк, всего лишь кусок дороги. Но кто знает, что там может быть? И зачем им эта транспортная линия? Что они будут производить тайно в лесах? И как это может повлиять на ход войны? Всего лишь одна короткая железнодорожная ветка, Лена, но на ее конце может быть как еще один лагерь для военнопленных, так и завод по производству тайного оружия. Это не нам решать, что важно передать, а что нет. Но наш долг сделать это. Ради свободы наших стран, ради победы над нацизмом!

«Маленький камень опрокидывает на дороге большую телегу», вспомнила Лена поговорку, которую Рихард произнес вчера, и вдруг обнаружила, что чай, который она пила, горчил. Видимо, она засыпала слишком много заварки в чайник. Больше пить не хотелось, поэтому Лена отставила чашку в сторону. Как раз в ту же секунду, к ее облегчению, раздался сигнал звонка из комнат Иоганна. Пожилой немец всегда просыпался рано, и это утро не стало исключением.

— Мне нужно идти, — поднялась Лена из-за стола, но Войтек на какие-то секунды задержал ее, поймав запястье.

— Очень важно собрать информацию для наших союзников. Любую. Даже любая мелочь из их разговоров. А если удастся все-таки получить карту… В прошлый раз это был хороший улов.

«В прошлый раз все было иначе». Так могла быть ответить Лена, если бы могла. И ей очень хотелось ответить именно так. Забыть о том, что где-то идет война, в которой они с Рихардом враги. Как забыла этой ночью об этом и о многом другом.

Притворяться равнодушной было сложно. Долг и чувства старались взять верх друг над другом в непримиримой борьбе. То, что казалось таким определенным всего пару дней назад, сейчас вызывало вопросы. Даже Иоганн подметил, что она выглядит иначе в это утро.

— Что-то такое в твоих глазах, Воробушек… не могу понять, что именно. Ты не заболела? — озадаченно спросил он, и Лена поняла, что ее мысли сейчас как на ладони. Она поспешила поблагодарить его за подарки для них с Катей — небольшие имбирные пряники — чтобы уйти от него. И уйти из дома. Да, ей нужно уйти из дома, пришло в голову, едва Иоганн упомянул, что слышал вой собак под утро.

Прогулка с собаками для Лены всегда была отличной возможностью побыть наедине со своими мыслями. Не было исключением и сегодняшнее утро, первое в наступившем году. Правда, раньше неподдельная радость собак от прогулки хотя бы на какие-то мгновения приносила и ей удовольствие, а теперь даже то, как забавно Вейх и Артиг проваливались глубоко в рыхлый снег, не вызывало улыбку.

Единственное, о чем Лена думала сейчас — это о том, чтобы каким-то способом нашелся ответ для этой неразрешимой ситуации, в которой она оказалась. Только сейчас Лена понимала правоту Рихарда о том, что намного проще для них было бы все прекратить и никогда не возвращаться к поставленной точке.

Гораздо проще предавать, когда ты ничем не связан. Гораздо проще обманывать, когда не знаешь сладость губ, когда не видишь нежность взгляда. Когда не чувствуешь ничего.

Близость Рихарда снова выдали собаки. До определенного момента они бегали между деревьев и иногда проносились стрелой по тонкому льду озера, наслаждаясь прогулкой. Но внезапно вахтельхунды сорвались с места, чтобы первыми встретить хозяина на заснеженной аллее. Лене оставалось только дождаться его появления, в который раз удивляясь эмоциям, которые Рихард вызывал в ней. Едва он только показался среди деревьев, как ее глупое сердце забилось будто после долгой разминки, а все тревоги унеслись прочь, оставляя взамен удивительное спокойствие и легкую радость.

— Как ты смогла так тихо ускользнуть утром? — спросил Рихард, подходя к ней с широкой улыбкой на губах. — Обычно у меня чуткий сон, но сегодня я даже не услышал звона будильника.

— Просто он не звонил, — ответила Лена, улыбаясь в ответ. Она отключила будильник, чтобы не потревожить сон Рихарда, проснувшись за полчаса до нужного времени. Просто лежала рядом и наслаждалась минутами, украденными у судьбы.

— Эй! — одернул Рихард Артига, который подпрыгнул и едва не ухватил зубами ветви с алыми ягодами в его руке. — Это совсем не тебе, мой непослушный друг! Это для нашей красивой подружки…

С этими словами Рихард протянул Лене три веточки остролиста с изумрудными остроконечными листьями и россыпями ягод.

— Прости, я понимаю, как это должно быть глупо… но… У нас всегда говорили, что остролист приносит удачу и отгоняет все плохое. А сейчас не сезон цветов… Потому я дарю вот такой неказистый букет и приглашаю прогуляться со мной и этими двумя мохнатыми хулиганами и бездельниками.

Рихард немного смешался, когда она помедлила взять импровизированный зимний букет из его рук, и Лена объяснила свое замешательство, чтобы развеять его сомнения.

— Просто мне никто и никогда не дарил цветов, — произнесла она, принимая из его рук букет из остролиста.

— Никто и никогда? — удивился Рихард.

— Только после отчетных концертов. Тетя Оля, в основном. И никогда просто так. Не так, как дарят девушке.

— А свидания?

— В моей жизни был только балет, — ответила с легкой грустинкой в голосе она. — Я всегда думала, что все остальное будет потом, что все успеется. Только балет и ничего, кроме него.

Между ними повисло тяжелое молчание после этих слов. Интересно, как часто они будут вот так замолкать неловко, невольно подумала Лена. Напряженность на какое-то время развеяли собаки. Вейх неожиданно подпрыгнул и выхватил из рук Лены ветви остролиста, решив затеять игру. Артиг поддержал его в этой авантюре, сжав челюсти рядом с зубами Вейха на ветке. Атака была такой внезапной и сильной, что Лене пришлось разжать руки, и довольные победой собаки убежали прочь, пытаясь друг у друга вырвать ветки из зубов. Рихард только и успел бросить им вслед наспех слепленный снежок, возмущенно свистнув.

— Совершенно невоспитанные создания! — бросил он с легким раздражением. — Моя вина. Мне подарили их еще в летной школе. Когда я вступил в ряды люфтваффе, стало сложно держать их при себе, а потом и вовсе пришлось оставить их тут, в Испании с ними было бы сложно…[53]

Рихард замолчал, склонился к вернувшимся уже без веток остролиста собакам, чтобы проверить их челюсти, не оцарапали те случайно нежные ткани шипами. Потому не успел заметить, как изменилось на секунды лицо Лены. Значит, это не первый раз, когда Рихарду предстоит встретиться в воздушной дуэли с русскими пилотами.

— Я буду скучать по этим сорванцам, — продолжил Рихард, не подозревая, что снова создал бурю в душе Лены. — Иногда я подумывал о том, чтобы взять кого-нибудь из вахтельхундов с собой. Двух собак держать было бы сложно, а вот одну можно. У нас на аэродроме живет Брандт, терьер командира. Мы его совсем разбаловали. Знала бы ты, как он встречает меня из каждого вылета. Вернее, встречал…

Взгляд Рихарда чуть погас при последних словах, и из-за этого улыбка на его губах показалась натянутой. Он в последний раз потрепал Артига за ушами, а потом медленно поднялся на ноги, избегая взгляда Лены.

— Но это было бы жестоко — взять одного и оставить второго, правда?

— К тому же, Советы так далеко, верно? — не могла не уколоть Лена.

— Определенно, — согласился Рихард, поворачиваясь к ней и глядя на нее пристально. — Глупо отрицать очевидное.

— Может, ты мог бы?.. — осмелилась Лена озвучить то, что крутилось в ее голове последние несколько часов. Что было бы, если он остался на Западном фронте? Маленькая ядовитая мысль. А потом ужаснулась самой себе — какая разница на каком фронте Рихард будет воевать, если он — враг ее страны?

— Мог бы — что? Попросить перевод? — резко переспросил Рихард. — Я солдат своей страны и выполняю ее приказы. Поэтому я буду воевать на Восточном фронте. Ради блага великой Германии. И ты знала об этом, когда пришла ко мне сегодня ночью.

Видимо, что-то такое мелькнуло на лицо Лены, выдавая ее боль, что Рихард тут же шагнул к ней и, обхватив ладонью ее голову, прижал к своему плечу.

— Прости, я не хотел делать тебе больно, — произнес он глухо. — Если ты думаешь, что мне это безразлично, то хочу сказать, что ты ошибаешься. И именно поэтому я был уверен, что нам не следует быть вместе.

— Был? — взглянула на него Лена с надеждой.

— Теперь я ни за что и никогда не откажусь от тебя, моя лесная фея. Пока ты сама не решишь иначе, — сказал Рихард с такой нежностью, что у нее почему-то навернулись слезы на глаза. Он обхватил ее лицо ладонями, улыбнулся довольно и ласково коснулся губами ее губ. А потом снова и снова. Медленно. Нежно. Мягко. Как по глоткам пьют ароматное вино, смакуя вкус. Заставляя тем самым Лену забыть обо всем на свете, кроме того, какими мягкими были его губы, и какими слегка колючими были волосы на его коротко стриженном затылке.

Резкий звук, прокатившийся над простором озерной глади и отразившийся эхом между темных стволов парковых деревьев, заставил Лену отпрянуть от Рихарда испуганно.

— Что это? Что это было?

— Это всего лишь трещит лед, — успокоил ее Рихард, но все же выпустил ее из своих рук и даже отступил на пару шагов. — Тебе лучше вернуться в замок. Я сам приведу собак. И нам, наверное, не стоит оставаться наедине при дневном свете. Не хотел бы, чтобы нас увидели. Понимаю это головой, но руки так и тянутся к тебе…

Они улыбнулись друг другу на прощание, и Лена поторопилась прочь по аллее, то и дело оборачиваясь на него, пристально глядящего ей вслед. Всего один раз он окликнул ее, и она резко обернулась в каком-то радостном ожидании.

— Я бы хотел тебе показать кое-что в замке, — сказал Рихард. — Кое-что особенное. Не торопись к себе после того, как закончишь работу, хорошо? Я буду ждать в музыкальной.

Весь день Лена гадала, что это могло бы быть. Она видела по лицу Рихарда, что он явно взволнован, говоря об этом, потому была настолько заинтригована, что порой становилась рассеянна. И это вызывало легкое раздражение у баронессы, которая позвала Лену с приказом паковать ее чемоданы для предстоящего отъезда.

— О мой Бог! — восклицала она то и дело, наблюдая за работой Лены. — Неужели тебя не учил никто, что шелковые и кашемировые вещи нужно прокладывать бумагой? Неужели никто не говорил, что меха нужно положить в холщовую сумку, и только сверху остальной одежды? Неужели не видишь, что эта шляпка должна быть в другой коробке? О дай мне Всевышний терпения с этими необразованными русскими! Это же просто невыносимо!

«Терпи», — повторяла себе мысленно Лена. Нужно было только потерпеть всего лишь день. Завтра утром баронесса уедет в Берлин и не появится до самой Пасхи, как сказал Иоганн. Если, конечно, не произойдет что-то.

Но ведь и Рихард уезжает завтра — отозвалось внутри тоской при этой мысли. Чтобы в Берлине пойти с Мисси в театр или в ресторан. Самое настоящее свидание, по мнению Лены. И кто знает, чем оно может закончиться? К чему вообще может прийти все это? А потом он поедет на фронт, полетит в Советы, чтобы переломить любое сопротивление советской армии, лишить возможности переломить ход войны. Мысли, которые постоянно цепляли ее за живое острыми крючками, и снова начинала кровоточить душа.

А потом Лена встречалась взглядом с Рихардом, чувствуя на какие-то секунды, что тонет в озерах его голубых глаз, и забывала обо всем на свете, кроме него. И вспоминала его желание укрыться за высокими стенами от всего мира. Только она сама думала немного иначе при том — чтобы он был там вместе с ней, в этом укрытии. Чтобы все остальное осталось за высокими стенами, и никогда не касалось их.

Но куда было можно убежать от жестокой реальности? Никуда. Она вторгалась разговорами семьи фон Ренбек о положении дел на фронтах, об успехах и неудачах, о предстоящем отъезде Рихарда на фронт и о многом другом. Заставляя помимо воли прислушиваться к словам, пытаться понять их смысл.

— Новая модификация! — воскликнул Иоганн одновременно с тревогой и восторгом в голосе. — Это не та ли модификация «мессершмитта», из-за аварии которой наша страна потеряла аса номер один[54]?

Рихард поймал обеспокоенный взгляд Лены, которая в этот момент как раз разливала кофе и не могла не посмотреть на него при этих словах. И тут же отвернулся от нее, доставая из кармана портсигар и закуривая сигарету нарочито медленно.

— Хорошо, что мама не захотела остаться на кофе после ужина, дядя, иначе эти слова ввергли бы ее в панику. Ты же знаешь, как остро она воспринимает любую аварию, — проговорил Рихард после того, как сделал пару затяжек. — Но да, это действительно тот самый истребитель, «Густав». И именно поэтому я хочу сам перегнать его на Восточный фронт.

— Прямо с завода? Из Варнемюнде[55]? Сам? Почему не транспортом?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Рихард. — В конце концов мне нужно привыкнуть к машине прежде, чем на ней лететь в бой. Пусть это будет так.

— Безумец тот, кто позволил тебе это! — вспылил Иоганн. — В Советах совсем другие условия. Незнакомые для посадки. Может быть лед на полосе. Зима в России не такая, что в Германии или во Франции.

— Людвиг сказал, что в Крыму совсем не так, как в остальной России, — заметил Рихард в ответ на это. — Не повезло тем, кто в центральной части застрял. Вот там — да, соглашусь, бывает хуже, чем в Финляндии и Норвегии. В Крыму же зима похожа на европейские зимы. Не думаю, что будут сложности. Обычный перегон. Даже выпускники летной школы вполне способны справиться с этим.

— Я всегда говорил тебе, Фалько, небо не прощает ошибок. А чрезмерная уверенность в своих силах приводит именно к ним. Я что-то сегодня очень устал, плохо спал ночью. Пожалуй, я последую примеру твоей матери и уйду к себе раньше, — сказал Иоганн, подавая знак Лене, что он закончил ужин, и его коляску можно было увозить из столовой.

— Пусть Катерина поможет тебе, дядя, — внезапно произнес Рихард, когда Лена уже взялась за ручки коляски. Катя, начавшая собирать посуду со стола на поднос, замерла, услышав свое имя и посмотрела вопросительно на Лену. — Я не успел толком подготовиться к отъезду и хотел бы, чтобы Лена упаковала мой саквояж.

— Я думал, ты сам хотел заняться этим, — нахмурился недоуменно Иоганн.

— Нет, хочу полениться, — отшутился Рихард. — Возможно, поеду в город в пивную. Пропущу рюмку-другую и послушаю гармонику старого Радаца, если он, конечно, еще играет.

При этом на Лену он даже не смотрел. Да и сама девушка боялась взглянуть на него, в опасении, что пожилой немец догадается, как ей самой сильно хочется остаться здесь, а не сопровождать его в комнаты, чтобы помочь подготовиться ко сну и читать ему трагедии Шиллера.

Иоганн колебался некоторое время, а потом вздохнул с сожалением и кивнул племяннику.

— Фритц еще играет, пусть и слепой уже как крот. Но не притворяйся передо мной, что тебя манит в пивную Браймера гармоника, а не прелести пышногрудой Ханны. Будь я моложе и не прикован к этому транспорту, то тоже с большим удовольствием поехал бы с тобой.

— Если ты хочешь…

— Нет-нет! — замахал руками Иоганн в ответ, обрывая Рихарда. — Мое время закончилось. Езжай один и повеселись и за себя, и за своего дядю. Воробушек, скажи Катерине, чтобы послужила мне сегодня. Но если освободишься пораньше, то я с удовольствием послушаю твой дивный голос перед сном.

Когда Катерина увезла Иоганна из столовой, и в отдалении утих звук подъемного механизма, Рихард поднялся с места за столом, быстро потушив сигарету, и протянул руку Лене.

— Пойдем!

— Мне нужно убрать со стола… — несмело возразила Лена, но Рихард уже увлек ее за собой через череду комнат и коридоров. Ей приходилось иногда крепче сжимать его руку, опасаясь, что она вот-вот оступится или наткнется на мебель в полумраке, но Рихард так осторожно вел ее, игнорируя редкие вопросы, что Лена совсем перестала бояться, заинтригованная происходящим.

— Постой тут немного, всего пару минут, — попросил он девушку, когда они прошли через огромные створчатые двери в темноту комнаты. Довольно большой, раз спустя около десятка шагов, как насчитала Лена, они не наткнулись на очередные двери.

Выпускать его руку из своей ладони в полнейшей темноте было страшно, и Лена с трудом заставила себя сделать это. Щелкнула зажигалка, вырывая из темноты лицо сосредоточенное лицо Рихарда. Затрепетали огоньки на тонких свечах в канделябре на камине, рассеивая темноту. Рихард взял массивный подсвечник и прошелся по зале, дергая за шнуры гардин, чтобы половинки тяжелого бархата разъехались в стороны, пуская в залу лучи лунного света.

Это была большая пустая зала, в которой Лена прежде никогда не была. Поэтому она с любопытством огляделась вокруг, восхищенная красотой лепнины потолков и камина, искусной росписью стен и блеском хрусталя огромной люстры над головой. А потом, повернувшись к одной из стен, заметила движение и вскрикнула от неожиданности.

— Тихо, — прошептал на ухо Рихард, неслышно подошедший со спины в этот момент. — Это всего лишь зеркало.

Это действительно было зеркало. Огромное, почти от пола и до потолка, в тяжелой позолоченной раме, в отражении которого на Лену смотрела она сама, перепуганная, с широко распахнутыми глазами.

— Это старая бальная зала, — проговорил Рихард. — Ей не пользовались со времен мировой войны. Последний прием, который здесь состоялся, был свадебный прием моих родителей. Они обвенчались перед отправкой отца на фронт. Он не вернулся, погиб спустя несколько месяцев. Наверное, поэтому мама так не любит эту залу.

Он склонился к Лене и коснулся губами ее шеи, прямо под ушком, отчего у нее по всему телу пошла странная дрожь. А потом прошептал ей:

— Я подумал, что это идеальное место для тебя, моя маленькая русская. Ты говорила, что у тебя не было возможности заниматься с тех пор, как закрыли театр в Минске. Ты могла бы делать это здесь.

Глава 24

Она его любит. Отрицать это было совсем бессмысленно сейчас и бесполезно. Сколько ни повтори, что это совсем невозможно, и что это совершенно немыслимо, ничего не изменится. Она его любит.

Осознание этой простой истины пришло неожиданно, когда Лена впервые произнесла фразу «Я люблю тебя» на родном языке, глядя прямо в его глаза. Они лежали в постели без сна, повернувшись лицом друг к другу и смотрели, не отрывая взглядов, во время разговора, словно пытались запомнить каждую деталь внешности перед долгой разлукой. И говорили обо всем, что приходило в голову. И это было казалось так естественно — лежать вот так рядом с ним, накрывшись одеялом до самого подбородка в запоздалом приступе стыдливости. Смеяться его шуткам. Дразнить его. Радоваться его счастью, которое отражалось в искрящихся от радости глаз.

— Скажи мне, как будет на русском языке «Добрый день», — просил Рихард и повторял, забавно коверкая слова. — А как будет «Как тебя зовут»? Скажи, как нужно сказать «Меня зовут Рихард»?

И только потом, когда они вдоволь насмеялись из-за произношения Рихарда русских фраз, он попросил ее произнести именно эту фразу.

Я тебя люблю.

И как только эти слова сорвались с губ, Лена вдруг поняла, что это действительно так. Она любила Рихарда. Ее сердце рвалось на части при мысли, что их время подходит к концу, и неизвестно, что их ждет впереди. Словно она отрывала от себя какую-то важную часть, без которой ей даже дышать будет сложно.

— Я тебя люблю, — повторила Лена и потянулась к нему рукой, чтобы коснуться в этот момент. Он улыбнулся и протянул ей руку, чтобы переплести их пальцы. То, что он повторил за Леной, даже отдаленно не напоминало признание любви на русском, и они оба улыбнулись.

— Я тебя люблю, — произнес Рихард уже на немецком, и Лена замерла, не понимая, это признание, или просто продолжается их забавная игра. Но он ничего не говорил после. Просто лежал и смотрел на нее некоторое время, глаза в глаза, ласково поглаживая ее пальцы. А потом вдруг снова потянулся к ней нетерпеливо и опрокинул на подушки, запустив пальцы в ее распущенные волосы. Стал целовать ее сначала нежно и легко, потом глубоко и жадно, и она снова забыла обо всем, кроме того, что он рядом. Потому что она его любила. Именно по этой причине Лена и шагнула сюда, в эту комнату, так смело всего лишь вчера ночью, боясь потерять его. И именно поэтому уступала его желаниям, желая доставить ему радость.

Вот и в бальной зале прошлым вечером сдалась, уступая отнюдь не его доводам, которые он приводил раз за разом.

— К чему все это, Рихард? Ради чего? Я ведь никогда не смогу выйти на сцену, — отказалась Лена сразу же, как только услышала его предложение. Даже разозлилась, когда поняла, что старый ожог от сгоревших дотла надежд и мечты до сих пор ныл. Отошла от Рихарда, резко сбросив его руки со своих плеч.

— Ты говорила, что если бы вовремя начала заниматься и разрабатывать ногу после травмы, то все могло бы получиться, — напомнил ей Рихард, останавливая за руку мягко. И добавил, когда она покачала головой: — Знаешь, я могу привести пример человека, который потерял палец на руке, но все же продолжает играть на фортепьяно. Дело всего лишь в практике.

— Рихард, я говорю не только об отсутствии практики, — сказала Лена. — Ты явно забываешь о том, что происходит сейчас.

— Если ты говоришь о войне, то рано или поздно она закончится, — уверенно произнес он в ответ. — А мы сражаемся не против русских, как ты думаешь. Мы сражаемся против красной чумы коммунизма. Как только война закончится, как только уляжется вся эта неразбериха, ты сможешь заявить о себе. Ты же слышала Мисси, у нас нет предубеждения против русских. Та, что поставила балет. Она же твоя соотечественница, а значит, может помочь тебе, взять к себе в труппу. Разве ты не хочешь этого? Разве не об этом ты всегда мечтала? Я могу встретиться с ней, если хочешь, в Берлине, поговорить о тебе. Когда закончится война, ты сможешь вернуться на сцену. Или даже раньше.

На какое-то мгновение в Лене вспыхнула слабая надежда. Искрой на еле тлеющем кострище мечты танцевать. Что, если он прав, и если она сможет показать себя, Гзовская сможет вернуть ее на сцену? Хотя бы в этом жизнь станет прежней, почти такой, как была до войны.

А потом Лену обожгло как огнем при понимании предательской сути того, о чем она думает. Танцевать перед нацистами. Принять их. Стать одной из них. Разве это будет не предательство? Да, она сейчас сблизилась с одним из них, но стать наравне с ними…

— Все больше и больше русских отрекаются от коммунистов и переходят на нашу сторону, — тихо говорил Рихард бесстрастным тоном. Она видела, что ему нелегко говорить об этом, ему вовсе не нравилось это пренебрежение присягой. — Они понимают, что Россия станет лучшей страной без коммунистов. Тебе стоит почитать об этом, Лена, в газетах.

— Ты сам в это веришь, Рихард? Что Германия просто желает смены режима в моей стране? И что если они добьются этого, то немцы уйдут из России и оставят нас в покое?

Его взгляд немного померк, и дрогнули на мгновение уголки губ. Она не могла не отметить этой перемены. Лена подождала, что он скажет в ответ, но Рихард так ничего и не произнес.

— Я не предам своей родины, Рихард. Я всегда буду помнить, что я русская, и что я комсомолка. И никогда не отрекусь, как те люди, о которых ты говоришь, — прошептала Лена твердо.

— Я никогда не просил тебя делать этого, Ленхен, — проговорил Рихард в ответ. А потом вздохнул и, ласково погладив пальцами ее шею, сказал. — Хорошо, подумай вот еще о чем. Если война закончится перемирием с Советами, то и в этом случае будет не лишним быть в форме для тебя, разве не так? Театры отстроят заново, и тогда будут нужны артисты.

И те самые слова, что заставили ее передумать. Проникшие куда-то ей по кожу, зацепившие самое сердце.

— А еще — мне бы хотелось увидеть это. Как ты танцуешь. И даже если ты не будешь приходить сюда, когда я уеду…

Лена дернулась из-под его ладоней при этих словах, но он удержал ее силой. И продолжил смотреть ей в глаза пристально.

— … когда я уеду и буду далеко от тебя, я буду представлять тебя здесь, в этой зале, при лунном свете. Маленьким лебедем из балета Чайковского. Ты ведь танцевала его на сцене, верно?

— Нет, я танцевала не лебедя. На своем выпускном концерте я танцевала белое адажио. Одетта, — прошептала Лена, завороженная его взглядом.

— Тогда я буду представлять себе эту часть балета, — произнес Рихард и улыбнулся, когда она поддразнила его:

— И Пашу, моего партнера тоже?

— Нет, пожалуй, никого больше я представлять не хочу, — поддержал ее шутливое настроение Рихард, целуя ее и прерывая этот тихий смех. Разве она могла отказать ему тогда и не пообещать, что по крайней мере попробует. В конце концов, могло случиться так, что она не сможет встать на носки, что травма просто не позволит делать такие нагрузки, и тем более у нее нет туфель, чтобы заниматься.

И разве могла Лена отказать Рихарду после, когда они вдвоем убрали посуду из столовой, в просьбе остаться с ним и на эту ночь? Она и ждала, что он заговорит об этом, и боялась этого. Не станет ли он относится к ней иначе, чем прежде, сейчас, когда она так открылась ему, отдав самое ценное, что у нее было — свое девичество?

— Останься со мной, — попросил Рихард, когда они замерли вдвоем на втором этаже, не желая расходиться в разные стороны. — Останься. Я бы очень хотел провести эти часы с тобой. Когда дом затихает, и остаемся только мы с тобой. Пусть не все время до отъезда, но все-таки… Останься, моя лесная фея…

На этот раз все было по-другому. Словно прошлой ночью она изменилась. Превратилась из куколки в бабочку, если вспоминать слова Рихарда. Все было совсем иначе. Прикосновения и поцелуи. Близость, от которой сбивалось дыхание в груди. И незнакомые прежде ощущения в самом финале, которые заставили буквально вцепиться в его плечи, словно он был для нее якорем в этом бурлящем потоке чувств. «Вот такой и бывает любовь», — подумалось тогда Лене, а от вида безграничной нежности в глазах Рихарда отчего-то захотелось плакать.

Вот такая она — настоящая любовь. Заставляющая тебя делать то, что ты совсем не хочешь. Выкручивающая руки. Лишающая силы воли. Делающая такой слабой перед ним…

Вынуждающая помимо воли желать победы врагу… Потому что поражение в воздушной дуэли означало для нее такую потерю, при мысли от которой даже кровь стыла в жилах…

Все изменилось теперь. И даже вид Рихарда в ненавистной ей форме рано утром, когда они оба одновременно готовились к наступающему с серым хмурым рассветом дню, будто супруги, не приносил столько злости, как прежде. Это было удивительно, но ему невероятно шел этот серо-голубой китель. Странное сочетание мужской красоты и символов нацизма, под которыми по всему миру сеялось щедро зло и смерть.

— Давай помогу, — с этими словами Рихард развернул ее к себе спиной и завязал на ее талии лямки белоснежного фартука. Но от себя не отпустил — его ладони скользнули на ее плечи, и он прижал ее крепко к своему телу. — Посмотри на меня, Ленхен… посмотри на меня…

Лена с трудом перевела взгляд в отражении зеркала, перед которым они стояли сейчас в спальне, с ненавистных крестов его наград на его лицо. Но все равно видела то, что не хотелось бы. Серо-голубой мундир с символами рейха и белый фартук служанки. Прежние роли, которые позабылись за пеленой нежности последних дней.

— В верхнем ящике бюро я оставил письмо для дяди. Ты легко найдешь его. Я хочу, чтобы ты отдала его, если что-нибудь случится.

От страшного смысла слов Рихарда по телу Лены прошла легкая волна дрожи, которая, пробежав от кончиков пальцев до самого сердца, посеяла в том панику и страх. До этого момента Лена старательно гнала от себя мысли, что Рихард может не вернуться, не думала об этом, решив, что сделает это после.

— Я хочу, чтобы ты ждала меня, Ленхен, — прошептал он отчаянно, сжимая руки еще крепче. — Я знаю, что не имею права просить тебя о том, чтобы ты желала мне удачи, и я не буду делать этого. Но я хочу, чтобы ты ждала меня, моя лесная фея… Хочу возвращаться ради тебя из каждого вылета. К тебе.

Было странным ощущать в тот момент такие двойственные чувства — радость из-за признания Рихарда и горечь вперемешку со злостью при понимании, что он будет убивать на ее родной земле. Поэтому Лена ничего не сказала в ответ. Просто смотрела на него в отражении зеркала, стараясь не выдать своих чувств сейчас.

— Я знаю, что каждая моя победа будет отдалять меня от тебя. Но я не могу по-другому, ты же знаешь. Это мой долг. Я солдат своей страны. И я надеюсь, что ты все же найдешь в себе силы понять и принять это.

Лена снова промолчала. Что она могла сказать в ответ на эти бескомпромиссные слова? Только то, что она тоже не отказывается от своего долга — помогать своей стране, чем только возможно, чтобы приблизить победу над нацистами. И что ей тоже остается только надеяться, что он найдет в себе силы принять и понять ее решение. Она могла бы это сказать. Но понимала, что это вызовет ненужные подозрения и разговоры. А разве они были нужны сейчас? И разве могла она ему доверять настолько, что открыто заявлять о подобном?

Рихард вдруг резко развернул ее к себе лицом и поцеловал жестко и чуть грубо, прижимая ее к себе с силой. Теперь между ними не осталось прежней нежности. Между ними было только отчаяние от безвыходности их положения и безнадежности их чувств. Оба понимали, что это были их последние минуты. С этого времени и до момента отъезда, когда его черный «опель» покинет Розенбург, они больше не имели шанса на мимолетное прикосновение.

Расстаться было невыносимо тяжело. Лена видела, что и ему тяжело дается это прощание — отпустить ее из своих рук и отступить на пару шагов от нее. Даже руки заложил за спину, чтобы не коснуться снова. И Лена не могла не подумать о том, насколько типична для нациста сейчас его поза. Наверное, это и облегчило ей самой уход из комнат Рихарда, где последние часы она была так счастлива.

Почему война не может прекратиться вот прямо сейчас?

Самое горячее желание, за осуществление которого Лена была готова отдать так много. Чтобы наконец-то все закончилось. Но не победой нацистов, в которой немцы были до сих пор твердо уверены, а победой советской армии. Прямо сейчас… пока Рихард все еще здесь в Германии, пока только собирается уезжать и наблюдает рассеянно со стороны, как Войтек в последний раз переставляет чемоданы в багажнике «опеля». Баронесса еще не спускалась, и слуги зябко ежились под порывами холодного ветра, с надеждой поглядывая на дверь. Строгая Биргит не разрешила никому набросить пальто, только вязаные кофты, и теперь девушки переминались с ногу на ногу, мысленно ругая хозяйку за промедление. Но только не Лена. Несмотря на пронизывающий до костей ветер, она так и стояла на ступенях крыльца, украдкой поглядывая на Рихарда. Лишь бы подольше оттянуть момент расставания.

Но вот на крыльцо Розенбурга наконец выпорхнула баронесса, стуча каблучками ботинок и кутаясь в меховое пальто. На слуг она взглянула мельком. Торопливо проговорила последние наставления Биргит и попрощалась с ней до Пасхи. Остальных она удостоила коротким кивком и поспешила сесть в автомобиль.

Вот и все. Лене стоило огромных усилий удержать на лице маску бесстрастности, когда Рихард захлопнул дверцу со стороны матери.

— Довольно церемоний, Биргит, пусть все возвращаются в дом, — быстро проговорил он экономке, касаясь мимоходом ее плеча.

— Пусть хранит вас Бог, мой господин Ритци! — прошептала Биргит в ответ. Лена с удивлением расслышала вдруг нотки слез в голосе суровой немки. Рихард кивнул ей благодарно и улыбнулся уголками губ, прежде чем обойти «опель» и шагнуть к дверце со стороны водителя. На какое-то мгновение Лену вдруг охватила паника, природу которой она позднее не смогла объяснить самой себе. Он не взглянул ни разу на нее за последние минуты. Выглядел таким отстраненным и равнодушным, что она даже стала думать о том, не приснились ли ей последние дни и ночи, не придумала ли она себе все сама.

Но вот Рихард обернулся на крыльцо, прежде чем сесть в автомобиль. Скользнул взглядом по слугам, задержавшись на Лене чуть дольше. Уголки губ шевельнулись в еле уловимой улыбке. И она также еле заметно, стараясь выглядеть сильной в эти минуты и не показать своих чувств, улыбнулась уголками губ.

Их «здесь и сейчас» закончилось. И неизвестно, что будет дальше. Но и этого для них было достаточно, чтобы ощутить самое главное — надежду на что-то большее. На что-то лучшее…

— Чтоб тебя там черти взяли в ад! — сплюнул Войтек в снег раздраженно. — Пусть русские отправят тебя именно туда!

Суеверная Катерина сделала защитный знак «от нечистого», скрестив пальцы, а Лена предпочла сделать вид, что не услышала его. Она старательно гнала от себя мысли все это время, что через несколько дней Рихард отправится на Восточный фронт, и не собиралась прекращать.

Правда, занять себя уборкой не удалось — Биргит направила ее именно в комнаты Рихарда снимать постельное белье для стирки и накрывать мебель в комнате чехлами до тех пор, пока не вернется ее хозяин. А как можно было не думать о Рихарде, когда все вокруг так и напоминало Лене о нем? Поэтому Лена торопилась поскорее закончить уборку и уйти вон из комнат. Помедлила только у бюро, когда уносила кипу белья подмышкой. Заметила неровно сложенный квадрат бумаги. Тот самый, который Рихард забрал у нее в спальне Иоганна. С обозначением аэродромов и баз нацистов на Кавказском фронте.

После недолгих раздумий карта отправилась в карман фартука. И лежала в нем остаток дня, обжигая Лену через ткань фартука и подола платья. Отдать карту Войтеку сейчас означало предательство Рихарда. И других смыслов в этом поступке не было. Но с другой стороны, не отдать тоже означало предательство. Своей страны, своей крови, своего народа.

Все решилось за ужином, к которому едва успел вернуться Войтек, забиравший «опель» со станции. Он выглядел мрачным и злым и почти не говорил за столом. Только когда немцы ушли вон из кухни, оставляя уборку и мытье посуды русским служанкам, Войтек рассказал о том, чему стал свидетелем. Оказалось, на станцию прибыл эшелон с пленными русскими. Это были не гражданские, как пригоняли в последние дни, возмещая потери немецкого населения в работниках. Это были военнопленные, пусть сейчас и сложно было догадаться об этом по их внешнему виду. Войтек рассказывал о бесчеловечности и жестокости надзирателей за пленными, о том, какими измученными выглядели военнопленные, ослабленные голодом и холодом, а также от том, как застрелили самых слабых, едва державшихся на ногах. Поляк видел, как служащие станции равнодушно засыпали кровь песком, когда трупы унесли солдаты СС.

— У вас кто-то есть в армии? — спросил Войтек у хмурых девушек. Катерина покачала головой. Ее родственники не успели попасть в ряды Красной армии по призыву, настолько быстро вторглась война в ее родные земли. А вот Лена не знала точно, служит ли где-то ее брат или нет. Ей хотелось надеяться, что он по-прежнему где-то далеко от войны, за линией фронта, но зная Колю, она подозревала, что он в числе первых направился в военкомат. Что с ним сейчас? Где он? Жив ли? И как там тетя Оля в Москве? И Соболевы. Где сейчас Котя?

— У меня кое-что есть, — остановила в дверях Лена Войтека, когда тот собирался уже уходить к себе. — Но я не понимаю, как это поможет моей стране, если я передам все Британии? Капиталистические страны никогда не питали симпатии к Советам.

Войтек посмотрел на нее так внимательно, что Лене показалось, он разгадал все ее сомнения, полыхающие внутри жарким огнем. А потом он склонился ниже к ее лицу и, заглянув в ее глаза, прошептал:

— Я тоже, как и моя страна, никогда не питал симпатии к Советам. И никогда не буду. Это так. Коммунисты — бич нашего времени и угроза миру. Но нацисты — гораздо опаснее сейчас, чем коммунисты. У нас есть поговорка: «Утопающий хватается и за бритву». Советы — это бритва для всего мира, но, чтобы не утонуть нужно хвататься за все. В том числе и помочь им в борьбе с Германией. Мы — союзники, Лена. Верь мне.

— Есть одно место. Я слышала, как фон Ренбек говорили про него, — решилась Лена после минутного колебания. — Это завод, где производят истребители для люфтваффе. Барон забирает там самолет новой модификации. «Густав». Так зовут эту модель. А местечко называется Варнемюнде.

— Молодчина! Это стоящая информация! — В порыве радости поляк положил ладонь на ее плечо и слегка сжал. Его глаза так и сияли от радости. — Ты умница!

Еще оставалась карта с расположением немецких баз на юге ее страны. Раньше отдать такую информацию Войтеку было не так сложно, как сейчас. Потому что прежде смерть Рихарда не была для нее так страшна.

— Есть еще карта. Кавказский фронт, — произнесла Лена на одном дыхании. Словно с размаху прыгнула в ледяную воду, решившись на это. Не раздумывая. В один момент.

Как можно быстрее, чтобы не передумать, Лена достала сложенную карту из кармана фартука и отдала поляку. Тот так же быстро спрятал ее за полу жилета, чтобы позднее перенести всю информацию на бумагу и передать дальше по цепочке — своему человеку в городе, а тот шифровкой в Лондон.

Наверное, было что-то такое в ее лице в те минуты, что подсказало Войтеку ее состояние сейчас. Он явно заметил ее внутреннюю борьбу, которая тут же вспыхнула в ней, едва она выпустила из своих пальцев карту. Это было очевидно. Иначе с чего он вдруг произнес с явным укором в голосе:

— Ты слишком прониклась этим немцем! Все сомнения от того! Гони их от себя.

— Каким немцем? — испуганно прошептала Лена, глядя на Войтека широко распахнутыми глазами.

— Этим старым калекой, — пояснил он. — У тебя доброе сердце, Лена. Но на войне нет места чувствам, запомни это.

Только как доказать эту простую истину своему глупому сердцу, которое упрямо не хотело верить?

После отъезда баронессы с сыном дни в Розенбурге потекли в прежнем русле, несмотря на угрозы Биргит вымуштровать русских служанок. Да и работы стало меньше — большинство комнат закрыли, накрыв мебель чехлами. Дом словно погрузился в спячку до возвращения баронессы к пасхальным праздникам. Даже британцы оставили эти земли на время в покое и больше не беспокоили налетами ни днем, ни ночью. Или, может, это снегопады последних дней накрыли замок и окрестные земли будто покрывалом, скрывая от лишнего взгляда?

Но тишина и покой, заворожившие и замок, и обитателей Розенбурга, не проникли в душу Лены. Даже Ремарк сентиментальным романом, который она читала по ночам украдкой, бередил ее раны. Первые же главы напомнили о том, что происходит за стенами Розенбурга, заставили вспомнить обо всем. «… Превратится в старого доброго немца… вновь поверит в сказки и чудеса, которые вошли в плоть и кровь каждого настоящего немца, — я имею в виду не тех, кто породнился с евреями или славянами…». Наверное, это у немцев было в крови — разделение на немцев и тех, кого они так ожесточенно уничтожали на родине Лены. И потому Лена старалась убедить себя, что поступила верно, предав Рихарда.

Эту войну нужно остановить. Люди, которые считают себя выше других народов, не должны победить. Так было бы справедливо!

И все же Лена не могла не думать о том, что Войтек не совсем прав, и что среди немцев все же могли быть хорошие люди. Вовсе не увечье Иоганна мешает ему приветствовать гонения евреев. А Рихард не смог бы расстреливать хладнокровно беззащитных беженцев в открытом поле, как это делали его сослуживцы по люфтваффе на Восточном фронте.

Рихард. Не проходило ни дня, чтобы Лена не думала о нем. Словно он проник ей куда-то под кожу и остался там занозой. Она отсчитывала дни по календарю и представляла вечерами, как он проводит время в Берлине. Водит Мисси в рестораны, слушает какую-нибудь оперную постановку в столичном театре. И, наверное, это она, Мисси, поедет провожать его на вокзал. И не она, Лена, а именно Мисси попрощается с ним последней, коснувшись губами его щеки. Наверное, так и должно быть. Разве могла она пожелать ему удачи тогда, в день их прощания? Нет, не могла. Ведь он был прав — его удачи, его победы знаменуют для нее очередное поражение ее страны. Но может, все-таки стоило сказать хотя бы что-то перед расставанием? Не провожать его гнетущим тяжелым молчанием. Кто знает, чем закончится их разлука — долгожданной встречей или?..

В ночь после Дня трех королей Лене отчего-то стало совсем тревожно. Она отложила в сторону роман Ремарка и долго крутила в руках ключ от залы, который ей дал Рихард. Танец всегда был для нее особым миром, в котором она укрывалась от реальности. Захотелось спрятаться в нем и сейчас. Попробовать, невзирая на страх неудачи, которая преследовала ее после травмы ноги. Снова ощутить себя прежней — сильной, решительной, свободной.

В зале было не натоплено, и холод мигом пробрался под ткань ночной сорочки. Надо было двигаться, чтобы не замерзнуть. Времени на раздумья не осталось. Лена закрыла глаза и вновь мысленно услышала знакомые звуки Шопена, под которую обычно происходило занятие. Память пробуждала тело. Лена удивилась, что не утратила за последние месяцы гибкости, когда разминала мышцы. Но некогда травмированная нога все же дала о себе знать — заныла противно во время упражнения, когда стала опорной. И не давала склониться к ступне, как бы хотелось.

Неужели действительно конец?

Признаваться в этом было больно даже самой себе. «Упражнение делает умельца», — так говорила тетя Оля, вспоминая любимую бабушкину немецкую поговорку. Всякий раз, когда маленькая Лена плакала из-за неудач в балетном классе, тетя вытирала ее слезы и напоминала эти слова. И Лена стискивала зубы и доводила до совершенства движения, занимаясь до изнеможения в зале. Вот и сейчас в голове мелькнула знакомая поговорка. Потому она упрямо намеревалась довести до конца экзерсис, решив заменить станок ровной поверхностью подоконника. И замерла на третьем повторе, когда заметила приближающиеся к дому огоньки автомобильных фар.

Время было далеко за полночь. Гостей в Розенбурге не ждали. И Лена знала только одних людей, которые вваливались в дом, невзирая на время суток. Это действительно был грузовик. Его темный силуэт вскоре стал отчетливо виден на снежном фоне. От страха сбилось дыхание и смешались мысли.

Только недавно Войтек признался, что это он избил Клауса в таверне, подкараулив его со своими товарищами, работавшими на Штайлера. И все, что потянулось тонкой ниточкой после, только по его вине. Пусть гестапо ничего не смогло доказать, но определенно взяло его «на карандаш». Он рассказал, что недавно почувствовал за собой слежку в городе, когда передавал в последний раз разведанную информацию, и всерьез опасался, что за ним придут. Но прошло уже несколько дней, а ничего не происходило, и Лена решила, что поляку просто показалось. И вот к Розенбургу едет ночью грузовик…

Лена убедилась, что грузовик остановился у крыльца, и быстро побежала прочь из залы. Быть может, она успеет предупредить Войтека, и тот сумеет уйти через замковый парк в лес? Лена бежала изо всех сил через анфиладу комнат, не обращая внимания на боль в ноге. Даже успевала посматривать в окна на ходу, ожидая, что вот-вот раздастся громкий стук в двери. И с удивлением подметила при этом, что из грузовика спрыгнул только один человек.

Разве из гестапо приходят по одиночке? Быть может…

Глупое сердце робко озвучило совсем немыслимое предположение, и разум тут же оборвал его. Но как оказалось, он был неправ. Иногда совершаются абсолютно нереальные события. Например, человек, которого ты совсем не ожидаешь увидеть, стоит в холле у входной двери и смахивает снежинки с шинели.

— Рихард…

Это было невозможно. Но все-таки это был он. Рихард обернулся на тихий шелест ее голоса к дверям комнат, где Лена застыла, не веря своим глазам.

— Мой отъезд отложен на сутки, — пояснил Рихард свое неожиданное появление. — И я решил провести эти часы не в Берлине. А здесь, с тобой…

Лена несмело подошла, все еще не веря, что это действительно он. Коснулась пальцами его холодной кожи, чтобы убедиться, что это реальность.

— Дядя говорил мне, что русские импульсивны, что они всегда нарушают планы, совершенно непредсказуемы. Мне кажется, я перенял немного русской импульсивности, — пошутил Рихард, поворачивая голову и целуя ее пальцы. — У меня всего три часа, Лена. Потом меня заберет старый Шульце на своем грузовичке и подбросит до станции.

— Ты ехал из Берлина, чтобы провести здесь только три часа? — переспросила она, удивляясь услышанному.

— Я сам удивляюсь своему безрассудству, — усмехнулся Рихард, запуская ладонь в ее распущенные волосы. — Ты не спишь в столь поздний час. Почему? Я думал, что удивлю тебя, когда поднимусь к тебе и разбужу.

— Я… я пробовала, — несмело произнесла Лена и обрадовалась, когда заметила, какой гордостью вспыхнули его глаза.

Он поймал ее ладони и поцеловал их одну за другой. И признался, что у него есть для нее в это случае маленький подарок. Но сперва хотелось бы уйти из холла и не стоять на сквозняке.

— Твои комнаты не топлены, — покачала головой Лена. — Ты же не предупредил о своем приезде.

Они расположились в кухне, которая еще хранила тепло прошлого дня догорающими углями в печи. Лена задвинула засов на задней двери на всякий случай, чтобы Войтек не зашел ненароком. Хотя что ему делать в кухне посреди ночи?

— Оставь это, — приказал Рихард, когда Лена схватилась за кофейник, чтобы сварить для него кофе. — Просто посиди со мной. И я расскажу, что случилось за последние дни. Но сначала… Это тебе, моя маленькая русская.

Он достал из саквояжа небольшой сверток. Лена сразу же догадалась, что в нем по линиям, которые увидела через тонкую бумагу. В кончиках пальцев закололо желанием схватить пуанты и примерить их.

— Я видел фрау Гзовскую. Разговаривал с ней о тебе, — признался Рихард, и Лена подняла на него взгляд, боясь услышать продолжение. — Сейчас она не готова говорить о том, чтобы расширить труппу. Но вот после войны — вероятно. Она передала эти пуанты для тебя и сказала, чтобы ты не теряла навык.

Они оба понимали, что это всего лишь отговорка. Никто не принял бы в труппу остарбайтера, пригнанного с Востока. И даже окончание войны не изменило бы судьбы Лены, как говорил Рихард. Если победят нацисты, ей суждено до конца своих дней быть бесправной рабыней в Розенбурге, пока баронесса не решит избавиться от нее.

— Все будет иначе, — твердо сказал Рихард, и в его голосе звучала такая решимость, что Лена поверила ему в этот миг. — Я обещаю тебе, лесная фея, когда я вернусь, все будет иначе.

Он накрыл своей широкой ладонью ее пальцы. А потом захватил их в плен и притянул ее к себе, чтобы усадить на колени и целовать так долго, пока у нее не перехватило дыхание. Потом они поднялись наверх, в ее маленькую комнату, где расположились на сброшенном на пол матрасе, потому что кровать нещадно скрипела. И снова Лена погрузилась с головой в облако нежности и любви, которое прятало ее от всего мира. И все, что ей хотелось, чтобы эти часы длились бесконечно, а она могла просто лежать на широкой мужской груди и слушать, как бьется сердце Рихарда, рисуя невидимые узоры на его коже.

— Меня мучило то, как мы расстались с тобой, — признавался Рихард тем временем, целуя ее в макушку. — И когда пришла телеграмма о том, что на Варнемюнде был совершен налет томми, я впервые в жизни был благодарен Провидению за возможность снова увидеть тебя.

— Что? — Лена резко села, прижав к груди покрывало. Осознание того, что на местечко, где был расположен завод истребителей люфтваффе, был совершен налет британской авиации спустя всего лишь несколько дней, как Войтек передал связному данные, ошеломило. Значит, это действительно работает!

— Нет, ты не так поняла, — поспешил поправиться Рихард. — Я рад был не налету, конечно. А отсрочке, которую он дал. Господь благоволит Германии, бомбардировщики не долетели до места. Наши летчики заставили их сбросить бомбы прежде. Но дороги повреждены. Пока устранят последствия…

Он целовал ее голые плечи и шею, а Лена только и думала о том, что случилось в Варнемюнде. И понимала, что именно она, Лена, была причиной этого налета. Вернее, данные, которые она передала Британии через Войтека. Цепочка, в которую она не особо верила до сих пор, показала свое действие. Значит, все именно так. Значит, каждое слово, которое она передала или передаст в будущем, важно и влияет на настоящее и будущее. И тут же вспомнилось, что, помимо этого, она передала и сведения о размещении немецких баз на Черноморском побережье, и Лену взяли в плен щупальца липкого страха, который заставил на мгновение потерять голову.

— Прости меня, — прошептала она, поворачиваясь к Рихарду и кладя ладонь на его щеку, чтобы заглянуть в бездонные голубые глаза, в которых тонула сейчас с головой. Смотреть в них и понимать, что предала его, было невыносимо больно, поэтому Лена приникла к нему, пряча лицо от его взгляда на широком плече.

— Ну что ты, Ленхен, — прошептал он в ответ, целуя ее нежно в висок. — Я все понимаю.

Лена замерла напряженно в его руках, но спустя секунды расслабилась, когда поняла, что он говорит о чем угодно, кроме того, что она сделала.

— Мне очень жаль, что все так сейчас, — прошептал Рихард успокаивающе. — Мы просто сейчас не можем иначе. Никак не можем с тобой. Но самое главное мы есть друг у друга, понимаешь? И я бы хотел попросить тебя — будь осторожна, Ленхен. Я не знаю, чем закончится сражение под Сталинградом. Немецкая армия еще никогда прежде не знала поражений, но если все-таки… Если все-таки это случится — просто временное поражение и только — найдутся те, кто захочет отомстить русским, понимаешь? Среди нас есть такие, как Клаус, которые захотят получить реванш. У слабых. Поэтому, Ленхен, я прошу тебя, соблюдай все правила. Просто соблюдай правила. Потому что только ты меня держишь на земле, понимаешь? Пообещай мне, что будешь осторожна, что не наделаешь глупостей.

Лена не понимала всю полноту смысла его слов, но покорно кивнула, чувствуя огромную вину перед ним в эти мгновения. Интересно, повторит ли он то же самое, когда узнает обо всем?

— Я верю, что после войны очень многое изменится, — продолжал Рихард. — Просто нужно пережить это время. Это самое главное. Просто пережить.

Она не стала спорить или спрашивать его, кому он пророчит победу в этой войне. Это было ясно без лишних слов, иного и быть не могло. И поэтому ничего не сказала. Только подняла голову с его плеча и поцеловала его, легко касаясь губами губ.

Время, отведенное им на последнее свидание, неумолимо убегало с каждым движением стрелки на наручных часах Рихарда. Еще не забрезжил над озерной гладью и над окрестными лесами рассвет, как настал момент расставания. В этот раз, когда рядом не было чужих глаз и ушей, оно давалось еще тяжелее. Понимание предстоящей разлуки, финала которой никто не мог предсказать, сдавливало грудь Лены тугими оковами, мешая дышать. Она даже лишний раз слово боялась сказать, понимая, что вот-вот сорвется в слезы. Только упрямо качала головой, когда Рихард убеждал ее, что провожать его до дальних ворот парка вовсе не обязательно. Тем более за окном заметно похолодало к утру.

— Я не люблю растягивать прощание, — повторял Рихард, но вскоре сдался, поняв, что переубедить ее не удастся. Он помог надеть Лене пальто с ненавистной ей нашивкой на груди.

Они были странной парой. Высокий, красивый офицер в серо-голубой шинели люфтваффе и фуражке с нацистским орлом на околыше и хрупкая девушка со знаком OST на полочке дорогого кашемирового пальто. Лену до сих пор бросало в дрожь, когда скашивала взгляд и видела знаки ненавистной ей страны на его форме. Но при этом она чувствовала себя сейчас так, словно отрывала часть себя. Именно поэтому так долго не могла отпустить из своей руки его пальцы. Слова не шли с губ. Словно опять кто-то запечатал ее рот.

Но вот где-то вдали заурчал мотор грузовика, и Рихард с явным нежеланием в глазах разжал ее ладонь, выпуская свою руку на свободу. Лена поняла, что их время истекло.

— Береги себя, моя лесная фея, — быстро прошептал Рихард, касаясь губами ее холодных губ. Потом так же быстро подхватил саквояж и пошел к воротам, где за широкими еловыми лапами шла дорога в город, и где его должен быть подхватить….

— Я люблю тебя.

Это было сказано по-русски. Но к ее удивлению, Рихард понял эти слова, как Лена поняла по его мягкому взгляду, когда он обернулся к ней. Этими словами она сказала так много сейчас того, что было не сказано, и что она не смела сказать ему открыто.

Вернись ко мне. Вернись живым из вылетов, которых тебе предстоит немало. Я знаю, что при этом ты должен убить своего противника в этой воздушной дуэли. Я знаю, и мое сердце уже заранее полно скорби из-за того, кто падет от твоей пули. И да, определенно я буду ненавидеть себя за это. И возможно, ты прав, я буду ненавидеть тебя. Но только вернись, мой Рихард… мой Ритц…

Вернись ко мне…

Рихард недолго смотрел прямо на Лену, без труда читая все невысказанное в ее глазах. А потом бросил наземь саквояж, в несколько шагов преодолел разделяющее их расстояние и, обхватив ладонями ее лицо, крепко поцеловал. Словно запечатывая слова, которые сорвались с ее губ минуту назад.

— Я люблю тебя, моя маленькая русская! — проговорил Рихард потом с какой-то странной интонацией в голосе, глядя прямо ей в глаза. — И да поможет мне Бог!

Мгновение, и он скрылся за еловыми лапами, оставляя Лену совсем одну. Она слышала звук мотора, потом негромкую немецкую речь, звук захлопывающейся дверцы кабины. Спустя пару минут в зимнем лесу снова царила тишина, больно давящая на напряженные нервы. Словно Рихарда и не было. Даже на какие-то минуты показалось, что он просто приснился ей, и не было этого неожиданного ночного визита. Но Лена все еще ощущала легкий запах одеколона, который остался на ее коже и ткани пальто после прощальных объятий. А значит, все это было…

Возвращаться в Розенбург не хотелось. Ни видеть никого, ни разговаривать ни с кем. Поэтому Лена дошла до вольера и, выпустив собак, направилась с ними к знакомому местечку на берегу озера. Некоторое время сидела на поваленном дереве, наблюдая, как просыпается природа вокруг. Собаки словно почувствовали ее настроение и не стали бегать вокруг. Легли у ног и наблюдали за Леной внимательно, изредка зажмуриваясь от удовольствия, когда девушка запускала пальцы в их шерсть и чесала за длинными ушами. А может, они тоже чувствовали ту странную тоску, которая овладела Леной после расставания с Рихардом.

— Он ведь вернется, правда? — спросила Лена у собак.

Вахтельхунды только вздохнули еле слышно, грустно глядя на нее своими блестящими глазками-бусинками. Почему-то вспомнилось, как ушел из ее жизни Котя, сам того не зная в минуты, когда наспех попрощался с ней на ступенях лестницы в подъезде.

Нет, думать об этом Лена не будет. Как и о том, что летать Рихарду предстоит на Восточном фронте. Нужно думать совсем о другом. О том, вырвется ли или нет из окружения немецкая армия под Сталинградом. И чем все это обернется для ее страны. А еще — удастся ли немцам получить доступ к запасам нефти или нет. И о том, как ей следует выполнить наказ Рихарда — просто пережить это время.

Просто пережить.

Когда Лена зашла в кухню, вернув собак в вольер после прогулки, то обнаружила, что несмотря на ранний час, там уже сидит за столом Биргит, сложив руки перед собой на дубовой столешнице. Она посмотрела внимательно на Лену, окинув ее напряженным взглядом с ног до головы, и как-то хищно усмехнулась.

— Доброе утро, фрау Биргит, — поспешила произнести Лена, сбрасывая с плеч пальто, чтобы поскорее убрать его в шкаф. Ей показалось, что шерстяная ткань до сих пор хранит запах одеколона Рихарда, и она с трудом удержалась, чтобы не вдохнуть еще раз этот аромат, прежде чем время развеет тот без следа.

— Я выгуливала собак, — проговорила Лена, расправляя подол фартука, который слегка измялся под пальто. — Они скулили всю ночь, мешали спать господину Иоганну, и тот попросил выйти с ними раньше.

Показалось ли ей, или немка действительно вздрогнула при этих словах и посмотрела на Лену с мукой и болью в глазах? Но если и было что-то в ее взгляде, то быстро исчезло, уступая место привычной холодности и злобе.

— Можешь лгать кому угодно, но только не мне! — хлестнула Биргит словами. — Я за километр чую грех, которым от тебя несет, как от свиньи испражнениями. Ты просто дура, раз позволила этому польскому выродку уложить тебя в постель. Очередной брюхатой русской в этом доме не будет. Сразу же поедешь в лагерь!

Лена почувствовала острый приступ неприязни к немке и возмущение из-за ее предположения. Поспешила опустить взгляд, но было слишком поздно. Та поняла, что промахнулась в своих догадках. И добавила не менее зло:

— Если я узнаю, что ты нарушаешь закон о чистоте арийской крови, я с огромным удовольствием сдам тебя гестапо. Как ты только осмелилась, русская дрянь?!

— Я гуляла с собаками, фрау Биргит, — повторила Лена, поднимая голову и смело выдерживая пытливый взгляд немки. — Я не встречала никогда и никого из немцев в парке. Все местные знают, что это владения семьи фон Ренбек.

Фрау Биргит поджала губы и промолчала в ответ на это. Только сжала еще сильнее руки, так что побелели пальцы. Лена смотрела на нее и пыталась разгадать, что за мысли ходят в аккуратно уложенной голове немки, сидящей напротив.

— Мы обе знаем, что ты лжешь, — наконец произнесла Биргит твердо. — Русские все такие — лицемерные лживые твари. Ты можешь обмануть господина Ханке, но меня тебе не провести. Видит Бог, я никогда не сомневалась в решениях фюрера и нашей партии, но русских не следовало подпускать так близко. Это словно пускать бродячую псину в собачий питомник. Да не просто бродячую, а бешеную. Ты ведь знаешь, как следует поступать с бешеными собаками, да? Их нужно отстреливать, чтобы не заразили остальных. Так и вы, русские… Вы несете только зло, и, как любое зло, вас нужно уничтожить. В зародыше матери. Под самый корень…

Ее голос оборвался вдруг и превратился в злобное шипение. На бледном как мел лице алели заостренные, как у ведьмы, скулы. Губы изогнулись криво. Никогда еще Биргит не напоминала Лене так сильно опасную змею, как в эти минуты. Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы сохранить хладнокровие при виде этой ничем неприкрытой ненависти.

— Если ты думаешь, что в отсутствие госпожи баронессы ты можешь выглядеть неопрятно, ты ошибаешься, — проговорила спустя некоторое время, совладав с собой, Биргит. Она снова была отстраненной и холодной, принимая привычный Лене вид. — Ступай к себе и отутюжь хорошенько фартук, Лена. Если ты не сделаешь это за минуту, я накажу тебя. Ты служанка в доме Розенбург, ты принадлежишь этому дому и должна выглядеть ему под стать. Я не я, но выбью из тебя эту азиатскую неряшливость и расхлябанность. А если нет… Что ж, в последнее время недостатка в русских нет. Самое сложное найти среди них настоящего работящего человека, а не ленивое животное.

Сохранить хладнокровие при этих словах было очень сложно. Лене пришлось впиться ногтями в кожу ладони, чтобы не выдать своей ненависти к Биргит. Каким-то шестым чувством она понимала, что немка только и ждет этого. Одного лишь проступка. Единственной ошибки или промаха, который можно будет обернуть против Лены. Биргит буквально жаждала крови, и это желание читалось в ее глазах без труда.

— Где ты была? — обрушилась на Лену с вопросами Катя, едва та поднялась, запыхавшись на третий этаж, чтобы привести себя в порядок. — Немка прискакала ни свет ни заря, злая як черт. Не будет нам теперича жизни с тобой тута.

И поймав вопросительный взгляд Лены, Катерина прошептала возбужденно:

— Ейный сынку сгинул. Урсула сказала, что его наши партизаны взяли вместе с отрядом, когда прикатили в одну из деревень. Всех постреляли как собак. И то верно — собаке собачья смерть!..

В ответ Лена только крепко сжала руку Кати, обеспокоенно на нее взглянув. Теперь им следовало быть еще осторожнее в Розенбурге. Биргит жаждала мести, и она не успокоится, пока не получит желаемого. Кровь за кровь.

И невольно подумала о том, что Рихард был прав, когда говорил о том, что может случиться после возможного поражения под Сталинградом. Если Красная армия возьмет верх в этом сражении, рядом с ними будет не одна немка, чья ненависть возрастет стократно. Их будут десятки в окрестностях, ведь один из батальонов, окруженных под Сталинградом, набирался из местных мужчин. Лена знала об этом от Айке и Урсулы.

Но ей не было страшно. Даже ничего не дрогнуло внутри при этой мысли. Пусть будет так! Пусть они все сгинут в русском окружении до одного, даже если при этом самой Лене станет намного хуже! Пусть Советы разобьют нацистов в пух и прах!

Глава 25

То, чего так жаждала Лена, свершилось. В середине января пришла новость о разгроме немецких войск под Сталинградом. В феврале Паулюс сдался в плен с остатками своей замерзающей армии, и по Германии прокатился тихий ропот недовольства и возмущения. Кто-то говорил, что русская кампания стоила стране огромных жертв и усилий, как Иоганн. Кто-то тихо скорбел по погибшим и попавшим в плен, уже заранее их хороня, как Айке, потерявшая под Сталинградом без вести сразу двух сыновей. Лена искренне сочувствовала ей как матери и пыталась ободрить ее, утверждая, что Советы не убивают пленных, и если сыновья Айке попали в плен, а не сгинули в степях, то есть шанс увидеть их живыми после войны.

— Что ты слушаешь ее, Айке? — зло обрывала тут же Урсула. — Все знают, что русские не подписали конвенцию[56]. И значит, они будут убивать наших мужчин, моря их голодом и холодом.

— Как это делаете вы, немцы? — не сдержалась Лена. — Мы не такие звери…

И тут же щеку обожгло ударом незаметно вошедшей в кухню Биргит. Пощечина была настолько сильна, что краснота не сходила с кожи Лены пару часов.

— Не забывайся, русская, — произнесла Биргит хлестко.

О, как же ненавидела эту злобную немку Лена! Казалось, что предела этой ненависти и быть не может. Было удивительно, как эта женщина могла произвести на свет настолько разных сыновей.

Если темно-русый Клаус казался ее истинным продолжением, то светловолосый Руди разительно отличался от матери. «Маленький немецкий рыцарь», называла его шутливо Айке, и Лена признавала верность этих слов. Когда Руди бывал в Розенбурге, то всегда держался вежливо и по-доброму со слугами, не делая различия по национальности. Он часто приходил после школы, но не только обедал в кухне или болтался во дворе, гоняя мяч.

Руди частенько помогал Айке и девушкам — то воды принести, то дров из сарая, то корзину с мокрым бельем. Чаще всего он крутился около Лены, с которой сперва несмело, а затем все более открыто разговаривал о прочитанных книгах, о школьных буднях, а иногда о России. Мальчик как-то осмелел и признался Лене, что не хочет быть солдатом, как мечтает его мать, а желает стать путешественником, побывать в разных уголках Земли и, если повезет, открыть новые еще неизведанные места. Его героями были Эрнст Шефер, Эрих фон Дригальский, Меркель Вилли, Свен Гедин. Он обожал географию и надеялся поступить в университет, чтобы самому увидеть все то, что видели знаменитые исследователи. Лена не могла не удивляться всякий раз, когда слушала с каким возбуждением Руди рассказывает о своих мечтах, тому, насколько он был непохож на своих ровесников, носящих форму Гитлерюгенда.

— Господин Рихард обещал помочь мне с оплатой обучения, — как-то поделился с Леной Руди. — Папа ходил поговорить с ним о займе втайне от мамы. Обучение в университете стоит больших денег, и папа думал взять в долг у хозяина. Но господин Рихард сказал, что он оплатит мое обучение просто так. Потому что наша семья ему совсем не чужая.

Мальчик обожал Рихарда. Лена видела это в его глазах, когда он говорил о молодом бароне, слышала в голосе, угадывала в движениях. Для Руди Рихард был настоящим героем и примером для подражания. Единственное — Руди не желал становиться офицером, как фон Ренбек.

— Я знаю, что это мой долг служить Германии, — говорил он Лене. — Нам так говорят в школе каждый день. Но я ведь могу послужить и по-другому. Прославить свою страну через великие открытия. Надеюсь, когда я окончу школу, война уже закончится, и мне не придется становиться солдатом. Вот зачем вы хотели напасть на нас? Почему не хотели жить мирно? Это все из-за русских!

— Я не понимаю тебя, Руди, — растерялась Лена.

— Нам в школе рассказывают, что эта война случилась только потому, что вы, коммунисты, хотели навязать нам свои порядки. И именно поэтому мы сейчас сражаемся с Советами. За это погиб мой брат. Чтобы не дать коммунистам подмять нас под себя, чтобы мы не стали «красными».

Лене очень хотелось рассказать в ответ, какая из двух стран была агрессором, и о том, что именно делал Клаус на захваченной земле, какие зверства творил. Но она понимала, что это будет совершенно бессмысленно, потому молчала. А еще она боялась лишиться этого хрупкого доверия мальчика. И потерять единственную нить, которая связывала ее с Рихардом. Потому что Руди раз в десять-двенадцать дней исправно приносил ей тайком от всех письма, летящие в Розенбург с Восточного фронта.

Каждое из этих писем Лена ждала с замиранием сердца и одновременно ругала себя за то, что так ждет их. Для нее эти белые прямоугольники, несущие ровные строки, написанные рукой Рихарда, несли с собой напоминание, что он жив. Он жив, а значит, смерть обошла его стороной, получив из его рук очередную жертву — русского летчика. И всякий раз, когда радость от получения очередной весточки становилась все тише, просыпалась ее совесть и напоминала о том, что она любит врага.

В начале февраля личный счет Рихарда перевалил за полторы сотни сбитых самолетов противника. По этому поводу была напечатана заметка в газете с фотографиями, на которых Рихарда из вылета встречали на аэродроме механики и офицеры штаба с памятной табличкой в руках. Дубовых веток не сумели достать зимой, потому венок был нарисованным. Под ногами немцев была видна непролазная грязь, в которую превратилась земля полуострова под конец зимы. Но несмотря на это, немцы были так счастливы, разделяя с Рихардом очередной триумф.

Иоганн попросил Лену вырезать эту заметку и вклеить в альбом успехов племянника, который он тщательно вел. И без устали говорил с Леной об этом достижении, которое было даже упомянуто в ежедневной сводке Верховного командования Вермахта. Лена же могла думать об одном, пока клеила вырезку на альбомный лист — о том, что Рихард сбил уже двадцать два советских летчика за неполные четыре недели, проведенные на фронте. И ей хотелось думать, глядя на его улыбающееся на фотографии лицо, что его радость от собственных успехов все-таки несет нотку горечи. Что он хотя бы немного сожалеет о том, что вынужден делать.

Лена пыталась разгадать это в его письмах, которые Рихард посылал к ней через Руди, но он никогда не писал о войне или своих победах. По строкам его посланий было вообще сложно понять, что они приходят с самого края жизни и смерти. Рихард делился с ней своими мыслями о прочитанных книгах, о природе, которая окружала его. А еще он много писал своих чувствах и о том, как мечтает об отпуске, когда сможет вернуться к ней. Она любила перечитывать его письма ночами, представляя, что он здесь, рядом, и шепчет ей на ухо каждое слово. И смотрела на его карточку, которую Рихард прислал ей с Восточного фронта. Лена прятала ее между строк романа Ремарка, а тот надежно укрывала под кроватью в щели между высоким плинтусом и стеной.

На этой карточке Рихард был снят у своего самолета в тот самый день, когда случилась «юбилейная победа». Он был без фуражки. Его волосы разметал ветер, глаза прищурены, руки в карманах кожаной куртки. Он тщательно уничтожил на карточке упоминание о том, что произошло в этот день, понимая, как оно расстроит Лену — от таблички, которая висела у кабины самолета, остался только краешек. Рихард отрезал часть фотокарточки неровно, и край некрасиво обтрепался.

«Жаль, что ты не можешь выслать мне свою карточку. Я бы бережно хранил ее как сокровище и возил бы с собой у сердца. Мои товарищи заметили, что я часто прошу своего механика отправить письма в Германию. Они строят самые разные предположения, как ты выглядишь, моя Ленхен. Им любопытно, кто взял в плен сердце Безумного Барона и приручил его, как ручную птицу. Я говорю им только одно — что ты самая прекрасная женщина из всех, что я встречал за всю свою жизнь. И что я считаю дни до того момента, когда я снова смогу обнять тебя, мое сердце…»

Интересно, что бы сказали его товарищи по полку, если бы узнали, что их Безумный Барон, герой их эскадрильи, пишет о любви русской работнице? Что бы сказал друг Рихарда по летной школе, Людвиг, о котором Рихард так часто упоминал в своих письмах дяде?

Узнать об этом никогда Лене так и не довелось. В начале весны во время одного из вылетов Людвиг был ранен, не сумел вовремя катапультироваться и сгорел заживо в самолете. Рихард в попытке сбить атакующих их и спасти своего товарища, потерпел аварию и рухнул прямо в воды Черного моря. Об этом в Розенбурге узнали только спустя две недели после происшествия, после тревожного молчания почты. После некролога на смерть Тайнхофера, который напечатали в газетах перечисляя заслуги летчика перед Германией и народом, ожидание вышло таким страшным, что Лена едва не выдала себя, с трудом сдержав эмоции при виде долгожданного письма, которое принесли для Иоганна.

— Он пишет, что виноват сам в этой аварии, — рассказывал Иоганн взволнованно позднее во время прогулки, когда Лена везла его коляску по аллеям парка. Дыхание весны уже вовсю ощущалось в каждом порыве теплого ветерка. Просыпались и начинали тянуться к солнцу зелеными стрелками дикие нарциссы, которыми в этой местности была щедро усыпана земля.

— Пишет, что замечал неполадки в двигателе и даже говорил об этом Петеру, своему механику. Но не хотел отпускать эскадрилью в этот раз без себя, словно предчувствовал что-то. И вот… Людвиг! Я помню его еще совсем желторотым птенцом, только-только после выпуска из летной школы. Столько мечтаний! Такое горячее желание будущих побед! Столько стремлений! Он, как и Фалько, среди первых записался добровольцем для помощи Испании. Теперь из неразлучной троицы их выпуска из летной школы остался один Фалько…

— Вальтер Айсбрец погиб во Франции, — задумчиво произнесла Лена, вспомнив имя, которое когда-то слышала от Рихарда.

— Да, именно он, — согласился с ней Иоганн, а потом обернулся и посмотрел на нее пристально. После секундного молчания, во время которого он что-то искал в глазах Лены, немец проговорил с явным интересом. — Вы очень сблизились с Руди, как я погляжу. Он славный мальчик. Его беда, что он не такой, как остальные дети сейчас. У него пытливый ум и доброе сердце. Сейчас это не те качества, которые высоко ценятся в нашей стране. Я не приветствую идеи нашей партии, но «красные», на мой взгляд, еще хуже. И я очень надеюсь, что ты даешь ему правильные ответы, если он спрашивает тебя о чем-то. Я уверен, ты очень умная девочка, Воробушек, но… Не навреди ему ненароком. Гиттхен уже потеряла одного сына… О! А вот и наш удалец! Как дела в школе, Рудольф? Что нового?

— Ничего нового, господин Ханке, — ответил Руди, подходя ближе. По его взгляду, который он бросил мельком на Лену, девушка прочитала, что он пришел из города не с пустыми руками. И для нее дошло письмо от Рихарда с Восточного фронта, на день всего лишь пропустив вперед письма родным. Ей захотелось тут же получить это послание и прочитать его, но Лена не могла этого сделать при Иоганне. Потому и оставалось только, что катить его коляску и слушать болтовню Руди, горячо желая, чтобы пожилой немец захотел вернуться в дом поскорее.

«Я не знаю, какое из писем придет первым — письмо дяде или тебе, моя Ленхен. Но если ты читала некролог Людвига дяде, то уже знаешь о том, что он погиб. И снова я не могу не думать о том, что что-то упустил, что я мог сделать что-то и спасти его, но не сделал. К смерти невозможно привыкнуть. Но я предпочитаю думать сейчас, что Людвиг не погиб. Он просто остался на небе…»

Это были единственные строки, которые Рихард посвятил в своем письме погибшему другу. Словно помнил свои собственные слова о том, что скорбь никогда не будет общая у них с Леной, потому и не упоминал больше о своей потере. Написал, что с ним все в порядке, что он находится в госпитале, несмотря на несерьезность, по его мнению, травм — сильные ушибы и сотрясение мозга. Лена с замиранием сердца читала про его здоровье, пытаясь разгадать между строк, пишет ли он правду или смягчает краски, чтобы она не волновалась. Она не знала, написал ли он то же самое дяде, и решила спросить при случае о здоровье Рихарда, будто бы мимоходом, чтобы проверить. Но об одном гадать ей точно не нужно было. Лена чувствовала боль его потери, будто свою собственную. Словно она просочилась на бумагу чернилами и теперь проникла через кончики пальцев в Лену. Или просто сама Лена стала частью Рихарда еще тогда, несколько месяцев назад, в новогоднюю ночь, когда стала настолько близка с ним?

Я сочувствую твоей потере, Рихард. Потерять близкого человека — невыносимая боль. Я не могу скорбеть вместе с тобой, но, если бы я могла, я бы разделила с тобой твои муки. Лишь бы тебе было легче перенести все… и я прошу только об одном тебя, Рихард. Всегда возвращайся с неба. Потому что я жду тебя здесь, на земле. И я всегда буду тебя ждать…

Приходилось всякий раз осторожно подбирать слова, чтобы не выдать случайно себя ненароком. Лена знала от Рихарда, что письма могут просматриваться отделом контроля, а это значит, что даже намеком нельзя было выдать себя, чтобы не подставиться под удар.

— Як же беспечно! — твердила Лене Катерина. Она узнала случайно о переписке между подругой и хозяином Розенбурга и пришла в ужас от этого. — Сгинешь же! И что тебе до него? Он же ж немец! Нацист клятый! Добра б поляк… но немец, Лена! Немец!

Лена только молчала в ответ, понимая, что ей нечего возразить на это, кроме пресловутого — «сердцу не прикажешь». Катерина была голосом ее совести. То и дело ужасаясь тому, что произошло, и тому, чем жило сердце Лены, она принималась мерно, капля за каплей, терзать ее, напоминая обо всем, что видела Лена в оккупации. О смертях, свидетелями которых была. О сбитых советских летчиках, которые становились очередной ступенью Рихарда к наградам, а для Германии — шагом в сторону победы.

Наверное, чтобы окончательно примирить совесть и свои чувства, которые никак не желали гаснуть в разлуке, а наоборот, разгорались сильнее, Лена нарушила слово, данное Рихарду. И нарушила правила, которые он установил для прислуги, присланной с Востока.

— Мне нужна твоя помощь, — неожиданно попросил Лену Войтек, когда помогал ей как-то вынести тяжелую корзину с мокрым постельным бельем, чтобы развесить то на просушку на заднем дворе. Они редко разговаривали за последние несколько месяцев после того, как поляк признался им в избиении Клауса. Девушки не смогли так быстро забыть и простить ему, что едва не попали в руки гестапо из-за этого происшествия, и почти не общались с ним, за исключением редких случаев, когда была нужна мужская помощь по дому. Вскоре и сам Войтек стал держаться прохладно и отстраненно от них. Совсем как прежде, когда они только появились в Розенбурге. Словно у каждого из них снова появились свои особенные тайны.

— Мне очень нужна твоя помощь, Лена, — повторил Войтек, подчеркнув слово «очень», и посмотрел внимательно в ее глаза. — Вешай белье, а я буду помогать тебе — за нами фрау наблюдает из окна.

Лена украдкой взглянула на заднее крыльцо и увидела, что Биргит стоит у окна второго этажа на лестничной площадке и пристально на них смотрит.

— Ты выходишь в город вместе с Айке или Урсулой, верно? Урсула тупа и не видит дальше своего носа, а Айке сделает все, что ты ей скажешь. Ты сможешь улизнуть от них на какое-то время. Именно поэтому я прошу тебя помочь мне в одном деле.

— Я тебя не понимаю… Ты же знаешь, что барон запретил нам бывать в городе без сопровождения, — напомнила Лена.

— Просто дай мне договорить, и ты поймешь всю важность моей просьбы, — Войтек с трудом поднял корзину с бельем и перенес ее дальше вдоль натянутых веревок, где Лена развешивала простыни. Потом взял одну простыню из корзины и протянул девушке. — Есть одно место. Дом на Вальдштрассе. Это в западной части города. Нужно оставить кое-что в этом месте. Кое-какие данные. Я бы сделал это сам, но… этот ублюдок из гестапо взялся за меня всерьез. Теперь это не просто догадки. За мной действительно приглядывают. Мне нужно пока быть тише воды-ниже травы… И в то же время нужно кое-что передать, понимаешь? Очень срочно передать. Если бы я мог сделать все иначе, я бы так и поступил! Но у меня нет другого выхода, Лена. Мне очень нужна твоя помощь.

Лена посмотрела в его потемневшие от тревоги глаза и поняла, что он не лукавит с ней, а говорит открыто и без прикрас.

— Это там ты оставлял данные о заводе в ….

— Да, именно там, — не стал увиливать Войтек. — Я не настаиваю, Лена. Я просто прошу. И пойму, если ты откажешься. Это очень большой риск…

— Я не откажусь.

Решение пришло быстро. Она знала, что поможет Войтеку еще до того, как он закончил свою просьбу. Потому что чувствовала, что должна помочь любыми средствами, чтобы поскорее закончить войну. И если англичане могли это сделать, если они союзники ее страны, она сделает все ради этого. И конечно же, не отступит сейчас. Чтобы хоть как-то загладить свою вину перед родиной и притупить острое ощущение, что она предает близких людей, живых и мертвых, из-за преступного чувства к Рихарду.

— Ты же понимаешь, что это не совсем безопасно, — проговорил Войтек, глядя ей в глаза. Лена только усмехнулась в ответ. Знал бы поляк, что она не просто сидела, сложив руки в оккупации, не говорил бы так. Ей не привыкать быть осторожной и постоянно контролировать все, что происходит вокруг, при этом стараясь быть неприметной для немцев. Ее хрупкое телосложение и малый рост были отличной маскировкой. Кто мог заподозрить, что юная девушка с широко распахнутыми будто бы от страха глазами способна носить на своем теле листовки или бланки паспортов, опасно балансируя на грани?

— Я сделаю это, — твердо повторила Лена. — Посылка большая?

— Это всего лишь небольшая записка, — пояснил Войтек. — Я расскажу, что нужно сделать.

Поляк помолчал немного, а потом сжал легко ее руку чуть пониже локтя в знак благодарности и кивнул коротко без лишних слов. Они оба понимали, что Лена рискует, соглашаясь передать информацию, которую удалось разузнать Войтеку. Он не сказал ей ничего из того, что написал британцам, а Лена не стала спрашивать. Она помнила еще по прошлым дням работы с минской группой, что чем меньше ты знаешь, тем меньше скажешь на допросах в гестапо. Поэтому все, что ей было нужно знать — это место, где она должна была оставить записку и где забрать ответ, если такой был.

Вот так Лена стала связной между неизвестным ей человеком в уютном домике с красными деревянными ставнями на Вальдштрассе и Войтеком, собирающим информацию с иностранных рабочих. Она никогда не интересовалась, кто он, и как сложилось так, что он связан с Британией. Она ни разу не видела жителя этого домика за все месяцы, что ходила на Вальдштрассе. Просто раз в десять дней оставляла записки в указанном месте в саду под большим глиняным вазоном, в котором в середине марта зацвели крокусы и гиацинты, и забирала ответ через несколько часов, когда возвращалась из города. Войтек был прав — ускользать на пару часов от Урсулы и Айке было совсем несложно. Чувствовала ли она угрызения совести, что обманывает немок и нарушает обещание, данное Рихарду? Нет, совсем нет. И потом — что может случиться в городе, когда кругом на улицах встречались прохожие? Лене нужно было хотя бы в малом, по капле, но помочь приблизить победу в этой долгой жестокой войне. И ей очень хотелось надеяться, что известная поговорка про камень и воду, была истинной.

Мечты Лены и Катерины, что неудача нацистов под Сталинградом, приблизит конец войны не оправдались. Месяц сменялся месяцем, уже зазеленела первая листва за окном, но ничего не происходило. Лена слушала каждый вечер сводки Вермахта по радио, но не могла понять, правду ли говорят немцы, когда передают о своих успехах на Восточном фронте. По информации нацистов, советские войска двинулись в наступление под Харьковом, но прогнозы, которые печатали в газетах, предрекали очередной провал Красной армии, подобные тем, что случались раньше. «Немецкая армия непобедима», гласили заголовки и твердили по радио, и взятие в марте Харькова немцами только подтвердило эти слова, к огромному разочарованию Лены.

Больше сведений поступало от Войтека, с которым Лена снова сблизилась, связанная общей с ним тайной. Он слушал по ночам британцев, днем пряча радиоприемник под полом в гараже, ведь обнаружение приемника означало для него верную смерть. По его словам, союзники так и не открыли второй фронт, как планировали когда-то, но зато провели совместную встречу, чтобы обсудить дальнейшие действия. И стали активны в Африке, где немцы терпели одно поражение за другим.

— Если разбить немцев в Африке, то они не получат нефть для своей техники, — рассказывал вполголоса Войтек за ужином, когда они садились рядышком за стол и, склонив головы близко друг к другу, обсуждали новости. — И, кроме того, британцам и американцам откроется путь на Италию. А если еще и русские сумеют отстоять свои ресурсы, и если отбросят немцев от Кавказа, то все. Год, и «краутам» придет конец.

— Еще один год? — ужаснулась Катя, тоже жадно ловившая каждое слово.

— Чем раньше откроют второй фронт, тем быстрее это случится, и тогда…

— О чем вы там шепчетесь? — только резкий оклик внимательно следившей за работниками Биргит, заставлял их отшатнуться друг от друга и делать вид, что ничего такого они не обсуждали вовсе, а просто беседовали о разных пустяках. Но Биргит невозможно было провести. С каждым днем она становилась все требовательнее к работникам, особенно к девушкам, уже не скрывая своей ненависти к русским. А когда Айке в середине апреля получила письмо через Красный крест, что один из ее сыновей жив и находится в советском плену, и вовсе ожесточилась, завидуя чужой удаче.

И Биргит была не одна в своем отношении к восточным работникам. Почти каждая семья в городе потеряла под Сталинградом сына или мужа, потому накал неприязни и жестокости со стороны немцев только усилился. Лена очень часто во время визитов в город видела новую жертву на виселице, предназначенной для беглых остарбайтеров. Нацисты не смотрели ни на пол, ни на возраст, и часто можно было увидеть даже девочек-подростков, которые, оторванные от родного дома, не выдерживали условий труда в Германии. А еще на помосте в центре города все чаще появлялись девушки, обвиняемые в связях с немцами. Их судьба была незавидна: после публичного позора их отправляли в трудовые лагеря.

Слухи об этих местах передавались от работника к работнику по цепочке, и каждый пригнанный с Востока слышал об этих местах, которые почти ничем не отличались от лагерей смерти. Эти бедняжки были не виноваты в том, в чем их обвинял плакат, висящий на их груди. Большинство из тех, кто появлялся на помосте, были жертвами насилия, но для немцев не было разницы. Половая связь, даже против желания — преступление против чистоты крови, и единственным смягчением приговора была замена быстрой казни через повешение на медленную смерть в лагере.

И Лена плакала, возвращаясь в Розенбург из города, от ужаса и горя. Ей казалось, что она уже давно должна была привыкнуть к смертям и злу, которое творилось вокруг. Но нет — все так же ее цепляло за живое, оставляя глубокие раны в сердце. И казалось уже таким нереальным то, что было между ней и Рихардом когда-то. Прекрасным сном, где Лена была так счастлива и не ждала с тревогой завтрашнего дня.

Немцы становились день ото дня жестоки не только к остарбайтерам. Бомбардировки Германии становились все чаще и чаще. Бомбили верфи в Киле, Бремен, Гамбург. Доставалось и малым городам, на которые приходилось сбрасываться бомбардировщикам при перехвате их немецкими истребителями. Иоганн говорил, что перевести часть авиации на Восточный фронт было ошибкой Вермахта, и именно через образовавшиеся дыры в защите неба британские бомбардировщики проникают вглубь территорий рейха. В основном, налеты происходили далеко от этой местности, но Лена читала по газетам и слышала по радио, что многие города, включая Берлин, подвергаются бомбардировкам. Правда, нацисты все время хвастали при этом, что из всего количества вражеских самолетов только трети удается задуманное, а остальные навсегда остаются в Германии грудой железа и убитыми или пленными пилотами.

Самое ужасные последствия приносили зажигательные бомбы. До «ковровых бомбардировок», которые спустя какие-то месяцы начнут стирать с лица земли немецкие города, было еще далеко, но даже эти короткие бомбардировки приносили непоправимый урон. Особенно злились фермеры, которым предстояло работать на развороченной, залитой остатками горючей жидкости земле или которые теряли в огне хлева, полные скотины. Эту злость и ненависть к томми и янки старательно подпитывала пропаганда в печати и на радио. Неудивительно, что разозленное недавним введением карточной системы на большинство товаров и продуктов питания население открыто срывало свою злость на тех, в ком видели врага и причину своего недовольства. На восточных работниках и на подбитых летчиках британцах и американцах. Ходили слухи, что при одном из налетов немецкие солдаты даже не успели взять в плен английского пилота. Его буквально растерзали местные жители того городка, который подвергся налету.

Совсем недавно, в начале весны, при очередном налете на Германию воздушный бой развернулся прямо недалеко от Розенбурга, в каких-то десяти километрах от имения. Два «мессершмитта» отогнали от основной группы и преследовали, расстреливая из пулеметов, американский бомбардировщик («либерейтор», как подсказал Иоганн Лене, стоящей рядом с ним на балконе в момент воздушного боя). Неповоротливый американец был заранее обречен. Сначала у него загорелось крыло, а потом огонь пошел по фюзеляжу пожирать остальное. Экипаж пытался спастись, летчики прыгали с парашютами с борта самолета. Их светлые точки отчетливо были заметны в темноте. Один, правда, выпрыгнул неудачно — огонь попал на парашют, и несчастный полетел ярким пылающим камнем вниз. Остальным летчикам повезло больше — ветер унес их от самолета и последующего взрыва, от которого, казалось, раскололось ночное небо. Но «мессершмитты» и тогда не отстали — все кружились вокруг и расстреливали очередями, пока парашюты медленно опускались вниз, к верхушкам густых лесов Тюрингии.

— Это был интересный бой, — кивнул Иоганн, а потом заметил взволнованное лицо Лены. — Ты так переживаешь за этих несчастных? Увы, такова судьба проигравшего… Разбуди-ка Войтека, Воробушек. Пусть он зарядит ружья на всякий случай и будет готов дать отпор, если янки доберутся до Розенбурга. Хотя я думаю, что нам всем не стоит бояться нежданных гостей, слишком далеко все произошло. Но кто предупрежден — тот вооружен.

Лена впоследствии так и не узнала, что случилось с теми летчиками. Ночь в Розенбурге прошла спокойно для всех ее обитателей, невзирая на тревоги встретиться с янки. Для всех кроме Лены, которая так и не сомкнула глаз до самого утра. Она не боялась появления в имении американских летчиков. Знала, что Иоганн прав, и те едва ли пройдут такое расстояние сейчас. Да и неизвестно было, живы ли они, ведь немецкие истребители долго кружили над местом падения самолета, словно стервятники.

Перед глазами Лены все стоял взрыв самолета и гибель летчиков, но в особенности пылающий огнем парашют. И от этих мыслей не спасали даже книги, которыми она пыталась увлечься. Ужас потерять Рихарда затмил все остальное в те минуты, и она была готова на все, лишь бы кто-то пообещал ей, что он благополучно переживет войну. Теперь Лена понимала, насколько может быть сильным такое нежеланное чувство. Оно подчинило ее себя полностью, бесповоротно, и это не могло не страшить ее.

Вернись ко мне… Только вернись ко мне.

Как заклинание неслось через километры строчками на бумаге, кое-где шершавой от слез отчаяния и страха, пролитых над этим письмом. И становилось все равно на какие-то минуты, что он носит ненавистную ей форму.

Неожиданно в начале апреля за несколько недель до Пасхи в Розенбург вернулась баронесса. Ее подвезли на автомобиле знакомые, потому она свалилась как снег на голову удивленной Биргит и прислуге. Причина ее возвращения была до банального проста. Как баронесса сама рассказала Иоганну за ужином в первый после приезда вечер, Берлин стал совсем не похож на прежний яркий и полный жизни город, который она так любила. Нет, все так же работали театры и рестораны, и все так же устраивались небольшие ужины и вечеринки. Но все уже было совсем не то. После вступления в войну американцев посольства латиноамериканских стран стали закрываться одни за другим. А именно они устраивали самые роскошные приемы, на которых проводило вечера берлинское общество.

— Город окружен одними бараками с остарбайтерами, — рассказывала баронесса, отпивая маленькими глотками кофе. — Мне рассказывала Мисси, что в пригороде Берлина нельзя и шагу ступить, чтобы не наткнуться на них. А в центре полным-полно других — итальянцев, французов и прочих. Скоро во всей Германии будет иностранцев больше, чем немцев! А ты слышал речь Гитлера, Ханке? Снова меняются законы. Теперь открыто говорят о том, что у немцев остаются только обязанности перед государством и нацией. И чем мы теперь отличаемся от Советов?

— Аннегрит! — воскликнул удивленный Иоганн. — И ты когда-то упрекала меня за болтливость?!

— Ну, ты же не передашь мои слова в СД или гестапо, верно? — усмехнулась баронесса. А потом, словно вспомнив что-то, посмотрела долгим взглядом прямо в глаза Лены, стоящей на своем привычном месте в углу столовой в ожидании распоряжений. Но ничего не сказала. Первой отвела взгляд в сторону и закурила сигарету. Блеснули перстни в случайно попавшем солнечном луче.

— Ты был прав, Ханке, когда говорил, что Берлин стал одной большой казармой, — проговорила баронесса. — Одни солдаты, приехавшие из отпуска, шупо[57], эсэсовцы и женщины. Все, конечно, притворяются, что ничего не произошло, но гибель шестой армии и неудачи в Африке… Самое лучшее, что сейчас может сделать Гитлер — это пойти на союз с Британией и Штатами, чтобы получить возможность разделаться с Советами. Когда я слышу, что рассказывают о Восточном фронте, у меня кровь стынет в жилах. Бедная наша земля! Сколько сыновей она потеряла в русских степях!

— И все равно — насколько я знаю, уже в феврале Гитлеру кричали «Хайль!» во все глотки после его речи о тотальной войне, — заметил Иоганн. — И я не думаю, что он пойдет на какие-либо союзы сейчас. Он намерен довести все до самого конца, каким бы тот ни был.

Брат и сестра помолчали некоторое время, каждый погруженный в свои собственные мысли, а потом баронесса сказала:

— Я хочу поехать в Австрию, в Нойехальм, к Анне и Дитриху фон Хольвен. Графиня давно звала меня погостить. Там спокойно. Нет этих изматывающих бомбардировок томми, нет ощущения войны. Поехали со мной, Ханке. Говорят, недалеко от замка есть источник целебных вод. Твоему сердцу они определенно не повредят.

Лена видела, что Иоганн заколебался в этот момент. Он всегда повторял ей, что он старый дуб, и настолько врос корнями в земли Розенбурга, что даже показаться врачам в Берлине выезжал крайне редко.

— Мы можем после визита к чете фон Хольвен побывать в Швейцарии, — выложила еще один козырь на стол баронесса. — Через знакомых я могу достать бумаги для этого путешествия. Тебе нужно сказать только «да». Разве ты не хочешь узнать, как дела у твоего старого друга и у твоей крестницы? Быть может, Адель уже успела выйти замуж…

— Как бы ты того ни хотела, но нет — Адель все еще не замужем, моя Анне, — проговорил Иоганн медленно. — И я знаю, как идут ее дела. Потому что она сама написала мне об этом после Нового года.

— Как? — воскликнула удивленно баронесса и выпрямилась на стуле, показывая свой неподдельный интерес к его словам. Лена тоже на мгновение застыла над столом, который в тот момент очищала от грязной посуды. Для нее тоже стало откровением, что письмо Адели оказывается уже давно пришло в Розенбург. А она-то так надеялась, что бывшая невеста Рихарда не ответит Иоганну, и думать забыла об этом к весне.

— Я написал ей в конце прошлого года, — признался Иоганн неохотно. — Неужели ты не замечала, что Рихард слишком рискует собой во время вылетов? Мне давно написал об этом командир его полка, но я не верил, что Фалько может потерять желание жить. Это совсем непохоже на него! И я подумал, что этому виной то, что он все еще не может забыть Адель. Ты же видела, что он даже в небо отправляется с ее именем на фюзеляже самолета.

— Она все еще помнит Рихарда и свои чувства к нему? — спросила с явным интересом баронесса каким-то странным тоном. Лена нарочито замедлилась с уборкой, лишь бы подольше остаться в столовой и подслушать этот важный для нее разговор.

— Для Адели ничего не изменилось за эти годы. Она не написала мне прямо, но по ее письму было легко угадать это. А еще она прислала записку для Фалько. Я переслал ее на фронт. Я знаю, что ты против, но…

— Вовсе нет, Ханке, вовсе нет, — прервала брата баронесса, и он удивленно взглянул на нее. — Скажи мне, Герман… все так же связан с британцами? Помнишь, ты рассказывал, что он кредитовал кое-кого из правительства томми и связан с американскими евреями какими-то делами?

— К чему ты клонишь, моя дорогая?

— К тому, что нам нужны связи с британцами и янки. И немалые, если война закончится совсем не так, как пророчил Гитлер во время своей февральской речи. Я думаю, что Герман не откажет в помощи будущему зятю.

— Анне, ты истинный образчик трудов Макиавелли! — воскликнул Иоганн, прищурив недовольно глаза. — Цель оправдывает средства?

— Наименьшее зло следует почитать благом, мой дорогой, — парировала с невозмутимой улыбкой Аннегрит. — Если настанет время выбирать, я определенно выберу сына при жене на четверть еврейке, чем его могилу или заключение. В конце концов ребенок будет арийцем на семь восьмых. Для меня будет довольно и этого.

— Меня всегда удивлял размах твоих планов, Анне, и твоя дальновидность, — с легкой иронией произнес Иоганн.

— Ты, наверное, забываешь, что благодаря этому, мы все еще свободны и состоятельны, а не бежали из страны, как кайзер и его приближенные. Или не заключены в тюрьму как тот же фон Халем! — резко отрезала баронесса, чуть прищурив глаза. — Ты безвылазно живешь в Розенбурге и совсем не понимаешь, что творится за его пределами. А Рихард иногда излишне благороден и все еще живет понятиями старого мира. А того мира больше нет. Он умер вместе с кайзеровской Германией.

— Прости, ты абсолютно права, Анне, — с явным раскаянием в голосе произнес Иоганн. — Поверь, мне очень жаль, что тебе пришлось взять на себя обязанности главы дома из-за моей немощности. Ты же знаешь, я всегда готов помочь чем могу.

— Я знаю, мой дорогой… И ты прости, я не должна была нападать на тебя. Просто все стало так сложно в последнее время…

— Если уж ты заговорила о Фалько, то я не могу не спросить. Подумала ли ты о чувствах Фалько, строя эти планы?

И Лена, уж было направившаяся к двери с подносом в руках, снова была вынуждена замедлить шаг, чтобы услышать ответ баронессы.

— Не переживай насчет Фалько, — рассмеялась Аннегрит. — Теперь, после разговора с тобой, я понимаю ясно, что происходит. И ручаюсь, это только порадует тебя. В конце февраля я получила письмо от Людвига Тайнхофера — упокой Господи душу этого мальчика. Он, между прочим, поздравил меня с будущей невесткой. Оказывается, наш Ритц пишет письма девушке, о которой почти не рассказывает никому, даже Людвигу. Я все пыталась угадать, кто это, потому что точно знала, что это не Мисси. Теперь я понимаю, кто именно адресат его писем. И всю таинственность, которой его окружил Рихард.

— Ты думаешь?.. О, тогда я рад! — произнес Иоганн восторженно. — Когда мужчина знает, что его ждет кто-то особенный, он приложит все усилия, чтобы вернуться домой даже из самого ада!

— Лена! — вдруг раздалось в комнате, и девушка вздрогнула от неожиданности. Звякнула тихо посуда и приборы на серебряном подносе. В голосе баронессы звучали обвинительные нотки, и Лена повернулась к хозяйке с опаской, не понимая, что последует за этим окриком.

— Когда ты учила наш язык, учитель говорил тебе о немецких поговорках? — спросила баронесса бесстрастно, чем поставила в тупик не только Лену, но и Иоганна, недоуменно взглянувшего на сестру.

— Не могу вспомнить, моя госпожа, — кротко ответила девушка, стараясь не показать своего волнения в эти минуты.

— У нас есть такая поговорка, Лена. «Любопытство — кошачья смерть». Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что, если ты откроешь свой рот и расскажешь хотя бы слово кому-нибудь о том, что обсуждается в стенах этого дома, я лично буду хлопотать о том, чтобы тебя убрали в лагерь. И не надо напускать на себя оскорбленную невинность. Я видела, как жадно ты вслушивалась в каждое слово.

Лена при этих словах почувствовала, как ее лицо заливает предательский румянец, подтверждая правоту слов баронессы. Сжала с силой поднос, чтобы не выдать свое волнение и не вызвать еще больше подозрений на свой счет.

— Скажи Биргит, чтобы присылала теперь Катерину. Отныне пусть за столом прислуживает она, — распорядилась баронесса. А потом добавила, уже обращаясь к Иоганну: — Мне нравится, что эта неуклюжая русская сейчас как собака — знает кое-какие команды и выполняет их, но полностью понять речь хозяина не может.

Разумеется, эти слова Лена передавать не стала. Просто сообщила Биргит, что баронесса просит, чтобы за столом отныне прислуживала Катерина.

— Что ты снова натворила? — напустилась на Лену встревоженная Биргит. Ее явно обеспокоила просьба баронессы, и она поспешила поскорее найти хозяйку, чтобы уточнить детали этих неожиданных для нее изменениях. Катерина же расстроилась от этого назначения. Ей было гораздо проще выполнять даже самую сложную домашнюю работу, чем ту, что требовала быть рядом с хозяевами Розенбурга.

— Не переживай, я не думаю, что это надолго, — попыталась успокоить подругу Лена. — Баронесса собирается уехать в Австрию. Если нам повезет, то она проведет там все лето.

— Еще б и фрау куда унесло, — усмехнулась Катерина нервно. — Чем ты подалече от немчуры, тем лепше.

Лена в ответ только еле заметно улыбнулась. Ее беспокоило, что Рихард не написал ей о том, что получил весточку от бывшей невесты. И хотя она понимала, что он мог и не увидеть особой нужды в этом, и что может быть на самом деле у нее нет причины для тревоги, все же в голове нет-нет да и стали мелькать нехорошие мысли. Кто знает, а вдруг Рихард пишет не только ей, а отправляет послания через Красный крест и в Швейцарию, где по-прежнему думает о нем красивая немка. Да, на фюзеляже его нового самолета так и не появилось никаких надписей, как видела Лена на фото, но разве карточка не была сделана в самом начале его пребывания на фронте? К тому же как Лена может соперничать с Адель? С этой яркой и модной девушкой. Скорее всего, Рихард ответил на ее порывы только от скуки, чтобы отвлечься от войны… И потом — она же сама пришла к нему в ту ночь. Разве мужчина откажется от того, что ему предлагают?

Эти мысли донимали Лену постоянно. Они преследовали девушку в любую свободную минуту, поэтому она старалась загружать себя работой даже сверх того, что ей давала Биргит. Но разве можно было убежать от своей головы? Вот и Лене не удавалось. Она с нетерпением ждала очередного письма от Рихарда, чтобы убедить себя, что ошибается, и что все ее сомнения беспочвенны. А пока его не было, никак не могла побороть свои сомнения. Погруженная в эти мысли, Лена стала не особо внимательной, как стали часто отмечать окружающие. И именно эта рассеянность стала причиной того, что она не сразу заметила внимание к себе со стороны шутцполиции.

В тот день все шло совершенно обычно. Сначала сервировка завтрака в малой столовой и помощь Иоганну в подборе одежды на день. Он любил, чтобы рубашки были свежевыглажены и накрахмалены, а еще тщательно подбирал галстук под узоры вязаных жилетов. Волосы его были зачесаны назад и уложены с помощью помады для волос, шлейфом тянулся тонкий аромат одеколона. Он любил те же запахи, что и Рихард, и иногда Лене даже начинало казаться, что Рихард вовсе не уезжал из Розенбурга, а просто только-только вышел из комнаты.

Потом короткое время отдыха, пока Катерина обслуживала хозяев за завтраком, во время которого Лена ушла к гаражам, чтобы встретиться с Войтеком. Ей предстояло с Урсулой сходить в город, чтобы забрать из починки туфли баронессы, а также сделать кое-какие покупки по списку Айке. Поэтому было совсем не лишним узнать, нужно ли что-то передать на Вальдштрассе или нет. От Урсулы было легко ускользнуть на время. Та всегда была рада возможности лишний раз навестить маленького сынишку, которого оставляла со старенькой подслеповатой свекровью.

Несмотря на ужасы, которые могли встретиться в городе, Лена любила эти выходы за границы Розенбурга. Баронесса запретила использовать слугам грузовик в целях экономии дефицитного горючего, и остальные слуги роптали по этому поводу, а ей нравились эти долгие прогулки пешком. Тем более, часть пути шла через лес, который этой весенней порой наполнялся ароматами первых цветов и первой зелени. Где еще можно было почувствовать себя свободной, позабыв о нашивке на груди и своем рабском положении, как не в этом волшебном месте, словно сошедшем со страниц немецких сказок?

Перед уходом Лены из Розенбурга Биргит, как обычно, выдала ей наряду со списком дел и привычные наставления. Держать на виду нашивку, быть готовой по первому же требованию предъявить документы, не заходить в лавки, если на витрине стоит знак запрета, быть предусмотрительно любезной с немцами и уступать им дорогу на улочках города. И ни на шаг не отходить от Урсулы. Запреты, некогда озвученные Рихардом, были все еще в силе, и Биргит как домоправительница неукоснительно требовала их исполнения. Но обе девушки — и Лена, и Урсула — знали, что нарушат его, едва только ступят в город. Это был их общий секрет, который они обе хранили, понимая, что ничего хорошего им не принесет, если эта тайна будет открыта.

Странно, но в этот визит в город Урсула почему-то не рассталась с Леной, когда они пересекли границу городка. Шло время, они переходили из лавки в лавку или из мастерской в мастерскую, выполняя все пункты из длинного списка поручений, а немка даже не заикалась о том, что хочет навестить сына. И Лена даже занервничала, что ей не удастся навестить дом на Вальдштрассе и передать записку от Войтека. Особенно волновалась, вспоминая слова поляка, что это очень и очень важно, и что это касается лагеря русских военнопленных, который, по его словам, организовали нацисты недавно неподалеку.

— Как твой маленький Альфи? — решилась спросить Лена, когда поняла по циферблату часов на башне ратуши, что до возращения в Розенбург остается чуть более часа. Урсула сначала не ответила. Она была настолько погружена в свои мысли, что Лене пришлось повторить свой вопрос.

— С Альфи все хорошо, — как-то рассеянно сказала Урсула. А потом просияла на какие-то секунды, пока рассказывала Лене, что он уже пробует садиться в кроватке и, по ее мнению, уже произносит слово «ма». И только тогда, словно вспомнив, что у нее есть сын, которого нужно навестить, Урсула нерешительно сказала Лене, что отойдет на некоторое время. Она взглянула на шупо, который прохаживался неподалеку на площади, наблюдая за порядком. Потом посмотрела на циферблат часов на ратуше, как недавно Лена.

— Знаешь, не жди меня. Как заберешь у обувщика туфли из ремонта, ступай сразу в Розенбург, — шепнула как-то резко и нервно Урсула. — Я забыла о времени, надо было раньше уйти да завозилась с этим списком дел. И одну тебя к площади разве отпустишь, где столько полицейских?

— Ступай смело, — ответила ей Лена, с трудом скрывая радость, что наконец-то останется одна. — Нагонишь меня у парковых ворот, как обычно.

— Если узнает Биргит… или хозяин… — напомнила несмело Урсула. — Я не могу лишиться работы. Я работаю одна в семье. Мой свекор, конечно, получает пособие как альте кемпфер[58], но его недостаточно на нас всех сейчас, когда стало так сложно с продуктами.

— Никто ничего не узнает, — заверила Лена немку, видя ее неподдельную тревогу и нервозность. Она не знала, кто такой «альте кемпфер», но спрашивать не стала. — Я никому не скажу. Как и раньше. Ты же знаешь.

— Обещаешь? Ради моего маленького Альфи?

Разумеется, Лена пообещала. Ей было действительно жаль эту молодую немку, оставшуюся вдовой с младенцем на руках из-за этой проклятой войны. Несмотря на то, что она знала, с каким восторгом некогда Урсула приветствовала любые действия и слова фюрера и нацисткой партии. И несмотря на то, что нет-нет да проскальзывали у Урсулы в поведении с русскими нотки превосходства.

Лена торопилась на Вальдштрассе, как могла. Она по часам видела, что опоздает вернуться вовремя в Розенбург, завернув к знакомому дому, и уже мысленно придумывала оправдание для Биргит. Она точно не успеет встретиться во время с Урсулой, и впервые за все время они опоздают вернуться в замок.

Наверное, именно поэтому Лена в этот раз не обращала внимание на прохожих, которые встречались ей на улице. Как не заметила, что едва она рассталась с Урсулой и направилась прочь с площади мимо торговых рядов, за ней медленно двинулся полицейский, держась в нескольких шагах позади.

Девушка увидела шупо только, когда отошла от городка на расстояние нескольких десятков шагов. Теперь только они вдвоем шагали по засыпанной гравием дороге, и она слышала отчетливо, как рассыпаются иногда мелкие камешки из-под его сапога. Зачем он идет за ней? В его обязанности входило патрулирование и сохранение порядка в пределах города. Что ему было делать за границами? Горло сдавило от страха, но Лена постаралась успокоиться, прижав к груди пакеты и свертки в сетчатой сумке. Быть может, этот шупо просто живет где-то поблизости, в одном из тех домиков, крыши которых она видит по сторонам от дороги. Или на одном из хуторов, которых было тоже немало в окрестностях.

Лена боялась оборачиваться на полицейского. Она знала, что этим только выдаст свой страх. Что он видел? Откуда за ней идет? Был ли он на Вальдштрассе, когда она прятала записку в тайное место в саду? Нет, это глупо. Если бы нацисты что-то подозревали, едва ли бы они послали следить за ней человека в форме, одна повязка со свастикой которого видна за приличное расстояние. Значит, он просто идет по своим делам. И так уж совпало, что у них один путь. Иначе быть не может…

Когда Лена вошла в лес, миновав по дороге поле с зеленеющими ростками зерновых — открытое пространство, на котором они с шупо были как на ладони, то осмелилась обернуться мимолетно через плечо. Полицейского на дороге не было видно, в лес она зашла одна. Куда он мог деться? Щупальца страха все никак не хотели отпускать ее, сжимали с силой грудь, мешая дышать. Хотелось бежать, но Лена сдержала свой порыв. Если шупо где-то недалеко, ему может показаться странным это бег, который выдавал ее вину с головой. Поэтому Лена заставила себя идти так же уверенно, как и прежде. Правда, шаг немного ускорила. Теперь уже лес не виделся ей волшебным, даже залитый солнечным светом, в лучах которого блестела первая мелкая мошкара. А прежде Лена так любила ходить по этой дороге одна, наслаждаясь тишиной и одиночеством, которое так редко выпадало ей в Розенбурге. Сейчас лес выглядел почему-то угрожающим с этой напряженной тишиной, прерываемой только отдаленным стуком дятла. И он пугал Лену в эти минуты до дрожи в руках.

Шупо появился за очередным поворотом лесной дороги спустя каких-то несколько минут. Лена кожей почувствовала, что не одна, и резко обернулась. Полицейский ничего не сказал. Только молча шел следом. Правда, шаг ускорил, как заметила Лена, оглянувшись повторно, — расстояние между ними сокращалось.

«Не беги, только не беги», приказала мысленно себе Лена и плотнее прижала к себе свертки, пытаясь унять дрожь в руках. Бежать было нельзя, как бы ни хотелось. Если она будет вести себя спокойно и уверенно, то может быть, все обойдется.

— Стой! — раздалось через какое-то время. То, чего она боялась, случилось. Шупо шел за ней не просто так. Это вовсе не было случайностью. Она опустила руку в карман и нащупала аусвайс, чтобы не мешкая показать тот полицейскому. Быть может, он просто хочет проверить ее документы.

О, пусть это будет так!..

Но документы не особо интересовали шупо. Он просмотрел их беглым взглядом и, к ужасу Лены, убрал в карман своей гимнастерки. Молча. Глядя ей в глаза своими бледно-голубыми, словно вода глазами. Он вообще выглядел как бледная копия арийца, этот шупо. Светлые, почти белые волосы, брови и ресницы, бледная кожа, покрасневшая от солнечного ожога на носу, уже начавшая облезать, чуть раскосые глаза. Высокий, ростом с Рихарда, но намного уже того в плечах и в талии. И Лена почему-то подумала, что именно вот так выглядит смерть в картинках — абсолютно лишенная красок и эмоций.

Внезапно она его вспомнила, этого шупо. Несколько раз немец встречался ей во время визитов в город. Он всегда дежурил на площади, у торговых рядов, и наблюдал за ней издалека взглядом, от которого у Лены всегда пробегал холодок по спине, когда она изредка замечала его.

— Мои документы, господин полицейский, — произнесла Лена, старательно скрывая свои эмоции. — С ними что-то не так?

— А ты как думаешь? — странным равнодушным тоном произнес полицейский в ответ, и Лена запаниковала, заметив то, что не видела прежде в его взгляде. Жестокую решимость. Он явно намеревался что-то сделать сейчас, и от этого было некуда деться.

— Пожалуйста, господин полицейский, верните мне документы. Мне нужно вернуться в Розенбург вовремя, иначе я буду наказана.

Полицейский ничего не ответил на просьбу Лены. Только протянул руку и коснулся короткой пряди, выбившейся из косы. А потом скользнул пальцами по щеке Лены к уголку губ. Это прикосновение было чуждым и неприятным. Поэтому Лена отстранилась от него резко, пытаясь спрятать за опущенными ресницами неприязнь.

— Не нравится? — спросил немец каким-то странным тоном. А потом неожиданно шагнул к ней ближе. Рванулся в атаку. Шупо ухватил ее за локоть таким быстрым движением, что она не успела ничего сделать. Да и что она могла бы против этих пальцев, которые так сжали ее руку, что было невыносимо больно даже через ткань пиджака? Против его ледяной решимости, против его силы, с которой он потащил ее с дороги. Только каблуки туфель прочертили по земле ровные полосы.

Все это происходило в полном молчании. Словно так и должно было. И она понимала, что уговоры не помогут. Наоборот, многих только раззадоривали слезы и мольбы, она слышала это так часто в Минске, когда гости Ротбауэра перебирали лишнего и начинали хвастаться своими подвигами на захваченных землях.

Странно, но Лена по-прежнему прижимала к груди свертки, пока шупо тянул ее в сторону от дороги, и она была вынуждена делать шаги против воли. Не падать. Ей нельзя было падать сейчас. Мысли судорожно метались в голове в поисках того самого верного решения, что нужно было сделать сейчас, но рассуждениям мешала паника. И воспоминания о Рихарде. Она даже подумать не могла, как теперь встретит его, когда он приедет в отпуск. То, что случится сейчас, навсегда все изменит для нее. Она не сможет… попросту не сможет быть с ним. Не такой… Мужчина должен быть единственным. Так ее воспитали. И она по наивности полагала, что сама выбрала свою судьбу.

А потом Лене вдруг пришло в голову, что быть может, и шанса увидеться у них не будет. Потому что ее судьба сейчас в руках этого полицейского — захочет, объявит о расовом преступлении, сказав, что Лена соблазнила его, и тогда ей будет прямая дорога в лагерь или на виселицу.

И снова захлестнуло паникой. Забилось сердце одним только именем, отдаваясь в ушах.

Рихард… Рихард… Рихард…

Шупо, убедившись, что достаточно далеко оттащил ее от лесной дороги, вдруг с силой толкнул вперед себя, и Лена по инерции сделала несколько шагов. А потом вдруг развернулась и бросила в него свертки совсем неожиданно для самой себя. Словно тело решило действовать без приказов разума, на одних инстинктах избежать насилия. Вдруг удастся задержать шупо и убежать в лес, чтобы спрятаться там?

Шупо не ожидал такой атаки. Растерялся на мгновение, и Лена воспользовалась этой заминкой — метнулась как загнанный кролик между высоких стволов сосен. Ужасно, но на этом участке леса не было ни елей, ни кустарников. Одни столбы сосен, от которых пахло смолой. Совсем негде было спрятаться, а надеяться на то, что она сумеет убежать от сильного мужчины, было безнадежно. Тем более, оступилась, подвернула ногу, и та заныла от напряжения. К тому же, вчера ночью, как уже стало привычкой, Лена на свою беду снова занималась в зале, сама не понимая, зачем так цепляется за прошлое. Довела себя почти до изнеможения в попытках поскорее вернуть себе былую форму, невзирая на возражения разума, что это уже невозможно и абсолютно бессмысленно.

Единственное, на что Лена могла надеяться сейчас, что у немца не хватит выносливости бежать за ней через лес. И что она сумеет удалиться от шупо на приличное расстояние или спрятаться где-нибудь. Но видимо, в этот судьба была не на ее стороне. Шупо быстро догнал ее и схватил за руку, разворачивая к себе лицом. Лена буквально впечаталась в него, но он устоял на ногах. Только пошатнулся легко. А потом с силой толкнул Лену в грудь, и та не удержалась на ногах. Упала на землю, больно ударившись спиной о корни ближайшей сосны. Но сдаваться не собиралась. Все надеялась, что сумеет убежать, если повезет. И когда шупо шагнул ближе, угрожающе наклоняясь над ней, со всей силы ударила его ногами в грудь, вкладывая в удар всю силу тренированных мышц и целясь в солнечное сплетение.

На этот раз полицейский не устоял и с тихим выдохом «Сука!» повалился на землю. Жаль, что он быстро пришел в себя. Лена надеялась, что у него займет больше времени выровнять дыхание после удара. Но она промахнулась — попала выше в грудину, и он быстро поднялся на ноги, не отказавшись от своего намерения. А Лена вот замешкалась — от страха тряслись ноги и руки, и ей не сразу удалось подняться на ноги, чтобы бежать дальше. Ей удалось пробежать всего лишь около десятка шагов, когда внезапно резкая боль пронзила ее затылок, да такая, что слезы брызнули из глаз. Ее резко дернуло назад, и она повалилась от этого толчка на землю, больно обдирая ладони, когда попыталась смягчить падение инстинктивно.

Это шупо сумел ухватить длинную косу Лены и потянул на себя, останавливая. Сейчас, когда она лежала на земле у его ног в блестящих сапогах, он по-прежнему держал конец косы в руке. Шупо тяжело дышал после бега, но по-прежнему молчал, глядя на нее сверху вниз, и это молчание пугало. Как и выражение глаз, при виде которого у Лены все похолодело внутри. Косу Лены немец так и не выпустил из руки, а наоборот стал склоняться над девушкой, накручивая волосы на ладонь. Все туже оборот. Все ближе к ней немец. Лена забилась как рыба на берегу при этом, пытаясь руками и ногами оттолкнуть от себя шупо. Но безрезультатно — шупо парировал ее удары, а потом и вовсе упал на нее всем весом, на какие-то минуты выбивая дух. Лене даже показалось, что он сломал ей ребра, настолько острая боль пронзила при этом ее грудь, и она замерла под немцем, жадно хватая воздух ртом.

— Я видел тебя, русская, сегодня. На Вальдштрассе, — шепнул ей хриплым прокуренным голосом шупо прямо в ухо, и она затихла, пораженная услышанным. — Наверное, с этого надо было начать… Я думал, ты просто глупая русская девочка, а ты оказывается маленькая шпионка. Для кого ты шпионишь? Русские? Томми? Янки? С кем рядом будешь болтаться на виселице на Хауптплатц? И не говори, что я ошибаюсь. Я наблюдаю за тобой с февраля.

Лена только прикрыла глаза в ответ, пытаясь скрыть от него свой страх, но он сжал ее лицо свободной ладонью, больно надавливая на скулы, и ей пришлось взглянуть на него. Странно, почему-то подумала сейчас Лена. Он был по-своему красив, этот немец, и вряд ли у него были сложности с женским полом.

— В городе болтают, что ты спишь со старым калекой. Грех быть такому телу под ним. Или тебя объездил поляк, за которым нам приглядывать? Вот, кто будет с тобой болтаться на Хауптплатц, верно? Верно? — он сильнее стиснул пальцы, и Лена едва сдержалась, чтобы не застонать от боли. — Бедная русская девочка, уверен, ты не понимала, к чему ведут эти взрослые игры. Но я готов помочь тебе. Если ты будешь любезна со мной…

Шупо дернул рукой, в которой удерживал ее косу, причиняя ей боль. Вторая рука скользнула с ее лица на шею. Затем отбросила полу пиджака и сжала грудь через тонкую ткань платья. Все это — не отводя взгляда. Подмечая каждую эмоцию, которая могла мелькнуть на лице Лены. А ее будто парализовало сейчас, стало казаться, что это не с ней происходит. Разве это может случиться? Конечно же, нет. Она столько раз избегала насилия в оккупированном Минске или здесь, в Германии. Этого просто не может быть…

Очнулась, только когда холодные пальцы коснулись ее кожи поверх чулка, пробравшись под подол платья. Там, где ее касался только один человек. И неприятие этого жеста вдруг заставило вернуться из этого странного оцепенения и защищаться до последнего. Невзирая на угрозы, на силу и страх, который внушала ей форма и ледяные бледно-голубые глаза, где отражалась сама смерть.

Лена подняла голову и укусила немца за ухо, сжимая зубами кожу так сильно, что почувствовала вкус крови во рту. Шупо заорал во весь голос, а потом сжал сильнее ее волосы, намотав косу еще туже. От боли она закричала, разжимая зубы, и тут же получила удар в лицо. Лене даже показалось, что у нее сейчас из глаз действительно посыплются искры, настолько сильной была боль. А потом шупо ударил ее еще раз, не давая отойти от первого удара и почти лишая сознания. Лена понимала, что должна сейчас сопротивляться дальше, но не могла управлять руками или ногами. Словно она была марионеткой, а кто-то взял и отрезал нити. Перед глазами все плыло. От противного привкуса железа во рту начало подташнивать. И только и оставалось сейчас, что закрыть глаза и слушать звуки музыки, которые как спасение от действительности пришли в те минуты.

Это все танец, Ленхен. Знаешь название этой мелодии? «Потерявший голову»…

Ленхен…

Руки на ее теле. В тех местах, где положено касаться только самому близкому-близкому человеку. Губы на ее коже. Это все должен быть только он. Потому что она хотела этого. Хотела, чтобы он был первым. Единственным…

Рихард…

Глава 26

Лена едва успела переменить платье, оставив грязное и рваное ситцевое на кафельном полу ванной комнаты, как дверь распахнулась, и вошла запыхавшаяся Катерина.

— Немка злая як черт! Тебя требует. Сказали привести тотчас же, — проговорила она и осеклась, когда Лена повернулась к ней. — Матерь Божья, что здарылося?!

— Скажешь, что это ты ударила меня случайно, хорошо? — прошептала Лена в ответ. Она видела в зеркало, что ледяной компресс хоть и помог, но не очень хорошо, и на лице все-таки разлился кровоподтек. Хорошо хоть шупо не сломал ей нос и не выбил зубы. Настоящая удача, если можно было так сказать сейчас.

— Ты скажешь? — сжала руки подруги в волнении Лена. Даже про передник забыла, уронила тот из ладони на пол. Она понимала, что была слишком возбуждена сейчас и балансировала на грани истерики. Поэтому пыталась изо всех сил держать себя в руках. Если Биргит хоть что-то заподозрит…

— Я скажу, ты же ведаешь…

Времени совсем не было. Катерина быстро повернула Лену к себе спиной и, подняв фартук с пола, резкими движениями надела на подругу, завязав на тонкой талии. Потом так же суетливо покрыла ей волосы косынкой. А вот косу не спрятали в узел. Надо было уже уходить вниз — в коридоре этажа прислуги уже вовсю заливалась трель звонка.

— Я скажу все, что трэба, — заверила Лену Катерина, когда они спускались по лестнице, держась за руку. Словно Катя делилась через это пожатие своими силами, чтобы подруга могла выдержать все, что предстояло сейчас ей в гостиной. Оставалось только гадать, что ждет ее в разговоре с немками, явно недовольных ее поздним возвращением из города.

— Покличу немца! — сорвалась вдруг с места Катерина и побежала через анфилады комнат на второй этаж, решив, что Иоганн сумеет помочь Лене. И Лена не стала удерживать ее, отпустила. А потом смело шагнула в гостиную на все еще дрожащих после пережитого ногах, вспомнив поговорку, что перед смертью не надышишься.

— Ты опоздала вернуться в Розенбург в назначенное время, — без всяких предисловий произнесла баронесса холодно. Она сидела словно королева в кресле с высокой спинкой, поставленном у окна, где рассеянно просматривала письма и газеты. Лена принесла их вместе с почтой, когда вернулась недавно в замок. Биргит не преминула пожаловаться на работницу, когда передавала хозяйке полученную корреспонденцию.

— Мой сын ясно дал понять, что подобное поведение совершенно…

Она прервала свою речь, услышав удивленный выдох Биргит, стоявшей за спинкой ее кресла, как и подобает верному слуге. Подняла голову от корреспонденции и увидела то, что заметила домоправительница несколько мгновений назад. Разбитое лицо Лены.

— Что с лицом? — от этого холодного равнодушного вопроса, словно баронесса интересовалась, какая погода за окном, вдруг сдавило в горле странной ненавистью. На это равнодушие. На немецкую речь. На это высокомерие и убежденность в собственном превосходстве.

— Катерина случайно ударила локтем, когда забирала покупки, моя госпожа, — проговорила Лена севшим голосом.

— Вы, русские, такие неуклюжие, — насмешливо ответила баронесса. — То с лестницы падаете, то локтем получаете в лицо…

Они встретились взглядами. Буквально схлестнулись. И Лена не отвела глаз в сторону, не опустила взор в пол, как вынуждала ее Биргит жестами за спиной баронессы.

— Ты так и не меняешься, — сказала баронесса. — Русские до безумия упрямы. Вы не знаете, когда нужно просто смириться и перестать доставлять другим неприятности. Если бы не это, война бы уже давно закончилась. Но нет! Вы до последнего будете зачем-то показывать свое азиатское упрямство. И ради чего? Французы поступили благоразумно и сохранили все, что можно было. Вы же только разрушаете. Надеюсь, ты понимаешь, что твоя выходка не останется без последствий. Мой сын предупреждал вас о правилах, которые придумал для этого дома и для русской прислуги. Ты нарушила его приказ и получаешь предупреждение, Лена. После второго ты отправишься в полицию, и они будут решать твою судьбу, а вовсе не я.

Лена не могла не вздрогнуть при упоминании полиции, и баронесса улыбнулась довольно, решив, что достаточно запугала ее.

— Что с твоим лицом, Лена? — на удивление мягким тоном вдруг произнесла баронесса. Лене показалось, что она расслышала в нем участие и искреннюю тревогу. К горлу тут же поступил комок слез. Но один единственный мимолетный взгляд на довольную Биргит тут же заморозил этот порыв слабости.

— Катерина случайно ударила локтем, моя госпожа.

— Что ж, — равнодушно произнесла баронесса, возвращаясь к разбору почты. — Биргит, проследи, чтобы она никому не показывалась на глаза, пока не пройдет этот ужас на ее лице. Пусть работает в кухне или во дворе. Но только не на нашей половине.

— Я прослежу, госпожа баронесса, — кивнула Биргит, а потом кивнув перед уходом баронессе (впрочем, та даже не заметила этого кивка, погруженная в просмотр списка имен погибших под заголовком «Геройская смерть ради будущего Германии»), схватила Лену за предплечье больно и потащила вон из комнаты.

— Русская дрянь, от тебя одни неприятности! Ни минуты покоя нет! — приговаривала она, направляясь к кухне через комнаты и не отпуская руку девушки. Лена поняла сразу, куда тащит ее немка. Биргит явно решила в очередной раз продержать ее без воды и еды в холодном погребе, пока не решит, что достаточно наказала служанку. И девушка не сопротивлялась — покорно шла за ней. Может, это будет только к лучшему — просидеть в темноте погреба все это время вдали от всех. От расспросов. От взглядов на ее лицо. От всего настоящего. Только жаль, что не удастся там спрятаться от своих воспоминаний. От своего прошлого.

Но когда Биргит распахнула дверь в темноту погреба, Лена поняла, что не хочет оставаться одна. Только не сейчас. И не в темноте, где ей будут видеться бесцветные глаза шупо под светлыми ресницами. Хотелось упереться руками в косяк двери, как мальчику в известной русской сказке, которого Баба-Яга никак не могла запихнуть в печь.

Лену спас приказ Иоганна подняться к нему в комнаты. Урсула, через которую он передал свое распоряжение, многозначительно добавила при этом, что он не потерпит никакого возражения и ни от кого. Биргит, недовольно поворчав, все же отпустила Лену наверх, напомнив, что отныне ей нельзя попадаться на глаза баронессы, и чтобы она была осторожна на хозяйском этаже.

Иоганн уже знал. Лена сразу же поняла это по его взгляду, которым немец встретил ее, едва она перешагнула порог. Непонятно откуда, но он знал, что именно случилось. Он резкими движениями направил коляску к ней, когда заметил, что она остановилась, как вкопанная, посреди комнаты. Взял ее за руку и заглянул пристально в лицо, оценивая повреждения на ее лице.

— Айке даст тебе мазь, Воробушек. Нужно как можно быстрее убрать любые следы кровоподтека и ссадин, — произнес мягко, но решительно Иоганн, сжимая ее ладонь. — Кто это был, Лена? Кто-то из местных? Шупо? СС? Кто? Мне нужно знать. Это нельзя так оставить.

— Не надо, — прохрипела Лена в ответ, понимая, что Иоганн догадался только о части правды. Опустилась устало на пол у колес, по-прежнему не выпуская своей ладони из его руки. Аромат его одеколона напомнил о Рихарде, и Лена едва сдержалась, чтобы не разрыдаться в голос.

Ей было страшно. До сих пор. Ее колотило такой дрожью, что Иоганну пришлось сжать ладонь сильнее, чтобы удержать ее пальцы. И страшно не столько от того, что случилось в лесу, а от того, насколько это меняло ее жизнь сейчас. А еще больно и горько от того, что частично она сама была виновата в том, что произошло.

— Не надо никому и ничего… я прошу вас, господин Ханке, — прошептала Лена, в отчаянии цепляясь за его руку. Она понимала, чем обернется для нее все произошедшее, если Иоганн решит вступиться за свою работницу. Если все откроется.

— Я не смог уговорить Аннегрит. Предупреждение останется, Воробушек, но я сумею защитить тебя, если вдруг ты получишь второе, обещаю. Я напишу Фалько, он все решит, — проговорил немец расстроенно, а потом вдруг разозлился. Даже хлопнул ладонью по ручке кресла. — Почему ты была одна? Где была Урсула? Клянусь, я выгоню ее вон! Она тоже виновата в этом!

Лена замотала головой как безумная, глядя на Иоганна широко распахнутыми глазами, и он попытался успокоить ее тут же, решив, что она переживает за Урсулу:

— Хорошо, не буду делать и это, — раздосадованно произнес Иоганн. — Пусть остается! Но Воробушек… Бог мой, Воробушек… Как же так?

Лена и сама хотела бы знать ответ на этот вопрос. Как же так? Как же так могло случиться? Вопросы, которые всегда задаются после того, как что-то произошло. И ответы на которые невозможно получить.

К счастью Лены, встревоженный Иоганн не стал ее долго удерживать, понимая, что ей как никогда нужно побыть наедине в эти минуты. Он отпустил ее к себе, наказав хорошенько отдохнуть, и отсыпал ей несколько таблеток из стеклянного пузырька, аккуратно положив те на ладонь девушки.

— Это веронал. Будешь принимать по одной таблетке каждый день. Они помогут заснуть и не думать ни о чем. Больше дать не могу, Воробушек, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Иногда веронал может не только лечить… Но это не выход. Совсем не выход.

Иоганн ошибался на ее счет. Лена не смогла бы покончить с собой сейчас, какие отчаянные мысли ни лезли в голову. Потому что ей до боли хотелось жить. Это желание было сейчас не менее острым, чем тогда, в лесу. Она хотела снова увидеть Рихарда, коснуться его, спрятаться в его руках от всего плохого. Правда, возможно ли теперь?

Почему это случилось с ней? Чем она привлекла внимание этого шупо? Почему она?..

Лена смотрела, как падают на кафельный пол ванной комнаты одна за другой отрезанные пряди волос.

Она не меняла прическу с самого детства, только равняла кончики, так что коса отросла ниже талии. И сейчас, пока резала волосы, вспоминала, как мама или тетя Оля заплетали ей косы и укладывали короной на голове, приговаривая «длинная коса — девичья краса». А еще — толстую с руку косу, которой иногда несмело касался пальцами Котя, словно боялся обжечься. Лена вспоминала толстые пучки, которые закалывала так туго шпильками, что вечером болел затылок. Грим на лице и костюмы, превращавшие ее из обычной девушки в «нечто эфемерное и невыразимо прекрасное», как шутил ее партнер Паша. Вспоминала, как пропускал сквозь пальцы пряди ее волос Рихард. От последнего воспоминания почему-то хотелось выть в голос. Потому что не будет больше этого. Ни длинных волос, ни ласковых прикосновений.

Но все эти воспоминания затмевало одно. Самое последнее и яркое. Как сильная рука со сбитыми костяшками пальцев накручивала на ладонь толстую косу, и как прокуренный голос шептал в ухо: «Какие красивые у тебя волосы… какая мягкая кожа…»

— Что ты робишь, дура?!

Катерина появилась в ванной комнате так неожиданно, что Лена вздрогнула и едва не ткнула себе в шею ножницами. И словно от наваждения какого очнулась от этого крика. Что она действительно делает? Чем ей поможет это? Но если подумать хорошенько — не стало ее былой красоты, ее гордости — роскошной косы до талии. Волосы были обрезаны неровно. Она выглядела сейчас очень странно с огромными глазами и обострившимися чертами лица.

— Зачем ты зробила это? — уже мягче произнесла Катерина и забрала ножницы из рук Лены на всякий случай. А потом вдруг стиснула Лену в крепком объятии своими сильными руками и держала, пока не почувствовала, что тело подруги хотя бы немного расслабилось. Пусть не было слез, но стало намного легче. И страх чуть ослабил хватку своих щупалец.

— Хочешь, я дапамогу. У меня есть час до вечоры, — предложила после Катерина. — Я не цырульник, але ровно отрезать смогу. Яшче немец твой не признает, коли приедет.

Лена хотела выглядеть некрасивой, обрезав косу, которой так гордилась раньше. Но получилось так, что новая прическа только подчеркнула черты ее лица.

— Вось! На бумажку накрутишь волосы, будешь як артистка, — улыбнулась ей Катя в отражении зеркала, когда закончила ровнять волосы Лены. А потом добавила, вмиг посерьезнев: — Тебя Войтек видеть хотел. Сходи до него, покуль немчура вечерает. А волосы собери и спали. Недобже волосы выбрасывать…

Войтек! Лена чуть ли не подпрыгнула на месте, впервые за все время вспомнив о поляке. Вот, кто ей нужен сейчас. Именно он.

Она быстро скрутила из волос узел, с острым сожалением отметив, каким тот стал небольшим, набросила на плечи кофту, но выйти никуда не успела. Только отворила дверь, как ее буквально сбил с ног в мощном порыве мужчина и прижал к себе в крепком объятии. На какие-то секунды Лене показалось, что это Рихард. Но тут же поняла, что это не он — не его руки, чужие. А потом и разум подсказал, что это поляк обнимает ее крепко. Потому поспешила отстраниться от него, уперев ладонь в грудь, когда он не пустил ее сразу от себя.

— Какая курва это сделала? — процедил сквозь зубы зло Войтек, больно цепляя ее подбородок, чтобы рассмотреть ссадины и синяк. — Тебя… тебя… Убью!

— Мне нужна твоя помощь, — прошептала Лена, ощущая, как садится голос, не давая ей произнести страшные слова. — Очень нужна. Этот… шупо… он мертв.

В голове тут же возникло воспоминание о том, с каким звуком опустился камень на голову немца. Лена тогда даже не поняла в первые минуты, что произошло, погруженная в странный туман шока и ужаса от происходящего. Просто раздался какой-то странный звук, а потом шупо отвлекся на кого-то в стороне, закричал зло, вскочив на ноги. Лена так и не разобрала слов. Пользуясь шансом, она постаралась отползти подальше от этого места и от шупо, прижимавшего к голове ладонь. Спастись от него. И только потом, набравшись смелости, оглянулась. Она заметила, что пальцы немца окрасились кровью, такой заметной на фоне короткого «ежика» его светлых волос. Слова, которые кричал немец, не сразу проникли в ее сознание, а словно по капле просачивались — по одному-два.

— Стервец… оторву… как еврей… сгноить, тварь…

— А вы… вы недостойны носить знак фюрера и нации! — выкрикнул тонкий голос, ломающийся от страха, и Лена перевела взгляд на его обладателя.

Маленький рыцарь Руди. Такой забавный в своей ярости. Словно коричневый воробей стоял смело перед вороном в серой форме.

— Маленькая паскуда! — шупо вдруг протянул руку, схватил Руди за ворот гитлерюгендской формы и стал трясти худенького мальчика как куклу. — Это ты позор нашей нации! За кого заступаешься? За русскую шлюху?

— Она не шлюха! Не шлюха! А вы!.. дерьмо свинячье! — смело бросил ему в лицо Руди, и шупо, недолго раздумывая, ударил его в лицо, ломая нос. Мальчик не устоял на ногах от этого удара и повалился на землю, но немец не оставил его в покое. Вытянув широкий ремень с тяжелой бляхой, он размахнулся и хлестнул Руди, оставляя широкую полосу на его лице и разбивая железом бляхи нос в кровь.

— Твой брат геройски погиб на Восточном фронте за великую Германию, а ты поднял руку на своего же товарища! — говорил шупо, обрушивая на мальчика удар за ударом. — Если бы я не знал Клауса, то решил бы — ты еврейский выкормыш! Завтра же тебя погонят из Гитлерюгенда, маленький жидокоммунист! Перевертыш «красный»! Выставлю на Хауптплатц как позор нации!

Лена до сих пор не могла понять, откуда у нее взялись тогда силы не только подняться на ноги и сделать несколько неровных шагов, но и обрушить тяжелый камень на голову шупо, как это недавно сделал Руди. Никогда в ней не было столько решимости убить кого-то. Никогда еще она не ненавидела яростно так кого-то, как в те минуты.

Шупо зашатался от этого удара и упал на колени, уронив из руки ремень. И тогда Лена ударила снова. Сильнее. Стараясь не думать о том, что делает в этот момент. А потом снова. И снова…

Эти четыре удара решили все. Навсегда разделив ее жизнь до и после. Как и жизнь Руди, который сидел на земле и смотрел на нее со странным выражением в глазах. Он потянулся к ней, словно разгадав сердцем, что должен поддержать в этой непростой ситуации.

— Ты в порядке? — прошептал Руди, касаясь ее руки, заляпанной кровью шупо.

Лена только пожала плечами в ответ и отбросила от себя камень. Глаза Руди расширились, когда он перевел взгляд на тело полицейского. Не было нужды проверять, жив ли тот — светлые глаза смотрели невидящим тускнеющим взглядом куда-то в сторону.

— Тебе нужно уходить отсюда, — проговорил мальчик. Его голос постепенно окреп к концу фразы. К удивлению Лены, он уже совладал с эмоциями и быстро соображал. — Тебя не должны увидеть здесь. Только не здесь, Лена.

— Тебя тоже, — прошептала Лена. Руди кивнул. Огляделся и подобрал с земли свою черную кепку и сумку с книгами. Потом застыл, кусая губы, и проговорил, даже не глядя в ее сторону. — Лена, у тебя платье порвано. И ты в крови…

— Ты тоже…

У Руди все лицо было залито кровью, которая текла из разбитого носа. И уже начал заплывать глаз. Воротник форменной рубашки был оторван, а повязка на рукаве сбилась и болталась у самого запястья, скрывая нацистский символ в складках ткани.

— Я нес тебе письмо, — сказал Руди, по-прежнему не поднимая на нее взгляд. — Письмо от господина Рихарда. Сегодня получил. Хотел побыстрее принести. Чтобы порадовать тебя…

Он посмотрел на нее, вдруг резко подняв голову, и Лена увидела, что у него дрожат губы. Поэтому быстро шагнула к нему и взяла за руку. Стиснула его мокрую от пота ладонь на какие-то секунды. А потом потащила за собой, подальше от тела шупо, на которое оба старались не смотреть. Точно также вместе спешно и суетливо собрали свертки, которые по-прежнему валялись недалеко от места, где они оставили тело полицейского. Лена каждую минуту ждала окрика, который застиг бы их вдвоем с Руди на месте преступления, но в лесу царила привычная тишина. Только редкие трели птиц и стук дятла. Словно и не было ничего.

Когда подняли с земли последний сверток, Лена заметила, что Руди заплакал беззвучно. Слезы стекали по его лицу и смешивались с тонкими ручейками крови, которая все текла и текла из его разбитого носа. Он не мог явиться домой в таком виде. Да и ей нельзя было возвращаться в Розенбург в крови. Поэтому она повела его за руку как маленького ребенка к озеру, надеясь, что в парке имения им не попадется навстречу ни Иоганн на прогулке, ни отец Руди, занятый работами.

Им повезло. На берег озера они вышли незамеченными. Лена оторвала дрожащими руками от подола своего грязного и разорванного платья два куска ткани и смочила их в ледяной воде. Один она приложила к своему лицу, чтобы не разлился кровоподтек под кожей. Второй отдала Руди, чтобы он приложил к носу и остановил кровотечение.

— Что теперь будет? — спросил Руди. В его голосе снова ясно слышался страх и неподдельная тревога. — После того, что мы сделали…

Что будет? Если кто-то узнает о том, что она убила немца, ей не избежать смерти. За ней придут в Розенбург и после долгих пыток повесят на площади с табличкой, на которой напишут, что она посмела отнять жизнь арийца.

— Я не знаю, — ответила вместо этого Лена, чувствуя, как в груди нарастает паника. Но одно она знала твердо. Если и погибать, то одной, не тянуть за собой этого мальчика в бездну. — Руди, что бы ни случилось, ты не должен говорить, что был там. Я сделала это. Только я…

— Но я был. И ударил первым, — упрямо сказал мальчик, поджав решительно дрожащие губы. — Потому что он заслужил это. Он не должен был… и я бы… я бы все равно сделал это… потому что все, что он делал с тобой там, это неправильно…

И тут Руди снова заплакал. Лена видела, что он ненавидит себя за эти слезы, за слабость, которую считает для себя недопустимой, и не могла не обнять его, своего маленького рыцаря, смело и отчаянно бросившегося ей на помощь невзирая на последствия. То ли ее объятие успокоило Руди, то ли он сам сумел прийти в себя, но спустя пару минут мальчик отстранился от ее рук.

— Ты должна идти. Мама будет недовольна, если ты опоздаешь. И накажет тебя.

Лена посмотрела на него и поразилась тому, что увидела. Казалось, с лица двенадцатилетнего мальчика на нее смотрят глаза не просто взрослого, а уже постаревшего человека, которому довелось пережить немало горя. И это причинило ей особую боль. Все, что происходило сейчас в мире, заставляло детей взрослеть раньше срока, а так не должно было быть.

— Я скажу, что подрался в школе. Иногда меня задирают мальчишки из-за того, что я не хочу попасть на Восточный фронт, когда вырасту, — сказал Руди, цепляясь в ремень сумки с такой силой, что побелели костяшки.

— Руди… — мягко произнесла Лена, чувствуя, как к горлу поступили слезы.

— Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое, — прошептал он. — Ну… хуже, чем… чем… не хочу… Это все неправильно!

В этом мире не осталось уже ничего правильного, подумала Лена, но промолчала, не желая добавлять эмоций в тот костер, что уже бушевал внутри мальчика. Просто улыбнулась ему дрожащими уголками губ, попыталась расправить платье, когда встала на ноги, и поспешила к дому, подобрав с земли перепачканные и помятые свертки.

Руди окликнул Лену, когда она уже отошла от берега на приличное расстояние. Она обернулась к нему, гадая, что ему понадобилось, почему-то ощущая испуг. Словно он хотел сказать ей что-то плохое. Наверное, это просто в ней еще бурлили эмоции от пережитого. Потому что чего плохого можно было ждать от Руди?

— Вот, ты забыла письмо, — сунул мальчик в ее руки конверт. А потом так же быстро, как подбежал к ней, скрылся в парке, решив срезать путь до дома не по ровным аллеям, а наперерез им. Они ничего больше не сказали друг другу. Даже не посмотрели в глаза на прощание. И Лене очень хотелось думать, что Руди сохранит их страшную общую тайну…

— Пацан вряд ли будет держать язык за зубами! — решительно произнес Войтек, когда Лена рассказала ему обо всем. — Тем более — немец.

— Я уверена в нем, — возразила Лена твердо, глядя прямо в темные глаза поляка. Она могла бы привести как свидетельство в пользу Руди то, что он почти год служил курьером для писем Рихарда, бережно храня эту тайну. Но это было совсем не то, что можно было рассказать Войтеку, и она промолчала, надеясь, что ее уверенность передастся и ему.

— Ему всего двенадцать, — убеждал Лену поляк. — Он еще мальчик. Ребенок. Когда отойдет от шока, рано или поздно он скажет матери или отцу, и тогда… Не лучше ли будет?..

— Она отшатнулась от него, распахнув глаза в ужасе, и Войтек осекся. Не стал продолжать, а сразу переменил тему.

— Ты хотела, чтобы я помог, — напомнил он, и Лена попыталась успокоиться, чтобы изложить свою просьбу доступно и без эмоций. Тело шупо так и осталось лежать в лесу. Его хватятся к ночи и будут искать, а когда найдут, то достанут из кармана его форменной рубашки документы Лены. Они так и остались лежать там. В панике Лена совсем забыла про них и вспомнила только, когда Биргит напомнила о том, что работница должна сдать документы.

Войтек выругался так грубо, что Лена в смущении опустила глаза. Он резко зашагал по маленькой спаленке Лены из угла в угол, кусая большой палец. Его тревога была настолько осязаема, что Лена почувствовала, как снова сползает в панику.

— Все добже, — вдруг сказал он после долгих размышлений. — Кажись, я знаю, что делать. Я все решу, Лена. Никому ни слова. Никто не должен знать. Твое платье, в котором ты была сегодня, когда… когда все это случилось. Отдай мне его, я сожгу на заднем дворе. Будем надеяться, что все обойдется. И что твой малец будет держать рот на замке.

В ту ночь Лена так и не смогла уснуть, несмотря на проглоченную таблетку веронала. Усталость была, но закрыть глаза и погрузиться в сон мешала неизвестность. Лена знала, что Войтек ушел из Розенбурга почти сразу же после их разговора. Столько времени прошло с этой поры! За окном успело потемнеть сумерками. Поэтому Лена до сих пор не понимала, удачно ли все происходит для них или нет.

Что, если тело нашли раньше, чем до него добрался Войтек? Что, если его самого схватили? Что, если вот-вот на пороге замка появятся эсэсовцы?

Только около полуночи раздался легкий стук в дверь, и на пороге появился поляк, усталый и грязный, но довольный. Он протянул Лене документы, и она с трудом удержалась на ногах от облегчения, нахлынувшего на нее волной.

— Никто теперь ни за что не найдет этого ублюдка, — произнес Войтек так уверенно, что Лена поняла — тело надежно укрыто. — Зато теперь у нас есть форма полицейского и его документы. Я бы сказал, что все, что ни делается, но… Как ты сама, Лена? Успокоилась?

Он коснулся пальцами ее волос, которые стали заметно короче теперь, и улыбнулся грустно, глядя на нее со странным выражением в глазах:

— Я бы отдал все, лишь бы этого не случилось…

— Я не хочу говорить об этом, — тихо оборвала Лена и отстранилась, чтобы прядь волос выскользнула его пальцев. Ей были неприятны чужие прикосновения. Близость мужчины, пусть и знакомого, почему-то нервировала. Вдруг захотелось, чтобы Войтек ушел из ее комнаты, где ему было запрещено находиться.

— Спасибо, что помог, Войтек. Без тебя я бы не справилась, — сказала она от всего сердца.

— Ты же знаешь, я для тебя сделаю все, — ответил на это поляк перед уходом, улыбаясь ей с нежностью. — И для меня ничего не поменялось… Несмотря на то, что сделала эта курва.

Письмо Рихарда Лена развернула только утром, когда собиралась к завтраку. Понимала, что едва развернет лист бумаги и прочитает строки, написанные уже знакомым почерком, то снова лишится самообладания, которое с трудом восстановила за ночь. Так и вышло. Только она прочитала «Моя нежно любимая Ленхен…», как слова расплылись перед глазами из-за слез.

Как она скажет ему о том, что произошло? Как объяснит, почему оказалась в лесу одна, проигнорировав его приказы? Рихард пытался предупредить, сделать все, что было в его силах, чтобы уберечь ее. Правду сказать было нельзя, а никакая ложь не была бы достаточным оправданием. Он просил ее, взял с нее обещание, а она нарушила свое слово. Она не сберегла себя. Для него не сберегла.

Я живу только наполовину здесь. Потому что большая часть моего сердца осталась в Германии, рядом с тобой. Я все время думаю о тебе. Все вокруг напоминает о тебе, моя Ленхен. И я считаю дни до той поры, когда смогу вырваться в отпуск. Говорят, в ближайшее время отпуска давать не будут, но я не теряю надежды снова увидеть тебя. Наяву, а не во сне, как это бывает сейчас. Я так часто думаю о тебе, что почти каждую ночь забираю тебя в свои сны. Ты знаешь это? Видишь ли меня ночами, как я вижу тебя?

Никогда не думал, что такое может случиться со мной. Настолько все необычно, настолько глубоко… Поэтому я уверен, что не ошибся — ты лесная дева, волшебное создание из сказок. Помнишь старую сказку, которую мы обсуждали, когда встретились? Про деву, сидящую на берегу Рейна, и увлекающую своей неземной красотой любого, кто проплывает мимо нее? Я уверен сейчас, что эта дева — это ты, мое сердце. Околдовала меня своими глазами, заворожила голосом, оплела золотом волос твоей косы…

Это письмо Лена сложила в тайник к остальным, которое получила от Рихарда. Почему-то подумала, когда закрывала половицу, что словно крышку гроба опускает на все, что связывало ее с ним — письма, фотокарточку, книги. Поговорка про двух зайцев была права. Ей нельзя гнаться сразу обоими. И она забылась совсем о том, где находится сейчас, и том, что немцы вовсе не люди в большинстве своем. Они звери, жестокие хищники, не знающие жалости…

Следующим утром за завтраком мимоходом, словно обсуждая городские сплетни, Айке рассказала, что вчера ночью не вернулся один из шупо с дежурства.

— Кто? А, Шнееман! Так, поди, где-то раздобыл домашний шнапс, перебрал и отсыпается сейчас, — отмахнулась Биргит раздраженно.

В последнее время она была очень обеспокоена дефицитом товаров, который установился на рынке страны. Поддерживать порядок, заведенный в доме, на привычном уровне становилось все сложнее. Им пришлось даже завести кур на заднем дворе, к большой радости Катерины, любившей возиться с ними, как когда-то дома, но положение дел это не особенно спасало.

А еще ее беспокоило состояние Руди, как сумела подслушать Лена. Не из-за того, что он мог выдать ее. Ее беспокойство было вызвано состоянием его здоровья. Лена успела привязаться к мальчику и искренне переживала за него.

— Мальчика наказали товарищи, — рассказала Биргит Айке, явно недовольная поведением сына. — По делу наказали. Как он только держится в Гитлерюгенд? Совсем не солдат, как его брат, упокой Господь его душу. Слабый и нежный. Недаром ему достается от товарищей…

У Руди ночью поднялся жар, и Штефан настоял на том, чтобы вызвать доктора для сына. Тот сказал, что у мальчика ничего серьезного. «Нервное», пожал плечами доктор, и для Биргит это стало лишним доказательством, что младший сын совсем не похож на своих ровесников, и это вызывало в ней только раздражение. Лена же всерьез встревожилась болезнью Руди. Бедный ее маленький рыцарь! Ей бы хотелось отдать многое, лишь бы пережитое не оставило никаких серьезных последствий для мальчика.

Лена сразу же поняла, о каком Шнеемане они говорят. У шупо, оказывается, было очень говорящее прозвище. Она не могла не переглянуться при этих словах с Войтеком, который допивал эрзац-кофе, прежде чем приняться за работу — вывозить вместе со Штефаном упавшие зимой парковые деревья и позднее пилить их на дрова.

— Шнееман — известный пьяница и пройдоха, каким был его отец, пока не утоп как-то по зиме в ручье, помнишь, Айке? Так что вернется и этот, когда просохнет. Позор нации, вот он кто!

— Кто — позор нации? — спросила шагнувшая в этот момент в кухню с подносом в руках Урсула. Лена не видела ее с момента, как они расстались в городе.

— Шнееман. Запил и запропал куда-то снова, — пояснила Биргит. Казалось, ни она, ни Айке не замечали, как напряглись при первом же упоминании шупо восточные работники, сидящие за столом. Как не обратили внимания на тот взгляд, который бросила Урсула на Лену. Зато его увидела Лена, обернувшаяся на молодую немку. И поразилась тому, что увидела в ее глазах.

Она знала о том, что шупо должен быть встретиться в Леной в лесу. И Лена тут же вспомнила, как странно вела себя вчера Урсула, как нервничала и как взяла с нее обещание молчать о том, что они разделились — впервые за недели, которые они ходили в город.

Лена со страхом ждала, что Урсула что-то скажет. Но та только отвела взгляд и продолжила свой путь к мойке, чтобы выгрузить в нее грязную после хозяйского завтрака посуду. Она ничего не сказала и позднее, когда девушки вдвоем убирались в комнатах второго этажа, протирая пыль с мебели и сметая сор с паркета. Лена все хотела спросить ее, знала ли Урсула о Шнеемане, на что тот решился, но молчала. Она боялась нечаянно выдать себя, мучаясь сомнениями — вдруг Урсула ничего не знает, и ее подозрения беспочвенны. И все, что оставалось Лене, это поглядывать за немкой украдкой, пытаясь разгадать, о чем она думает. В конце концов нервы Лены не выдержали. Ее начало мутить от волнения, и ей пришлось убежать в уборную, где ее вырвало.

Потом Лене так и не довелось вернуться к Урсуле, чтобы узнать, права ли она. Ее позвал к себе Иоганн, чтобы они вдвоем выгуляли собак. Он молчал почти все время прогулки, только поглядывал на Лену искоса и кусал губы всякий раз, когда натыкался взглядом на кровоподтеки и ссадины. Они не говорили о происшедшем, и Лена была благодарна ему за это. Ей хотелось забыть вчерашний день как страшный сон и никогда не вспоминать его. Вычеркнуть из своей жизни, вырвать как страницу из блокнота.

Но как это сделать, когда над ее головой так висит такая неопределенность? Когда каждая минута может стать последней? Когда так и ждешь прихода полиции или эсэсовцев с обвинениями в убийстве полицейского? Как пережить все это?.. Может, стоит рассказать обо всем Иоганну? Но как отреагирует немец на убийство своего соотечественника? Вдруг первый же сдаст полиции? И сопоставит ли Иоганн исчезновение шупо и случившееся с Леной? Ей оставалось только надеяться, что пожилой немец, не особо интересующийся сплетнями о жителях города, так и не узнает о том, что случилось.

Когда они уже возвращались к дому, Иоганн вдруг положил ладонь на руку Лены, чем вынудил ее остановить коляску. Она поспешно обошла инвалидное кресло и встала перед ним, готовая слушать его распоряжение. И обомлела, когда заметила слезы, блестевшие в его глазах.

— Пожалуйста, выслушай меня и постарайся понять правильно, Воробушек, — попросил Иоганн. Несмотря на обуревавшие его чувства, голос звучал твердо и ровно. — Я хочу дать тебе денег на пошив нового платья, Лена. Я так понимаю, старое ты не захочешь надевать больше. Это не благотворительность, и ни в коей мере не… возмещение. Просто хочу, чтобы в твоей жизни появилось побольше маленьких радостей. И еще — Аннегрит не будет дожидаться Пасхи, уедет в Австрию через пару дней, еще до дня Фюрера. И я бы хотел, чтобы у тебя было больше выходных дней. Тебе нужно отдохнуть сейчас, Воробушек. Я договорюсь с Биргит. Нет, не возражай! Я знаю, о чем ты сейчас подумала. Что это означает больше работы для Катерины и Урсулы, верно? Я что-нибудь придумаю. Но хочу заметить, что твое доброе сердце не принесет тебе ничего хорошего. Ты должна быть хотя бы на каплю эгоистичнее, Воробушек. Жизнь жестока, и в первую очередь доставляет беды именно добрым людям.

Он помолчал некоторое время, а потом поморщился и, приложив руку к груди в области сердца, чуть сжал ладонь, словно пытаясь поймать боль.

— Поехали домой, — попросил Иоганн встревоженную Лену. — Второй день сердце ноет. Не могу никак принять того, как изменилась моя страна, и что я стал совершенно бессилен защитить юную девочку от насилия… Я так боюсь сделать тебе хуже, Лена, — с этими словами он снова коснулся ее ладони на ручке коляски, когда они тронулись в путь. — Я думаю, что эти люди способны перевернуть все так, как захочется им. И это страшно — когда нет наказания творимому злу.

А Лена толкала его коляску и думала о том, что бы Иоганн сказал, когда узнал обо всех бесчинствах, что творили его соотечественники на захваченных землях ее родной страны. Он начинал медленно прозревать, как она замечала, но по-прежнему не знал всей полноты правды. И она в который раз удивилась тому, насколько разные люди появились на свет в этой стране. Наверное, именно поэтому удержала Войтека на краю пропасти, когда он перехватил ее в кухне тем же вечером, придержав за локоть.

— Урсула знает, — произнес он то ли спрашивая, то ли утверждая, и Лена не успела ответить на это, как он продолжил. — Ей нельзя доверять. Урсула молчать не станет, ты же знаешь…

— Я не уверена…

— С ней надо разобраться, — произнес решительно Войтек, и Лена похолодела, расслышав жесткие нотки в его голосе. Он смотрел ей прямо в глаза, и она без труда прочитала в его взгляде приговор для немки. Она могла бы сейчас согласиться. Или просто промолчать, притворившись, что этого разговора не было. Но Лена вспомнила маленького Альфреда, которого приносила как-то в Розенбург Урсула, вспомнила о том, что в большой семье зарабатывает только немка. И ее потрясенно-виноватый взгляд этим утром. Может, Иоганн прав, и доброе сердце Лены погубит ее. Но становиться причиной смерти молодой немки Лена не хотела. Ей было достаточно крови на руках.

— Мы не нацисты, — прошептала она в ответ поляку после короткого раздумья. — Ты не можешь убить ее только потому, что подозреваешь в чем-то. Быть может, она не виновата…

— А если виновата, то сдаст тебя! — прошипел тихо в ответ поляк. — Без всяких сожалений и раздумий! Они же повесят тебя, Лена!

— Значит, повесят, — бросила она дрожащим голосом и отвернулась от него, сделав вид, что поправляет косынку, которая не так надежно держалась на небольшом узле волос, как прежде на толстом из широкой и длинной косы. Но Войтек не отпустил ее так просто — схватил за локоть, больно сжав пальцами руку, и напугал этим движением до полусмерти. Потому что слишком жив был в памяти почти такой же жесткий захват.

— Я не допущу этого, — сказал Войтек твердо, глядя ей в глаза пристально. — Хочешь так рисковать? Хорошо. Пусть немка живет. Но я не допущу твоей смерти, я клянусь. И убью любого, кто навредит тебе. И спрашивать не буду впредь!

В нем чувствовалась звериная жестокость, которой не было прежде. И Лена вдруг испугалась его — этой силы, с которой он удерживал ее руку, этой ненависти, пылающей в его глазах. Никогда прежде она не чувствовала опасности в Войтеке, и вот теперь после нападения вдруг разглядела в нем черты, которые вызывали желание держаться подальше от поляка.

— Ты слишком прониклась немцами. Забыла, что они звери. Все до одного, — прошипел Войтек зло. А потом отпустил ее руку и вышел вон из кухни так быстро, словно его кто-то гнал отсюда.

— Горячая якая голова, — сказала шепотом Катерина после того, как выслушала рассказ Лены. После нападения в лесу Лене в первую же ночь стали сниться кошмары, а в каждом темном углу мерещился убитый шупо. Поэтому она попросила Катю пожить в ее спальне, благо в каждой из комнат прислуги было по две узкие кровати.

— Любит он тебя, — задумчиво произнесла Катя в тишине. — А любовь, словно зараза якая, соображать мешает. На всякое толкает…

Лена вспомнила при этих словах свои безрассудные поступки, на которые ее толкнули чувства. Катя была права — любовь мешает разумно мыслить и заставляет делать подчас такие вещи, на которые ни за что не решился бы при других обстоятельствах. И оставалось только надеяться, что горячий поляк не наделает никаких глупостей, идя на поводу у своих чувств.

Несмотря на подозрения Войтека и опасения Лены, ничего не показало впоследствии на вину Лены в исчезновении шупо. То ли Урсула решила молчать, то ли действительно была не виновата в том, в чем ее подозревала Лена. Но факт оставался фактом — шли дни один за другим, а Розенбурге царила тишина и покой. Даже гестапо обошло их стороной в расследовании исчезновения одного из сотрудников полиции, сосредоточившись на очередном побеге из одного из местных трудовых лагерей, который произошел спустя несколько дней после происшествия.

Все это время Урсула и русские работницы почти не разговаривали, только по необходимости во время работы. Словно опасались друг друга. И конечно, Лена перестала ходить в город. Временно, как заметила Биргит, когда давала свое разрешение. Дело было не только в ссадинах. Все следы на коже затянулись, не оставив даже шрамов. Кроме тех, что начинали постепенно затягиваться в душе Лены в дополнение к уже имеющимся рубцам. Иногда ночами ее мучили кошмары, где на нее снова и снова наваливался немец с холодными бесцветными глазами, а во время прогулок в парке с собаками казалось, что за ней следят из-за деревьев. И еще Лена не могла не чувствовать волнение, когда Штефан или Войтек оказывались рядом с ней. Она чувствовала смутную тревогу в их присутствии и неосознанный страх, что они могут сделать ей что-то плохое, хотя, конечно же, это было не так.

Зазеленела первая листва в парке, стали распускаться первые цветы, наполняя своим дивным ароматом воздух. Начали готовиться к пасхальным праздникам — убирались в комнатах, мыли стекла окон до блеска, проветривали замок, наполняя каждое помещение свежим весенним воздухом. Баронессе эта суета действовала на нервы, как она часто жаловалась брату, и в итоге, не сумев уговорить Иоганна присоединиться к ней в поездке, она решилась ехать в одиночестве.

— Это так глупо с твоей стороны, Ханке, — корила она мягко брата. — Ты мог бы помочь мне наладить разрушенные мосты. Нам нужны связи твоего друга — в Германии слишком опасно оставлять капиталы и антиквариат. Нужно найти каналы, как перевести часть нашего состояния в Швейцарию, пока Гитлер не решил закрыть границу. Или пока томми не превратили в камни и пыль нашу берлинскую виллу. Слава Богу, замок все еще не попал под налеты!

Лена в тот момент мыла окна на втором этаже, прямо рядом с балконом, где расположились в лучах весеннего солнца немцы, и слышала поневоле каждое слово.

— Я напишу Генриху через Красный крест. Я уверен, он не откажет в помощи, — заверил Иоганн баронессу. Он немного помолчал, а затем спросил со странной интонацией в голосе. — Ты думаешь, что нам следует это сделать? Значит, все так плохо?..

— Я не знаю, — ответила ему баронесса. — Я не уверена ни в чем сейчас, кроме того, что война слишком затянулась. Вспомни, что нам обещали. Полгода, и Москва станет одним из городов-центров рейхскомиссариатов. Год — и Британия будет вынуждена искать мир на наших условиях. И во что это вылилось сейчас? В Берлине все больше и больше калек, вернувшихся с Восточного фронта. Они твердят как один, что война с Россией — это путь в бездну. Говорят, что русские словно спартанцы — предпочитают умереть, чем сдаться, и даже умирая, стараются забрать с собой как можно больше немцев. Если ты вспомнишь, Советы огромная страна, и я не думаю, что мы дождемся того дня, когда у Сталина закончатся люди. Подумать только! Мы взяли всю Европу в свои руки, но не можем справиться с азиатами! И пусть Гиммлер затыкает рты бедняков бесплатной пшеницей из России, люди начинают понимать, что лучше живые близкие рядом, чем продукты и товары из далекого Восточного рейхскомиссариата. Боже правый, Ритц был прав! Империи всегда терпят крах, когда стараются съесть больше земель, чем положено здравым смыслом… Ах, поскорей бы здравый смысл возобладал в Германии, и мы заключили мир с Британией и Америкой! Тогда бы, без войны на два фронта, мы бы легко разбили коммунистов! И Ритц бы вернулся домой… Я уже почти не помню жизни без войны. Словно мы всегда воевали, а я родила не сына себе, а солдата Германии.

— Разве это не так? — мягко заметил Иоганн. — Разве не ты говорила, что ради великого будущего готова пожертвовать всем?

— Только не Ритци! Что ты говоришь, Ханке! — возмутилась баронесса. — И потом — великое будущее кануло в Лету. Каждый спасает то, что может. И я приложу все усилия, чтобы спасти свое. Я сделаю все для этого! И пожертвую всем…

За несколько дней до праздника дня рождения фюрера баронесса действительно собралась в дорогу. Словно желая особо досадить нацистам и испортить Гитлеру праздник союзники участили налеты, разделившись — по ночам бомбили англичане, а днем прилетали американцы. Иоганн нервничал из-за ярких полотнищ флага, которыми украсили фасад замка, опасаясь, что Розенбург стал так заметен для вражеских летчиков. Но снять их было нельзя, не получив в ответ подозрения в предубеждении против фюрера и нации.

— Не забудь телеграфировать мне, как доберешься до места, Анне, — напутствовал он сестру взволнованно. — Ты же знаешь, томми и янки любят бомбить железную дорогу. Я буду переживать за тебя, дорогая…

— Обещаю, Ханке, — улыбнулась баронесса, поправляя и без того идеально сидящую на ее голове бархатную шляпку-таблетку. — И ты мне телеграфируй, как только получишь новости от Ритци. Давно мы не получали от него новостей. Я схожу с ума всякий раз, когда получаю свежие газеты и просматриваю траурные колонки.

— Анне, — поморщился недовольно Иоганн. — Какие глупости! Ты же знаешь, что некрологи не появляются без согласия семьи.

— Дай Бог, чтобы мы никогда не узнали об этом, — отрезала баронесса. И впервые за все время Лена была согласна с ее словами.

Глава 27

Рихард приехал совсем неожиданно, чем едва не вызвал приступ у Биргит, не успевшей подготовить комнаты к его прибытию. В то воскресное утро в Германии праздновали Пасху. Всю Страстную неделю дом чистили и намывали до блеска, несмотря на то, что из хозяев в замке остался только Иоганн, не бывавший нигде, кроме своих комнат. А в субботу занимались готовкой — по обычаю варили куриный суп и пекли сладкое печенье для Пасхального воскресенья.

В Розенбурге до сих пор помнили то голодное время двадцать лет назад, когда у многих местных эти суп и булка были единственным источником пропитания в праздник. Лена с удивлением узнала, что в Германии тогда было совсем не сладко, и семья фон Ренбек пару лет подряд на Пасху и Рождество устраивала в замке бесплатные обеды. Биргит до сих пор ворчала, что семье фон Ренбек не стоило быть такими милосердными.

— Ставлю последний пфенниг, что не будь войны и карточной системы, господин Иоганн с большим удовольствием угощал бы каждого и сегодня, — жаловалась она Айке.

— Не нам судить, фрау Биргит, — качала головой Айке, мешая тесто. — Не нам судить. Раз господа хотят, то нужно делать. Да и день-то какой! Благостный день. Грех не помочь страждущему. Господь рад только будет такой милости.

— Что-то он сам к нам не очень милостив, — проворчала Биргит. — Было бы иначе, русских раздавили бы сразу же, а не застряли бы на их земле на годы, — и тут же сорвала свое недовольство на русских, которые были в кухне и помогали со стряпней: — Эй, Лена, ты заснула, что ли, над картофелем? Быстрее чисти! И срезай кожуру потоньше. Совсем разленилась…

Утром воскресенья все обитатели замка собрались в городской храм. Даже Катя, к удивлению Лены, обрадовалась позволению Биргит посетить пасхальную службу. Лена и прежде замечала за подругой несвойственную для советской девушки религиозность, но молчала. В конце концов Катя жила в селе, а именно в селах было сложно искоренить эти предрассудки, как рассказывал секретарь комсомольского комитета в их училище. Но одно дело, когда в эти предрассудки верят старые бабки, и совсем другое, когда молодая девушка, ровесница Лены, одурманена этим религиозным ядом.

— Ты могла бы остаться со мной в Розенбурге, — уговаривала Лена подругу. — Подумай, на несколько часов мы бы остались совсем одни!

Но Катя была непреклонна. Для нее стало настоящим подарком предложение Биргит посетить церковь, и она так и светилась от счастья. Уговорить ее переменить решение было совершенно невозможно, и Лена оставила попытки.

Правда сначала все едва не обернулось против Лены. Биргит была встревожена тем, что русская работница наотрез отказалась идти на службу. Ведь это означало, что она останется совершенно одна в замке, и мало ли что придет ей в голову. Поэтому немка хотела запереть Лену в холодном погребе или в комнате на третьем этаже («впрочем, пусть будет погреб — так надежнее!»). Только твердое вмешательство Иоганна оставило перепуганную Лену на свободе.

— В такой святой праздник грех кого-то запирать, — отрезал он твердо. — Если боишься, что сбежит, просто забери с собой ее документы. Без бумаг она даже за границы земли не уйдет. Первый же шупо заберет в участок. Да я думаю, что и у самой Лены до сих пор нет желания уходить из Розенбурга, верно, Воробушек?

Лена действительно до сегодняшнего дня так и не нашла в себе смелости выходить в город, как делала это прежде. Даже в сопровождении Айке или Войтека. Ей почему-то казалось, что здесь, в замке и его окрестностях, она словно за невидимой чертой, укрытая от всего плохого. А стоит только выйти, как ее сразу же обвинят в смерти Шнеемана и повесят. Так что Лена по-прежнему уговаривала Биргит занимать ее какой угодно работой, только не отправлять за покупками за пределы имения. Она понимала, что подводит тем самым Войтека и незнакомого ей шпиона томми, но ничего поделать со своим страхом не могла.

Как не могла заставить себя написать Рихарду. Прошел уже почти месяц, как Лена столкнулась в лесу с шупо, но несмотря на это, время ничего не исправило. Написать для нее означало притвориться, что ничего не было, ведь правду никак не изложить в строках. Да и как бы она написала об этом, помня о цензуре, которую сейчас проходила вся почтовая корреспонденция? И Лена молчала, надеясь, что Рихард спишет ее молчание на перебои с почтой. Она полагала, что у нее еще есть время все хорошенько обдумать и решить, что сказать Рихарду, чтобы не выдать себя. И не потерять его. Потому что потерять Рихарда для Лены означало… нет, даже думать об этом было страшно! Вот и молчала. Только отрицательно качала головой всякий раз, когда Руди шепотом спрашивал, есть ли у нее что-то, что он должен отнести на почту, и притворялась, что не видит разочарованный взгляд мальчика, не понимавшего, почему она так поступает с Рихардом, приславшим уже два письма.

Времени у Лены, как оказалось, не было. Едва она с удовольствием растянулась на кровати в своей комнате, наслаждаясь тишиной и погружаясь в строки романа Ремарка, который перечитывала уже во второй раз, как послышался шорох шин на подъездной площадке, а в холле разлилась трель дверного звонка. Недовольный до крайности почтальон, прикативший в Розенбург на велосипеде, сунул в руки Лены свернутое извещение.

— Они все в церкви, на службе, — растерянно проговорила Лена, боясь развернуть листок и взглянуть на написанное.

Вот уже несколько месяцев жители Германии не получали официальных писем, изысканным слогом соболезнований извещающих о гибели родных на фронте. Теперь потери такие, что с фронта присылают типовые бланки с вписанным от руки именем. Именно такой листок получила Биргит с извещением о смерти Клауса. Лена помнила это отчетливо, поэтому так боялась развернуть извещение, которое держала сейчас в руке. Она сразу заметила штамп досмотра, который ставился на отправлении из Восточного рейхскомиссариата.

— Да, и я должен быть там же, — раздраженно буркнул в ответ почтальон и быстро сбежал по ступеням к велосипеду, брошенному на подъездной площадке. А потом так же быстро укатил по аллее, торопясь разделить с семьей праздник.

Лена же долго собиралась с духом, чтобы развернуть листок. Сейчас, когда он так и жег пальцы, она понимала, что отдала бы все, лишь бы прочитать, что Рихард жив и здоров. Пусть это и означало, что советский летчик, ее соотечественник, потерпел неудачу. Только бы увидеть его!..

«Буду в воскресенье утром 25-го. Р. Ф. Ф. Р.»

От этой короткой фразы сердце Лены забилось так часто, что ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Рихард едет в Розенбург! Он жив и скоро будет здесь!

Лена не стала долго раздумывать — взбежала в свою комнату и сбросила форменное платье, чтобы надеть новое, которое сшила ей Айке недавно. Оно было из легкого шифона в цветочек, который Иоганн сам выбрал в городе — Лена бы ни за что не купила такую дорогую ткань на свое скудное жалование. Это был материал для прогулочных или выходных платьев немецких фройлян, и Биргит едва не хватил удар, когда она заметила ткань. Но могла ли она что-то сказать Иоганну, кроме вежливых рекомендаций не баловать русскую служанку, которая и так отбилась от рук из-за покровительства немца? И Лена все же получила красивое платье с рукавами-фонариками, которое до этих пор даже не надевала, повесив его в самый дальний угол шкафа. Для чего ей было оно? Красоваться?

Но теперь она понимала, что черед этого платья настал, что она хочет выглядеть красивой, как раньше. Чтобы Рихард, вернувшись, увидел ее именно такой. И как же жаль, что она состригла волосы!.. Лене никак не удавалось придумать, что сделать с этими недлинными прядями, которые заплетенные выглядели каким-то огрызком той прежней широкой косы. И она совершенно не подумала о том, что должна была первым делом не прихорашиваться или укладывать волосы, а сообщить Иоганну или Биргит о предстоящем приезде Рихарда.

А вот Биргит это пришло в голову тут же, как она развернула листок и прочитала сообщение, когда обитатели Розенбурга вернулись в замок после службы.

— Ты представляешь, как разозлится господин Ритци, если не увидит на станции свой автомобиль? — обрушилась она на Лену, совершенно позабыв, что в святой праздник следует быть в добром настроении. — Благо, что поезд прибывает только в полдень, и есть надежда, что поляк успеет приехать на станцию. Не подумала она! Все мозги себе закрутила в свои кудри!

И немка не преминула схватить Лену за волосы и дернуть больно за те самые кудри, которые девушка попыталась неумело накрутить щипцами баронессы.

— Вот чем ты в Святой день занималась! Для поляка своего красоту наводила все утро! Чтобы по кустам с ним потом в праздник валяться? Я тебе покажу красоту! Пошла к себе и тотчас же сменила платье. А волосы убрать! Думаешь, раз выходной, и раз баронессы нет, можно тут лохмами нечесаными трясти?! Нет уж!

— Сегодня праздник, — возразила Лена. — Вы же позволили нам с Катей надеть праздничные платья.

Это было действительно так. Немка сама предложила девушкам немного принарядиться в пасхальное воскресенье. И на Кате сейчас было голубое ситцевое платье с кружевным воротничком, который она купила недавно через Айке на рынке.

Но Биргит, разозленная еще сильнее этим возражением, не стала ничего слушать, и Лене пришлось сменить платье на мрачное форменное, а волосы стянуть лентой в хвост и спрятать под косынкой. Они составляли разительный контраст с Катей, когда стояли рядом на ступенях крыльца в ожидании приезда Рихарда со станции. Даже Иоганн, выехавший из холла, чтобы первым поприветствовать племянника, отметил это с явным удивлением.

— Это было решение Лены, господин Ханке, вы же видели ее сегодня утром. Лена убежденный фанатик Сталина, и для нее Пасха вовсе не праздник, — с любезной улыбкой солгала Биргит озадаченному Иоганну, и Лене только и оставалось, что метнуть в сторону немки недовольный взгляд.

Но спустя несколько мгновений для нее ушло все в сторону — и злость на Биргит, и несправедливость, которую Лене приходилось терпеть, и многое другое. Все, о чем она могла думать сейчас, это появившийся среди зелени аллеи черный «опель». Все, чего хотела — чтобы тот поскорее остановился на подъездной площадке, и она наконец-то спустя столько месяцев увидела Рихарда.

Лене до безумия хотелось, чтобы она была самой первой, на кого он взглянет, выйдя из машины. И чтобы его широкая улыбка предназначалась именно ей. Но она понимала, что это совершенно невозможно. И все-таки это произошло. Едва Рихард остановил автомобиль у крыльца, то сделал вид, что замешкался внутри в поисках фуражки. Но смотрел он не на сиденье автомобиля, с которого забирал головной убор, а на нее, стоящую на ступенях. И Лена почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и сжимается в горле от эмоций, которые захлестнули ее в этот момент. Смесь невыразимого счастья и горечи.

Почему рядом столько людей? Почему она не может сбежать по ступеням вниз и броситься ему на шею, как этого требует все ее существо? Вдохнуть запах его кожи. Ощутить мягкость его волос под своими пальцами. Вкус его губ. Почувствовать, что он здесь, что он живой, что он рядом… Это невыносимо быть так близко к нему и в то же время так далеко!

— Фалько! Мой мальчик! — воскликнул Иоганн, раскрывая объятия, едва Рихард выбрался из автомобиля. — Это настоящий подарок к празднику! Жаль, что ты не предупредил раньше. Иначе Анне ни за что не уехала бы в Австрию!

— Уже? — удивился Рихард, легко взбегая по ступеням и обнимая дядю в кресле. — Мама писала, что планирует отбыть только после Пасхи. Я полагал застать ее.

— Увы! Анне заскучала в деревне и решила отбыть пораньше. Сманили ее обещаниями тихого неба над головой и майскими развлечениями, — пошутил Иоганн. Его глаза так и светились гордостью, когда он ласково провел по груди племянника. По значкам и орденам, которые висели на его мундире. Правда, он быстро лишился своего настроя, когда заметил новый нагрудный знак.

— Второй степени? Ты писал, что ничего серьезного не случилось! — воскликнул Иоганн, касаясь серебряного знака «За ранение». Рихард поймал его руку и пожал, пытаясь успокоить его волнение. Лена заметила, как он напрягся при словах дяди, но на нее он по-прежнему не смотрел. Хотя скорее всего почувствовал ее взгляд на себе.

— Ничего серьезного и не произошло. Просто неудачный вылет, когда один из… русских едва не уложил меня на больничную койку на несколько недель.

«Один из русских». Лена едва не отшатнулась, когда услышала эти слова. Словно пощечиной стало напоминание, откуда он приехал сейчас. Она всего лишь на миг прикрыла глаза, чтобы обуздать свои эмоции и не выдать себя с головой. И не заметила, как Рихард посмотрел на нее мельком прежде, чем взяться за ручки кресла дяди и покатить коляску в дом.

— Быстро! Быстро! — замахала руками Биргит, разгоняя слуг с крыльца словно голубей. — Катя, возьми саквояж из автомобиля и отнеси его в комнаты! Лена, в кухню бегом! Айке, господин Ритци с дороги…

Но кухарке не надо было говорить то, что она знала и так. Поэтому едва господа скрылись в доме, слуги шустро разошлись выполнять работы. Один Штефан неторопливо и как-то вперевалочку возвращался к розам, которые подрезал до приезда барона.

Лене так хотелось побыстрее увидеть Рихарда снова, что она мысленно подгоняла Айке, слегка злясь на ее нерасторопность, когда готовила закуски — нарезала ветчину и хлеб, накладывала в небольшие тарелки творожную массу, паштет из сельди и сыр, разложила крашенные к празднику вареные яйца. За то время, что Лена была в кухне, Рихард успел побывать в душе и переодеться в домашнее — белую рубашку и легкие брюки. Они столкнулись прямо у столовой, когда Рихард уже распахнул дверь и помедлил, когда увидел, как Лена торопится через комнаты с подносом.

Без формы Рихард выглядел таким родным, что у Лены дыхание перехватило в груди при виде него. Как же сильно ей не хватало его! Как она успела соскучиться по нему! Она увидела, каким огнем вспыхнули глаза Рихарда, и прочитала в их глубине, что он чувствует то же самое сейчас. Потому замешкалась на пороге, не смогла отойти от него, разорвав нить, которая тут же натянулась между ними.

— Лена! Ты что, ослепла? Ты мешаешь пройти господину Ритци! — резко окликнула из столовой работницу Биргит, которая заметила их, застывших в дверном проеме. Лена не могла не смутиться от этого окрика, понимая, что едва не выдала себя с головой. Отступила назад, но тут же была поймана за локоть сильными пальцами Рихарда. Но посмотреть на него не решилась, ощущая, как по всему телу разливается тепло от того места, где он коснулся ее.

— Прошу, Лена, — проговорил Рихард, отступая в сторону. Его пальцы не сразу отпустили ее локоть, мягко скользнули по ткани рукава, и она сильнее сжала поднос, боясь показать легкую дрожь, которая от волнения вдруг тронула ее тело. Проскользнула в столовую, опасаясь коснуться его даже мимоходом, чтобы не разволноваться еще больше под пристальным взглядом Биргит, и стала суетливо расставлять тарелки с закусками с подноса.

— Расскажи мне все, мой мальчик! — потребовал Иоганн тем временем. Он поджидал с нетерпением прихода племянника и сейчас возбужденно жаждал подробностей о том, как ему воевалось на Восточном фронте, и почему Рихард все же получил отпуск, хотя писал, что это вряд ли возможно.

— Воевалось с переменным успехом, дядя, как и проходит вся кампания на Востоке, — ответил Рихард, осторожно подбирая слова. — А здесь я вовсе не в отпуске. Проездом до нового места назначения.

— Неужели переводят обратно на Западный фронт? — спросил Иоганн заинтересованно.

— Нет, перекидывают туда, где сейчас погорячее, — произнес Рихард с легкой насмешливой улыбкой. — В Африку, где томми и янки стали чересчур активны. Наметились большие проблемы с транспортниками в Тунисе. Но, впрочем, предлагаю обсудить это позднее, а сейчас с твоего позволения поесть! Я толком не ел двое суток — так торопился…

Биргит тут же подала знак Лене, чтобы она принялась разливать ароматный суп с лапшой, который по традиции приготовили на Пасху. Но Иоганн махнул нетерпеливо, чтобы первому подали суп племяннику, и она с замиранием сердца подошла к Рихарду. Одновременно и желая случайного прикосновения, и боясь, что все-таки не сможет сдержать своих чувств. Даже посмотреть на Рихарда опасалась.

— Ты себе не представляешь, дядя Ханке, как мне не хватало этого! — воскликнул Рихард. — За последние месяцы я очень ясно понял одно — в Розенбурге я оставил свое сердце. Это истинно так.

Он не смотрел на Лену в этот момент, но она знала, что его слова относятся именно к ней. А еще, когда она ставила тарелку на стол перед ним, Рихард снова коснулся ее. Совсем мимолетно, делая вид, что произошла случайность, когда принимал тарелку, и только.

— Ты становишься сентиментальным, мой мальчик, — рассмеялся в ответ Иоганн довольно. — Но мне все-таки нравится твое настроение! Это означает, что ты захочешь вернуться сюда, в эти стены. И сделаешь все для этого. А это важно для мужчины — иметь что-то ради чего хочется вернуться.

— Это действительно так, — тихо подтвердил Рихард. В этот раз Лена не удержалась от взгляда на него и тут же потупилась, чуть покраснев от удовольствия, когда заметила, что и он вдруг поднял голову и мельком взглянул на нее. Она понимала, что предательский румянец может выдать ее с головой, но ничего могла с собой поделать. Поэтому была впервые за последнее время благодарна Биргит, когда та вдруг резко заявила, что услуги Лены больше не нужны, и она может идти.

Когда Лена проходила мимо Иоганна, тот вдруг поманил ее к себе и сделал знак, чтобы она склонилась над ним.

— Я знаю, что для тебя Пасха — вовсе не праздник, но в Розенбурге сегодня особенный день. И я бы хотел, чтобы и ты ощутила это. Может, все же наденешь новое платье? — шепнул пожилой немец и улыбнулся довольно, когда заметил радостный блеск ее глаз, которым тут же засветились ее глаза. Похлопал ее легко по руке, отпуская из комнаты. — Вот и договорились, Воробушек.

Лену не надо было долго упрашивать. Приезд Рихарда словно пробудил ее ото сна, в котором она пребывала долгими неделями. И ей до безумия хотелось сбросить с себя этот темно-синий габардин и облачиться в легкий шифон, такой воздушный, что юбка шла волнами, когда она кружилась в своей маленькой комнатке, рискуя удариться об углы мебели. Правда, Лену быстро вернула в реальность Урсула, постучавшаяся в дверь комнаты. Немка чуть помедлила на пороге, с удивлением оглядев Лену с ног до головы, а потом толкнула ее в спальню и закрыла за собой дверь.

— Всех отпускают на пасхальные каникулы, — без лишних предисловий заявила она. — Немцев, конечно, отпускают. Не вас, остов. Вы остаетесь прислуживать, как прежде. И я знаю, что рано или поздно хозяин узнает про… про твое нарушение. Так вот, Лена. Чтобы ты знала — если при этом откроется, что ты осталась одна в лесу по моей вине, он не станет слушать никого. Он ненавидит, когда что-то происходит не так, как он приказал. Поверь, я знаю, молодого барона очень хорошо. И я потеряю это место. А работать сейчас негде. И если это случится, знай, я первым делом пойду в полицию и скажу, что у меня есть кое-какие соображения насчет того, что случилось со Шнееманом.

Это воспоминание о том, что произошло в лесу недалеко от Розенбурга, ударило наотмашь. Лена почувствовала, как от лица отлила кровь, выдавая ее с головой. Если до этого момента можно было думать, что Урсула ничего не подозревала о том, куда пропал полицейский, то теперь становилось ясно, что это не так.

— А может, даже пойду в гестапо сразу, — произнесла решительно Урсула, заметив реакцию Лены. — Ведь если в дело замешана русская, дело становится политическим, верно? Поэтому если хочешь жить, говори, что хочешь, но барон не должен знать, что я как-то замешана в этом, ясно?

Урсула давно ушла, убедившись, что достаточно сказала, чтобы запугать, а Лена еще долго сидела на кровати, уставившись в никуда. Только одни слова крутились в голове снова и снова, вызывая в ней странное ощущение необратимой катастрофы.

Барон ненавидит, когда что-то происходит не так, как он приказал.

Лена даже не сразу услышала резкий звук звонка из коридора, требовавший прихода прислуги в комнаты Рихарда. Настойчивый. Тревожный. Для Лены он звучал сейчас даже угрожающе. Или ей это просто казалось из-за натянутых как струна нервов.

Волей-неволей, но идти нужно было на этот требовательный зов. Да и по мере приближения к двери комнат Рихарда чувства уступали место другим — горячему желанию остаться с ним наедине. Тогда им будут не нужны слова. Тогда время отступит в сторону, забирая с собой все, кроме одного единственного момента.

На ее стук в дверь никто не ответил, но Лена знала, что Рихард там, в своих комнатах, потому и шагнула за порог, несмело открыв дверь. Удивилась, заметив, что комната пуста. Помедлила немного, прислушиваясь, не шумит ли вода в ванной.

А потом чуть не вскрикнула от неожиданности, когда ее обхватили со спины крепкие руки и прижали к телу. Горячее дыхание обожгло ее шею, и тут же в голове мелькнуло воспоминание о тяжелом дыхании Шнеемана, пока его руки шарили по ее телу. Прежде чем пришло понимание, что это вовсе не шупо атаковал ее, и опасности вовсе нет, Лена с силой рванулась из плена объятий и обернулась к захватчику, готовая отбиваться. Она выглядела такой перепуганной, что с губ Рихарда в одно мгновение сошла улыбка. Игривое настроение мигом улетело прочь при виде неподдельного ужаса, который Лена не сумела скрыть.

— Я не хотел тебя напугать, прости, — протянул он в ее сторону ладонь, но Лена, все еще не сбросившая с себя пелену страшного воспоминания, отшатнулась от его прикосновения, не желая этого. И Рихард нахмурился обеспокоенно. Он взял осторожно ее за руку и усадил на кровать, а потом хотел было отойти, чтобы налить ей воды в стакан, но не успел. Лена уже пришла в себя и удержала его подле себя. А потом и вовсе сделала то, что хотела с самой первой минуты, как увидела его во дворе замка. Коснулась легко ладонью его лица. Просто чтобы убедиться, что Рихард действительно рядом. Он тут же откликнулся на это прикосновение и осторожно привлек ее к себе, чтобы коснуться губами сперва лба, а потом уже губ — нежно, еле уловимо, все ощущая дрожь пережитого волнения в ее теле.

— Я — идиот, — прошептал он прямо в ее губы. — Я думал, это будет забавным…

Она только покачала головой и сама в этот раз поцеловала его быстрым и легким поцелуем, наслаждаясь этими прикосновениями. А потом Рихард обхватил ее еще крепче. Поцелуи стали глубже, дольше, ненасытнее, выдавая всю накопившую за месяцы страсть. Вызывая в Лене желание буквально раствориться в нем, чтобы никогда больше не расставаться. И возводя тоску по нему, по его голосу, по запаху его кожи и по тому, что чувствовала в его руках и под его губами, до невообразимых высот. Эта тоска с каждым поцелуем становилась все более осязаемой, буквально превращаясь в физическую потребность.

— Ленхен, сердце мое, — прошептал Рихард, улыбаясь мягко. Он чуть отстранил ее от себя, чтобы заглянуть в ее затуманенные глаза. — Что же ты делаешь со мной?.. Я совсем забываю обо всем на свете рядом с тобой.

— Разве это плохо? — спросила Лена, чувствуя, как радостно бьется сердце от его слов.

— Нет, это не плохо, — ответил Рихард. — Но я сильно рискую опоздать…

— Опоздать? — недоуменно переспросила она. И только сейчас заметила открытый саквояж на кровати. А еще то, что Рихард успел снова сменить домашнюю одежду на форму люфтваффе.

— Ты уже едешь? — в горле сдавило от понимания, что они расстанутся, не успев толком встретиться после такой долгой разлуки, и голос вышел хриплым и таким непохожим на ее звонкий.

— Мне нужно в Берлин по делам. Если, конечно, успею на шестичасовой поезд. Я вернусь так быстро, что ты даже не заметишь, что я уезжал, — старался убедить ее Рихард, но она упрямо покачала головой, не соглашаясь с ним. Ему пришлось обхватить ладонями ее голову и заставить посмотреть на себя. Глаза в глаза. — Если все сложится удачно, то я приеду завтра ночью, последним поездом. И у нас будет впереди два-три дня.

Ей хотелось провести с ним не только два-три дня. Ей хотелось быть с ним не только время, что было отведено им обоим судьбой. Вечность. Всегда быть рядом. Ей хотелось никогда не расставаться с ним, это пришло в голову так неожиданно, что вызвало легкое волнение. Когда Рихард успел стать так необходим ей, что казалось, без него она даже не сможет дышать?

— Ты переменила прическу, — произнес Рихард, проводя ладонью по ее голове и стараясь при этом не помять аккуратно уложенные волосы.

Лена долго пыталась заколоть боковые пряди так, чтобы создалась видимость крупных локонов, но волосы упрямо не желали ложиться крупными завитками. Пришлось просто заколоть их на затылке, досадуя, что они прямые, а не вьются от природы. Поэтому она сейчас так встревожилась, решив, что выглядит неприбранной, и стараясь гнать от себя воспоминания о том, что толкнуло ее на это.

— Совсем плохо?

— Нет, просто необычно. Когда ты была в косынке, вид был прежний, а сейчас ты другая… Совсем другая. Но все равно очень красивая, мое сердце, — поторопился заверить ее Рихард, заметив волнение из-за внешности. — Я понимаю сейчас, что совершенно забыл, какая ты красавица… Поэтому…. Подожди-ка!

Рихард вдруг потянул ее за руку и поставил у камина, прямо на фоне белоснежной плитки, которым была выложена стена. А потом взял с комода уже заранее приготовленную фотокамеру. Лена впервые видела такую — небольшую, которой можно было снимать без треноги, как в фотоателье. Отвлеклась на камеру и не сразу поняла, что Рихард снимает ее.

— Что ты делаешь? — обеспокоенно спросила Лена. Последний раз, когда делали ее фотоснимок, был именно здесь в Германии, на сортировочном пункте арбайтсамта. Именно эта карточка сейчас была вклеена в ее документы остарбайтера, с которой она смотрела напряженно запавшими от голода глазами, в которых темнела тревога.

— Я же писал, что у меня нет ни одной твоей карточки, — улыбнулся он, довольный своей задумкой. — Теперь у меня будет. Я не умею сам проявлять пленку и печатать карточки, поэтому надеюсь, что мастер в Берлине успеет подготовить все для меня. Хочу уехать на фронт, увозя твой образ рядом с сердцем.

Разве она могла что-то сказать на это? Конечно же, нет. Потому и промолчала, позволяя Рихарду сделать еще несколько кадров. И со временем даже расслабилась, перестала думать о том, что его сослуживцы смогут угадать в ее чертах русскую. А потом Рихард отложил камеру и вдруг стал целовать ее жадно и страстно, снова заставляя забыть о том, что их не скрывала ночная темнота, и что они нарушали все мыслимые правила приличий сейчас.

— Мое сердце, прости, — прошептал Рихард, тяжело дыша, когда прервал их поцелуй спустя время. И только тогда в мир Лены вторгся окружающий их мир мерным звоном часов в коридоре, вежливым стуком в дверь и голосом Войтека, который предупредил, что машина подана и стоит у крыльца.

— Тебе обязательно нужно ехать? — недовольно спросила Лена. Для нее этот короткий визит казался насмешкой судьбы, которая лишь подразнилась и только. Рихард поцеловал ее быстро в нос и отошел, чтобы спешно бросить вещи в саквояж — книга, камера, свежее белье. Она видела, что он уже не с ней, что уже обдумывает дела, которые ждут его в Берлине, потому молчала и наблюдала за ним.

У выхода из комнат их роли поменялись. Лена снова становилась прислугой, которой оставалось только следовать за Рихардом с легким саквояжем в руках. А он был бароном, которого по обычаю провожали вышедшие на крыльцо слуги, склонившие почтительно головы перед господином.

— Постараюсь поскорее разделаться с делами и провести с тобой хотя бы день, — пожал руку дяде Рихард и легко похлопал его по плечу, когда они прощались на крыльце Розенбурга. — Жаль, что не могу уделить тебе больше времени.

— Я все понимаю, Фалько, — улыбнулся ему Иоганн. — Я буду рад даже паре часов. Если позволишь, я пошлю Войтека на телеграф и отправлю сообщение Аннегрит. Если она все еще в Австрии, то возможно успеет приехать и повидать тебя.

— Я не знал, что мама планировала ехать куда-то еще, — озадаченно взглянул на дядю Рихард.

— В Швейцарию. Ей удалось получить документы на выезд в Швейцарию, и она планировала побывать в Цюрихе.

Лена внимательно смотрела на Рихарда в этот момент, пытаясь заметить любые эмоции при упоминании Швейцарии, где сейчас жила его бывшая невеста. И увидела неподдельный интерес, мелькнувший в его глазах, и… надежду? Ее сердце рухнуло куда-то в живот при этом, и она поспешила опустить взгляд, чтобы не выдать свои эмоции сейчас.

— Мама планировала навестить?..

Лена с трудом сдержалась, чтобы не посмотреть на Рихарда в этот момент, расслышав странные нотки в его голосе. Значит, это правда. Он все еще до сих пор что-то чувствует к той красивой полуеврейке, на которой ему помешала жениться политика нацистов. Быть может, он пишет и ей, обходя ловко цензуру и контроль, раз нашел способ писать Лене.

— Не думаю, мой мальчик, — ответил ему Иоганн. — Ты же знаешь мнение своей матери о евреях. На это она никогда не пойдет. Даже понимая, что будет в итоге.

— Ты мог бы ее уговорить, — произнес Рихард со странными нотками в голосе, и Лена не удержалась, чтобы не взглянуть на него, и удивилась, каким расстроенным он выглядел сейчас. Но Иоганн в ответ на это лишь покачал головой и заметил, что если сам Фалько не сумел уговорить мать, то этого не сделает никто. И что у визита в Швейцарию у баронессы совсем другие цели.

Это был странный диалог, и Лена не могла не думать о нем, прокручивая слово за словом после, чтобы постигнуть скрытый за ними смысл. И в этот раз не провожала взглядом уезжающий от Розенбурга черный «опель». Иначе заметила бы, как к авто из одной из аллей парка выбежал обрадованный приездом барона Руди и, как это часто бывало прежде, Рихард позволил ему занять место пассажира и довез его до города с ветерком.

Конечно, можно было осторожно расспросить Иоганна, осуществились ли его планы снова свести племянника и крестницу, ведь он сам когда-то рассказал ей об истории их отношений. Но Лене казалось это невежливым и неудобным. А сам Иоганн, как назло, говорил только о том, как он рад приезду Рихарда, и о том, что сожалеет, что погода сейчас не радует теплом, ведь племяннику так и не удастся заняться любимыми вещами в Розенбурге — ни поплавать в озере, ни сыграть в теннис.

— Ты очень красивая сегодня, Воробушек, — сделал комплимент Иоганн, когда Лена везла коляску уже обратно к дому в завершении прогулки по парку. — Мне кажется, новая прическа добавила тебе женственности. Не могу не любоваться тобой. Рихард даже сделал мне замечание, что я слишком расположен к тебе. Пошутил, что меня можно заподозрить в том, что я увлечен тобой, представляешь? А я сказал ему, что, во-первых, я слишком стар для такой юной птички, как ты, а во-вторых, я слишком немец для этого.

Руки Лены дрогнули при последних словах, и коляска чуть поехала в сторону на дорожке, выезжая из накатанной колеи. Пришлось Иоганну ухватиться за колеса и приложить усилия, чтобы помочь Лене выровнять ход коляски.

— Я не хотел обидеть тебя, — попытался оправдаться пожилой немец после, заметив огорчение Лены этими словами. — Но ты же понимаешь, что это не принесло бы ничего хорошего тебе, правда?

Показалось ли ей, что Иоганн пытается ее предостеречь от опасных отношений, в которые так и тянет глупое сердце? Что он как-то обо всем догадался и сейчас пытается предупредить таким обходным путем? Возможно ли это?

Вечером, когда Лена кормила вахтельхундов в вольере, ее нашел Руди. Растрепанный, в распахнутой настежь куртке, несмотря на прохладу весеннего вечера, он выглядел таким счастливым, что это сразу же бросилось в глаза Лене. Она давно не видела мальчика таким радостным. И стало горько от понимания, что было причиной его подавленного настроения в последнее время.

— Я уезжаю в Лейпциг с родителями завтра, — сообщил Руди Лене, пряча руки за спиной. — Там живет моя бабушка и тетя Агни. Мама сказала, что я смогу сходить в зоологический сад и посмотреть на животных Африки и белых медведей.

— Это хорошо, — улыбнулась Лена, радуясь тому, что видела его таким довольным. Руди кивнул в ответ, словно соглашаясь с ней. А потом протянул ей из-за спины букет желтых нарциссов, который прятал до этого от взгляда Лены. Даже в сумерках цветы бросались в глаза красочными бутонами. Словно маленькие звездочки на тонких ножках.

— Господин Рихард сказал, что ты огорчена чем-то. И попросил меня принести тебе это. Он сказал, тебе будет приятно получить цветы. Тебе не нравится? — обеспокоенно спросил Руди, вглядываясь в ее лицо, и она поняла, что невольно выдала свои эмоции сейчас — на глаза навернулись слезы отчего-то, и стало трудно дышать.

— Нет, что ты! Мне очень нравится, — она поспешила взять у мальчика букет нарциссов, словно боялась, что он передумает отдавать их. — Они очень красивые…

— Это дикие нарциссы. Не такие, как выращивает папа, — сказал Руди, заметив, что она подносит цветы к лицу. — Папа говорит, дикие нарциссы — настоящий дурман. Поэтому с ними нужно осторожно. Не ставь их близко к кровати, иначе будет болеть голова утром.

Он вдруг засмущался, взъерошил волосы и, спешно попрощавшись, побежал в сторону дома через парк. Только и замелькали белые пятна высоких гольфов в сумерках. Где-то совсем рядом с домом в высоких кустах сирени, набирающей силу под теплыми лучами весеннего солнца, вдруг раздалась задорная трель зяблика. И Лена вдруг почувствовала такой покой в душе, что сама удивилась своим ощущениям. Стояла, трогала осторожно хрупкие лепестки цветов и просто слушала птичью песню. И не хотелось думать ни о чем другом, кроме этой весны, которая так и кружила голову. Особенно о том, что она далеко от дома, что из родных остались только тетя и брат, и что за сотни километров от этого места по земле шагает смерть.

А вот следующей ночью Лену ожидало острое разочарование. Рихард обещал приехать ночью, с последним вечерним поездом. Но миновал уже час ночи, и Розенбург давно погрузился в ночной сон, а на подъездной площадке так и не раздалось шуршание шин. Лена долго лежала в тишине, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Она никак не могла заснуть и все ворочалась, пытаясь не плакать от разочарования. Понимала, что завтра будет весь день клевать носом, но ничего поделать не могла. Единственное, что приносило маленькую радость ей в те минуты — понимание того, что у прислуги будет больше свободного времени в отсутствие домоправительницы, а значит, можно будет улучить минуту и отдохнуть.

Лена уснула только, когда стрелки на будильнике миновали третий круг после полуночи. Сон был неспокойным, обрывочным и темным, полным черноты и страха. Будто бы шла гроза, поливая плотной стеной землю, а Лена стояла под этими струями, больно бьющими по коже, и ждала. Она смотрела на всполохи молний, еле заметные за пеленой темных туч, и чувствовала внутри невероятное по силе горе, выкручивающее мышцы. Ей хотелось кричать, но губы только открывались беззвучно. Раз за разом пытаясь выкрикнуть одно лишь имя.

А потом ее крепко обняли, незаметно подойдя со спины. Но это объятие было чужим, нежеланным. Она знала это всем своим существом. Правда, не сбрасывала с себя эти мужские руки, не противилась им, а полностью покорилась. Словно ей было все равно уже. Ведь единственное, чего она так хотела и чего так ждала, никогда уже не сбудется…

Из этого сна, который все еще плескался в Лене противно сосущим ощущением потери, ее вырвал тихий звук закрывающейся двери и последующий за ним скрип половиц. В ее спальне кто-то был, и разум, с трудом сбрасывающий с себя липкую паутину кошмара, приказал резко сесть в кровати и быть готовой встретить любую опасность. Она едва не свалилась в истерику, когда ее губы накрыла мужская ладонь, но ударить успела — размахнулась и врезала со всей силы, даже толком не понимая куда бьет. А потом распознала знакомый запах одеколона и кожи, прежде чем услышала голос, который узнала бы из сотен других.

— Это я! Я, Рихард! Тихо… тихо…

— Ты пугаешь меня второй раз до полусмерти! — прошептала Лена возмущенно, когда он убрал ладонь с ее губ, убедившись, что она узнала его и не будет кричать. В этот раз Рихард не стал извиняться. Только взглянул на нее со странным выражением в глазах и поднялся с кровати.

— У тебя пять минут, чтобы собраться, Ленхен, — проговорил он шепотом, чтобы не разбудить Катю, спавшую глубоким сном на соседней кровати. И она вдруг поняла по его тону и напряженной линии плеч, что перед ней стоит не Рихард, а именно барон фон Ренбек, с которым она когда-то познакомилась год назад. — Потом ты разбудишь Катерину и скажешь, чтобы она говорила всем, что ты больна и проведешь несколько дней в постели. Она сможет сказать это по-немецки?

— Я не знаю. Она уже начала учить немецкий, но…

— Тогда она должна выучить эти фразы наизусть, — произнес Рихард чуть громче, и Катя зашевелилась в постели, но только перевернулась на другой бок, так и не проснувшись. Лена удивилась этой резкости в его голосе, от которой успела отвыкнуть, но ничего не стала говорить. Быстро сменила ночную сорочку на платье, пока он ждал ее коридоре, расчесала волосы и заплела в косу. Потом разбудила Катю, крепкому сну которой давно уже завидовала — та засыпала сразу же, едва голова касалась подушки, и спала таким крепким сном, что не сразу слышала звон будильника утром.

— Навошта? — это был первый вопрос, который встревоженная Катя задала, едва выслушала Лену. — Куда он тебя тягне? Все это вельми дивно! Нибы он доведался, что ты шпионишь за ним?.. Сдаст яшчэ в гестапо…

— Шпионю за ним? — Лена попыталась сказать это спокойным и чуть удивленным тоном, но голос вдруг дрогнул, и ничего не вышло. — Как тебе это в голову пришло?

— Я слыхала тебя и Войтека. Як ты расповедала ему про планы немца. Что он меняе фронт, что немцев тиснуть в Афрыцы. И як ты обещала достать карту, коли будет, — Катя помолчала немного, а потом добавила с обидой в голосе: — Я думала, ты мне веришь. А ты и меня подманула, як немца. Сказала бы адразу, что это тольки для того, чтоб шпионить. Хиба я б тебя выдала? Хиба не допомогла?

— Я не обманывала тебя, — прошептала Лена, сжимая ладонь Кати. — Все иначе… все так сложно… Я сама запуталась, что мне делать сейчас. Но и по-другому не могу. И каждый раз не могу не думать, что хуже — предать человека, которого люблю, или предать Родину…

Ее прервал стук в дверь. Рихард начинал терять терпение и напоминал ей о том, что следует поторопиться. Катя сжала тут же в волнении руки Лены.

— Ты же вернешься? Обещай, что вернешься! Я не смогу тут одна!

Было странно видеть ее такой испуганной сейчас. Обычно Катерина редко выражала свои эмоции, что порой даже злило Биргит, тщетно пытавшуюся понять по лицу русской работницы мысли, раз не понимала ее речь. И Лена обняла крепко подругу, пытаясь успокоить этим объятием.

— Я вернусь, обещаю. А то как ты без меня будешь тут? Тебя же немцы совсем не поймут! — неловко пошутила Лена, а потом быстро записала на листке бумаги русскими слогами фразы на немецком, которые предстояло запомнить Кате, и вложила листок в ее ладонь. — Я вернусь!

Убедить Катю, что ничего странного не происходит, было легче, чем саму себя. Рихард вел себя отстраненно, словно чужой. Показал знаками, без лишних слов, что ей нужно следовать за ним как можно тише, и вывел через черный коридор, которым пользовалась прислуга, из дома. А потом поманил дальше — в парк, не по аллее, а по одной из тропинок, показав также знаком, чтобы она поторопилась скрыться в зелени высоких кустов.

Они шли молча некоторое время — Лена впереди, стараясь идти широкими шагами, чтобы Рихард, следующий за ней, не был вынужден замедлять шаг. Это молчание давило на нервы. Да еще всякий раз, когда Лена оборачивалась, то в полумраке наступающего утра не видела в тени околыша фуражки лица Рихарда, но зато отмечала немецкую форму и знаки отличия. И создавалось ощущение, что ее конвоирует немецкий офицер, и это вызывало липкий страх с каждой минутой, с каждым шагом.

Что, если он действительно узнал, что она передавала сведения англичанам через Войтека? Что она шпионка, а значит, должна быть передана в гестапо. Там ее будут мучить, чтобы заставить выдать своих сообщников, а после, доведя до полусмерти нечеловеческими пытками, повесят на площади города с табличкой на груди.

Неужели Рихард способен ее выдать гестапо? Неужели для него ровным счетом ничего не значит то, что произошло между ними? Но ведь выходит, что и для нее не значило, раз она предавала его раз за разом, подставляя под удар…

— Подожди, вдруг схватил Лену за руку, останавливая, Рихард, когда они вышли на широкую аллею у западных ворот парка. А потом тут же отпустил тонкое запястье из пальцев, словно не желал касаться ее сейчас. Лена не могла не отметить это.

— Твоя коса. Так не пойдет. Ты должна сделать другую прическу. Такую, как вчера.

— Я не смогу… здесь нет зеркала… — растерянно произнесла Лена, удивляясь до глубины души этим словам. Она ждала чего угодно, но только не этого.

Рихард поманил ее за собой, на это раз первым уходя за ворота, где на обочине дороги, возле кустов дикорастущей акации стоял его черный «опель». Он сел в автомобиль и развернул зеркало в сторону Лены, которой приказал знаком занять место пассажира. Пока она пыталась суетливо заколоть боковые пряди в прическу, приподнимая их надо лбом, Рихард ходил возле машины и курил, затягиваясь глубоко всякий раз. Лена уже знала, что это означает, что он либо волнуется, либо пытается унять свою злость, и не могла не тревожиться, не понимая, что происходит сейчас. А спросить Рихарда она отчего-то боялась. Видела резкость его движений, видела, как ходит желвак на щеке, и бьется бледно-голубая жилка на шее. Внутри спокойного на вид немца бушевал настоящий шторм эмоций, и Лене хотелось как можно дольше не столкнуться с этим штормом. Поэтому молчала, пока они ехали через спавшие деревни, пока мелькали за окном леса, хутора и принадлежащие им луга и поля, пока объезжали по окраине город по пустым еще улицам. Гестапо осталось позади, в городе, и она выдохнула с облегчением, когда крыши домов скрылись из вида.

Но когда «опель» миновал очередной дорожный указатель, Лена заволновалась не на шутку. Они удалились на достаточное расстояние от города, а ее документы могли вызвать вопросы у шупо при проверке. Ведь остарбайтеры должны были иметь серьезную причину, чтобы покинуть место своей приписки, иначе их ожидали долгие разбирательства в полиции.

— Куда мы едем? — спросила Лена, когда за окном мелькнула очередная крохотная деревня. Совсем незнакомая. Становилось ясно, что они удалялись от Розенбурга на приличное расстояние.

— Я обещал показать тебе свою землю, помнишь? — Рихард так долго медлил с ответом, что она уже перестала ждать его.

— Я не могу уезжать так далеко, — напомнила ему Лена, еще туже запахивая на груди вязаную кофту, скрывающую знак остарбайтера. — Есть строгие правила.

— Это правда, ты не можешь, — согласился Рихард, сосредоточенно глядя на дорогу. Сейчас, когда ночь сменялась днем, и солнце только-только поднималось из-за горизонта, все окрестности заволокло густым туманом. Вести автомобиль стало сложнее, и Рихарду пришлось сбросить скорость.

— А вот Хелена Хертц может вполне!

Глава 28

— Я не понимаю, — проговорила Лена, услышав незнакомое имя. Хотя каким-то чутьем вдруг догадалась, что скрыто за этими словами.

Этот внезапный отъезд в Берлин. Фотосъемка на фоне светлой плитки стены над камином. Причем, не просто съемка — он пару раз поправлял ее, разворачивая лицом к свету. Ее прошлое в оккупированном Минске, когда она была курьером и передавала десятки пустых бланков для документов, сразу же подсказало ответ.

Лена не ошиблась. Не отрывая взгляда от дороги, Рихард полез в карман мундира и достал из него документы. Положил их на приборную доску. Лена так и похолодела, когда заметила их. Наверное, другая девушка на ее месте только обрадовалась при виде документов, дающих право на свободное передвижение по стране. Но только не Лена, понимающая, что скрывается за этими бумагами.

Она не знала, какое наказание ждало за подделку документов в Германии, но на оккупированных территориях за это приговаривали к повешению. Правда, сначала выбивали, откуда брались бланки, как подделывались печати, и кому предназначались документы. Первое, что она почувствовала, когда увидела знак рейха на бумагах, был страх за Рихарда. Если когда-то гестапо возьмет того, кто делал эти документы, и выбьет из него имена… —

Еще не так давно в газетах и по радио клеймили позором заговорщиков из Мюнхена, которых даже адвокаты демонстративно отказались защищать в суде, представляя их чудовищами, выступившими против великой Германии. От казни их не спас ни юный возраст, ни арийское происхождение.

— Бедные дети, — качал головой Иоганн после прочтения сообщения о первой казни по вынесенному приговору, когда в феврале гильотинировали брата и сестру Шолль[59]. — Казнены за распространение листовок и надписи против фюрера на домах. Германия начинает пожирать своих детей, и это ужасно!

Биргит же считала совершенно иначе. По ее мнению, наказание было совершенно заслуженным, но вот вину она частично снимала, перекладывая на «проклятых большевиков».

— Русские! — твердила она Урсуле и Айке, когда они в перерыве между работами сидели за столом и пили эрзац-кофе. — Во всем виноваты русские! Если что-то случается, сразу же ищите их и, клянусь Богом, вы их найдете. Так и тут — русский большевик[60] сбил с толку несчастных студентов. Надеюсь, его наконец-таки казнят, да еще пострашней, чем этих Шолль!

И таких, как Биргит, жаждущих чужой крови, слепо верящих в то, что все, что происходит, только на благо великой Германии, было большинство в стране. Оттого и страшным было понимание, что вряд ли защитой будут награды и звание героя Германии, если Рихард попадет под подозрение.

— Хелена Хертц, — произнес резко Рихард, вырывая Лену из тяжелых мыслей. — Родилась в Немецкой Богемии, где и проживала с семьей до аншлюса, оттого и акцент. Чистокровная арийка по отцовской и материнской линии. Дата рождения твоя, но место рождения Рейхенберг. С профессией, правда, было сложновато. Надеюсь, никому не придет в голову проверить твои навыки стенографии и машинописи. Единственное, что осталось…

Он не договорил. Свернул неожиданно на обочину и вышел из машины, чтобы взять с заднего сидения несколько свертков в оберточной бумаге.

— Надеюсь, что угадал с размером. И что тебе понравится. Продавщица сказала, что это неплохой вариант.

В свертках оказались шелковое платье и жакет, в которые Рихард попросил ее переодеться. Лена не стала ему возражать — сменила габардиновое платье с знаком OST на дорогой наряд. Ее прежнее платье Рихард завернул в бумагу и спрятал под сиденьем «опеля». Потом протянул Лене крохотную кожаную сумочку и ажурные перчатки. Единственное, что осталось прежним от ее облика — это старые туфли на низком каблуке. Рихард точно не смог определить размер и решил не рисковать с покупкой обуви.

— Осталось совсем немного, чтобы стать Хеленой Хертц, — сказал он, раскладывая на капоте автомобиля и протягивая ей маленькую жестяную баночку с темной смесью. — Нужно проставить отпечатки пальцев тут и тут, как можно ближе к печати.

— Рихард, я не могу…

— Просто сделай это, — отрывисто приказал он. — Просто сделай то, что я прошу. Хотя бы сейчас!

Он по-прежнему был напряжен, и Лена не стала спорить. Рихард помог проставить ей отпечатки пальцев в кенкарте[61], вытер тщательно ее пальцы платком, который достал из кармана, а коробочку выбросил в кусты на обочине. Затем он помог ей занять место пассажира, и они снова тронулись в путь.

— Что ты делаешь? — только и спросила тихо Лена, не понимая толком, что происходит. — Куда мы едем и зачем?

— Я же сказал тебе — хочу показать мою Тюрингию, — ответил Рихард, словно это объясняло тот огромный риск, на который они шли вдвоем сейчас.

Дорога оказалась недолгой. Спустя час или более пейзаж за окном автомобиля сменился. Все реже попадались просторные поля, замелькали темные и густые леса по обочинам. То ли Рихард намеренно объезжал деревни и городишки, то ли их действительно в этой стороне было мало, но попадались только единицы.

А потом открытое пространство равнин сменилось холмами, покрытыми изумрудной зеленью травы и лесов. Изредка блестела водная гладь пруда в первых лучах восходящего солнца. Показались темные вершины гор, казалось, верхушками упирающихся прямо в пушистые белые облака. Но больше всего Лену поразили цветущие луга на фоне этих великанов. Это было невероятно красиво — горы вдали, светлеющее рассветом голубое небо, а под небом зеленое пространство, сплошь усыпанное яркими звездами соцветий диких нарциссов.

Рихард, заметив восторг Лены, остановил автомобиль и пригласил ее выйти, чтобы подольше насладиться этим видом. Даже воздух показался ей здесь совсем другим, не таким, как в Розенбурге. Хотелось вдохнуть его полной грудью, распахнуть руки и упасть в траву, как когда-то в детстве, забывая обо всем вокруг. Она обернулась к Рихарду, курившему у автомобиля неподалеку, чтобы посмотреть, разделяет ли он ее чувства. Но он смотрел вовсе не на окружающую его красоту. Он смотрел именно на Лену и улыбался уголками губ ее восторгу.

— Это моя земля, — произнес он мягко. — Жаль, что я не могу показать тебе то, что обещал. Ни Веймара, ни Эрфурта. Но зато я покажу тебе нечто особенное. Часть меня.

Лена не совсем поняла, что он имел в виду, но переспрашивать не стала.

— Так красиво! Впервые вижу столько нарциссов! У нас они растут только на клумбах, — проговорила она, обрадовавшись, что он заговорил с ней совсем другим тоном — мягче и спокойнее. — А я так и не сказала тебе спасибо за цветы…

При этих словах Рихард снова почему-то замкнулся. На его лицо набежала тень. Он отбросил окурок в сторону и заявил, что пора ехать. Лена не стала возражать, удивленная такой переменой, и весь оставшийся путь гадала, что могло быть причиной его дурного настроения.

Лене казалось, что конечной точкой их путешествия, станет небольшая деревушка, уютно расположившаяся на склоне одного из холмов, покрытым густым лесом. Эти места казались сошедшими со страниц сказки, которые она читала в Розенбурге — темно-зеленые своды хвойных пород, окружающие со всех сторон, красная черепица крыш, фахверковые стены домов, резные ставни окон и двери с причудливыми деталями. Когда автомобиль осторожно ехал по узким улочкам, создавалось ощущение, что время повернулось вспять, и сейчас вовсе не весна 1943 года, а средние века, когда предки Рихарда носили латы и рыцарские шпоры. Но яркие полотна нацистских флагов, реющие на ветру на зданиях небольшой площади, тут же напомнили о настоящем — о недавнем Дне Фюрера, например.

— Это местечко Орт-ауф-Заале, — пояснил Рихард, пока «опель» ехал по каменной мостовой к зданию с кованой вывеской, обозначающей гостиницу. — В средние века оно могло называться городом и активно развивалось, потому что стояло на речном пути. Но со временем оно потеряло былое значение. Особенно когда решили перенести резиденцию ближе к Веймару в низине и построили Розенбург, разрушив старый замок.

— Замок? — переспросила Лена, постепенно догадываясь, какому роду принадлежал этот замок. Ведь над дверью старинного здания гостиницы в камне был вырезан герб фон Ренбеков. И во флюгере, что крутился на высокой башне ратуши, тоже были отражены основные его детали — крылья грифона и меч.

— Именно отсюда и пошел род фон Ренбек, — пояснил Рихард. — Когда еще в двенадцатом веке один из моих предков построил небольшую башню, чтобы контролировать реку.

— Контролировать реку? — переспросила Лена, полагая, что неверно поняла его.

— Именно, — широко вдруг улыбнулся Рихард. — Разве я не говорил тебе, что фон Ренбеки были еще те разбойники? Брали дань с каждого, кто проплывал по этой реке. Отбирали то, что понравится. Вот что было в основании рода. Грабеж и разбой.

При этих словах в голове Лены возникли воспоминании о реквизиции, которые проводил отдел Ротбауэра в Минске. Столько времени прошло, а ничего не меняется. Сильный грабит слабого, наживая при этом свое богатство.

Настроение испортилось моментально. Поэтому она попыталась отвлечься и огляделась вокруг, с удивлением подмечая, насколько безлюдным выглядит городок. За все это время они не увидели ни единой живой души, кроме пары солдат на окраине, которые куда-то направлялись из города. Лена тогда еще напряглась невольно, и Рихард положил на какое-то время свою ладонь на ее руки, лежащие на коленях.

— Хелене Хертц нечего бояться, — напомнил он успокаивающе. — Повторяй про себя это, когда видишь солдат или полицейских. Своим страхом ты привлекаешь внимание к себе.

Странно было видеть таким пустынным город. Словно все люди неожиданно вымерли. Правда, Рихард вовсе не выглядел удивленным — он посмотрел на часы на ратуше и сверил со своими наручными.

— Сейчас Светлая неделя, и время службы, — пояснил он Лене. — В Орт-ауф-Заале все население — католики, и все три сотни человек сейчас в церкви. Здесь, в горах, все совсем по-другому, чем в низине. Здесь словно время застыло. Нет, здесь активно пользуют новинки технического прогресса, но…

Его прервал звук колокола, говорящий о том, что служба закончилась. Лена увидела, как двери стоявшего тут же на площади, неподалеку от ратуши, храма распахнулись, и площадь заполнили люди, расходившиеся после мессы по домам. Они были в нарядной одежде — женщины в платьях и шляпках или национальных платьях, мужчины в костюмах с галстуком.

Все, кто проходил мимо Рихарда, кланялись и желали ему «доброго дня в светлый день», при этом все как один называли его господином бароном. Они перебрасывались с ним вежливыми словами о погоде и празднике, или поздравляли сердечно с наградой, которую когда-то тот получил прямо из рук фюрера. И с каждым Рихард был любезен, независимо от возраста или положения — от зажиточного горожанина в костюме до простого фермера, которого выдавал неровный загар в вороте рубахи. На Лену, стоящую поодаль, немцы обращали только вежливо-любопытные взгляды, но неизменно кивали и приподнимали шляпы в знак приветствия. И она невольно подумала при этом — как бы изменилось их отношение, если бы они знали, кого видят сейчас перед собой.

Лене недолго пришлось гадать, кого именно они с Рихардом ждут сейчас. Вскоре из рядов прихожан отделилась худая высокая женщина в шляпке-таблетке, не совсем подходившей цветом под платье, и направилась к гостинице. Девушке эта немка чем-то напомнила Биргит, хотя комплекциями те были абсолютно разными, потому Лена сразу же почувствовала к ней предубеждение. И это чувство только усилилось во время ее разговора с Рихардом.

— Какое счастье видеть вас в Светлый праздник, господин Ритц! — начала немка, от волнения схватив Рихарда за запястья, — Мы неустанно молимся о том, чтобы Господь сохранил вас в это нелегкое для страны время, и ваш визит, как ответ на наши молитвы. Вы, должно быть, устали с дороги? Если погодите половину часа, то мы с Хенриком в момент сервируем завтрак в зале бара. Пошлем за кюре и за старостой, они будут рады увидеть вас.

— Берта, моя дорогая Берта! — расцеловал ее в обе щеки Рихард, и та вспыхнула как помидор от удовольствия. — Я с радостью увижусь с отцом Леонардом и бургомистром, но позднее, вечером, во время праздника. Сейчас я бы хотел отдохнуть с дороги. У меня всего пара дней. И я решил провести их здесь, в усадьбе.

— Ах, я не уверена, что там есть дрова, чтобы натопить котел! — заволновалась немка. — Я пошлю к вам Хенрика, и тот мигом наколет.

— Я все сделаю сам, Берта, не стоит тревожиться на этот счет, — успокоил ее Рихард взглянул на Лену. Немка тоже перевела взгляд и только сейчас заметила ее за «опелем». — Берта, позволь представить тебе Хелену Хертц.

Лена не сразу поняла, что он говорит о ней, и ему пришлось протянуть в ее сторону руку, чтобы подать знак подойти к ним поближе. Представляя Лену, он чуть касался кончиками пальцев ее талии, и это легкое прикосновение не могло не взволновать ее.

— Хелена приехала со мной из Берлина. Я очень хочу показать ей свою родную землю, — произнес Рихард, и выражение лица немки вдруг поменялось. Взгляд стал оценивающим, глаза цепкими. Но только на секунду, после которой немка проговорила вежливо:

— Я рада приветствовать в Орт-ауф-Заале… Фройлян? — в голосе ясно слышался вопрос, словно Берта прощупывала, замужем ли Лена или нет.

— Верно, фройлян Хертц, — повторила Лена, пытаясь привыкнуть к этому имени. Интересно, кто выбирал фамилию для кенкарты? Сам Рихард или так выпало случайно[62]?

— У фройлян акцент не жительницы низины. И на столичный совсем не похож, — вдруг сказала Берта, и Лена через силу улыбнулась вежливо, раздумывая, что ей сказать на это. Но прежде, чем она сумела найти слова для ответа, вмешался Рихард:

— Хелена родилась и выросла в Немецкой Богемии. Наверное, это дает знать о себе славянское соседство.

— О, фройлян, — Берта на глазах переменилась в лице, потянулась к Лене и похлопала ее по руке участливо. — Это счастье, что фюрер вернул Германии эти земли… Ваши родители, должно быть, невероятно рады. Мы читали такие ужасы, как с немцами обращались чехи все это время. Аншлюс — истинное благословение Господне!

— Берта, прости, но я выехал из Берлина ночью и изрядно устал, — прервал ее, мягко улыбаясь в знак извинения, Рихард к облегчению Лены. Она совершенно не знала, что ей нужно было говорить, потому как читала в газетах своей страны когда-то совсем другое по поводу раздела Чехословакии.

Рихард отвел Берту в сторону и стал что-то объяснять ей вполголоса. До Лены лишь изредка долетали слова, и то она улавливала смысл не всех. Потому она перестала прислушиваться вскоре и стала любоваться городской площадью, стараясь не думать о том, как уродует на ее взгляд нацистская символика старинные здания.

Разговор с Рихардом явно огорчил немку. Лена заметила это, когда Берта передавала связку ключей спустя некоторое время. Ее глаза потускнели от разочарования, а с Леной она снова стала холодно-вежливой. Да и Рихард был не в восторге от этой беседы. Лена заметила, что он снова стал напряженно-злым по манере вождения, когда они снова продолжили путь к охотничьей усадьбе фон Ренбек. Несмотря на то, что основную резиденцию семьи перенесли ближе к Веймару, место первого поселения рода покинуто не было. Здесь была заложена усадьба, чтобы наездами навещать этот горный край для охоты на кабанов и оленей.

Дом стоял на небольшой открытой площадке, окруженный соснами и пышными елями с трех сторон, на крутом возвышении над берегом Заале, отчего из окон открывался захватывающий дух вид на горы и изгибы реки, где то и дело играли волны в солнечных лучах. Запах, наполненный ароматом хвои и смолы, буквально кружил голову, отчего хотелось дышать полной грудью, наслаждаясь лесным духом.

Это было удивительное место, и дом только дополнял ощущение погружения в сказку. Усадьба была построена в фахверковом стиле, как и дома в городе — и дом, и две хозяйственные постройки, которые Лена сперва приняла за жилые флигели. Верхний этаж усадебного дома был полностью деревянным, с большим балконом. На окнах — тяжелые ставни, которые Рихард принялся открывать, как только вышел из автомобиля, с резными узорами, немного потрескавшимися из-за давности времени.

— Горячая вода будет только через час-два, когда протопится котел, — произнес Рихард, отвлекая Лену от любования видом, открывающимся перед ней сейчас. Он в этот момент забирал саквояж и холщовую сумку с припасами, чтобы отнести их в дом. — И я не уверен, что здесь найдутся продукты. Последний раз я был здесь четыре года назад. Я собрал кое-что в кухне в Розенбурге, но, если ты захочешь что-то иное, в Орт-ауф-Заале есть лавки, а недалеко от города ферма старого Бруно. Там можно взять молоко, сыр и творог.

— Я не голодна, — отказалась Лена, вспоминая его слова о том, что он ехал всю ночь из Берлина. — Но если ты что-то хочешь…

— Мне хватит того, что есть, — отрезал Рихард, захлопывая дверцу «опеля». — А вечером поедем в город на праздник. Там можно поужинать. Берта выставляет столики на площадь из бара и обслуживает посетителей на площади.

— Не уверена, что меня будут рады видеть, — проговорила Лена с горькой усмешкой, вспоминая странный прием немки, и Рихард, следовавший перед ней к дому, вдруг обернулся к ней и несмело провел ладонью по ее плечу. Хотя она видела по его глазам, что он хотел другого прикосновения.

— Дело не в тебе, Лена, — сказал он. — Берта недовольна мной. Ей не нравится, что я решил поселить тебя здесь, с собой. Она предлагала комнату в гостинице. Но я просто не могу… я вряд ли смогу быть спокойным, если ты будешь далеко от меня. Могу только принести свои извинения за то, что мое решение так отразилось на тебе, но по-другому быть просто не может. Я должен знать, что… что с тобой все в порядке.

Они говорили, словно незнакомцы — вежливо, редко поднимая взгляд друг на друга, и Лена снова не могла не подумать об этом. Но почему-то робела спросить. Да и в Рихарде ясно чувствовалось желание дистанцироваться. И Лена тоже молчала и держалась немного в стороне, пока они каждый занимались своим делом — она ходила по дому, удивляясь его размерам, и открывала окна для того, чтобы проветрить комнаты, а он колол дрова, размашисто и яростно разбивая чурбаки на поленья.

Открывая окна на втором этаже, Лена задержалась немного, чтобы понаблюдать за Рихардом, любуясь его широкоплечей фигурой, и удивилась этой ярости. С каждым взмахом топора она ощущала, как нарастает его злость вместо того, чтобы уйти прочь, уступая место усталости. Неудивительно, что Рихард так задержался, пытаясь безуспешно выплеснуть эмоции за рубкой. Лена уже успела растопить печь и сварить кофе, который нашла среди старых запасов в доме, а стук топора все не утихал. А когда наконец тот замолчал, и Рихард прошел в дом, то даже не взглянул на нее, сидевшую в кухне в ожидании, а скрылся в одной из спален, где оставил свой саквояж. И Лена почувствовала себя безмерно одинокой и несчастной в эту секунду, не понимая, что происходит сейчас.

Внезапно до нее донесся странный треск из спальни Рихарда, и встревоженная Лена поспешила пройти туда. Замерла на пороге, не зная, что ей делать сейчас, когда заметила через распахнутую дверь в ванную комнату причину этого звука. На зеркале над раковиной разбегались во все сторону тонкие лучики трещинок, грозя обрушиться осколками на белый фаянс. На некоторых из них виднелись смазанные пятна крови, при виде которой Лена обеспокоенно замерла на месте.

— Рихард! — воскликнула она потрясенно, заметив его разбитую в кровь руку. — Что случилось? Ты ранен?

Рихард обернулся резко к ней, и Лена ужаснулась тому, что увидела на его лице. Голубые глаза были полны такой муки и острой боли, что в ней тут же вспыхнули отражением те же самые чувства. И тогда Лена внезапно поняла, что было причиной его злости все это время. Словно в голове мозаика сложилась вдруг из разрозненных фактов и картинок.

— Ты знаешь?.. — голос дрогнул, когда она задала этот вопрос. Говорить об этом с Рихардом для нее было невыносимо из-за чувства вины и боли. И страха перед тем, как он может отреагировать на то, что случилось в лесу близ Розенбурга. Лена боялась этой поворотной точки и всячески гнала от себя любые мысли о ней, но она все равно настала.

— Ты ничего не сказала мне, — глухо проговорил Рихард. Он уже не смотрел на нее, когда просто стоял и вытирал полотенцем кровь чересчур сосредоточенно с разбитых костяшек. И это хладнокровие пугало. — Все это время молчала. Почему?

Лена услышала в его голосе что-то такое, что зацепило ее острым крючком и распороло сердце надвое. Ей хотелось, чтобы время повернулось вспять, и ничего этого не было — ни боли, ни обиды, ни разочарования, ни откровений, которые грозили разрушить единственное ценное, что у нее было сейчас.

Кто рассказал ему? Иоганн? И когда успел? Или это Руди, слепо обожающий своего кумира? И если это был Руди, что именно было рассказано? От этого так много зависело, и она не могла не спросить об этом.

— Мама, — коротко бросил Рихард, обматывая кровоточащую руку полотенцем. Уголок его рта дернулся нервно, следом нервно шевельнулся желвак на щеке. — Я телефонировал в Нойехальм из Берлина. Не мог не поговорить с матерью. И в разговоре она мельком упомянула, что в доме все хорошо, кроме инцидента с русской работницей.

Он помолчал немного, отвел на мгновение взгляд в сторону, а потом продолжил, снова глядя Лене в глаза:

— Я надеялся, что она скажет что-то другое. Все что угодно, но только не это. «Это не обсуждают в приличном разговоре, — рассказывала она. — Но, похоже, что у русских подобные инциденты становятся закономерностью. Сначала Катерина, а теперь…»

Лена закрыла глаза, чтобы не видеть лицо Рихарда в конце рассказа, когда его голос вдруг стал неожиданно хриплым. Она даже представить не могла, что он почувствовал в тот момент, когда разговаривал с баронессой. Если бы она могла, она бы отдала все, чтобы вернуть время вспять и не ходить на Вальдштрассе. Но она торопилась оставить записку для связного Войтека…

— Прости меня. Я понимаю, что злишься на меня…

Рихард вдруг бросил полотенце и налетел на нее так неожиданно, что она не успела опомнится. Сжал больно плечи, когда уставился на нее сверху вниз с такой яростью, что она невольно испугалась. Впервые за последнее время испугалась, что он может причинить ей боль. Но Рихард понял по побледневшему лицу Лены, что пугает ее, и тут же отпустил, подняв руки вверх, показывая, что не хочет причинить ей вреда.

— Я злюсь не на тебя, — произнес он как можно мягче, но в голосе все равно слышалась злость, Лена отчетливо распознала ее. — Я безмерно зол на себя, на мир вокруг и на ублюдков, которыми он полон. Я должен был защитить тебя. Думал, что сделал это. Думал, что все предусмотрел. Но не смог…

Рихард вдруг отвернулся от нее и вцепился в раковину с такой силой, что побелели костяшки. Все, что оставалось Лене — это смотреть на его напряженные мышцы. Хотелось подойти к нему, уткнуться лбом в спину, обхватывая руками талию, и попытаться унять эту боль. Как успокоить этим объятием свою собственную, которая снова пробудилась спустя недели. Но Лена не двинулась с места, опасаясь, что он может оттолкнуть ее, не захотеть этого прикосновения, и это разобьет ей сердце.

— Почему ты не сказала мне? — проговорил Рихард так тихо, что она едва услышала его.

— Почему? — переспросила глухо Лена. — Разве такое расскажешь кому-то?

— Кому-то? — с горькой усмешкой произнес он в ответ. — Я думал, что мы давно уже не просто «кто-то» друг другу. Можем говорить откровенно обо всем. В любви не бывает недосказанности или тайн. И делят пополам все — и хорошее, и…

Рихард не договорил. Лена видела, что его скрутило в очередном приступе ярости, и он с трудом сдерживает свои эмоции сейчас.

— Кто это был? Кто-то из городских? С окрестных ферм? Или кто-то из солдат? Как это вообще могло произойти? Кто посмел… в моем владении… — он не договорил и резко поднял голову, чтобы посмотреть на десяток ее отражений в разбитом зеркале. — Это было не в Розенбурге, верно? Никто бы не посмел. Вот оно. Нарушение, о котором говорила мне Биргит. Ты нарушила мой приказ. Кто был с тобой? Айке? Урсула?

Она испуганно взглянула на него при упоминании имени молодой немки, и Рихард успел заметить это в отражении разбитого зеркала.

— Это Урсула, верно? — он обернулся к Лене, чтобы видеть ее лицо лучше. Она поняла, что она неизбежно выдаст правду если не словами, то лицом, потому что помнила, как легко он подчас разгадывал ее мысли. Они оба это знали. Вот и сейчас после коротких реплик, которыми Лена пыталась увести его в сторону от имени Урсулы и не подвести под подозрение никого другого, ему не нужны были другие доказательства, кроме того, что видел в ее глазах. А в его глубинах глаз, тронутых льдом, Лена в свою очередь прочитала жажду крови. Он хотел отмщения, он хотел наказать всех виновных в том, что случилось, и это желание пугало ее с каждой минутой.

— Урсула будет уволена, — в итоге заявил Рихард, обрывая ее попытки увести его в сторону. — Даже если она невиновна, как ты говоришь, это станет хорошим уроком другим. Никто не может нарушать моего приказа.

Лена поняла, что он настроен решительно, и что ей не удастся ничего изменить. Кроме как сказать ему правду о том, что случилось в лесу. Несмотря на свой страх, что в итоге чувства к ней уступят долгу.

— Если я попрошу этого не делать… ради меня…

— Ленхен, — уже намного мягче произнес он, сжимая пальцы в кулак, словно пытаясь совладать со своими эмоциями сейчас. — Я знаю, что часть вины в том, что случилось лежит на Урсуле, что бы ты ни говорила. Я не прощу никому. И определенно найду этого ублюдка… Не понимаю, почему дядя Ханке ничего не сделал.

— Я тебя прошу, не увольняй Урсулу, — повторила Лена, понимая, что оттягивать момент не имеет смысла. — Потому что если ты сделаешь это, она пойдет в полицию и сообщит…

Рихард медленно, без резких движений, шагнул к ней и встал рядом. Заглянул в ее глаза, в которых плескала паника, стараясь успокоить ее своей нежностью.

— Ты не должна бояться, что тебя обвинят в расовом преступлении. Никто не сможет доказать его, не имея никаких серьезных аргументов или улик, — внезапно он помрачнел. — Ленхен, ведь это… ужасное происшествие обошлось… без последствий, верно?

В первые секунды Лены не поняла его, а потом вспыхнула от стыда. С трудом выдержала его прямой взгляд, понимая, что момент истины настал.

— Последствий нет. Я не… нет ребенка, — покачала она головой. — Потому что он… до конца… просто тронул… Он только тронул меня. Там, где… Только пальцами… Как доктор тогда… Он не успел ничего сделать.

А потом словно в прорубь с головой нырнула, когда увидела в его глазах сомнение, слабую надежду и неверие. Для нее это действительно было сродни войти в ледяную воду. Так же похолодело все внутри в ожидании реакции на свои слова. Такие страшные, когда произносишь вслух то, что надежно скрывала все эти недели, пряча в самом темном углу памяти.

— Потому что я убила его.

Лена успела увидеть мимолетную смесь эмоций, мелькнувших на лице Рихарда. Шок, неверие, замешательство сплелись в один клубок. Но потом он совладал с собой и потянулся к ней, желая обнять, но в последний момент вдруг опустил ладони. И Лена поняла все без слов. Убийство немца и надругательство над ее телом не могли не стать тем самым препятствием, которое снова разводило их по разные стороны. Она вспомнила, что Рихард почти не касался ее со вчерашнего дня, и это воспоминание причинило острую боль.

Лене вдруг захотелось оказаться, где угодно, но только не здесь, перед Рихардом. Растаять дымкой, раствориться в воздухе. Не дать ему увидеть свои чувства, чтобы сохранить остатки былой гордости, которой она когда-то пожертвовала. Поэтому она резко развернулась и побежала прочь из комнаты и дальше — через гостиную на крыльцо дома, где чуть не подвернула ногу, оступившись на ступенях.

Рихард нагнал ее почти сразу же, она не успела даже отбежать от дома. Обхватил одной рукой за плечи и с размаху прижал к своему телу, шепча в ухо: «Тише, Ленхен, тише». Но воспоминания о том моменте стали снова такими яркими в эти минуты, что она забилась под его рукой, испугавшись на секунды этой силы. Она вывернулась из-под его руки и обернулась, тяжело дыша. Рихард снова не стал удерживать ее — поднял ладони, демонстрируя, что не станет трогать ее больше.

Но она не хотела больше никуда бежать. Наоборот — только рядом с ним ей было спокойно и хорошо, и поэтому она шагнула неожиданно для самой себя к Рихарду и обняла его. На мгновение он стоял, не шевелясь. И Лене даже показалось, что он сейчас оттолкнет ее. А потом Рихард обхватил ее руками и, уткнувшись подбородком в ее макушку, прижал к себе так крепко, что казалось, вот-вот треснут ее ребра. Но Лена не была против этой силы, не боялась ее как у других мужчин. Она несла с собой защиту и укрытие от всех невзгод и боли.

— Все хорошо, мое сердце, все хорошо, — прошептал Рихард. При звуке его голоса что-то сломалось внутри. Треснуло, как недавно зеркало под ударом его кулака. Наверное, поэтому она последовала его просьбе: «Расскажи мне», которую он произнес хрипло. И ее душа распахнулась, открывая тот самый потайной уголок, в котором Лена надежно спрятала память о том дне. Никому не рассказала в деталях о том, что произошло тогда — ни Войтеку, ни Кате, а ему вдруг открыла все. Начиная от вида шупо, которого запомнила на всю жизнь, до чувства отвращения, ужаса и беспомощности, и о том, как он касался ее, скользнув рукой под юбку. Последний раз, когда ее трогал таким образом посторонний мужчина, был осмотр перед выставлением на рабочую биржу. И это снова воскресило чувство беззащитности и беспомощности, когда чужие пальцы так грубо вторгались в тело.

— Знаешь, я тогда даже подумала, что как же хорошо, что у нас все было… что ты был первым… — сбивчиво сказала Лена, выплескивая из себя всю боль, что копилась неделями. Рихард ничего не сказал в ответ, но она почувствовала телом, как он дернулся от этих слов, будто она ударила его.

А потом в памяти возник звук проломленного черепа и невидящие почти бесцветные глаза шупо на залитом кровью лице, и Лена вдруг разрыдалась, заканчивая свой рассказ. Понимание, что она убила человека, было в этот раз гораздо отчетливее. Словно до этого все было скрыто полупрозрачной вуалью, сейчас безжалостно сдернутой. Но самое страшное для Лены было то, что она знала точно — она бы повторила это снова. Убила бы без особых раздумий и сожалений, защищаясь от насилия.

Прежней девочки не стало. Война переменила ее полностью. Словно вывернула наизнанку. Но от понимания того, что у нее просто не было выбора, легче почему-то не становилось. Она убила человека. И нельзя было сказать, что она сделала это неосознанно.

Этот выплеск эмоций совсем лишил Лену сил. И когда рыдания стали немного тише, Рихард подхватил ее на руки и отнес в дом, где уложил на диване в гостиной. Она сама не ожидала, что так быстро провалится в сон, но это случилось. Когда Лена открыла глаза, уже перевалило далеко за полдень. Она была накрыта вязаным пледом, под головой подушка из соседней спальни, от ткани наволочки которой пахло лавандой.

Рихард сидел за столом и что-то писал, нахмурив лоб. Пока она спала, он сбросил грязную рубашку и переменил майку на свежую, побрился, убрав и так еле заметную щетину с щек, и принял душ. Увидев, что Лена села на диване, он тут же отложил перьевую ручку в сторону и выпрямился.

— Котел нагрелся, и ты можешь принять душ, если хочешь, — предложил он после короткой минуты молчания, когда они смотрели друг на друга, явно не зная с чего начать разговор. И Лена была благодарна за это.

— Что ты пишешь? — спросила она, подтягивая колени к груди.

— То, что ненавижу всей душой — письма семьям, которые потеряли сына или мужа, — сказал он немного смущенно. — Взял за правило еще с Испании. Пишу письма, чтобы смягчить хотя бы немного боль от потери. Некоторые из родственников иногда пишут мне в ответ, и мы поддерживаем связь после. А сейчас пишу… Один из летчиков моей эскадрильи погиб во время моего последнего вылета. Он был хорошим пилотом и офицером, и я думаю, его семье будет важно знать об этом. Он женился только в прошлом году. Осталась маленькая дочка.

Лена отвела взгляд в сторону. Ей не хотелось думать о сослуживцах Рихарда как о обычных людях. К ее счастью, он не стал продолжать, а переменил тему разговора, предложив ей выпить чая.

— Я знаю, ты не любишь кофе. Поэтому прихватил из Розенбурга немного чая из запасов, — говорил Рихард, раздувая огонь в большой чугунной печке. И Лена удивилась тому, что он знал и запомнил такие мелочи о ней.

— Спасибо за то, что написала мне после смерти Людвига, — вдруг вспомнил Рихард. — Мне было очень важно получить от тебя такое письмо.

— Я сочувствую твоей потере друга… — проговорила Лена, невольно делая паузу в конце фразы, и он разгадал с горькой усмешкой то, что она не договорила.

— …Но не сожалеешь о смерти немецкого летчика, — сказал он без эмоций в голосе, словно констатируя факт. — Я хочу, чтобы между нами не было никакой недосказанности, Ленхен. Этот перевод… Это не моя заслуга. Я не просил его. И я бы и дальше остался на Восточном фронте, если бы был такой приказ. Хочу, чтобы ты знала это, и чтобы не было никаких иллюзий по этому поводу. Не стоит приписывать мне то, чего нет.

Что оставалось Лене в этот момент? Только пожать плечами и солгать, что эта мысль даже не приходила ей в голову. Но Рихард все же не поверил ей. Она видела это в его глазах, когда он повернулся к ней от плиты, поставив чайник на горячую конфорку. Некоторое время Рихард смотрел на нее Лену через комнату, словно что-то пытался разглядеть в ней. А затем в одно мгновение пересек разделяющее их расстояние. Запустил пальцы в ее растрепанные после сна волосы, чтобы привлечь к себе, и поцеловать. Она чувствовала, что он изо всех сил сдерживает силу своего желания, пытается быть осторожным, но поцелуй становился все глубже, выпуская на волю накопившуюся за месяцы страсть. И она ответила на этот порыв, с легкостью подавляя слабый отголосок воспоминания о чужих губах и чужих пальцах.

Правда, все же напряглась помимо воли один-единственный раз несколько позднее, когда пальцы Рихарда скользнули вверх по ее ноге, ведь в голове так отчетливо вдруг воскресли совсем другие руки, которые терзали ее когда-то. Рихард замер, почувствовав это, прервал поцелуй, чтобы заглянуть в ее затуманенные желанием глаза.

— Все хорошо? — прошептал он ей, и она не могла не улыбнуться ему в ответ, заталкивая мысленно память о том проклятом дне как можно дальше, чтобы больше никогда не вспоминать.

— Все хорошо, — подтвердила она, целуя его в шею и плечи. И сама подалась навстречу его рукам.

Разумеется, вода в чайнике давно выкипела, когда его наконец сняли с горячей конфорки. Но Лена вовсе не была разочарована, что так и не получила свой чай.

— Хорошо, что успели до того, как он начал пригорать, — усмехнулся Рихард, возвращаясь к Лене под плед. Для того, чтобы устроиться вдвоем, им пришлось практически лечь друг на друга, переплетя ноги, настолько был узким диван. Лена лежала на его груди и слушала мерный ритм сердца, а он гладил ее волосы.

— Почему ты не хотел касаться меня? Это все из-за того, что случилось? Из-за того, что тот… трогал меня? Я теперь кажусь тебе…

Лена не договорила. В который раз за этот день голос дал слабину. Но она не могла не спросить, потому что ей было важно знать ответ. И ощутила, как окаменело его тело в тот же миг.

— Не надо! — проговорил Рихард резко, и Лена не могла не взглянуть на него. На его щеке дернулся желвак, и она поняла, что задела его своими словами. Он вдохнул глубоко, а потом постарался как можно мягче объясниться с ней. — То, что пришлось тебе пережить — ужасно, мое сердце. Я до сих пор… Если это причиняет такую боль мне, то я даже представить себе не могу, что ты чувствовала тогда и чувствуешь сейчас. Теперь я понимаю твой страх передо мной. И почему ты молчала все эти недели. Ты снова стала прежней — запуганной, нервной, тревожной. Как раньше, когда только появилась в Розенбурге. И я не думаю о тебе плохо, Ленхен, вовсе нет. Для меня ничего не изменилось. И думаю, что не изменилось бы, даже если бы все закончилось иначе. Но я не хотел навредить тебе ничем, причинить боль, понимаешь? Или воскресить дурные воспоминания.

— Все наоборот! — проговорила она так быстро, что он улыбнулся этой горячности. — Только ты и сможешь помочь забыть мне… Только с тобой все вокруг другое. С тобой я забываю обо всем. Словно все уходит куда-то… словно войны вовсе нет… Понимаешь?

Несмотря на то, что Рихард улыбался, в его голубых глазах появилась грусть и что-то такое, что встревожило Лену. Он тяжело вздохнул, а потом сказал тихо, гладя ее волосы:

— Чем дольше идет эта война, тем все быстрее мы все теряем человеческий облик. Ты была права. Отношение к русским совершенно другое, чем к французам. Наверное, сыграло свою роль поражение под Сталинградом, но то, что я видел в Крыму… Я никогда прежде не встречал такой жестокости. Признаю, я не верил тебе раньше. Думал, ты нарочно выставляешь немцев чудовищами, потому что моя страна одерживает верх, но… Когда я был в России, я видел отправку людей на работы сюда. Совершенно случайно заметил. Их гнали колонной мимо госпиталя. Как скот. И одна девушка вдруг бросилась под проезжающий мимо грузовик. Предпочла умереть, лишь бы не ехать в Германию, — Рихард помолчал немного, поцеловал ее висок, словно собираясь с силами через это прикосновение, а потом продолжил.

— Эта война всегда была справедливой для меня. После того, что пережила моя страна после заключения позорного мира, после всех потерь, после гибели наших отцов на фронте. Но оккупация должна быть такой, как во Франции, а вовсе не превращаться в кровавый террор, который дурманит разум. И я не могу понять до сих пор, кто виноват в той жестокости, которая творится в России. Потому что это как замкнутый круг — русские партизаны убивают немцев, а мы в свою очередь убиваем русских заложников.

— Разница в том, что партизаны убивают вооруженных врагов. А немцы убивают мирных жителей — женщин и детей. Я видела это в Минске, — сказала Лена, и он не стал возражать ей. Просто отвел взгляд в сторону. Потом снова взглянул на нее, сжав губы.

— Я хочу забыть об этом хотя бы на два дня, Ленхен. Забыть обо всех разногласиях. О том, что у нас разная война. О том, что мы с тобой — противники, и никогда не будет иначе. Я хочу хотя бы на какое-то время получить передышку от смерти, крови и грязи, от всего… Когда ты на фронте, ты думаешь именно об этом. И ненавидишь тех, кто остался в тылу, за то, что они не понимают, что они имеют. Ты когда-то сказала, что у нас есть только настоящее. Давай забудем то, что происходит сейчас где-то за этими горами, там, вдалеке от нас. И сегодня у нас будет свое особенное настоящее, согласна?

Солнце уже медленно опускалось за горы, разливая на небе розовато-красные волны, когда они выехали из усадьбы в город. Сначала Лена переживала, что выглядит неприбранной. Платье совсем измялось, пока она спала, и его пришлось отпаривать, пустив в ванной кипяток из душа. Да и волосы никак не ложились волнами, и ей пришлось подвязать их лентой, как обручем, оставив свободно струиться по плечам.

— Ты невероятно красивая, — сказал ей Рихард, когда Лена, гладя ладонями подол платья в смущении, вышла из спальни. Его глаза светились таким восхищением и гордостью, что ей стало так легко в то же мгновение.

— Ты просто ко мне неравнодушен, — поддела Лена его игриво, и он поймал ее за талию, чтобы коснуться губами ее губ в легком поцелуе.

— Чертовски верно, мое сердце, — прошептал Рихард прямо в ее губы, и ее сердце пустилось вскачь от этого шепота и взгляда, которым он посмотрел на нее.

На площади только-только заканчивали работы к предстоящему празднованию — забивали последние гвозди в дощатый помост для танцев, закрепляли провода с лампочками, расставляли столы и стулья для тех, кто просто пришел понаблюдать и разделить праздник Светлого понедельника с соседями. Поэтому Рихард оставил автомобиль неподалеку от площади и, взяв Лену под руку, повел к храму, грозно возвышающемуся над городком.

— Хочу тебя познакомить кое с кем особенным, — интригующе улыбнулся он.

Лена уже знала, что Орт-ауф-Заале был местом, где прошла большая часть детства Рихарда, пока он не уехал в частную школу. Вокруг местечка было много термальных источников, и Иоганн, когда-то все еще веривший в свое исцеление, проводил здесь много времени. И Рихард с огромным удовольствием составлял ему компанию. Здесь он чувствовал себя свободнее, чем в поместье Розенбург. Здесь он делал многое, что привело бы в ужас баронессу, доведись ей узнать об этом.

— Ты себе не представляешь, сколько у меня было шансов свернуть шею в детстве! — смеялся он, пока вел свой рассказ по дороге в Орт-ауф-Заале из усадьбы. — Мы взрывали патроны от охотничьих ружей в костре. Лазили в горах без снаряжения. Прыгали с вершины водопада в воду, а это на минуточку — около пяти метров высота, не меньше. И именно здесь я собрал и запустил свою первую модель аэроплана. Сейчас, наверное, из нашей банды мало кто остался в городке. Ну, кроме Эдгара Фурмана, полагаю. Он вернулся по комиссии, потеряв руку под Смоленском.

Именно поэтому Лене показалось в те минуты, когда они шли к собору, что Рихард хочет представить ее одному из своих бывших товарищей. Это оказалось совсем не так. Странно, что она не догадалась сама. Наверное, ее мысли были заняты только Рихардом, вернее, тем, каким она увидела его в храме.

Прежде ей никогда не доводилось ни видеть обрядов, ни вообще бывать под сводами церкви. И ей было любопытно взглянуть на все, что окружало ее сейчас. Лена не могла не отметить мастерство, с которой были вырезаны из дерева статуи святых или детали декора, и великолепные краски витражей, через которые солнце последними лучами этого дня окрасило грубые камни храма.

На входе Рихард задержался, чтобы опустить пальцы в сосуд с водой и перекреститься. Они говорили о религии прежде, но видеть своими глазами было совершенно другим. Казалось, даже лицо Рихарда переменилось, когда он ступил под своды огромного собора, сняв фуражку. Оно стало таким серьезно-одухотворенным, что Лена помимо воли залюбовалась им, когда с интересом наблюдала за ним. Но в то же время она снова вдруг подумала о том, насколько они разные, невольно ощущая чуждость тому, что окружало ее сейчас.

— Ритц! Laudetur Jesus Christus!

Лена обернулась и заметила священника, который, припадая на одну ногу, шел по проходу между скамей с мягкой улыбкой. Это был худой старик, ростом доходивший Рихарду едва ли до плеча, отчего тому пришлось согнуть в три погибели, чтобы должным образом поприветствовать его — поцелуем в щеку. Он было коротко стрижен, в темном костюме с белой полосой у самого горла, и Лена подумала, что едва ли признала в нем служителя церкви.

— Во веки веков. Аминь! — откликнулся Рихард, улыбаясь в ответ священнику и задержав дольше положенного ладони на его плечах.

— Мне приятно видеть, что ты держишься веры, Рихард, — улыбнулся еще шире старик, взмахнув руками. Тихо щелкнули при этом деревянные четки, которые он держал в руке, качнулся в воздухе крест. — Сейчас, когда люди забывают о ней, это приятно вдвойне.

— Сегодня на мессу собрались все жители, как я заметил, — заметил Рихард.

— И в Орт-ауф-Заале есть те, которые считают, что храм нужно закрыть, а людям нужна другая вера, — посерьезнел священник. Он понизил голос, чтобы Лена не слышала его слов, но почти каждое слово долетало до ее уха. — Но это произойдет только через мой труп и никак иначе.

Это прозвучало так зловеще, что Лена не могла не вздрогнуть. Или это просто прохладой надвигающегося вечера скользнуло по телу из щели полуприкрытой двери в храм?

— Я вижу, ты не один, Рихард, — напомнил старик, и Рихард посмотрел на Лену, взглядом выражая просьбу подойти. — Берта уже была у меня, и я весьма заинтригован.

— Это Хелена, — представил ее Рихард, и Лена невольно отметила, что больше он ничего не добавил, словно не желал лгать священнику. — Лене, это отец Леонард. Если любовь к небу в моей крови от дяди Ханке, то любовь к музыке именно от этого человека. Когда я услышал впервые Генделя в исполнении отца Леонарда, то захотел так же виртуозно играть на органе. Но пришлось ограничиться фортепьяно.

— Надеюсь, я вложил в тебя не только это, Ритц! — улыбнулся священник. А потом протянул руку для пожатия Лене. Его глаза светились такой добротой, что Лена не могла не ответить на это рукопожатие. — Фройлян любит музыку?

— Вся моя жизнь была когда-то связана именно с ней, — честно ответила она.

— Не надо говорить в прошедшем времени, фройлян, — покачал головой священник. — Верю с трудом, что она исчезла из вашей жизни навсегда. Говорить о чем-то в прошедшем времени — означает гневить Господа. Потому что никто не знает Его планов.

— Наверное, я разочарую вас, но я не верю в Бога, — не могла не сказать Лена откровенно. — Да и как можно поверить в него сейчас?

Священник на это ничего не ответил. Только посмотрел пристально, глаза в глаза, словно пытаясь понять мысли Лены. А потом улыбнулся вежливо и спросил:

— Какая органная музыка нравится фройлян?

— К своему стыду, признаюсь, что еще ни разу не доводилось слушать орган, — ответила смущенно Лена. Словно почувствовав ее растерянность, Рихард протянул руку и переплел свои пальцы с ее тонкими пальцами.

— В таком случае с вашего позволения я выберу сам, — склонил голову отец Леонард и отошел от них.

— Мое сердце, если позволишь, мне нужно кое-что сказать отцу Леонарду, — Рихард поднес руку Лены к губам, поцеловал быстро и поспешил вслед за священником. Лена некоторое время наблюдала за ними обоими. Они говорили о ней. Это было можно понять по тому взгляду, который бросил на нее священник, выслушав Рихарда. Думать о том, что именно сейчас обсуждали немцы, не хотелось. Оставалось надеяться, что Рихард расскажет ей сам, когда завершит разговор. Потому что Лене показался очень странным этот долгий оценивающий взгляд, которым наградил ее отец Леонард, когда удалился из вида по окончании этой короткой беседы.

А вот Рихард выглядел совершенно спокойным и безмятежным. Взял ее за руку, подойдя, и усадил на скамью, выбрав ближайшую. И ладонь ее так и не выпустил из своих пальцев, держал крепко.

— Когда я впервые услышал, как играет отец Леонард, то мне показалось, что весь мир вокруг стал совсем другим. Наверное, это восприятие шестилетнего ребенка, — рассказал Рихард. — Но каждый раз, когда приезжаю сюда, в Орт-ауф-Заале, я прошу его сыграть для меня. Это даже лучше, чем побывать в Берлинской Опере на концерте. Не веришь? Отец Леонард подавал большие надежды, когда учился в Королевской консерватории в Лейпциге.

— Почему он не выбрал музыкальную карьеру? — спросила Лена с интересом. Судьба священника чем-то ей вдруг показалась похожей на ее собственную.

— Война, Ленхен, — ответил Рихард. — Когда началась Мировая война, он пошел на фронт солдатом. Ему было всего двадцать лет.

Значит, сейчас священнику должно быть нет и пятидесяти лет, быстро просчитала в уме Лена. И не могла не посмотреть потрясенно на Рихарда, который наблюдал за ней, словно ожидая ее реакции. Иоганн был старше отца Леонарда, но, если поставить их рядом, могло сложиться впечатление, что последний годится в отцы.

— Он участвовал в «верденской мясорубке»[63], где контуженный попал в плен к французам, — рассказал Лене Рихард. — Трижды его ставили под расстрел, но отменяли тот в последний момент. Отец Леонард ненавидит все, связанное с насилием, не только по призванию и согласно сану. Поэтому новое время в Германии он так и не принял до сих пор. Лишь удаленность Орт-ауф-Заале спасает его от внимания властей. И мы здесь потому, что он единственный, кто может…

Лена невольно вздрогнула, когда открытое пространство храма, отражаясь от стен и высоких сводов крыш, раздались первые звуки органа. Сначала они показались Лене слишком громкими и резкими, но потом спустя какие-то мгновения слух привык к необычному звучанию инструмента, и она поняла, что ей нравится торжественность и плавность мелодии. У нее даже мурашки побежали по телу от странного ощущения, которого вызывала в ней эта музыка. Она взглянула на Рихарда и обнаружила, что он наблюдает за ней с нежной улыбкой, как родители смотрят на ребенка, когда он открывает для себя что-то новое. И улыбнулась ему в ответ, кивнув, что ей нравится.

А Лене действительно нравилось. Она закрыла глаза, чтобы прочувствовать эти величественные звуки и поняла, что эта музыка как никакая другая не подходит под эти стены храма-исполина, поражающего своими размерами. В сравнении с этой громадиной те церкви, что она видела в Москве или Минске, казались хрупкими и грациозными. Храмы здесь выглядели великанами, внушающими трепет своей мощью. И эта музыка как ничто другое подходила к ним.

Они были такими же разными, как она сама и Рихард.

— Бах, — прошептал Рихард, когда воцарилась тишина спустя несколько минут. — «Мы веруем в Бога»…

Только он произнес это, как зазвучала другая мелодия. Игривая, нежная, с мягкими плавными нотками, она удивила Лену. Ей казалось, что органу присущи только строгие величавые звуки, заставляющие душу трепетать под сводами храма. Но эта мелодия была совсем иной. Лене так и виделись пальцы, легко порхающие по клавишам, как крылья бабочки. И ей вдруг представилось, что она вполне могла танцевать под эту мелодию, настолько воздушной она была в сравнении с первой. И снова в голову Лены отчего-то пришли образы ее и Рихарда — сильный и высокий мужчина и хрупкая нежная женщина. Словно этой мелодией отец Леонард показывал их ей в красках.

— А что это за мелодия? — спросила Лена, пользуясь очередной короткой паузой. И поразилась, узнав, что это тоже был Бах и тоже очередной церковный хорал «Десять заповедей». Ей казалось, что церковная музыка должна быть такой, как первая мелодия, а не вызывать в душе радость и легкость, как эта. Но Лена не успела толком обдумать эту мысль, как зазвучала третья мелодия, и она закрыла глаза, как ребенок, предвкушая наслаждение. Пожала мельком ладонь Рихарда и улыбнулась, когда получила ответное пожатие. Эта улыбка вскоре исчезла с ее губ, потому что и в этот раз мелодия переменила характер. Теперь она стала невыразимо печальной плавностью и переливами звуков, и на этот раз образы перед глазами Лены стали совсем другими.

Мама. Совсем такая, какой запомнилась из того последнего дня, когда она уходила на рынок предупредить Якова.

Маленькая Люша с бледным лицом, на котором навсегда застыло удивленно-спокойное выражение. Спящий мертвым сном посреди развороченного взрывами поля ребенок.

Лея, исхудавшая, с большими темными запавшими глазами, совсем непохожая на прежнюю себя. И ее маленький ребенок, которого ей так и не довелось увидеть. Когда он появился на свет раньше положенного срока, то совсем не был похож на пухлощекого младенца, которого держала на руках статуя Богоматери в этом немецком храме. Когда у Леи начались схватки, мама все еще была в шоке. Как казалось тогда Лене — временно. Она лежала в телеге возле тела Люши, словно пытаясь отогреть ее своим теплом или разбудить словами, и не реагировала ни на что другое. Даже на крики и стоны рожающей рядом раньше срока соседки. Лене тогда пришлось одной помогать Лее в тот ужасный момент. Принимать ее не готового к миру ребенка, а потом хоронить его на обочине дороги. Она не вспоминала об этом долгие месяцы, и почему-то именно сейчас музыка воскресила те страшные минуты, полные невыносимого горя и ужаса от того, что случилось.

Война уничтожила это маленькое чудо, так и не успевшее сделать свой первый вдох. Как уничтожила все остальное в жизни Лены. Раздавила, смяла, разбила на осколки…

Словно в калейдоскопе замелькали картинки жизни в оккупации. Затем она снова вернулась в темноту и духоту товарного вагона, который увозил ее сюда, в Германию. А после насилие девочки-подростка в сарае немецкого хутора, виселицы на помосте перед ратушей, пальцы шупо внутри ее тела, вкус крови на своих губах…

Сдавило легкие так, что Лена испугалась на какое-то мгновение, что упадет в обморок сейчас. Открыла глаза, чтобы не видеть больше свое прошлое, и вздрогнула, когда музыка вдруг достигла самого пика, заставляя орган звучать громче прежнего. Встревоженный Рихард склонился к ней, и она отшатнулась испуганно, заметив прежде немецкую форму. Быстро подняла руку и удержала его на расстоянии, положив с силой ладонь на его грудь. Прямо там, где блеснули в свете свечей значки. В том числе и серебряный за ранение, который так встревожил Иоганна, врученный Рихарду за третье по счету ранение.

Прямо под формой, в месте чуть повыше кончиков ее пальцев, прятался неровный шрам. Она заметила эту отметину сегодня, когда лежала на груди Рихарда, слушая, как выравнивается ритм его сердца после пика испытанного наслаждения. Страшный для нее знак, что еще несколько недель назад пуля разорвала его кожу и мышцы. Попади этот маленький кусочек смертоносной стали ниже, он пробил бы Рихарду легкое.

Она не может потерять и его. Никак не может. Он стал не просто близким ей человеком. Он стал частью ее, без которой не будет жизни. Она не могла объяснить это словами, но вдруг твердо поняла. Именно в эти минуты, когда в ней все еще были так живы воспоминания о том, что она уже потеряла…

— Говорят, звуки органа затрагивают самые тайные уголки нашей души, — проговорил Рихард, стирая кончиком большого пальца слезы с щек Лены. — Поэтому некоторые люди плачут, когда слышат их.

Он вдруг нахмурился, когда коснулся ее плеча и обнаружил, что ее трясет мелкой дрожью.

— Ты замерзла, Ленхен? Я говорил, что вечер может быть обманчив. Принести тебе жакет? Я сейчас приду, побудешь пару минут одна?

Лене не хотелось отпускать его. Она до последнего держалась за его пальцы. Словно боялась остаться одна. И он угадал каким-то образом ее ощущения в те минуты — коснулся быстрым поцелуем лба прямо у линии волос, когда уже стоял в проходе, и прошептал: «Я быстро…» И Лена не могла не оглянуться, чтобы посмотреть, как он скрывается за створкой огромной деревянной двери под утихающие звуки органа.

— Вот, возьмите, фройлян, — перед ее лицом вдруг появился белый квадрат платка. Она подняла взгляд и заметила, что рядом с ней стоит в проходе священник. Лена была так погружена в свои переживания, вызванные последней мелодией, что даже не заметила, как он перестал играть и подошел к ней.

— Эта ария Баха всегда вызывает воспоминания о том, что нам дорого, но бренно, — проговорил отец Леонард, возвышаясь над ней. Она с трудом сосредоточилась на его словах, понимая, что перевод некоторых слов незнаком ей. — Вы знаете, как она называется? «Приди, сладкая смерть…» Одна из моих любимых. Заставляет задуматься о главном и самом дорогом.

— Вы прекрасно играли, — проговорила Лена, понимая, что пауза между ними затянулась. Священник улыбнулся ей вежливо в ответ.

— Благодарю, мне очень льстит, что фройлян понравилось мое исполнение. Когда слышишь звучание органа впервые, в него либо влюбляешься, либо… Но мне лично кажется, что в музыке Баха есть некая связь между мирским и духовным. И именно поэтому равнодушных все же меньше, чем тех, кто так тонко чувствует, как вы, фройлян.

Он немного помолчал, наблюдая, как Лена вытирает слезы с лица.

— Нет-нет, оставьте себе, — отказался старик принять обратно платок, когда Лена попыталась вернуть ему обратно тот. А потом с размаху, не давая опомниться, жестко и сухо. — Вы не верите в Бога, но вы не социал-нацистка. Иначе не рассуждали бы так о происходящем в стране. Вы никогда не слышали звучание органа и никогда прежде не были в христианском храме. Я видел, как вы разглядывали эти стены и наблюдали за господином гауптманом. Вы еврейка?

Глава 29

Площадь Орт-ауф-Заале была готова к празднику. Широкий дощатый помост уже занял свое место, предвкушая, как на нем будут кружиться пары, чтобы после возможно завершить этот вечер гораздо ближе, чем позволяет танец. Столы из зала единственной гостиницы городка расставлены вокруг, приглашая занять место и выпить кружечку пива, а то и чего покрепче. Для людей попроще, тех, кто пришел со своей выпивкой, были поставлены грубо сколоченные столы и лавки.

Но все жители городка и окрестностей — от бургомистра до простого фермера ждали этого праздника. Они постились несколько недель до Светлых дней, теперь можно и погулять хорошенько. И пусть из-за дефицита продовольствия больше нет к пиву ароматных колбасок, а вместо них приходится закусывать жареными сухариками из ржаного хлеба. Зато самый зажиточный бауэр окрестной земли зарезал трех молодых свинок, которых жарили на вертеле сейчас под неустанным присмотром работника — светловолосого латыша.

Щеки девушек уже алели румянцем в предвкушении, а носочки туфелек так и постукивали в такт обрывкам танцевальных мелодий, которые пробуют играть музыканты, настраивая инструменты. И можно было даже не заметить, что у одного из музыкантов нет ноги, которую он потерял на Восточном фронте, зато это не мешает ему играть на гармонике так, что сердце замирает. И пусть не было в городке прежнего числа холостых парней, как раньше, зато из части, что расположилась неподалеку в горах в Орт-ауф-Заале пришли солдаты, отпросившись в увольнительные по случаю праздника. И это значит, вечер определенно должен был быть удачным!

Лена наблюдала за всеми этими последними приготовлениями со стороны, пытаясь за легкой улыбкой и притворным интересом скрыть чувства, что бурей ходили в ней сейчас. Она даже не особо вслушивалась в разговор Рихарда, отца Леонарда и бургомистра с женой, которые сидели с ними за одним столом на площади. До нее долетали только обрывки фраз, которые она даже перестала ловить и переводить мысленно, когда наконец-то заиграли музыканты, и на помосте закружились первые парочки.

Но взгляд то и дело возвращался к Рихарду. Она не могла не смотреть на него, сидящего к ней так близко, что порой они случайно соприкасались под столом локтями или ногами. И тогда ее в очередной раз захлестывало волной эмоций.

Невыносимое желание снова почувствовать кожей прикосновение его кожи, ощутить мягкость его волос и твердость мускулов под своими пальцами, утонуть в водовороте его страсти. Сплестись с ним руками и ногами. Раствориться в нем, чтобы никогда не расставаться. Быть с ним. Стать его.

Отчаяние от того, что этого никогда не будет. Потому что она сама откажется от этого.

И страх, что вот-вот наступит момент, когда этому суждено будет случиться.

— Тебе подлить еще? — отвлек Лену от размышлений Рихард, показывая на бутылку белого вина рейнских виноградников, которую Берта принесла из погреба гостиницы «специально для господина Ритца». Ему пришлось приблизить свои губы прямо к ее уху, чтобы перекричать музыку, и от его дыхания, которое легким ветерком пробежалось по ее коже у Лены даже мурашки побежали по телу. Она повернула голову и буквально утонула в его голубых глазах. Захотелось склонить голову еще буквально на какие-то несколько сантиметров и коснуться губами его губ.

— Не смотри на меня так, мое сердце, — проговорил Рихард, подливая вина в ее бокал. — Иначе нам придется уйти отсюда гораздо раньше, чем я планировал…

Лена поспешила отвести взгляд в сторону, зная, что он легко прочитает ее мысли. Она услышала, как Рихард тихо рассмеялся. Он накрыл ее руку, лежащую на столе своей ладонью, и пожал легко и мимолетно. Но в этом пожатии, когда его большой палец ласково скользнул по ее коже, было столько всего невысказанного, что Лена даже засмущалась своих мыслей и поспешила сделать глоток. И замерла настороженно, когда заметила, как пристально за ними наблюдает отец Леонард, занявший место напротив. Вспомнился тут же их разговор в церкви, и ее настроение чуть угасло.

— Вы еврейка? — спросил он тогда, и Лена не нашлась сразу, что сказать, оторопев от такой прямоты. Он помолчал немного, разглядывая ее свысока своего положения, а потом продолжил, немного смягчив тон своего голоса. — Вряд ли еврейка. Нет схожести. Даже примеси нет. А я повидал немало евреев и их полукровок, и знаю, что говорю. И вы действительно очень близки к арийке внешне. Кто же вы, фройлян? Что не так здесь? Почему вы не пройдете проверку в штандесамте[64]? Я бы без вопросов провел церемонию для любого другого, но Рихард — гауптман люфтваффе, элита войск Германии. И он мне дорог. Можно сказать, он вырос на моих глазах. Его брак будет проверен досконально, если кто-то узнает. Я не хочу оказать господину Ритцу медвежью помощь. Вы коммунистка? Но штандесамт просит только подтверждение чистоты крови, а не помыслов. Поэтому я не могу не задавать вопросы, вы ведь понимаете меня, фройлян?

Нет, Лена его толком не понимала. Священник употреблял слова, которые ей прежде не встречались в речи, и она пыталась разгадать в общем смысл его длинной речи. И выбрала из всех вопросов самый последний.

— Вы правы, я коммунистка, — проговорила она, сама не понимая, зачем признается сейчас ему, и удивилась, когда священник вдруг улыбнулся.

— Мы немного схожи, верно? Оба страдаем сейчас из-за своей веры, пусть у нас разные идеалы, — и тут же посерьезнел. — Но все-таки это не меняет сути. И я все больше убеждаюсь, что сейчас больше минусов, чем плюсов у вашего решения, фройлян. Если вы думаете, что брак с офицером люфтваффе защитит вас сейчас, вы ошибаетесь. Я видел десятки — десятки! Только вдумайтесь! — подобных историй, когда ни арийское происхождение мужа, ни его статус не спасали, а только тянули на дно. Обоих, фройлян.

Брак с офицером люфтваффе.

В этот раз ошибки перевода быть не могло. Лена четко поняла эти слова, которые на какой-то миг решили ее дара речи. Она могла только смотреть на священника, широко распахнув глаза, и слушать каждое его слово.

— Простите, что задаю такой нескромный вопрос. Я не хочу оскорбить вас и заранее прошу прощения, если сделаю это, но… Вы в положении? Тогда все вопросы уйдут сами собой, потому что дети должны рождаться в браке.

Подтверди Лена предположение священника, и их разговор сложился бы иначе. Но она только покачала головой. Священник вздохнул, потом занял место на скамье рядом с Леной и взял ее руки в свои ладони.

— Тогда я советую вам обоим еще раз подумать хорошенько, фройлян. Решение увенчать свой союз браком похвально. И при других обстоятельствах я бы приветствовал его обеими руками без раздумий. Если вам нужно укрытие, я готов его представить, — Лена не могла не взглянуть на своего собеседника при этих словах и поняла, что он действительно говорит откровенно сейчас. — У меня есть возможности помочь вам. Это не ловушка, фройлян. Я знаю, вы видите меня впервые, но вы можете верить мне. Все, что происходит в этих стенах, остается именно здесь, как бы того ни хотело управление СС. Я сейчас рискую гораздо больше, на мой взгляд, доверяясь вам. И если вы решили вступить в брак защиты ради…

— Нет, я не хочу этого, — наконец-то нашла Лена слова, чтобы ответить ему. Он не стал переспрашивать, что именно она имела в виду. А задал последний вопрос, который волновал его с тех пор, как Лена призналась, что она коммунистка.

— Вы ведь не были крещены в церкви? Любой конфессии, неважно католичество или лютеранство, — и улыбнулся грустно, когда она покачала головой отрицательно. — Что ж, это еще один минус. Я не могу обвенчать человека не во Христе. Если только этот человек не примет Его прежде.

Лена не сумела перевести дословно последние фразы и задумалась на мгновение, пытаясь угадать их смысл. Но не успела — услышала, как заскрипели петли двери храма. Это Рихард вернулся, забрав из «опеля» жакет Лены.

— Если позволите, я возьму вечер на обдумывание, а потом сам скажу Рихарду о своем решении, фройлян, — проговорил священник, поднимаясь с места. — А пока же хочу пожелать вам приятно провести время в Орт-ауф-Заале. Надеюсь, вам понравится у нас.

Это разговор в храме стал для Лены началом конца, как она поняла впоследствии. Кто знает, как бы все повернулось, если бы она узнала о планах Рихарда не так — между делом, с открытым предупреждением против этого. Но у жизни нет сослагательного наклонения…

Казалось бы, она должна была бы быть рада, что Рихард решил жениться на ней, русской служанке, не имеющих абсолютно никаких прав в его стране. Стать супругой гауптмана люфтваффе, героя нации, кавалера Рыцарского креста с мечами, пусть и формально, но барона, представителя знатной немецкой фамилии… Это было совершенно немыслимо для остарбайтера.

Как же она была бы счастлива, если бы было все иначе! Если бы они были совершенно другими. Просто мужчина и женщина. Без национальностей. Без социальных статусов. Но они были совсем разными. Как те мелодии, которые играл на органе отец Леонард. И это нельзя было забывать. Равно как и текст памятки, которую в начале года Биргит раздала восточным работникам, чтобы в очередной напомнить их место. После того, что случилось в новогодние каникулы между ней и Рихардом, слова отпечатались в ее памяти наизусть.

Половая связь между немцами и восточными рабочими запрещена и карается для восточных работников — смертью, для немцев — отправкой в концентрационный лагерь.

И это только «половая связь», что же будет за явное нарушение закона о чистоте крови?[65] Простят ли «Соколу Гитлера» подобный проступок, или показательно осудят и направят в лагерь, лишив всех гражданских прав? Лена понимала, что не хотела этого знать.

А еще Лене в голову постоянно лезли мысли о том, что стать женой Рихарда для нее означает остаться в Германии навсегда. И никогда больше не получить возможности увидеть брата и тетю Олю, оставшихся в Союзе. Отказаться от своей страны, родного языка, своих убеждений и даже имени, ведь отец Леонард знает ее как Хелену Хертц, а не как Елену Дементьеву. Она никогда прежде не задумывалась об этом. И намерение Рихарда вдруг открыло для нее и другую сторону их отношений.

Нет, это опасные мысли. И она не хочет думать об этом… совсем не хочет…

— А вы что думаете, фройлян? Похоже?

Голос супруги бургомистра вдруг вырвал Лену из ее мыслей и напомнил, что ей нельзя сейчас быть рассеянной. Она могла ответить невпопад или, задумавшись, вовсе ответить на русском языке, что делать было опасно.

— Я засмотрелась на танцующих, — попыталась оправдаться она, и бургомистр подмигнул Рихарду, мол, девушка хочет танцевать.

— Я спрашивала, похожа ли ваша история на сюжет «Великой любви»[66]? Действительно ли час счастья стоит всех этих мучительных недель ожидания?

— Простите? — вопрос поставил Лену в тупик, потому что она не понимала, о чем говорит супруга бургомистра, и что ей следует ответить сейчас.

— Ваша супруга романтичная особа, господин Зальтен, и поставила меня в безвыходное положение, надо признаться, — перехватил инициативу на себя Рихард. — Всем хотелось бы быть похожим на идеального героя этого фильма. Кто же ответит иначе?

— О, я уверена, вам нечего скромничать, вы такой и есть, — возразила ему фрау Зальтен. — Мы все видели хронику награждения, где фюрер лично отметил ваши заслуги перед Германией. У нас часто любят показывать ее перед показом фильмов. Потому я и вспомнила сейчас именно эту картину. Я тогда подумала, вот бы и наш господин Рихард нашел такую же девушку, как Ханна! Готовую всегда ждать своего героя с фронта и принять его долг перед страной, как это сделала героиня фильма.

— Уверен, как наш господин Ритц не уступит Паулю Вендланду, так и фройлян Хертц не уронит статус верной спутницы немецкого офицера, — произнес бургомистр.

Отец Леонард не сводил с Лены глаз на протяжении всего разговора о фильме и явно заметил, как она на мгновение переменилась в лице. И что это видел не только он, но и Рихард, которому это не понравилось. Благо, бургомистр, будучи уже немного под хмелем, вдруг вскочил на ноги и призвал поднять бокалы — «За славных офицеров Германии, их подруг и за тот час счастья!», отвлекая внимание на себя.

— Почему вы не танцуете? Вы не любите танцевать, фройлян Хертц, или вам не нравятся наши деревенские танцы? — снова задала вопрос любопытная фрау Зальтен. Наверное, ей действительно казалось странным сейчас, почему Лена в отличие от остальных девушек пропустила и хороводный танец, и кадриль, и польку, которую уже успели станцевать парочки на помосте в центре городской площади неподалеку от них.

Лену в этот раз спасла Берта, которая заменяла опустевшие кружки другими, полными до краев пенным ароматным напитком. Она шутливо нахмурила брови и бросила деланно недовольно:

— Конечно, фройлян не будет танцевать. Да я бы тоже не пошла на ее месте. В мое время танцы не начинали сразу с парных. Сначала требовалось девушку завлечь. Все по традиции. Как петух курочку, верно, господин Ритц? Парень с гор может только так увлечь девушку из низины.

— Берта, нет, — чуть смущенно улыбнулся Рихард, помогая ей расставить кружки на столе. Он явно понимал, о чем она говорит, как и остальные за этим столом. Только Лена пыталась разгадать, что могло смутить Рихарда в словах Берты.

— «Берта, нет!» — передразнила его немка. — Потому и сидит твоя фройлян и не танцует! Я уж молчу про наших, из Орт-ауф-Заале. Видите, господин Зальтен, как мало парочек танцует? Все не как в дни нашей молодости. Ох, вы бы сейчас показали, как должно курочек зазывать.

Бургомистр тут же приосанился при этих словах и подмигнул своей жене, а отец Леонард покачал головой в притворной укоризне этому непристойному намеку.

— Эй, Эрхард! Давай-ка начинай шупплатлер! — крикнула Берта одноногому немцу с гармоникой. А потом сжала легко плечо Рихарда и проговорила уже ему. — Давайте, господин Рихард, вы же хотите станцевать лендлер со своей фройлян. А все знают — кто не увлечет барышню в шупплатлер, не поведет ее после в лендлере.

— Соглашайтесь, господин Ритц, — сжала в волнении фрау Зальтен его руку.

— Сусанна, не надо, — мягко одернул жену бургомистр. — Быть может, господин Ритц считает, что это не совсем… уместно…

— Я не делал этого с четырнадцати лет, помилуйте, мои милые фрау! — запротестовал Рихард тем временем, а потом посмотрел на Лену, с любопытством прислушивающуюся к их разговору, и она заметила, как в его глазах мелькнул озорной огонек. И она поняла, что он согласится прежде, чем он поднялся с места, одергивая мундир, чтобы занять место на помосте среди других мужчин совершенного разного возраста — от подростков до пожилых.

Если до этого момента Лена и была погружена в свои мысли, не разделяя веселье праздника с остальными, то шупплатлер все изменил. И она поняла, что Рихард согласился на это только ради нее. Чтобы показать ей иную сторону своей страны, и чтобы она наконец расслабилась, забыла обо всем и стала получать удовольствие от вечера. Да и как можно было иначе после этого забавного танца, который танцевали немцы?

Лена видела этот танец впервые. Сначала ей казалось, что мужчины, вышедшие на помост под одобряющие крики и свист зрителей, будут просто ходить по кругу под музыку, притопывая так сильно каблуками по доскам, что казалось, они вот-вот проломят те. А потом не могла не улыбаться все шире и шире, наблюдая, как танцоры вдруг остановились на месте и стали подпрыгивать, ловко поднимая то одно колено, то другое, и прихлопывать по ноге — по бедру и по пятке переменно. А завершив танцевальные движения, снова пускались по кругу, топая каблуками все громче и громче под восторженные крики и улюлюканье зрителей. Все быстрее и быстрее ход по кругу. Все выше колени танцоров. Все ловчее движения.

Казалось, этот забавный танец заразил всех окружающих своим весельем. Люди вскочили со своих мест, хлопали в ладони, свистели и пристукивали ногами в такт танцу. А когда танцоры пошли в последний раз кругом по помосту, один из пожилых немцев даже вдруг начал куплет, который подхватили десятки глоток, перекрыв игру гармоники и стук каблуков по доскам:

Когда петух не может подманить к себе курочку,

Он кукарекает, танцует и скачет.

Так научись у петуха там, в горах,

Что нравится девушкам внизу, в долине.

Потому что все девушки милы как на подбор,

Одна милей другой,

Но кто не пляшет и не скачет,

Тот ни одной не добьется.

И последние движения стали еще быстрее после этих слов, следуя звукам гармоники. Мужчины успели выпить до танца, поэтому неудивительно, что некоторые с ускорением ритма стали путаться в прихлопах, сбивались под дружный хохот зрителей. И Лена вдруг заметила, что смеется вместе со всеми на протяжении этого забавного танца. Открыто, искренне, от всего сердца. Наслаждается этой атмосферой. И точно так же, как немцы, вскочила на ноги и стала аплодировать танцорам, когда гармоника смолкла, и мужчины остановились, переводя дух.

— Это было удивительно! — сказала она Рихарду, глядя на него сияющими от восторга глазами. Она не могла не коснуться его. Потому провела рукой по его плечу к ладони. И Рихард тут же схватил крепко ее пальцы, пока большими глотками пил пиво из кружки, поданной ему Бертой.

— Ты должна мне лендлер, фройлян! — утолив жажду, воскликнул Рихард. Гармоника уже начинала другой танец, как слышала Лена, и замотала головой в слабом протесте, потому что музыка ей была незнакома.

— Все справедливо, он заслужил, — заметила Берта и бургомистр Зальтен с супругой закивали, широко улыбаясь. Что еще оставалось Лене, как не подчиниться?

— Я не знаю этого танца, — прошептала она в панике Рихарду, когда он, взяв ее за руки, занял место на помосте среди других пар.

— Он легкий, — заверил он ее. — Я покажу тебе и поведу… Доверься мне.

И Лена доверилась ему полностью, позволив вести себя в незнакомом ей танце, ритм которого и движения легко схватывала. Будто они ей были давно знакомы. Кружиться под рукой Рихарда, потом пройтись с ним в паре по помосту в движении, похожем на вальс, затем снова кружиться, но уже со сложным перекрестьем рук. Этот танец не был быстрым или медленным. Но все же у Лены захватило дыхание, когда Рихард кружил ее.

Самым сложным для нее стал момент в танце, когда парочки разбивались на два круга. Женщины продолжали идти по кругу в танцевальном шаге, а мужчины уходили в центр помоста, чтобы, сделав несколько прихлопов и притопов, вернуться обратно и снова закружить свою партнершу в танце, найдя ее за секунды среди прочих. Лена всякий раз чувствовала мимолетную панику, когда Рихард оставлял ее на эти короткие секунды. Ей казалось, что они не найдут друг друга среди других танцующих, что она не успеет пройти по кругу, что схватит за руку не того. Однажды она действительно ошиблась, чуть не взяв за руку немецкого солдата, почему-то по форме решив, что это Рихард. И тут уже успела растеряться, осознав, что не видит его среди других мужчин, потеряла его из вида, пока сама кружилась вокруг.

— Я здесь! я нашел тебя, — услышала Лена почти над самым ухом голос Рихарда, и его крепкая рука обхватила ее ладонь, чтобы развернуть и повести ее дальше в танце. И она едва не заплакала от облегчения, что они не потеряли друг друга, что его рука по-прежнему крепко держит ее за талию.

Потом они танцевали вальс, задорную польку и какой-то незнакомый Лене немецкий парный танец, в котором Рихард кружил и кружил ее, пока она не почувствовала, что не держится на ногах.

Нам нужно сделать паузу, — смеясь, сказал Рихард, крепко обнимая Лену, пока вел ее к столику, где ее хорошее настроение мигом улетучилось. Во время их танцев появился еще один сосед по столу — офицер форме СС, чьи русые волосы были так напомажены, что так и блестели в свете электрических лампочек.

— Оберштурмфюрер Фредерик Лурман, — представился он, приветствуя нацистским «Хайль Гитлер!» возвращение за столик Рихарда и Лены. Лена постаралась отвести в сторону взгляд, когда Рихард также выкинул резко руку в ответ. А заняв свое место за столом, не смогла не скосить взгляд на его фуражку с черепом, от вида которого у нее пробежала дрожь по спине. Никогда она не будет спокойно реагировать на эти страшные знаки рода войск. Поэтому ей стоило огромного труда подать эсэсовцу руку, которую тот поднес к губам, когда Рихард назвал ее имя.

К ужасу Лены, Лурман занял место по левую руку от нее, и чтобы поговорить с Рихардом наклонялся в ее сторону, отчего она слышала каждое слово из их разговора. Эсэсовец тоже воевал во Франции по время начала войны, и сначала они обсудили с Рихардом общие места боев на Западе. Затем разговор перешел на Восточный фронт, где Лурман служил под Вязьмой около семи месяцев, выкуривая врагов рейха из лесов и болот оккупированной территории, но вовремя одного из рейдов получил травму и был вынужден перевестись сюда.

— Я, конечно, сопротивлялся, как мог на комиссии, — говорил Лурман. — Но врачи решили, что гонять русских по их лесам я уже не смогу, и лучше мне гонять их здесь от забора к забору. Сколько я написал рапортов! Из них башню, наверное, можно сложить! Но нет! Я должен оставаться здесь, с этими проклятыми русскими свиньями, которые везде, где только появляются, затевают заговор. Если жиды покорно делают то, что ты им говоришь, и смиряются, что они отныне биологический мусор, русские постоянно доставляют хлопот. Ты их вешаешь, стреляешь, травишь собаками, а они никак не поймут, что их судьба отныне работать на износ и не доставлять проблем…

Лена вдруг резко встала из-за стола не в силах больше выносить его монолог, от которого ей вдруг стало дурно.

— Прошу простить, мне нужно удалиться, — проговорила она быстро и отошла от стола в сторону, надеясь затеряться на время и переждать, пока сумеет обуздать терзающий ее гнев и ненависть.

Да, Рихард показал ей совсем другую Германию, какой Лена не ожидала ее увидеть, но это был двуликий Янус, об уродливой половине которого забывать было нельзя.

Но побыть наедине со своими мыслями долго не удалось — спустя несколько минут ее разыскал обеспокоенный Рихард.

— Возвращаемся? — спросил он тихо, и Лена кивнула, радуясь, что он понял ее нежелание сидеть с эсэсовцем за одним столом.

Уйти, не попрощавшись, было бы невежливо, и они вернулись. Фрау Зальтен было принялась уговаривать их остаться, но бургомистр одернул мягко супругу. Лурман же выглядел огорченным и злился, что не смог вырваться раньше в городок.

— Когда еще удастся поговорить с гауптманом люфтваффе в этой глуши. Обещайте, что пообедаете со мной и моими сослуживцами, ведь нам есть что обсудить! Быть может, завтра? Я вас приглашаю. Приедете к нам со своей спутницей, если, конечно, фройлян не побрезгует такой близостью русских свиней. Заверяю вас, в лагере абсолютно безопасно!

— Благодарю вас, — Рихард положил ладонь на руку Лены, лежащую на его согнутом локте. Словно ощутил, как ее снова начинает мутить при этих словах. — Мы завтра с Хеленой уезжаем из Орт-ауф-Заале.

— Быть может, тогда в ваш следующий отпуск, господин гауптман? — не унимался Лурман. — Я слышал, у вашей семьи здесь охотничья усадьба. Вы любите охоту? Мы с сослуживцами частенько охотимся в местных лесах и будем рады разделить с вами это удоволь…

— Если не сложно, не могли бы вы подвезти старика до дома? — перебил вдруг к Лениной радости эсэсовца отец Леонард, с кряхтением поднимаясь на ноги. Было заметно, что ему сложно стоять на больной ноге, и Рихард тут же шагнул к нему, подставляя плечо, чтобы довести до «опеля», припаркованного совсем не близко к этому месту.

Счет им принесли быстро, и передала его сама Берта вместе с бутылкой вина, которое достала откуда-то глубины стойки.

— Я давно не видела таких чувств, — улыбнулась она и проговорила заговорщицки. — Откройте эту бутылку завтра, когда будете отмечать особый момент. Чтобы у господина Ритца остались незабываемые воспоминания для моментов отдыха на фронте.

Рихард не стал долго отказываться от подарка, понимая, что обидит ее, но все же прибавил сверху к сумме счета, возмещая часть стоимости дорогого рейнского вина. И поблагодарил от души щедрую немку, заверив, что один из тостов будет непременно за здоровье и красоту Берты. Та довольно рассмеялась в ответ, польщенная его словами, отшутилась, чтобы он пил за красоту другой женщины завтра, а то еще получит на орехи. А потом вдруг склонилась к Лене и прошептала быстро ей в ухо:

— Держи крепко господина барона, милая, раз заполучила. Он и раньше был бы нарасхват, а сейчас в дефицит мужиков — тем более будет, — а потом добавила уже совсем другим тоном, вмиг теряя веселость при воспоминании о войне: — Да сохранит его Господь живым и невредимым!

Домик отца Леонарда стоял прямо на краю городка. Лена еще подумала, глядя на то, с каким озабоченным видом растирает священник поврежденную когда-то ногу, как же он добирается сюда их храма в конце дня при своей хромоте. Когда Рихард вышел из машины, чтобы проводить священника до порога дома, тот вдруг перегнулся с заднего сидения и положил ладонь на плечо Лены.

— Я обвенчаю вас завтра, — проговорил он быстро, воскрешая в памяти Лены разговор в церкви и ее тяжелые мысли. — При условии, что ты примешь Христа, Хелена. Иначе не смогу. Так и скажу Рихарду. Спокойной ночи тебе!

Лена совсем забыла в последние часы о том разговоре в храме и о планах Рихарда. За вечер произошло столько всего! И вот последними словами священник снова воскресил страх ожидания той минуты, когда Рихард решит рассказать о том, зачем на самом деле он привез ее сюда, в Орт-ауф-Заале. Она никак не могла предугадать, какими станут их отношения после этого разговора. И ей не хотелось, чтобы этот момент наставал. Лена не могла объяснить своей странной уверенности, что это был последний вечер, когда она была так счастлива с ним.

— Это был интересный вечер, — сказала Лена, едва Рихард занял место водителя и завел мотор. Он улыбнулся ей и погладил тыльной стороной руки ее щеку.

— Я рад, что тебе понравилось.

— Не ожидала, что ты танцуешь, — продолжила она, опасаясь, что он вот-вот озвучит свои намерения. — Это было действительно весело. А почему пели о петухах во время шту… шуп?..

— Шупплатера? — подсказал ей Рихард. — Тебе ничего не напоминали эти движения? Говорят, что танец родился, когда кто-то подглядел игры глухарей в брачный период. Ну, знаешь, самцы начинают танцевать перед самками, чтобы она выбрала его и ответила на ухаживание. А после шупплатера обычно танцуют лендлер у нас в горах. Это как ответ, что девушка согласна принять его. Иногда лендлер даже называют «танцем сватовства».

Он немного помолчал, а потом продолжил, сосредоточенно глядя на темную дорогу, освещенную скудным светом фар:

— Мне очень жаль, что вечер закончился именно так. Я не знал, что здесь где-то в окрестностях теперь, видимо, лагерь принудительных работ. За четыре года, как оказалось, многое поменялось.

Лагерь принудительных работ.

Лена не могла не усмехнуться горько при этих словах. Почему немцы до сих пор прикрывают ужасы, которые творят, красивыми словами? Почему не назвать прямо — лагерь смерти?

— Ты сам говорил — забыть на два дня о войне, — напомнила Лена, не глядя на него. Но как можно было не вспоминать о ней, когда она сама следовала за ними невидимой тенью, постоянно вставая между ними?

Пока ехали до самой усадьбы, молчали, словно не знали, что можно сказать друг другу, а о чем нужно промолчать. Так же молча вышли из автомобиля и поднялись по крыльцо. Рихард долго возился с ключами, пытаясь найти тот самый, что открывал бы входную дверь, и только спустя несколько минут сумел его обнаружить на связке, спрятав под мышкой бутылку вина. Лена только потом подумала, что, наверное, надо было взять у него эту ношу, но было слишком поздно. Бутылка выскользнула из-под его руки и упала, разлетевшись на десятки осколков.

— Твою мать! — вырвалось у Рихарда. Его реакция была лучше, чем у Лены — когда разбилась бутылка, а ее содержимое расплескалось вокруг, он успел отскочить в сторону, спасая форменные брюки и мундир. Лене же достались только редкие капли, блестевшие сейчас на носах ее туфель.

— Я неуклюжий идиот, — констатировал Рихард, огорченно глядя на осколки стекла. Лена с трудом сдержалась, чтобы не утешить его. «Не переживай насчет вина», могла бы сказать она. У них ведь все равно не было бы повода выпить ее завтра. Лена разгадала, на что намекает Берта, видимо, успевшая переговорить с отцом Леонардом.

Но вместо этого она шагнула к нему и, охватив ладонями его лицо, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в губы. Так, как хотела сделать на протяжении всего вечера. Страстно и в то же время нежно. С огромной благодарностью за все, что он делал для нее. Сегодня и всегда.

Она любила его безумно. До умопомрачения. До готовности жертвовать своим будущим счастьем.

Она любила его.

Рихард с такой страстью перехватил инициативу на себя, что Лена даже не поняла, как и когда он перенес ее в дом. Для нее во всем мире существовал только он один, а остальное… остальное будет завтра.

Это случилось совсем не так, как она ожидала. Она десятки раз представляла мысленно, как он сделает ей предложение, но никогда бы не подумала, что это случится именно так. Наверное, поэтому совсем не была готова…

Рихард проснулся первым. Сидел на балконе и пил кофе, наслаждаясь невероятным видом на горы и реку Заале, который открывался со второго этажа дома. Она невольно залюбовалась им, задержавшись на пороге. Растрепанные светлые волосы, широкие плечи, крепкие руки, которые вчера делали такие вещи, что она краснела невольно, вспоминая.

— А ты, оказывается, соня, — произнес он насмешливо, когда Лена вышла к нему, завернувшись в одеяло. — Уже почти девять. Нужно поторопиться, чтобы выехать вовремя.

— Торопиться? До Розенбурга около двух часов езды, — поддразнила его Лена, вытягивая ногу и касаясь пальцами его руки, лежащей на подлокотнике кресла. — Иначе мы вернемся прямо при свете дня…

— Иди сюда, мое сердце, — протянул ей руку Рихард, и Лена вложила в нее свою ладонь. Он потянул ее к себе и усадил на колени, осторожно поправив одеяло, соскользнувшее с ее плеча. — Я бы предложил тебе кофе, но ты не особо жалуешь его.

— Мне кажется или все должно быть наоборот? — поддразнила его Лена. — Это я должна предлагать тебе кофе. Вдруг я привыкну?

— Я был бы только рад, если бы ты привыкла к такому, — сказал он без доли шутки в голосе и во взгляде. — И был бы безмерно счастлив, если я буду предлагать тебе каждое утро выпить со мной чашечку кофе. Каждое утро из числа тех, которое подарит мне судьба.

Лена тут же поняла, к чему он ведет сейчас. Странно, но прежнего страха не было. Только предвкушение чего-то невероятно волшебного. Словно это действительно могло быть правдой, и его предложение стало бы началом красивой сказки, от которой ей пока подарили только одно короткое мгновение в эти два дня.

— Я не умею говорить красивых речей, Ленхен, поэтому скажу все как есть, если позволишь. Я никогда не верил прежде, что может появиться такой человек, который заберет на себя все твои мысли, сны, желания. С которым у тебя на двоих будет не только счастье или горести, но и одна жизнь. Ты стала для меня таким человеком, когда появилась там, в парке буквально из ниоткуда. Мне это все было совсем не нужно. В такое время как сейчас это только лишнее. Потому что раньше умереть было намного легче. И я буду честен, я не хотел этого. И если бы был выбор, если бы мне сказали тогда, до приезда в Розенбург в прошлом году, что я встречу человека, который станет для меня важнее всего на свете, я бы отказался. И дело не в национальности или в социальном положении. Просто я не хотел всего этого. Но ты все изменила. Ты перевернула весь мой мир. И мне это даже нравится сейчас. Нравится сидеть с тобой здесь, касаться твоих волос, видеть твои глаза… Ты так много для меня значишь, Ленхен. Я даже не могу найти слов, чтобы выразить, насколько. Я вручаю тебе свою любовь и свою жизнь, мое сердце. Ты примешь их?

Это были слова, которые одновременно стали елеем для ее истерзанного сердца, и сотнями игл, вонзившихся в открытые раны. Как на такое можно сказать «нет»? Как можно отказаться от такого дара? И все-таки ей нужно было это сделать. Ради него в первую очередь.

— Я не понимаю, — притворилась она, надеясь, что Рихард подумает о сложностях перевода. И изо всех сил старалась не уронить ни слезы, которые наполнили ее глаза. — Что ты даешь мне?

— Эти месяцы в России показали мне, как сильно я хочу быть с тобой. И как тяжело мне быть вдали от тебя, оставляя тебя совершенно одну перед лицом стольких опасностей, — его голос дрогнул, когда он вспомнил о нападении на Лену. Рихард вдруг обхватил ее лицо ладонями, чтобы она смотрела прямо в его глаза и смогла прочитать все, что он не сумеет облечь в слова. — Я хочу быть твоей зашитой, Лена. Твоей опорой, твоей поддержкой. Я хочу быть не просто «кем-то», понимаешь? Я хочу быть с тобой всегда. Всю жизнь, если Господь позволит мне. Я хочу быть твоим мужем. Хочу, чтобы у нас был дом, где всегда будет светло и уютно. Хочу иметь двух детей с твоими большими глазами — мальчика и девочку.

— Рихард, это невозможно, — прошептала Лена, уже не скрывая своих слез. Они текли и текли по ее лицу. Падали каплями на кожу его ладоней.

— Нет! — сказал он настойчиво и твердо. — Я все продумал, мое сердце. Сегодня в полдень отец Леонард обвенчает нас без справки о подтверждении происхождения. А после церемонии мы уедем с тобой в Фрайбург, где нас будет ждать человек. Он перейдет с тобой границу, а в Базеле тебя встретит мой старый знакомый и поможет устроиться в Швейцарии. Пока граница еще открыта, пока еще можно уйти… А когда война закончится, я приеду за тобой в Швейцарию и заберу тебя. Уже как фрау фон Ренбек.

— В Розенбурге меня все равно будут знать как русскую, — возразила Лена, стараясь оставаться спокойной и не возразить яростно против его «когда война закончится», под которым он умело зашифровал победу Германии в этой затяжной и кровавой войне.

— Мы поселимся в Берлине! — отмел ее возражения Рихард тут же. — У нас есть вилла в Далеме. Тебе понравится она, мое сердце. Или останемся здесь, в Орт-ауф-Заале, если не захочешь жить в столице.

— А что скажет на это госпожа баронесса? Как она примет, что ее русская служанка вдруг превратилась в немецкую фрау?

Что-то вдруг мелькнуло в глазах Рихарда, и она поняла, что наступила на больное место. Он осторожно снял Лену со своих коленей и усадил на свое место в кресле, а сам закурил нервными дерганными движениями и отошел чуть подальше, чтобы не дымить на ее.

— Мама больна, — проговорил Рихард после некоторого молчания, когда Лена уже не ждала ответа на свой вопрос. Он стоял к ней спиной у балконной балюстрады, и она видела, как напряжены мышцы, выдавая терзающие его сейчас эмоции. — Ее тело пожирает рак вот уже почти три года. Это настоящее чудо, что она до сих пор жива. Неужели ты не замечала, какое количество веронала она принимает каждый день? Без него мама не смогла бы терпеть боль, которая, как я уверен, становится все сильнее с каждым днем. Ее можно было бы спасти. Хотя бы попробовать вырезать опухоль из ее тела. Но эта область еще не совсем изучена немецкими врачами, а единственный доктор, способный рискнуть… Он еврей. Он, твою мать, еврей!

В этом выкрике было столько гнева, что Лена не могла не вздрогнуть. И в ужасе вдруг подумала, что ей до этого в голову не приходило, что Рихард может оказаться таким же, как и другие немцы. Несмотря на то, что она никогда не замечала за ним какого-то предубеждения или ненависти к восточным работникам, он вполне мог оказаться нацистом в отношении других.

Рихард обернулся к ней так неожиданно, что Лена не успела придать себе спокойный вид. И он успел это заметить, когда начал говорить снова, более спокойно и размереннее.

— Нет, я не считаю, что именно от евреев все беды Германии. По крайней мере, не от большинства однозначно. А вот мать ненавидит их всей душой. И именно поэтому отказалась от операции в последний момент, когда узнала случайно, что ее доктор перекрещенный еврей. Убежденный атеист, он принял христианство, чтобы сохранить возможность спасать жизни, но это его не спасло. Именно мама написала донос в гестапо, выражая свое негодование, что едва не легла на операционный стол под скальпель еврея.

— Он попал в лагерь? — еле слышно спросила Лена, изумленная этой историей.

— Нет, его предупредили вовремя, и он успел уехать в Швейцарию. Сейчас живет в Женеве. И наверное, как и все евреи в наше время, уедет в Америку.

Рихард вдруг бросил окурок вниз с балкона и рванулся к ней. Опустился в одном порыве на пол возле ее кресла, взял за руки и сжал их в волнении.

— Ты так и не сказала мне главного, Ленхен. Мы можем бесконечно обсуждать прошлое и настоящее, а я хочу говорить только о будущем сейчас! Ты станешь моей женой? Я ведь танцевал шупплатлер для тебя, — пошутил он, пытаясь хотя бы немного внести прежнюю нотку в настроение Лены. Вернуть легкость в их беседу, чтобы не дать воспоминаниям о настоящих событиях повлиять на результат.

— Ленхен? — произнес Рихард с волнением, сжимая ее пальцы, когда пауза слишком затянулась, а молчание стало говорить красноречивее любых слов.

— Я не могу этого сделать. Я не могу, прости, — проговорила медленно Лена, с болью наблюдая за тем, как тень набегает на его лицо с каждым словом.

— Это потому, что я немец? — спросил он, и Лена вспомнила вдруг новогоднюю ночь, когда очертя голову бросилась в омут чувств к нему. Она знала, что в вопросе Рихарда скрыто так много, но пока не была готова доставать из глубин то, о чем старалась не думать сама на протяжении последних пяти месяцев.

— Отчасти. Я не могу позволить тебе так рисковать своей жизнью. Ты же знаешь правила. Половая связь…

— Не смей даже говорить так! — резко произнес Рихард, сжимая ее руки. — Не принижай то, что у нас есть.

— Как ни назови, мы все равно нарушаем закон с тобой.

— Неужели ты не понимаешь, что именно поэтому я хочу, чтобы ты жила в Швейцарии? — воскликнул он и вскочил на ноги. Снова прошел к балюстраде, где замер, вцепившись в перила с такой силой, что забугрились мышцы на руках. После короткого обдумывания Рихард повернулся к ней и проговорил:

— Не хочешь выходить за меня замуж — хорошо, я согласен. Только позволь мне увезти тебя отсюда во Фрайберг. Закончится война, и я найду тебя в Швейцарии, и, клянусь, ты передумаешь насчет того, чтобы стать моей женой! Но если все случится иначе, если я… по крайней мере, ты будешь в безопасности.

Лена понимала его чувства, но принять это предложение никак не могла. Остаться одной в Швейцарии, откуда ей не будет пути домой, ведь СССР разорвала со Швейцарией давным-давно отношения — они обсуждали подлое убийство посла когда-то на пятиминутках политинформации в училище.

Да еще одной, без Рихарда. Это было невозможно.

Так подсказал ей перепуганный такой перспективой рассудок, когда сердце робко предложило согласиться. А потом она и вовсе вспомнила о своем обещании, данном Кате при отъезде из Розенбурга. Высокая и крепкая Катя выглядела сильной, но внутри нее сидел испуганный ребенок, который искал помощи и поддержки у Лены. Оставить ее одну в Розенбурге…

— А как же Катя?

— Причем тут Катя?! — моргнул в удивлении Рихард, явно не ожидая такого вопроса.

— Я не могу оставить ее здесь, в Германии, одну…

— Ты отказываешься быть свободной из-за какой-то русской девки? — раздраженно бросил он, и она почувствовала укол в сердце, видя его злость и пренебрежение в сторону Катерины. — Кто она тебе? Сестра? Кузина? Какого черта ты сейчас говоришь? Она никто тебе! Ты знаешь ее меньше года! И ты готова потерять шанс на свободную жизнь из-за нее?

— Она стала моей сестрой в прошлом году, когда нас загнали как скот в один вагон, — резко и непреклонно заявила Лена, повышая голос и даже не замечая этого. — Она спасла мне жизнь во время пути сюда и не раз прикрывала меня уже здесь, в Германии. Не смей так говорить о ней! Я уверена, что, если бы ты попал в плен вместе с Людвигом, и тебе предложили бежать, но только одному, вряд ли бы ты бросил его.

— Не сравнивай, Лена, это разные вещи! — бросил ей Рихард, шагая по балкону из угла в угол, словно разъяренный лев.

— Это ты не понимаешь, Рихард! — возразила она резко и зло. Они уже оба говорили громче и громче, словно только так могли донести свою правоту. — Для тебя война — это фронт, где ты встречаешься с противником в небе и возвращаешься потом на аэродром к своим. Где ты знаешь, кого опасаться и в какой момент. А наша с Катей война здесь, в Германии, где мы постоянно окружены врагом. Каждый день и каждый час!

— Я могу заставить тебя! — произнес он холодно и жестко после короткой паузы, во время которой они так и схлестнулись взглядами через расстояние, разделяющее их. У Лены замерло все внутри от страха, когда она заметила, как дернулся желвак на его щеке. — Я могу заставить тебя, и ты сделаешь то, что я хочу! Как и должна!

— Можешь, ведь я всего лишь остарбайтер, а ты гауптман доблестной немецкой армии, — согласилась Лена, вздергивая подбородок решительно, хотя чувствовала, что ее буквально колотит нервной дрожью сейчас. Уголок его рта дернулся как от удара при этих словах. — Только что будет в итоге? Разве этого ты хотел бы?

Они снова долго смотрели друг на друга, словно каждый пытался взглядом переломить волю другого. А потом Рихард резко вышел с балкона и скрылся в доме. Спустя какое-то время раздался снизу звук захлопнувшейся входной двери. Она наблюдала, как он уходит от дома, яростно просовывая руки в рукава кителя, который натягивал на себя. Когда Рихард скрылся в тени сосен, закуталась в одеяло чуть ли не с головой и заплакала, понимая страшную истину.

Как бы они ни любили друг друга, между ними все равно будет стоять война. Она разрушает все. Все, без исключения. Пора признать это. Отказать Рихарду было самым верным сейчас не только из соображения его безопасности.

Но как же больно… невероятно больно было видеть его глаза, когда она сказала «нет»…

Лена не знала, сколько просидела так. Слезы вскоре высохли, но мысли никуда не ушли. Все ходили и ходили по кругу, не давая успокоиться. Она чувствовала, что задела Рихарда за живое, отказав ему. Неважно, какие причины ей двигали при этом, она его отвергла, и в этом была вся суть.

Лена успела одеться, заправить постель и приготовить скромный завтрак, сделав яичницу и обжарив хлеб. А Рихарда все не было. Тишина, царившая в доме, давила на напряженные нервы. Лене даже пару раз приходила в голову мысль пойти искать его, но эта местность была совершенно незнакома ей, и она рассудила, что Рихард все равно рано или поздно придет обратно. Она в который раз передвинула посуду на столе, сервированном для завтрака, и поняла одну простую истину.

Она переставала ощущать себя чужой и одинокой, только когда он был рядом. Словно он заменял ей весь мир.

Быть может, можно было что-то придумать? Что-нибудь, что устроило бы обоих… Она пыталась рассуждать здраво, но то и дело соскальзывала в панику. Почему-то казалось, что сегодняшний день снова развел их по разные стороны. И что Рихард будет относиться к ней иначе, когда вернется с прогулки. Поэтому Лена так вскочила из-за стола, когда Рихард наконец-то перешагнул порог охотничьего домика, что случайно толкнула тот. Зазвенели тут же жалобно чашки на блюдцах, словно протестуя против этого.

— Пожалуйста, попытайся меня понять, — проговорила тихо Лена, робея подойти к нему. Она увидела, как он недовольно вздохнул, и замолчала в нерешительности, боясь снова спровоцировать ссору.

— Свидетельство о браке со мной защитит тебя, если со мной что-нибудь случится, понимаешь? — сказал он спокойно. — Мама, конечно, будет не в восторге, но она сделает все, чтобы помочь тебе. Сейчас, когда я на фронте, мне очень нужно знать, что я надежно защитил тебя от всего мира. И если умирать, то я хочу умереть, зная, что с тобой все хорошо, мое сердце, что тебе ничего не угрожает…

Это было признание, от которого разрывалось сердце. Как и от мысли, что он может не вернуться с фронта, что она может потерять его, как потеряла своих близких.

— Но в то же время оно будет доказательством против тебя. Если кто-то начнет выяснять… Я знаю о случаях, когда мужьям предстояло делать сложный выбор. И я не хочу, чтобы его делал ты.

— Нам рано или поздно придется его сделать, Ленхен, — твердо произнес Рихард. — Как бы ни закончилась эта война, нам всем придется делать выбор. Я уже принял решение. И твердо знаю, что я не изменю его. Когда-то я переживал похожее и выбрал небо. Теперь я понимаю точно, что это было совсем другим, ненастоящим.

— Я могла бы остаться здесь, в Орт-ауф-Заале, — предложила Лена вариант, который ей казался самым лучшим в их положении. — И мы могли бы видеться во время твоих отпусков. Как сейчас.

— Это невозможно. Ты просидела рядом с Лурманом едва ли полчаса. Что будет, когда тебе придется жить по соседству с лагерем принудительных работ и встречать Лурмана в городке? — возразил Рихард. — И как же Катя? Ты ведь не хотела ее оставлять…

— И не придется! — запальчиво произнесла Лена, полагая, что нашла решение по каждому вопросу. — Хелена Хертц ведь может иметь русскую прислугу как истинная арийка, разве нет?

— Знаешь, что я понял за то время, что провел в России? — ответил вопросом Рихард, чем поставил ее в тупик. В его голосе все еще слышалась резкость. — Я понял, что с русскими нельзя строить планов. Никаких. Тебе кажется, что ты все придумал, что твой план идеален с точки зрения логики, и все просто превосходно. Только ты не учитываешь тот факт, что русские не слушают голос разума. Я до сих пор не могу понять, что вами движет. Какие страсти толкают вас на порой совершенно глупые поступки? И заставляют искать совершенно другие пути там, где их быть вообще не должно.

— А я думала, это немцы усложняют все себе и другим, — попыталась пошутить Лена. — Не мои слова. Гете.

— И почему я удивлен сейчас, что его не запретили?

Лена почувствовала, словно у нее с плеч упала гора, когда она распознала знакомые чуть ироничные нотки в его голосе. Он уступал сейчас, делая вид, что забыл о том, что их снова развело по разные стороны некоторое время назад. И она решила воспользоваться моментом, чтобы навести шаткие мосты между ними. Быстрыми шагами преодолела разделяющее их расстояние и обняла крепко за талию, прижимаясь к нему всем телом. И только когда он обнял ее в ответ, ее сердце продолжило свой стук — ведь до этого момента в ней все так и замерло в ожидании.

— У нас осталось всего тринадцать часов, — произнес Рихард. Лена не была суеверной, но ее почему-то покоробила эта цифра вдруг. — Что будем с тобой делать?

— Завтракать, — подняла она голову, чтобы взглянуть в его глаза. Один лишь его взгляд был способен разогнать любые сомнения и страхи. Так и вышло в этот раз. Особенно когда он обхватил ее лицо ладонями и нежно поцеловал в губы, словно закрепляя этим их перемирие.

— Тогда давай завтракать, мое сердце…

После завтрака и быстрой уборки они решили не сидеть в доме, а насладиться солнечной жаркой погодой, такой нетипичной для этого времени года, как сказал Рихард. По его словам, Лена не видела еще и доли того, что он хотел показать бы в окрестностях Орт-ауф-Заале, и, если уж выпала такая возможность, он покажет ей все местные красоты.

Это была действительно очень красивая земля, нужно было признать. Лена единственный раз была в горах, когда ездила в санаторий с родителями, но это было так давно, что она помнила только морское побережье. Поэтому с большим любопытством и восхищением разглядывала каждое место, куда они попадали с Рихардом. Он показал ей заросшие мхом узкие ущелья, в которых когда-то со своими друзьями играл в прятки, темные пещеры, куда Лена не осмелилась ступить из-за страха темноты, а еще толстые великаны лип и дубов, о которых говорили, что деревья видели еще времена Лейпцигского раздела. Рихард привел ее к высокому лесному водопаду, который обрушивался с грохотом со скал в глубокую запруду и бежал из нее дальше узким потоком в Заале.

— Мы прыгали с самого верха когда-то, — показал он на верх водопада пораженной Лене, и она удивилась былому бесстрашию детства, ведь высота этого водного потока была не меньше, чем у двухэтажных домов в Орт-ауф-Заале.

Но самым красивым для нее стало место на берегу реки Заале, куда Рихард привез ее в финале небольшой экскурсии по местности. Под лучами яркого солнца вода в реке казалась бирюзового цвета, и в совокупности с изумрудов лесов на высоких гористых берегах и белизной облаков на лазоревом небе это составляло удивительную картину.

— Жаль, что пленка не передаст этих волшебных оттенков, — посетовал Рихард, наводя камеру на пейзаж, открывающийся перед ним. А потом стал делать снимки Лены, которая занималась тем, что готовила им место под небольшой обед — расстилала плед, доставала свертки с сыром и хлебом из корзины, что захватила с собой из усадьбы.

— Что ты делаешь, Ритц? — деланно возмутилась она, поправляя волосы.

— Сохраняю себе моменты на память, — ответил он, целуя ее так долго, чтобы у нее «затуманился взгляд», как он сказал. Чтобы сохранить потом тот на пленке — невинный и одновременно манящий.

Как оказалось, Рихард прихватил с собой бутылку вина из домашнего погреба и бокалы.

— Пусть этот момент станет нашим особенным. Почему нет? — проговорил он, отшучиваясь, но Лена видела, что в глубине его глаз где-то поселилась льдинка после утреннего разговора. И это не могло не расстраивать ее, ведь делать ему больно Лена совсем не хотела.

Разморенный вином и солнечным теплом, Рихард задремал вскоре, а Лена сидела рядом, и листала книгу, которую нашла в «опеле». Язык романа оказался сложен для нее, и вскоре она оставила попытки вникнуть в сюжет. Просто сидела рядом со спящим Рихардом и наслаждалась этими короткими минутами счастья и тишины, которые ей подарила неожиданно судьба. Окружающая ее природа завораживала своей красотой, и даже не верилось, что сейчас идет война, и каждую минуту, возможно, гибнут люди, а где-то в нескольких километрах в окрестностях расположен «лагерь принудительных работ».

Думать об этом было страшно. Потому что тащило за собой воспоминание о гетто, где за колючей проволокой томилась когда-то Лея. Что с ней сейчас? Жива ли она? И что с Яковом? Удалось ли им уйти после ликвидации Ротбауэра, или все же немцы взяли их численным превосходством? А эти мысли тащили другие следом, которые давили на грудь тяжестью страшной истины о реальности настоящего времени. Что она делает сейчас, если не совершает предательство своих убеждений, своей ненависти к немцам? Как она может наслаждаться этим видом и упиваться своим счастьем?

Чтобы убежать от мыслей, Лена поднялась с пледа, подошла к реке и, сбросив туфли и чулки, смело шагнула в воду Заале. Та оказалось такой холодной, что спустя какие-то мгновения у нее свело ногу, да такой судорогой, что она не сдержала крика боли и испуга, когда пошатнулась. Рихард тут же проснулся и, в момент оценив ситуацию, подскочил с пледа и поднял ее на руки.

— Ты совсем с ума сошла? — бранил он ее полушутя-полусерьезно, пока нес обратно на место их отдыха, чтобы растереть ногу. — Какого черта ты полезла в реку в конце апреля?

— Просто, — пожала плечами Лена, наслаждаясь той нежностью, с которой он заботился о ней сейчас.

— Просто? — переспросил он. — Вы, русские, абсолютно безрассудные люди!

— А вы, немцы, такие зануды! — отбила она в ответ, и он рассмеялся.

Они вернулись в охотничью усадьбу с сумерками, пообедав в соседнем городке. Именно там Лена впервые попробовала светлое пиво, которое варили в этих краях на воде из подземных ключей. На ее вопрос, почему они обедают не в Орт-ауф-Заале, Рихард только отшутился, что побаивается Берты.

— Когда я был мальчиком, то думал, что сквернословие сделает меня взрослым и важным, как кузнец Орт-ауф-Заале, у которого я подслушал эти слова. Берту не остановила разница в положении, и она напихала мне от души крапивы в шорты, когда услышала это, заявив, что не позволит мне грешить, — рассказал он и добавил шутя: — Она приняла наше проживание под одной крышей только при условии, что сегодня я сделаю тебя честной женщиной. Мне даже страшно представить, что она сделает, если узнает, что я ее ввел в заблуждение.

Рихард шутил и улыбался, но Лена видела, что эта улыбка так и не коснулась его глаз. И решила приложить все усилия, чтобы в оставшееся у них время горький осадок уступил место совсем другим воспоминаниям, которые он увезет с собой на фронт. Когда еще она сможет касаться его так, как делала это, когда они вернулись в усадьбу? Когда сможет отвечать его ласкам так беззастенчиво, зная, что в эти минуты они совершенно одни на километры вокруг? Когда в следующий раз сможет прижиматься к нему всем телом и слушать стук его сердца, наслаждаясь этим мерным ритмом жизни?

— Я люблю тебя, — проговорила Лена громко в тишине спальни, когда уже был запущен ход последних минут их тайного побега от реальности, а сама действительность снова встала у порога, когда стрелки наручных часов Рихарда сдвинулись еще ближе к десяти.

— Я люблю тебя, мое сердце, — сказал в ответ Рихард, целуя ее в висок, а потом подтянул ее к себе, чтобы заглянуть в глаза. — И я не переменю своего решения быть с тобой. Никогда.

— Я знаю, — улыбнулась Лена в ответ, ощущая невыразимое счастье в этот момент. Пусть для нее его планы казались несбыточными, но на какие-то часы она забыла об этом. И о множестве преград, что стояли между ними. О, она определенно была счастлива в тот день в Орт-ауф-Заале!

— Ты должна дать мне клятву, — решительно заявил Рихард, когда они возвращались в Розенбург, и за окном уже давно не было видно гор. — Клянись тем, что тебе дорого — твоей семьей, твоей коммунистической партией, Сталиным или чем там еще — что ты не выйдешь за пределы парка Розенбурга без сопровождения. Никогда. И в этот раз ты действительно сделаешь это, кто бы и что бы ни толкало к иному.

— Я клянусь, — ответила тихо Лена от чистого сердца, понимая, как важно для него понимать, что она будет в безопасности, пока его не будет рядом. Особенно ввиду того, что произошло с ней в начале весны. — Я клянусь любовью к тебе.

Рихард на мгновение отвлекся от дороги, нашел ее руку и поднес к губам в быстром, но ласковом поцелуе. И так не выпустил ее руки почти до самого финала их пути.

— Когда я вернусь, я скажу, что предупреждение с тебя должно быть снято. Биргит не станет мне возражать, — и поймав Ленин удивленно-протестующий, взгляд добавил: — Биргит никогда не поставит меня под удар. Даже если что-то придет ей в голову, она будет молчать.

— Она ненавидит меня, Ритц, — напомнила Лена. — И я не хочу проверять, что перевесит для нее — любовь к тебе или ненависть ко мне. Я не хочу подставлять тебя. Пусть все останется как есть. Ты же сам говорил, что не касаешься дел слуг. Я буду осторожна, я обещаю, — она поймала его многозначительный взгляд и добавила тут же: — В этот раз это будет действительно так. Тебе не стоит тревожиться на этот счет.

— Это невозможно для меня, пока ты не будешь в надежном и безопасном месте, — твердо сказал Рихард. — Мне плевать, что подумает Биргит. Я — хозяин Розенбурга, и, если я решил, что первое предупреждение будет снято, так и будет. Если ты так настаиваешь, я скажу, что дядя попросил за тебя. Она поверит этому. Но я не хочу, чтобы ты была под ударом, поняла меня?

Он произнес это таким решительным тоном, что она поняла — спорить с ним бесполезно. Оставалось только смириться и надеяться, что Биргит решит, что это решение было сделано исключительно под давлением Иоганна.

Было жалко расставаться с шелковым платьем и жакетом, чтобы поменять его на платье с ненавистной отметиной. Лена аккуратно, стараясь не помять, сложила одежду и завернула в бумагу, а после Рихард убрал сверток в багажник.

— Это мой личный автомобиль, — сказал он, объясняя свой выбор места хранения. — Никто не заглядывает сюда. Никому и в голову не придет, что здесь что-то скрыто.

Документы на имя Хелены Хертц — кенкарта и райспасс[67] — тоже были спрятаны в «опеле», под передним пассажирским сидением. Лене стало не по себе, когда она снова превратилась из свободной девушки в остарбайтера. Словно кто-то снова опутал ее ноги и руки невидимыми петлями. И на какое-то мгновение в ней вспыхнуло такое горячее желание сказать Рихарду, что она передумала и согласна рискнуть и ехать в незнакомую и чужую ей Швейцарию. Но для чего ей Швейцария, если она больше никогда не увидит его? И не сможет вернуться домой, в СССР, если… когда Красная армия возьмет вверх?

И она промолчала. Только качнулась к нему и обняла за талию, уткнувшись лицом в его грудь, чтобы почерпнуть в этом объятии силы идти дальше. И едва не заплакала, когда Рихард обнял крепко ее в ответ, уткнувшись подбородком в ее макушку. Но что толку было сожалеть о том, что она выбрала сейчас сама?

Рихард проводил Лену до черной лестницы и наблюдал, пока она поднималась. Ему предстояло снова пройти через парк за автомобилем и вернуться обратно, создавая вид, что он приехал из Берлина первым утренним поездом. Поэтому Лена не стала задерживаться, понимая, что он не уйдет сейчас, не услышав, как она тихонько стукнет дверью этажа прислуги.

К удивлению Лены, Катя тут же села в постели, едва скрипнули половицы, когда Лена зашла в спальню. Как рассказала сама Катя позднее, эти две ночи она мучилась в тревоге и волнении из-за судьбы Лены, оттого и сон стал чутким.

— Я так переживала, что ты не вернешься, — схватила ее за руки в волнении Катерина, когда она подошла к кровати, и неожиданно расплакалась. — Все думала, куды он тебя повез, да навошта…

— Я же обещала тебе вернуться, — улыбнулась успокаивающе ей Лена, обнимая подругу. — Все хорошо. Я здесь, с тобой.

— Я еще переживала, что ты не поспеешь до немки. Все думала, як буду хлусить ей, — и поймав вопросительный взгляд Лены, пояснила: — Биргит. Яна вярнулася раней, гэтим вечорам. Город бомбили то ли англиканцы, то ли американцы. Вось яны и вярнулися. Ужо пытала про тебя у мяне. Казала, кали ты не выйдешь заутра, яна придет лечить тебя… я уж всю голову сломала, что робить…

— Знаешь, — сказала задумчиво Лена, когда они уже лежали рядышком с Катей на одной постели, почти провалившись в сон. — Он предложил мне выйти за него замуж…

— Что? — так громко прошептала Катя, с которой вмиг слетел весь сон. Она даже села в постели, чтобы лучше видеть в этот момент Лену в полумраке. — Прямо расписаться? Хиба так можно? Он ж немец!

— Нет, ладно бы расписаться. В храме венчаться, — ответила девушка, и по тому, как напряглась Катя, поняла, что сказала это не таким тоном. Поспешила хотя бы на толику смягчить резкость своих слов. — В их храме, Катя.

— Якая розница? — сказала Катя, в голосе которой слышалась целая гамма чувств — от обиды за свою веру до восхищения. — Бог — он усюды один. И Хрыстос один, и Дева Мария. Что такое роспись в сельсовете? Просто крючок. Перад Богом присаги казать — зусим иншае. Это очень серьезно. Гэто до конца дней и даж далей…

— Дальше ничего нет. Пустота! — отрезала Лена, почему-то разозлившись на ее слова. — И брак творится перед людьми, а не перед Богом.

— Як скажашь, — согласилась покорно Катя и снова улеглась рядом, от души взбив плоскую подушку.

— Как думаешь, я совершила ошибку, что сказала «нет»? — не могла не задать мучивший ее вопрос Лена спустя какое-то время ночной тишины.

— Кали наши придут сюды, то для них немец вораг. Яшче повесят, як они наших червонаармейцев вешали. Ти яшче чего… А кали немцы перамогут… — тут Катя вздохнула глубоко и проговорила твердо, завершая разговор. — Один Бог ведает, что там наперед. А ты спи! Завтра немка як насадет на тебя, будешь думать: «И чего я не спала?».

Глава 30

Биргит действительно приехала раньше, чем планировалось, прервав свой отпуск из-за бомбардировки Лейпцига. За те несколько дней, что они были в городе, налеты случились дважды. Пусть в итоге тревога оказалось ложной, и до города английские бомбардировщики так и не долетели, семья разумно рассудила, что в деревне будет намного спокойнее. Тем более, в деревне было гораздо легче с продовольствием, ситуация с которым становилась все хуже и хуже.

Руди был очень разочарован этим преждевременным возвращением домой, как и закрытием зоосада на период войны.

— Так никого я и не увидел, — рассказывал он Лене, сидя в кухне, пока она сервировала поднос закусками для завтрака. — Неужели так и увижу львов и бегемотов только на картинках? А ты, Лена, ты их видела когда-нибудь? Живьем?

— Да, я видела, в Москве есть зоопарк. У меня было мало времени для прогулок, когда я училась, но я была там два раза, — ответила Лена.

— Мне бы, наверное, там понравилось, в твоей Москве, — задумчиво произнес мальчик, болтая ногами в высоких гольфах. Поездка в Лейпциг все равно пошла ему на пользу. Он стал прежним Руди, таким, каким был до нападения на Лену, и она не могла не радоваться, что он выправился после этого ужасного случая. Она твердо была намерена скрыть от всех, что Руди связан с убийством шупо, и свое обещание держала — даже Рихарду не рассказала, что была не одна, взяв вину полностью на себя. Какая разница кто нанес первый удар, если Шнееман мертв?

— Руди! Не хватай грязными руками! — с этими словами Биргит, вошедшая в кухню во время их разговора, ударила сына по ладони, протянутой к блюду со свежевыпеченными булочками. И тут же обрушилась с недовольством на Лену. — Я еще разберусь, что за болезнь такая была у тебя, что уложила тебя в постель на два дня, пока я была в отъезде. Удивительно, да? Только я за порог — ты и заболела. Совсем не выглядишь больной. Румянец во всю щеку! А ну-ка, ступай-ка лучше собак покорми! Пусть Катя подаст завтрак господам. Еще заразишь их своей болезнью. Надо бы послать тебя через арбайтсамт к доктору, чтобы он проверил, что за болезнь там у тебя такая — лень или еще что.

Лена изо всех сил пыталась скрыть свое разочарование, когда передала Кате поднос и объяснила, что именно ей придется служить немцам этим утром. Еще вчера она проснулась в постели, которая хранила тепло и запах кожи Рихарда, а сегодня даже не могла взглянуть на него украдкой. И не могла не думать о той тоске, которая стала острой вдруг, что пугала ее саму.

Они всего несколько часов провели в разлуке. Что же будет с ней, когда их расставание растянется на недели и месяцы?

— Старый будет недоволен, — предупредила ее Катерина, забирая поднос. — Он увесь час пытал про тебя.

Ослушаться Биргит означало навлечь на себя серьезные неприятности. Поэтому Лена покорно пошла кормить вахтельхундов в вольер, надеясь, что немка на пару часов выпустит ее сегодня днем из вида, и Лене удастся еще немного времени провести с Рихардом до его отъезда. Его короткий отпуск подходил к концу. Как Рихард сказал ей вчера, с каждым днем ситуация в Африке становилась все сложнее, поэтому ему выделили всего несколько дней на личные дела и исключительно по былым заслугам и положению. Он планировал уехать шестичасовым поездом в Берлин, чтобы утром вылететь на Сицилию.

«Час счастья стоит всех этих мучительных недель ожидания», вспомнила Лена слова фрау Зальтен. Это действительно было так. Наверное, можно было ждать столько недель его возвращения, лишь бы кто-то сказал, что Рихард непременно вернется к ней, и у них будет этот час. Хотя бы час…

Войтеку никогда не удавалось застать Лену врасплох, когда рядом были собаки. Странно, но ни Артиг, ни Вейх не любили поляка. Едва они чуяли его запах, они бросали свое занятие и замирали на месте, напрягаясь всем телом и забавно подергивая ушами. Вот и сейчас приближение поляка к вольерам не стало исключением, и Лена поспешила выйти навстречу Войтеку, чтобы не волновать собак и дать им спокойно поесть. Поляк был взволнован. Лена еще издалека заметила его нервозность и невольно напряглась. Наверное, поэтому сумела спокойно встретить его вопрос, не выдав себя ничем.

— Где ты была эти два дня?

— Я думала, Катя сказала, что я была больна, — и смело встретила его недоверчивый взгляд.

— Я заходил в твою комнату вчера днем. Она была пуста, — настаивал Войтек.

— Значит, я выходила в этот момент в уборную, — пожала плечами Лена, изо всех удерживая маску спокойствия на лице. Она направилась было к дому, подхватив пустой котелок, в котором принесла кашу для собак, но Войтек вдруг задержал ее за локоть.

— В уборной тоже было тихо, — проговорил он, и Лена нервно дернула руку из его пальцев.

— Ты слушал под дверью уборной? Это смешно, Войтек! Если бы я могла уйти из этого дома, то вряд ли бы вернулась сюда!

Он руки ее не выпустил, а наоборот сжал пальцы так сильно, что Лена невольно подумала о том, что после этой хватки у нее появятся синяки.

— Поклянись, что не покидала Розенбург последние два дня! — потребовал он угрожающе, и Лена не могла не испугаться этого.

— Что случилось? — спросила она, но поляк не ответил. Просто смотрел в ее глаза, словно пытаясь там прочитать ответ на свои подозрения.

— После того, как немчик молодой укатит, нам нужно поговорить, — сказал он и тут же переменил тему, чуть ослабляя хватку на ее локте. — Немцы обсуждали что-то еще по Африке? Что-то интересное? Будет ли и в этот раз карта?

— Биргит не допускает меня сейчас в хозяйские комнаты, — с чистым сердцем призналась Лена, впервые за долгое время благодарная Биргит за ее приказ. — Только Катя обслуживает сегодня немцев, ведь Урсула еще на каникулах.

На щеке Войтека дернулся желвак при этих словах, и ей показалось, что он недоволен ее ответом. Поэтому она поспешила предложить ему попросить Катю вынести карту, чтобы Лена могла передать ему. Разумеется, ничего такого Лена делать не собиралась в этот раз.

— Я сам спрошу Катю, — вдруг решил Войтек. А потом так же внезапно, как схватил, отпустил ее локоть и отступил на пару шагов. Лена проследила за его взглядом, направленным куда-то в сторону, и заметила Биргит на заднем крыльце замка, наблюдающую за ними.

— Не ложись сегодня вечером спать, пока я не дам сигнал, — проговорил Войтек и зашагал широкими шагами в сторону гаражей. Лена же поспешила к Биргит, раздумывая, что ей придумать такое, чтобы карта не попала в руки Войтека.

Африка — не побережье Крыма. А капиталистическим странам она вольна не помогать. И в этот раз она не будет передавать сведения. И не позволит никому это сделать.

Катя не успела убраться в библиотеке, где Рихард с Иоганном обсуждали ситуацию на фронте над картами. Пометки были нанесены на одной из них, самой верхней, где была изображена Европа и часть африканского континента. Лена быстро убрала булавки и сложила ее, раздумывая, куда бы ее спрятать сейчас. И едва не подпрыгнула от испуга, когда двери в библиотеку распахнулись, и в огромную залу вошла Биргит. Еле успела опустить карту в карман, надеясь, что немка не заметит этого, и схватилась за фарфоровые пары, делая вид, что занята уборкой.

— Я думала, ты в кухне и ждешь новых распоряжений, — произнесла Биргит, подходя ближе и окидывая цепким взглядом Лену с головы до ног. — Что ты тут делаешь? Прячешься от работы? Надеешься укрыться здесь от меня?

— Нет, что вы, госпожа Биргит, — сказала торопливо Лена. — Я освободилась и решила помочь Катерине, только и всего.

— А поднос, разумеется, не взяла с кухни, чтобы унести все разом, — голос немки был полон злой иронии. — Или ты надеялась, что унесешь все это в руках? Господи, ну, когда же вы начнете думать головой?! — Биргит вдруг застыла и вгляделась в Лену пристальнее, словно пытаясь прочитать что-то в ее взгляде. И девушка поспешила опустить глаза в пол, чтобы не вызвать никаких подозрений в немке. — Или все наоборот? Или ты слишком хитра? Решила, что протянешь время, нося по паре предметов в кухню? Пошла за подносом в кухню! Еще раз поймаю на подобном, будешь наказана, поняла? А сейчас… отнесешь посуду в кухню и вернешься сюда с щеткой и мастикой. Видишь, здесь полосы от колес коляски господина Иоганна. Их нужно убрать и натереть пол мастикой. А потом найдешь меня, я выдам новое распоряжение. Что ты мнешься? Что-то хочешь сказать? Ну же!

Лена, разгадав, что Биргит не намерена оставлять ее сейчас одну даже на минуту, решила притвориться, что ей нужно в уборную. Она спрячет карту у себя, пока не освободится, а потом вернется сюда и положит среди других карт.

— На этаже для слуг, — лишний раз напомнила Биргит то, что Лена успела выучить наизусть за месяцы пребывания в Розенбурге. — У тебя всего две минуты. Время пошло.

Лене казалось, что она все предусмотрела. Даже то, что Катя могла зайти случайно в комнату и обнаружить карту. Или Биргит зачем-то поднимется сюда. Карта Европы и части африканского континента была спрятана между страниц книги Ремарка, которая настолько распухла от этого, что с трудом заняла свое прежнее место в тайнике. Хорошо, что тот располагался под кроватью, и, если не искать специально, его едва ли можно было обнаружить.

Время неумолимо бежало. Минуты и часы утекали как вода сквозь пальцы, с отчаянием думала Лена позднее. В тот день, словно назло, Биргит поставила своей целью загрузить ее работой по полной, не давая ни минуты свободного времени. Ей все казалось, что дом недостаточно хорошо содержался за время, что она была в Лейпциге, поэтому она прогнала служанок по всем этажам, приказав вытереть пыль и протереть зеркала и оконные стекла с уксусной водой. Даже Иоганн не сумел убедить строгую немку разрешить Лене пару свободных часов, и на прогулке немца сопровождал Войтек, толкая коляску по дорожкам парка.А как хотелось бы Лене быть на месте поляка! Ведь Иоганн в тот день решил не расставаться с племянником по мере возможностей, и прогулка для него означала просто посидеть в коляске возле корта, где Рихард играл в теннис.

И обед в столовой Биргит велела обслуживать только Катерине, приказав Лене в это время отутюжить рубашки барона и сложить их стопкой, чтобы он взял их с собой при отъезде, намеченном на пять часов дня. Лене хотелось плакать от отчаяния, что она провела почти весь день, а так ни разу и не была наедине с Рихардом. Да что там наедине — даже видела только из окна, стоя на подоконнике, когда мыла стекла, а он возвращался с корта с ракеткой под мышкой. А еще немка постоянно следила за Леной, уверенная, что работница желает увильнуть от своих обязанностей. Ее явно терзали подозрения по поводу «болезни» Лены, и она приглядывалась внимательно, чтобы уличить во лжи. И стала вдвойне придирчивой после обеда, на котором ей объявили о снятии предупреждения с Лены.

— Чем ты очаровала так нашего господина Ханке, что он так заступается за тебя? Своим невинным личиком? Своим тонким голоском? — злилась Биргит после в кухне, когда сообщила сквозь зубы о решении Рихарда. — Он не видит в тебе то, что вижу я. Твою подлую русскую сущность, которая рано или поздно выползет из-за этого невинного личика! Так я и сказала господину барону!

Лена только молча сносила все это, зная, что немку лучше не стоит раздражать возражениями. Еще запрет в погребе, а Лене очень нужно было сейчас остаться без наказания. И она покорно опускала взгляд в пол, чтобы скрыть ненависть и злость, и мыла и мыла посуду, делая вид, что это единственное, что интересует ее сейчас. И именно эта посуда спасла положение для Лены, когда Биргит объявила слугам о сборе на крыльце для проводов хозяина.

— У меня мокрый фартук, фрау Биргит. Могу ли я сменить его? — смиренно сложив руки за спиной, чтобы не выдать свое волнение, попросила Лена. Если ей удастся получить хотя бы пять минут, пока все остальные будут собираться у подъезда замка!..

— Побыстрее только! — резко приказала Биргит и поспешила выйти из кухни через заднюю дверь, чтобы предупредить Войтека поторапливаться и разыскать мужа в саду, который почти весь день подвязывал кусты пионов. Жаркая погода, стоявшая в последние пару недель, заставила их раскинуться широкими тяжелыми кругляшами, набухшими кроваво-красными лепестками. И Штефан очень переживал, что пионы отцветут до возвращения баронессы, а ведь это были ее любимые цветы в садах Розенбурга.

Лену не надо было упрашивать дважды. Она так побежала вон из кухни, что казалось, за ней кто-то гонится. Даже едва не наткнулась на Иоганна, который выезжал из лифта с помощью Кати.

— Куда ты, Воробушек? Подожди минуту! — только и успел крикнуть ей Иоганн вслед, но она уже скрылась за дверью «черной лестницы», стараясь выгадать хотя бы еще лишнего времени себе.

Рихард уже ждал Лену, стоя в проеме двери, и протянул руку навстречу, чтобы побыстрее втянуть ее за запястье внутрь, захлопывая дверь за ее спиной. Лена не успела даже рта раскрыть после этого, как он поцеловал ее так, что все мысли тут же унеслись куда-то прочь, стирая все, кроме его присутствия рядом и прикосновений его губ и языка. От него пахло мылом и одеколоном, а волосы на затылке все еще были влажными, и у Лены даже голова пошла вдруг кругом от смеси ощущений.

— Я думал, так и не доведется сделать это до моего отъезда, — прошептал Рихард в ее губы, на какие-то секунды прерывая поцелуй. — Думал, что увижу тебя только на крыльце… Ты словно избегала меня…

— Избегала? — отпрянула от него Лена. — Ты забываешь, что я не принадлежу себе здесь. Биргит выдала столько работы, что даже вздохнуть спокойно было сложно. И все держалась рядом. Словно что-то подозревает.

— Нет, она просто злится из-за того, что ей пришлось смириться с моим решением, — прошептал Рихард, прижимаясь лбом к ее лбу и заглядывая в глаза. И от глубины этого взгляда, а еще от того, что она прочитала в нем, в животе Лены словно затрепыхались бабочки. — Я попросил дядю Ханке присмотреть, чтобы она была помягче с тобой…

— Мне не нужны привилегии или особое отношение…

— Это нужно мне! — отрезал Рихард мягко, но эта мягкость была обманчива. А потом попросил еле слышно, погладив ее по нежной коже щеки кончиками пальцев. — Пиши мне. Обо всем, что придет в голову. О всяких пустяках. Только пиши, поняла? Хотя бы каждую неделю! Чтобы я знал, что с тобой все в порядке. Мне достаточно будет и того…

Это был конец. Времени совсем не оставалось. Именно такими словами и заканчивают прощание. И Лена вдруг вцепилась изо всех сил в его руки, хватая ткань рукавов мундира в попытке удержать. Но он только головой покачал и тихо напомнил, что ему нужно успеть на поезд. И поцеловал ее, чуть жестко и грубо, отчего у нее даже сбилось дыхание.

— Не плачь, моя маленькая русская, — прошептал Рихард с нежностью, заметив, как ее глаза заблестели невыплаканными слезами. — Расставание — это не повод для слез. Это всего лишь маленькая ступенька к очередному моменту вдвоем. Теперь мы знаем, как это может быть. Не плачь, мое сердце… Несколько месяцев, и я вернусь к тебе! Обещаю!

Встать на цыпочки и обнять его, уткнувшись носом в шею поверх ворота мундира. Вдохнуть запах его кожи, такой до боли родной…

Еще один короткий поцелуй в губы. Легкая грубость, с которой Рихард вывернулся из ее хватки, которую Лена все никак не хотела разжать. Вернее, не могла это сделать. Не могла отпустить его из своих рук. Но Рихард сумел ускользнуть из ее хватки с явным сожалением и горечью в глазах. Потом подхватил саквояж (за что потом Лене достанется от Биргит) и фуражку и вышел вон из спальни, бросив напоследок на нее взгляд, полный нежности. Она слышала, как замедлились его шаги у лестницы, и поняла, что он дает ей время прийти в себя, чтобы не вызвать лишних подозрений.

Лена развязала дрожащими пальцами фартук и бросила в угол спальни, а потом открыла дверь и замерла на пороге, заметив, что Рихард наблюдает за дверью в ожидании ее выхода. Он окинул быстрым взглядом ее лицо, убедился, что она почти успокоилась и готова показаться остальным. А потом кивнул, показывая, чтобы она шла наперед, ведь Биргит непременно поставит ей в вину, если она появится на крыльце позднее хозяина. Лена быстро проскользнула мимо него по лестнице вниз, понимая, что, если задержится хотя бы на секунду и коснется его, вряд ли сдержится и не выдаст свои чувства. Потому быстро сбежала вниз и спешными шагами заняла свое место на крыльце возле Кати под недовольным взглядом Биргит.

Спустя минуту из дома появился Рихард, но Лена не стала смотреть на него, опасаясь, что вот-вот сорвется. Она слышала слова прощания, которыми обменивались Иоганн с племянником, обещания писать и беречь себя. Они причиняли ей почти физическую боль сейчас, и Лена попыталась мысленно вспомнить хотя бы что-то из музыкальных произведений, чтобы отвлечь себя и успокоить растревоженные нервы. И не смогла к своему безмерному удивлению. Словно происходящее сейчас для нее затмило все. Наверное, поэтому она не сразу заметила то, что заставило всех остальных замереть на крыльце — кого-то от неожиданности, кого-то с холодным любопытством, а кого-то со страхом, пусть даже тщательно скрываемым.

— Что им понадобилось? — с удивлением спросил у племянника Иоганн, глядя, как к дому по аллее приближается черный легковой автомобиль и крытый брезентом грузовик.

Гестапо. Лена узнала Цоллера, сидевшего на заднем сидении с таким скучающим видом, словно ему и дела не было ни до чего вокруг. Она тут же бросила взгляд на Войтека, стоявшего возле «опеля», в который он уже успел положить саквояж барона, и поразилась тому, что не замечала раньше в его взгляде.

Печать обреченности. Такое же выражение было во взгляде многих военнопленных в Минске, когда они ожидали наказания.

Цоллер тем временем грациозно вышел из машины, едва перед ним распахнул дверцу солдат, и отдал честь Рихарду, стоявшему на крыльце, резко выкинув руку вперед. Иоганн даже не кивнул в ответ, равнодушно глядя на гестаповца, а вот Рихард, как и полагается военному, не мог не ответить тем же жестом.

— Гауптман Ренбек, господин Кестлин, — обратился к ним вместо приветствия Цоллер, поднимаясь по ступеням. — Как же я рад, что вы заранее собрали здесь всех своих домочадцев, облегчая мой труд.

— Чем обязан вашему визиту, гауптштурмфюрер? — спросил Рихард. Казалось, его в отличие от остальных, приезд гестаповцев, который обычно не сулил ничего хорошего, совсем не взволновал.

— Прошу прощения, господин гауптман, за подобное вторжение, — произнес Цоллер, всем своим видом выражая, что эти слова просто формальность для него. — Но дело совершенно не терпит отлагательств. Позавчера ночью из леса в окрестностях города была совершенна радиопередача данных. Это был не первый сеанс, но в этот раз нам удалось-таки взять ублюдка. И хотя эта гнусная тварь пока молчит, я думаю, что к вечеру мы найдем средства разговорить его. Его жена — ну или особа женского пола, что называлась его женой все эти годы, — сумела ускользнуть от нас, а вот сам он был арестован. Правда, уничтожить все улики у него не удалось. Мы нашли форму шупо, которую он пытался сжечь в камине. И надо же какое совпадение — весной у нас пропал один из полицейских, вы верно слышали об этом прискорбном событии, господин Кестлин?

Лене показалось, что ее ударили прямо в солнечное сплетение. Она не могла не взглянуть на Рихарда быстро, чтобы понять, уловил ли он смысл слов гестаповца и что они означают для нее. На его лице не шевельнулся ни один мускул. А сам он слушал Цоллера с отстраненно-скучающим видом.

— Это все весьма занятно. Но я не понимаю, каким образом это касается меня, — холодно ответил на это Рихард.

— Наверное, вы еще не знаете, господин гауптман. Сегодня утром нашли тело Урсулы Вебер. Вы ведь знаете ее верно? Ее задушили, а тело бросили недалеко от города. Одна из остработниц господина Штайлера развозила молоко и обнаружила ее.

Казалось, что гестаповец даже наслаждается тем эффектом, которые произвели его слова на окружающих. Биргит и Айке вскрикнули, а Лена потрясенно взглянула на Войтека, который смотрел упрямо перед собой. Одна Катя не сразу поняла, что произошло, и в ужасе ахнула, когда Лена сообщила, что случилось.

— Как-то подозрительно, что ее убили как раз тогда, когда мы арестовали английского шпиона, правда? Но вас лично это, разумеется, не касается, господин гауптман, и я подозреваю, что вы торопитесь на станцию. Поэтому не буду задерживать вас ни в коей мере, если вы позволите мне провести некоторые процедуры в вашем досточтимом доме.

Они оба знали, что Рихард не имеет ни малейшей возможности отказать ему. Гестапо могло делать все что угодно и где угодно, обладая безграничными полномочиями.

— Чего вы хотите, господин гауптштурмфюрер? — холодно спросил Рихард.

— Всего лишь небольшой обыск и допрос ваших восточных работников. Прикажите своей обслуге не двигаться с места, иначе я буду вынужден стрелять, расценив это как попытку к бегству.

В ногах и руках Лены тут же закололо сотнями иголок от страха при этих словах. Она видела ужас на лице Катерины и волнение Войтека. И только ледяное спокойствие Рихарда дарило ей силы притворяться спокойной, хотя внутри бушевал просто ураган.

— Вы будете обыскивать мой дом? Вы думаете, что я как-то связан с этим английским шпионом? — ироничный тон Рихарда явно действовал на нервы — Вы, должно быть, лишились рассудка, Цоллер!

— О, нет, господин гауптман, упаси Боже! Хотя речь в перехваченной передаче велась именно о люфтваффе, разумеется, мне даже в голову не пришла эта мысль, — гауптштурмфюрер направил стек в сторону Войтека. — У меня давно вызывал подозрение этот ваш польский работник. И моя интуиция говорит, что скорее всего, гнусное убийство фрау Вебер тоже как-то связано со всем этим. Поэтому мы просто проверим. По опыту скажу, что люди предпочитают держать некоторые свои тайники как можно ближе к себе и там, где редко кто-то бывает помимо них. Всего лишь обыск помещений прислуги и небольшой допрос пока. С вашего позволения, господин гауптман.

У Лены даже голова закружилась от страха. При обыске в ее комнате легко найдут ее секретное место под половицей. А там их запрещенные книги и эта проклятая карта, которую она спрятала. И это означало конец для нее… Что может быть лучшим доказательством ее вины?

— Биргит расскажет вам обо всем, что касается слуг, и покажет вам комнаты девушек. Квартира поляка над гаражом тоже в вашем распоряжении, — проговорил Рихард, кивая в знак согласия с процедурой обыска в своем доме. — Если вам нужна комната для допроса, также обратитесь к Биргит. Я оставлю вас на время. Как я понимаю, мой отъезд откладывается, и мне самому придется отнести вещи обратно в спальню. Биргит!

Немка уже успела оправиться от шока и собраться, как и полагается по ее должности. Получив подтверждение, что она проследит за всем, Рихард забрал саквояж из авто и направился в дом быстрыми шагами, всем своим видом выражая недовольство происходящим и нервно крутя зажигалку в пальцах. Следом по команде Цоллера засуетились солдаты, и площадка наполнилась короткими отрывистыми приказами. Когда Рихард проходил около Лены в дом, то выронил зажигалку, и Лена как и следовало хорошей служанке быстро подхватила ее со ступеней крыльца.

— Где книги? — проговорил Рихард быстро. И к счастью, она сразу же поняла, о чем он ведет речь.

— Под кроватью вторая доска от плинтуса. Все под ней, — прошептала в ответ она, надеясь, что их мимолетный диалог остался незамеченным для остальных. Но что могло укрыться от цепкого взгляда гауптштурмфюрера?

— Как неловко, господин гауптман? Что это вы уронили? Зажигалку? — Цоллер поморщился деланно, когда Рихард показал ему предмет. — Не думал, что вы все еще курите. Наш фюрер не одобряет вредных привычек, как знаете. Полагал, что в люфтваффе с этим строго, как и в СС.

Рихард ничего не ответил на это, только развернулся и скрылся в доме. Гауптштурмфюрер криво улыбнулся и махнул рукой солдатам. Кто-то из них тут же грубо толкнул Лену в спину. И такими же сильными толчками направил дальше в одну из гостиных, куда вела гестаповцев Биргит, возглавляющая эту странную процессию через комнаты дома.

Цоллер приказал держать прислугу отдельно и заводить к нему поодиночке в соседнюю комнату, чтобы никто не смог договориться заранее о том, что говорить на допросе. С работниками остались три солдата, а остальные по команде командира направились проводить обыск. Причем, сначала, как поняла Лена, ему подверглось жилище Войтека, который сейчас казался абсолютно спокойным и равнодушным к происходящему. Катя испуганно кусала губы и с трудом удерживала слезы, а Лена изо всех сил старалась сохранять хладнокровие, убеждая себя, что все обойдется.

Гестапо ничего не знает. Только одни догадки. И если человек с Вальдштрассе не сдаст Войтека, а тот в свою очередь Лену, ей ничего угрожает сейчас.

Войтек был первым. И насколько слышали перепуганные девушки, это был не просто допрос, а допрос «с пристрастием», как между собой пошутили солдаты, охраняющие Катю и Лену. При каждом ударе Лена закрывала глаза и старалась думать о чем угодно, но только не о том, что происходило сейчас в Розенбурге, и чем это угрожало ей. Прикрыла глаза и мысленно стала вспоминать какую-нибудь мелодию. В голове тут же заиграли звуки танго, а следом пришли воспоминания. И постепенно бешеный ритм биения сердца чуть замедлился, а дыхание выровнялось. Правда, все снова вернулось на круги своя, когда ее вызвали к Цоллеру после допроса Войтека, и когда она увидела избитое лицо поляка.

— Ты боишься меня? — спросил Цоллер, едва Лена, сложив руки за спиной, чтобы не выдать свое волнение, встала напротив стола, за которым он сидел.

— Все боятся сотрудников гестапо, — осторожно ответила она, и он усмехнулся.

— Боятся только те, кому есть что скрывать, — заметил гауптштурмфюрер в ответ. — Старая истина, которая для меня подтверждается раз за разом. Давай приступим к нашему разговору и проверим, верна ли она в твоем случае.

Лене казалось, что она знала, что будет на допросе, и сумеет выйти из него без каких-либо подозрений. Она заранее продумала, что будет отвечать и как будет держаться во время этого разговора. И ей повезло, что Цоллер решил не применять к ней насилия во время разговора, удовлетворившись моральным давлением — угрозами и шантажом, переходом от крика к спокойному располагающему тону.

Нет, она ничего не знает об убийстве Урсулы. Нет, она ничего не знает о радиопередачах англичанам. Ей вообще запрещено покидать замок, фрау Биргит может это подтвердить. Нет, она никогда не замечала ничего подозрительного за Войтеком или Катей.

Но гауптштурмфюрер был очень умен и не зря занимал свое место в гестапо. Он мог повторить вопрос внезапно, когда того совсем не ожидалось, втискивая его между двумя совершенно не относящимися к теме. Или задать внезапно и невпопад, казалось бы, совсем неподходящий вопрос. Например, какого цвета дом на Вальдштрассе под номером пятнадцать, и какие цветы растут в огромных садовых вазонах на его крыльце. И она делала удивленный вид и повторяла раз за разом, что никогда не была на этой улице, тем более, в доме какого-то немца.

Лишь один-единственный раз Лена запаниковала во время допроса. Это случилось, когда в комнату шагнул солдат и положил на стол перед Цоллером небольшой холщовый мешок, где Лена хранила свои маленькие сокровища — воротник матери, какие-то мелочи, оставшиеся из прошлой жизни в Минске, и пуанты, которые Рихард привез ей из Берлина.

— Что это? — отреагировал Цоллер, насторожившись, словно собака, учуявшая след.

— Вещи этой русской, — вытянулся солдат. — Посмотрите сами, странные какие-то.

Странными, видимо, немцу, некогда простому крестьянину из Австрии, показались балетные туфли. Лена видела, что Цоллер с трудом подавил раздражение. Посмотрел на них внимательно и перевел цепкий взгляд на Лену.

— Зачем тебе они?

— Я… я танцую, — произнесла растерянная Лена, не сообразив сразу, как нужно ответить на этот вопрос, чтобы не вызвать лишних подозрений.

— Танцуешь? — переспросил гестаповец насмешливо. — Где? Здесь? Калеку развлекаешь, что ли?

— Я — балерина, — резче, чем хотела, произнесла девушка, задетая за живое оскорблением Иоганна. — Вернее, я была балериной, пока немцы не вторглись в СССР, нарушив свои обещания.

Эта резкость могла ей дорого стоить. Лена только потом поняла это. Но он не стал наказывать ее за дерзость.

Мысли Цоллера в тот момент были явно заняты совершенно другим. Он посмотрел на пуанты, затем на Лену — прямо в глаза, а потом достал складной нож из кармана и вынул лезвие. Она даже ахнуть не успела, как гестаповец ловко пропорол «коробочку» сначала на одной туфле, а потом на другой. Распотрошил их с трудом и, убедившись, что внутри нет ничего подозрительного, отрезал ленты и пробил лезвием основу. С явным удовольствием. Глядя Лене прямо в глаза.

Всего лишь пара минут, и все было кончено. То, что когда-то для нее было таким важным и дорогим, лежало бесформенной кучей текстиля перед немцем. Поруганная жестокостью и ненавистью мечта.

— Значит, ты балерина, — произнес Цоллер, чуть нахмурившись, возвращая складной нож обратно в карман и извлекая записную книжку. Он взглянул на документы, лежащие на столе, записал пару строк, а потом махнул рукой солдату у двери, показывая, что Лену можно отпускать. Ей бы почувствовать облегчение, когда тот схватил грубо за локоть, поднял со стула и буквально вышвырнул за дверь в соседнюю комнату. Но Лена видела перед глазами уничтоженные пуанты и не могла не заплакать, выплескивая из себя обиду и страх. Почему-то именно это вдруг снова вскрыло старые затянувшиеся раны, потащив за собой воспоминания о разрушенном городе, о смерти близких и навсегда разбитых иллюзиях о счастливом будущем.

Встревоженный Войтек, на лицо которого было страшно смотреть из-за сломанного носа, ссадин и уже заплывшего глаза, шагнул к Лене, едва солдат втолкнул ее в комнату, и положил руку на плечо, пытаясь успокоить.

— Все хорошо? — прошептал он в ее ухо еле слышно, прежде чем их растащили в разные углы комнаты солдаты. Она кивнула ему со своего места, понимая, как важно ему понимать ситуацию сейчас.

Последней на допросе была Катя. Разговор с ней прошел намного быстрее, как показалось Лене. Может, потому, что Катя, до безумия боявшаяся гестапо, почти сразу же впала в истерику и не могла сказать ни слова даже после пары пощечин от раздраженного Цоллера. Они наоборот вогнали ее в состояние ступора, и гестаповец даже сначала решил забрать ее с собой в город, мол, там она точно заговорит. Но в итоге все же передумал — просто выкинул ее вон из комнаты, обозвав «тупой русской коровой».

Лена боялась, что Цоллер прикажет забрать Войтека. Но и тут обошлось. Гауптштурмфюрер просто задержался возле него, посмотрел внимательно, но ничего не сказал. Просто прошел в сопровождении солдат через анфиладу комнат в холл, откуда вскоре донеслись голоса. Войтек тут же подал знак Лене, чтобы она подслушала, о чем говорит гестаповец и Рихард.

— … ничего нового не узнали. И что хотели бы забрать… они хотели бы забрать… О! Господин барон говорит, что если они не нашли никаких доказательств, то не… Гауптштурмфюрер злится… Кажется… кажется, уступил. Говорит, что это неважно, ведь все равно у них есть шпион томми… что умеют разговаривать людей, и что… рано или поздно откроет имена своих товарищей… О, Войтек, что если это правда? Что, если этот человек заговорит? — с тихим шепотом схватила поляка за руку Лена в испуге, отойдя от дверей.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, слышишь! — ответил он на это твердо, погладив ее по щеке, и Лена вспомнила похожие слова, произнесенные когда-то. И отшатнулась от него в страшной догадке.

— Это ты убил Урсулу? Но зачем?! Зачем?!

Лена в страхе отступила от него на пару шагов, но поляк не пустил ее — неожиданно схватил больно за плечи и встряхнул с силой, так, что едва не клацнули зубы во рту:

— Немку жалеешь? Жалко ее, да? А то, что она сдала бы тебя в гестапо — неважно? Или что ей заплатил за тебя тот немец клятый? Она же продала тебя, Лена! Сама мне призналась в том перед тем, как сдохнуть. Ну? Жалеешь немку теперь?

Лена не успела ответить ничего. Они оба спешно отступили друг от друга, когда раздался звук шагов, и в комнату вошел Рихард. Но Лена понимала, что едва ли он не заметил эти суетливые движения, как видел сейчас волнение на их лицах, которое они оба пытались безуспешно скрыть.

— Войтек, забери мой багаж в комнате и загрузи в авто! — распорядился он отрывисто. — Катерина, тоже ступай вон отсюда!

Тон его голоса был тихим и спокойным, и Лена не заподозрила ничего в эти минуты. И движения были такими медлительно-обманчивыми, когда он положил фуражку на столик и провел ладонью по волосам, ожидая пока слуги покинут комнату гуськом. Потом вздохнул глубоко и повернулся к ней.

— Как давно ты работаешь на англичан? — произнес Рихард таким тоном, что у нее застыла кровь в теле. Стало вдруг так тихо, что казалось, можно услышать, как под легким ветерком за окном шелестит листва, как шуршат легкие занавески у открытого окна. — Как давно? Или ты снова скажешь, что взяла карту, просто чтобы вернуть ее на место?

Лена действительно так планировала объяснить ему тот факт, что карта лежала в одной из книг тайника. Понимала бессмысленность своей попытки, но попытаться все же было можно, надеясь на то, что он поверит ей, как верят любимым. А сейчас глядя в его глаза — ледяные озера, она поняла, что обман только усугубит ситуацию.

— Знаешь, раньше твои поступки ставили меня в тупик. А сейчас все стало ясно, как день, — произнес Рихард с горечью и холодным гневом. — Все до последней минуты. Каждый твой поступок. То, что ты пришла ко мне тогда в спальню сама. Почему отказалась выходить замуж. И почему не поехала в Швейцарию. Мои поздравления, Лена, ты добилась значительных успехов. Один завод в Варнемюнде чего стоит. Должно быть, томми тобой очень довольны.

Его прервал стук в дверь. Биргит проводила гауптштурмфюрера и его отряд и теперь желала знать, планируется ли отъезд господина барона сейчас, или он предпочтет ехать позже вечером. Но прежде, чем она договорила, Рихард прервал ее:

— Биргит, выйдите вон, пожалуйста.

Немка ошеломленно взглянула на барона, но с места не сдвинулась, решив, что что видимо, ослышалась. А когда поняла, что он обращался к ней, взглянула на Лену раздраженно, разгадав в ней причину подобной резкости, решила переспросить зачем-то: «Господин барон желает…» Своим неповиновением она буквально распалила ярость Рихарда, до того гасившего ее под маской деланного спокойствия. Словно поднесла к фитилю огонек.

— Вон! Биргит, выйдите же вон! Неужели вы не слышали, что я сказал?!

Этого выкрика испугалась и Лена. Она бы тоже желала выскользнуть сейчас за дверь, как это сделала Биргит, а не оставаться здесь перед лицом разъяренного зверя. В этот момент ей пришло в голову, что она не знает его настолько, чтобы предугадать поведение в ярости, которая порой толкает людей на совершенно необдуманные поступки.

— Мои поздравления, моя дорогая! Ты просто великолепна! — проговорил зло и резко Рихард, обращая теперь свое внимание на Лену. Говоря эти резкие слова, он даже пару раз хлопнул в ладони, словно аплодируя ей. — Артистка… Да, ты действительно артистка, моя дорогая! Я ведь воистину лишился рассудка из-за тебя! Иначе как объяснить то, что я был готов подставить голову в петлю и самовольно выбить табуретку из-под своих ног? И ради чего? Я сделал тебе кенкарту и рай пасс! Я пошел против законов моей страны ради тебя… Чтобы спасти тебя! Представляю, что за мысли у тебя были в голове, когда я предложил тебе выйти за меня замуж и уговаривал уехать во Фрайбург. И как ты должно быть…

— Все не так! — попыталась оправдаться Лена хриплым голосом, судорожно пытаясь найти те самые верные слова, которые скажут ему, что он ошибается. Но мысли разбегались в стороны, и она никак не могла собрать их воедино, чтобы найти те самые слова, которые донесут до него сейчас и другую правду — что она любит его, и что хотела прекратить все это. Ради него.

— Не так? — со злой иронией переспросил Рихард. — Я бы с удовольствием послушал очередной монолог, моя маленькая русская, но боюсь, что у тебя нет времени на это. С минуты на минуту твой связной откроет рот и расскажет все, что знает. И тогда за тобой придет гестапо.

— Он никогда не видел меня, он не знает меня в лицо, — прошептала Лена, сама не понимая, то ли отвечает Рихарду сейчас, то ли убеждает себя в том, что она все в еще безопасности. Если, конечно, Войтек не предупреждал о том, что записки теперь будет оставлять одна из русских работниц.

Рихард на мгновение прикрыл глаза, словно пропустил удар в эти секунды. Потом полез в карман мундира и достал пачку сигарет. Пара глубоких и быстрых затяжек, и казалось, к нему снова вернулось былое хладнокровие. А вот пренебрежение и неприязнь к Лене никуда не ушли, как она обнаружила, когда попыталась шагнуть в его сторону. Он моментально выставил вперед руку, словно ограждая себя от нее, и она замерла на месте, не зная, что ей делать.

— Очень грамотный ход, — проговорил Рихард глухо, присаживаясь в кресло у дальней от окна стены, чтобы она не видела его лицо в тени. Он устало опустился спиной на спинку и вытянул ноги, но несмотря на кажущуюся расслабленность этой позы, Лена читала без труда напряжение в его теле. Словно зверь, готовый атаковать в любой момент свою жертву, когда наиграется с ней.

— Наивность вкупе с невинным очарованием. Хрупкость. Начитанность. Ум и красота не могут не зацепить, а невинность укрепить нить, после того, как добыча клюнет на крючок. Очень грамотный ход. Ведь никто и не ждет, что здесь, Розенбурге, вдали от большого города, появится шпион томми. Что ему тут делать, ведь тут нет ни заводов или фабрик, а порты далеко? Хотя поблизости Веймар, кто знает… Но, знаешь, я верю, что это всего лишь стечение обстоятельств, можешь не объяснять мне ничего, не трудись. Ты совершенно случайно попала сюда, в Германию, через арбайтсамт. И быть может, совершенно случайно встретила этого… этого. Но вот в постель ты ко мне влезла не просто так, верно? Ты уже знала, как можно работать в такой ситуации, ничего сложного в том, чтобы втереться…

Рихарда прервал мелодичный звон часов на мраморном камине, говоря о том, что уже наступило шесть по пополудни, и что Рихард опоздал на поезд. Покрутились медные цилиндры в ритм ходу музыки, пуская своими блестящими боками солнечных зайчиков по комнате. Эти отблески мелькнули на лице Рихарда, на мгновение выдавая его боль, которая вдруг показалась Лене. Наверное, именно она, эта мука в его взгляде, а не солнечные зайчики ослепили ее так, что пришлось закрыть лицо ладонями. И Лена тут же опустила их, потрясенная вопросом, которого никак не ожидала:

— В Остланде ты жила с штурмфюрером Ротбауэром, верно? — Рихард заметил ее удивление и усмехнулся горько. — Ты удивлена? Ты же сама назвала мне имя его денщика, этого Кнеллера. И сама рассказала, что жила с немцами в Минске. Неудивительно, что мне было любопытно. Но знаешь, мне только сейчас пришло в голову, когда я проанализировал все, сопоставив все детали. Покушение на штурмфюрера Ротбауэра под Минском… Ты появилась здесь почти в те же дни, как это случилось. Скажи мне откровенно. Только между нами. Я уже сказал, что не сдам тебя сейчас в гестапо, и я сдержу слово. Но уважь мое любопытство — ты имеешь отношение к этому покушению?

Наверное, за Лену все сказало ее лицо, потому что Рихард вдруг вскочил на ноги и глубоко затянулся, почти до фильтра, обжигая пальцы. На какое-то мгновение она испугалась, что ее сердце разорвется на куски от боли сейчас, в эти минуты, когда ее маленький хрупкий мир иллюзий дал трещину и стал разваливаться на части. Это было глупо, но Лена почему-то думала, что Рихард никогда не узнает о том, что она сделала. А если узнает, то она сможет сделать что-то, чтобы не потерять его.

Но только вот в реальности все выходило не так. В реальности Лена даже не могла ни пошевелиться, ни разлепить пересохшие от волнения губы, чтобы сказать хоть что-то в свое оправдание. Только чувствовала, как болит ее сердце, словно в нем образовалась рваная рана, и с каждым вдохом эта рана становится все шире и шире.

— Где еще мужчина становится слаб как не в постели? Когда не подозревает, что с ним рядом лежит маленькая дрянь, которая только и ждет, чтобы поскорее завершить свое дело! Ты искусна в этом, как я погляжу, — хлестнул Рихард ее словами, и дыра в ее груди стала еще шире, усиливая боль. — Теперь я понимаю. Франция, Крым и вот теперь Африка… Что ж, карта лежит в моей комнате на комоде, маленькая русская. Ты можешь взять ее, чтобы довести свое дело до конца, я не против. Я, быть может, даже не буду менять маршрут из Сицилии. Присылай своих друзей-томми, дорогая — чем меньше у них будет истребителей, тем лучше для моей великой страны.

— Рихард…

— Барон фон Ренбек! — поправил ее Рихард тут же холодно, выпрямляясь резко и гася с силой окурок в пепельнице. Потом он подхватил фуражку со столика и продолжил отрывисто и зло. — Я — гауптман люфтваффе. Я служу великой Германии, маленькая русская, если ты вдруг забыла. И я надеюсь, что ты достаточно умна, чтобы исчезнуть из Розенбурга до моего очередного отпуска. Все равно ты раскрыта, и теперь тебе здесь делать нечего. А если ты не исчезнешь, первым делом по приезде я пошлю за собаками Цоллера, выполняя свой долг.

Несмотря на резкость тона и гнев в голосе, Лена не поверила ему до конца. В глубине его глаз вдруг мелькнуло что-то такое, что заставило ее шагнуть к нему и попробовать коснуться его. Потому что это что-то подсказало ей, что если она сделает это, то появится шанс все исправить…

Лена не была готова к тому, что Рихард перехватит ее руки за запястье и оттолкнет ее от себя с силой. Она налетела на столик, больно ударяясь бедром и сбивая рамки с фотографиями. Рихард тем временем даже не обернулся на вскрик, вышел вон, оставив ее ошарашенно стоять и смотреть в пустоту дверного проема.

Этого не может быть… Он не мог ее оставить вот так. Даже не позволив ей и слова сказать в ответ в свое оправдание… Да и как можно оправдаться сейчас, когда у каждого из них своя правда? Но любовь… Любовь же у них одна на двоих, разве нет?

Прошелестели шины по гравию подъездной дорожки, и Лена поняла, что Рихард уехал. Все еще не веря, она выглянула в окно и заметила, как удаляется из вида под кронами лип черный блестящий «опель». Рихард не дал ей даже шанса объяснить ему, просто уехал, твердо решив выкинуть ее из своей жизни. Не оставив ей никаких вариантов…

Автомобиль исчез из вида. Голоса прислуги, расходившейся по своим делам с крыльца, становились глуше и тише. А внутренний голос Лены крепился с каждой секундой, твердя одно и то же, словно заевшую под иглой граммофона пластинка.

Он не может уехать, не дав ей шанса объясниться. Он не может. Ведь все не так… вернее, не совсем так. Но он не может вот так уехать…

Решение пришло само собой, когда Лена, переводя растерянный взгляд от окна, заметила фотокарточки и лицо Рихарда, на некоторых из них. Она вдруг сорвалась с места и побежала вон из комнаты, и дальше — по темному и прохладному холлу, мимо удивленного Иоганна, которого везла Катя в комнаты. Потом через заднюю дверь, во двор, под лучи ослепительного солнца, которое вдруг ударило в глаза. Возле гаражей ее едва не перехватил Войтек за руку, но Лена успела увернуться от его хватки и вильнула в парк, скрывшись от него за зарослями шиповника. Он кричал ей вслед что-то, но она не слышала поляка — стук сердца, эхом отдающийся в ушах, заглушал для нее все остальное.

Высокая трава била по обнаженным ногам. Подол платья путался между коленей и то и дело сбивал с шага. Заныла вскоре когда-то поврежденная нога от этого быстрого бега. Но Лена не сбавила ход, а наоборот постаралась прибавить ход, помогая себе локтями, как заправский бегун. Да, этот путь был хорош сейчас и давал возможность перехватить Рихарда на дороге у ворот, но она потеряла некоторое время, пока наблюдала его отъезд, не веря до последней секунды, что он вот так уедет от нее.

А потом раздался глухой и резкий звук, заставший по привычке Лену на какие-то секунды вжать голову в плечи. Она отвыкла от выстрелов за долгие месяцы, проведенные в Германии, и не сразу поняла, что это был именно он. И следом раздался тут же второй, который все-таки вынудил ее остановиться на несколько секунд, чтобы понять, откуда они раздаются, и не несут ли они опасности для нее. Но вокруг Лены сейчас царила тишина, какая бывает только в глубине леса или парка в летний день, изредка нарушаемая птичьей трелью. И девушка снова побежала, понимая, что сейчас рискует пропустить автомобиль Рихарда на дороге, и тогда все точно будет кончено. Время раздует этот пожар ненависти в ее адрес, который поглотит все остальные чувства, а расстояние лишит ее возможности помешать этому.

Лена услышала тихий шум мотора за пару десятков шагов до дороги и ускорила бег, понимая, что все же опаздывает. Потому и вылетела почти перед «опелем» из кустов, растущих на обочине, с трудом удерживаясь на ногах при резкой остановке. Ей даже на какие секунды показалось, что Рихард не сумеет вовремя остановиться, и автомобиль собьет ее, поэтому она по инерции выставила ладони в попытке остановить эту блестящую махину. Но Рихард успел вывернуть руль в сторону, и «опель», взметнув облако пыли, вильнул в сторону и остановился на обочине. Еще не успевшая прийти в себя от произошедшего сейчас, Лена наблюдала, как из автомобиля выскочил Рихард и, даже не потрудившись захлопнуть дверцу, бросился к ней. Видеть его таким — растрепанным, с расстегнутым воротом мундира — было странно, ведь Рихард отъезжал от замка привычно собранным и аккуратным.

— Какого черта ты творишь? — он больно сжал пальцами ее локти, чтобы встряхнуть хорошенько, приводя в чувство, и эта боль мигом отрезвила ее. — Что это, твою мать, ты делаешь? Ты рехнулась?

— Мне нужно поговорить с тобой! — почти выкрикнула в ответ Лена, не понимая и половины его слов. Рихард отпустил ее так же неожиданно, как и схватил.

— Я все сказал тебе. Больше нечего прибавить.

— Зато я не успела сказать ничего! — возразила она ему яростно, запрокинув лицо вверх. Лена впервые жалела, что он настолько выше нее, что она заранее ощущала себя проигравшей почему-то. Особенно когда Рихард усмехнулся зло и отступил к машине, ничего не говоря в ответ. Словно она не стоила ни слов, ни времени…

— Ты прав — в любви не может быть недосказанностей или тайн. Потому что они убивают. Как убивали меня все это время. Потому что всякий раз я умирала в глубине души, когда обманывала тебя. Потому что я люблю тебя, — проговорила Лена уже ему в спину, когда Рихард развернулся к «опелю». Он застыл на месте, но к ней лицом так и не повернулся. Ей было достаточно и этого.

Значит, она была права. Ему не все равно. И где-то в глубине его сердца есть что-то такое, что позволит ей все вернуть. Все исправить…

— Я люблю тебя, и поэтому расскажу тебе. Вот она правда, Рихард! Я не делала этого прежде, потому что боялась, что потеряю все. И то, что я тебе рассказывала про жизнь до войны — все правда. Но я умолчала о том, что я делала в оккупации. Ты прав, я действительно жила в одной квартире с штурмфюрером Ротбауэром и пользовалась этим. Я укрывала бланки поддельных документов, чтобы по ним могли бежать из лагеря военнопленные. Я прятала листовки, чтобы потом распространить их среди жителей. А однажды, когда еще работала на швейной фабрике, я украла и вынесла несколько комплектов формы вермахта для партизан. А когда Ротбауэр устроил меня работать в свою канцелярию, я собирала данные. Составляла списки всех ценностей, которые крал твой фюрер у моей страны, чтобы потом, когда эта проклятая война закончится, все можно было вернуть. И да, я подслушивала все разговоры, которые вели между собой офицеры, чтобы потом передать их партизанам, чтобы навредить врагу. А твой рейх — мой враг, Рихард! Он мой враг, как и каждый нацист! И я рада, что именно я привела Ротбауэра туда, где ему самое место — в ад, в который вы, немцы, верите!

Лена заметила, как резко обернулся к ней Рихард, и на какое-то мгновение испугалась, что он сейчас прервет ее, настолько решительным выглядел. И потому заговорила еще быстрее, не делая пауз, чтобы успеть сказать все.

— И я не жалею за то, что обрекла Ротбауэра на смерть! Потому что он заслужил ее! Потому что врагов нужно уничтожать. За все! За то, что они убивали моих друзей и знакомых. За насилие, которое творили в моем городе, в моей стране! За то, что превратили меня и Катю в бесправных рабов!

Рихард отвел на секунду взгляд в сторону, поджимая губы, и Лена поняла, что попала в слабое место. И на какое-то время выиграла тем самым еще несколько минут.

— Я не знала прежде, что можно так сильно ненавидеть, — сказала она медленно, переведя дух. Заметила, что Рихард тут же напрягся при этих словах, спрятал ладони в карманы брюк, где сжал пальцы в кулаки. Но по-прежнему смотрел на нее пристально, слушая внимательно все, что она говорила, но ничем не выдавая своих эмоций.

— И всегда думала, что сильнее этого чувства быть не может. Но это не так. Теперь я знаю точно — любовь намного сильнее ненависти. В сотни и тысячи раз сильнее. Ей уступает все. Страх, отчаяние, ненависть… Любовь сильнее всего. Именно она помогла мне пережить все, что произошло со мной, и принять это. Ты сделал это, Рихард. Я не хотела этих чувств. Я не должна была их испытывать к тебе. Я хотела ненавидеть тебя, как остальных. Если бы я могла выбирать, то ни за что на свете я бы не выбрала тебя. Но это случилось. Я люблю тебя. Ты — единственное светлое пятно в этом мраке, что окружает меня сейчас. Ты — это все, ради чего я живу. Знаешь, о чем я думала, когда ты предложил мне стать твоей женой? Что я отдала бы все на свете, чтобы это было возможным. Но это не так. И я отказала только ради тебя. Даже если ты мне не веришь.

— И так рвалась вернуться сюда только ради Катерины, верно? А не потому, что не могла бросить своего сообщника, — иронично переспросил Рихард.

— Ради нее. Спасаться одной было бы предательством. А я могла… я поняла, что могу спасти и ее. Иногда спасти хотя бы одну жизнь стоит многого…

Они помолчали некоторое время, глядя друг другу в глаза. И Лена заметила, что то, что она заметила в Розенбурге в глубине его взгляда, уже не было видно. Словно это что-то успело погаснуть за эти минуты. И она испугалась этого открытия.

— У нас каждого своя война, и каждый из нас сражается любыми средствами. Я сделала все, что могла, ради своей страны. И ради того, чтобы война закончилась. Но я знаю точно — я не готова жертвовать тобой. Я не могу больше… я не хочу терять…Когда-то Иоганн сказал мне, чтобы я постаралась увидеть за твоей формой человека. Не пилота люфтваффе, который убивал советских летчиков, а именно Рихарда. Я смогла это сделать. С трудом, но смогла. Этого человека я полюбила так сильно, что мысль о том, что я потеряю его причиняет мне физическую боль! Теперь, когда ты знаешь всю правду обо мне, настала твоя очередь увидеть за поступками ради своей страны нечто другое. Вот все. Больше мне нечего сказать в свое оправдание.

— Хорошо, — кивнул Рихард, прерывая затянувшееся молчание. Она удивленно моргнула, не понимая, что это значит.

— Хорошо? — переспросила она, надеясь, что Рихард продолжит дальше, потому что не понимала, в чем он соглашается с ней.

— Ты сказала все, что хотела. Я выслушал, — он взглянул на циферблат наручных часов, а потом снова на Лену. Абсолютно спокойный и равнодушный. Словно и не было этой исповеди, которая прозвучала недавно. — Тебе нужно возвращаться в Розенбург. Цоллер оставил своих людей, и, если они узнают, что тебя нет в замке, ты сама выдашь себя.

— Я не покидала границ парка, так что, по сути, я все еще на территории замка, — парировала Лена, пытаясь делать такой же спокойный вид. Чтобы он не видел ее боли и разочарования, наполняющих сейчас каждую клеточку ее тела. — Неужели тебе больше нечего сказать мне?

— У тебя больше нет здесь дел, маленькая русская. Твоя группа раскрыта. И для твоей же безопасности тебе лучше покинуть Розенбург со временем, даже если твой сообщник не выдаст. Кенкарта и райспасс останутся на своем месте, под пассажирским креслом. Я не буду забирать их, они твои, — проговорил Рихард медленно. — Когда Войтек вернет авто со станции, ты сможешь забрать документы и уйти. Я не буду сообщать в гестапо, можешь не переживать на этот счет. Нет нужды притворяться больше. Ты можешь быть свободна.

— Я не уйду отсюда! Я останусь здесь и буду ждать твоего возвращения. Как делала это прежде. Неужели ты не слышал, что я сказала тебе? — Лена не могла не подумать о том, что, наверное, от волнения путала слова, поэтому не сумела донести до Рихарда то, что билось в ее сердце сейчас. — Неужели не понимаешь? Я останусь здесь.

— Я понимаю, — проговорил Рихард. Он на мгновение отвел взгляд в сторону — взглянул на голубое небо над зеленым лугом вдали и на опускающееся за горизонт яркое солнце. А когда снова вернулся глазами к Лене, улыбнулся уголками губ, но в этой улыбке не было прежнего тепла или нежности, которую она так отчаянно пыталась найти в нем. — И я понимаю природу твоих поступков. Но не могу принять их. Ты предавала не единожды. Ты делала это раз за разом. Каждый, когда была со мной… Когда говорила те же самые слова, что и сейчас. Кто знает, какие цели ты преследуешь сейчас, моя маленькая русская?

— Почему ты не веришь мне? Я же сказала, что хотела прекратить это! Поэтому и забрала карту! — ей казалось, что она вот-вот сорвется в истерику, понимая, что проиграла. Голос разума был громче. Он заглушал для Рихарда слабые возражения сердца. Если, конечно, такие были.

— Сейчас, когда все открылось, можно говорить все что угодно, верно? — усмехнулся горько Рихард. Он снова посмотрел на циферблат часов. — Если это все, то мне нужно ехать. Я должен успеть хотя бы на поезд до Лейпцига, чтобы с пересадками добраться до Берлина в срок.

Он достал записную книжку из планшетки на поясе, шагнул к «опелю» и написал что-то на одном из листов, опершись на крышу автомобиля.

— Здесь адрес в Берлине. Этот человек поможет тебе, если тебе когда-нибудь понадобится укрытие. Просто спроси, не оставлял ли кто игрушечного медведя для тебя. Это знак для него, что ты «своя». Хотя… — Рихард достал из тайника под сидением кенкарту и вложил листок в документы, которые снова спрятал в прежнем месте. — Все будет лежать тут. Так надежнее сейчас, когда в Розенбурге все еще люди гестапо. Тут же я оставлю деньги и карточки на первое время.

— И что будет дальше? — спросила она, все еще не веря, что потеряла его.

— Дальше ты решаешь сама, — пожал Рихард плечами. Лена взглянула на него, а потом схватилась за ткань мундира на его талии и уткнулась головой в его грудь, пряча слезы. Он не оттолкнул ее, но и не коснулся в ответ.

— Тебе нет никакого смысла оставаться в Розенбурге сейчас. Я не вернусь сюда в следующий отпуск, я останусь в Берлине, — проговорил Рихард глухо. Лена даже не подняла головы. Просто смотрела, как одна за другой падают тяжелые капли слез с ее ресниц и разбиваются о начищенные до блеска носки его сапог. — Больше всего на свете я не терплю предательства. И я не уверен, что смогу когда-нибудь верить твоим словам. Ты использовала меня. Ты предала меня. Я не смогу простить…

— Тогда мне придется тебя убедить в обратном, верно? А я умею быть упрямой. Я выработала в себе эту черту, чтобы быть среди первых в училище, — сказала Лена, распознав в его голосе что-то такое, что вернуло ей надежду. Она подняла голову и взглянула в его лицо, пытаясь найти подтверждение своим догадкам, но оно было совершенно непроницаемо. — Я останусь здесь. И это будет подтверждением того, что я говорю правду. Потому что иначе… если бы я не любила тебя, я бы ушла тотчас же, как ты уехал. Забрала бы Катю, как в тот раз, и ушла бы отсюда. Но я останусь. И буду писать тебе каждый день. И заставлю тебя поверить в то, что я люблю тебя.

Рихард пристально смотрел на нее сверху вниз, словно пытаясь что-то прочитать в ее глазах, и вдруг резко обхватил ладонями ее лицо и привлек к себе. А потом поцеловал грубо, больно терзая губы. Это не было похоже на прежние поцелуи, полные нежности или страсти. В этот раз Рихард не дарил, он брал, демонстрируя свою силу и злость. А когда Лене послышался какой-то звук, и она хотела повернуть голову, чтобы взглянуть в ту сторону, Рихард с такой силой запустил пальцы в ее волосы, не позволяя прервать поцелуй, что она даже застонала от боли. И тогда все изменилось. Постепенно его губы становились мягче и нежнее, и она забылась, отдалась этому поцелую, обхватывая руками талию Рихарда в кольцо и прижимаясь к нему всем телом.

— Почему ты не можешь понять меня? — отчаянно прошептала Лена, когда этот злой и одновременно нежный поцелуй завершился. — Если бы тебе пришлось выбирать между своей страной и мной…

— Именно поэтому я не могу понять тебя, — проговорил Рихард, выпуская ее из своих рук и отступая на шаг назад. — Потому что я сам уже давно сделал этот выбор…

Глава 31

В доме было тихо, когда Лена скользнула через черную дверь в темноту холла. Не было слышно тихих неразборчивых разговоров из кухни, а через распахнутые в сад окна не доносилось звука топора Штефана, который перед уходом Лены взялся рубить сухие ветки кустов. Это было странно. Словно дом вымер. И на какой-то шальной миг Лене вдруг показалось, что пока она отсутствовала, объявили воздушную тревогу, и все попрятались в погреб. А потом она услышала тихое шуршание шин по паркету и поспешила навстречу Иоганну, который в этот момент как раз торопился к холлу через анфиладу комнат.

— Лена?! — удивленно воскликнул немец, заметив ее фигурку на пороге, словно для него было необычным увидеть ее в доме. — Я не видел тебя, когда… думал, ты ушла…

— Я была наверху, на третьем этаже, — поспешила оправдать свое отсутствие Лена, и Иоганн нахмурился недоверчиво. После секундных размышлений его нахмуренный лоб чуть расслабился, глаза посветлели, а сам немец кивнул, соглашаясь со своими мыслями, и улыбнулся коротко Лене.

— Ты молодец, что укрылась. Пойдем, мне нужна помощь, а все куда-то попрятались, как мыши по норам. Скорее! Вдруг он все-таки еще здесь…

Он быстро развернул коляску и направил ее резкими движениями вглубь комнат, да так, что Лена с трудом поспевала за ним. Ей хотелось спросить, что происходит сейчас в доме, но она понимала, что этим выдаст свое недавнее отсутствие, и потому молча шла за Иоганном до кабинета, где тот остановился перед оружейным шкафом-пеналом из красного дерева. Дверца была раскурочена топором, который валялся тут же, на ковре, а одно из гнезд, где хранилось оружие, пустовало. Часть пуль было разбросано по полу, и Иоганн выругался вполголоса, когда колесо коляски скользнуло в сторону из-за них.

— Скорее, Лена, достань мне «Зимсон»! — нетерпеливо приказал Иоганн, показывая на шкаф. Из-за инвалидности он не мог самостоятельно взять ни одно из ружей, запертых когда-то на ключ, и Лена видела, как это злит его сейчас. Поэтому стерпела его раздражение, когда сначала подала ему не то ружье, которое он хотел. Так же без лишних слов и эмоций нашла нужные патроны в коробках, которые стояли ниже, в ящиках шкафа.

— Я не думаю, что он по-прежнему где-то здесь, — сказал Иоганн, заряжая ружье уверенно и быстро. — Он понимает, что когда его найдут, то ему неслыханно повезет, если убьют сразу. Вряд ли Цоллер спустит потерю своих людей.

— Я не понимаю… — произнесла Лена несмело, решившись наконец-то.

— Ты, наверное, не видела из своей комнаты, — проговорил Иоганн, сжав ружье перед грудью с воинственным видом. Он кивнул Лене на ручки коляски, потому что не мог управлять коляской с оружием в руках, и Лена поспешила выполнить его молчаливую просьбу. — Только не быстро вези меня. Чтобы я успел отреагировать, и поляк не сумел выстрелить первым.

Лене с трудом удалось сдержать удивление этим словам. Только сильнее сжала ручки коляски.

— Я знал, что так будет. Я говорил Рихарду, что не стоило оставлять поляка в доме. Надо было отдать его Цоллеру сразу же. Какие могут быть процедуры и правила в этом случае? Невелика потеря ради нашего спокойствия. Его бы отпустили из гестапо, если он невиновен. Но нет, Рихард решил иначе, и вот теперь мы пожинаем плоды его решений! Я был в библиотеке, когда поляк взломал оружейный шкаф. Это меня и спасло. В отличие от Штефана и солдат. Разве ты не слышала выстрелы?

— Слышала, — подтвердила Лена. — Но я подумала, что это Штефан стреляет ворон. Он грозился сделать это на днях.

— Нет, увы, это был не он. Проклятый шпион томми! Нам дорого обойдется все это! — хлопнул от злости Иоганн по своему колену, а потом так резко остановил коляску, положив ладонь на колесо, что Лена больно ударилась ногой, не успев замедлить ход. На нее он даже не смотрел, когда говорил быстро и отрывисто. — С минуты на минуту в Розенбурге появится Цоллер со своими собаками из гестапо. Я хочу, чтобы ты сказала, что была со мной в библиотеке, понятно? Я буду говорить именно это, Лена. Иначе он отыграется именно на тебе. Мы все были здесь, когда поляк начал все это. Но тебя здесь не было. Не услышать крики Биргит, когда Войтек застрелил Штефана, было просто невозможно. Я не знаю, где ты была. Я не знаю, связана ли ты с Войтеком. Но ты тут, у тебя нет алиби, и ты сильно рискуешь. Нет, не говори ничего! Не хочу ничего знать. Самое ужасное — разочароваться в ком-то, избавь меня от этого, прошу тебя… И еще — иди наверх и надень свой фартук. Я не понимаю, почему Цоллер не обратил внимания на то, что на тебе нет знака, но сейчас он определенно не будет таким рассеянным.

Только сейчас Лена в ужасе поняла, что все это время была в платье, на котором действительно не было знака OST. К ее счастью, на этот раз ей сошло это с рук, но больше испытывать судьбу не стоило. Поэтому она оставила Иоганна в холле, где он занял позицию прямо в центре комнаты, где ему были видны двери на улицу, в комнаты и в кухню, а сама поспешила в комнату Рихарда, где бросила фартук с нашитым знаком.

Странно, но фартук лежал не в углу, где Лена его оставила. Теперь фартук белел на темных узорах восточного ковра. Он все еще был неприятно влажным, но Лена спешно нацепила его, едва не запутавшись в лямках. А потом вспомнила о книгах, которые Рихард оставил в комнате, как сказал ей когда-то, и, испугавшись, решила перепрятать их в одном из ящиков комода. А вот карты с пометками на побережье Средиземного моря и Сицилии не было нигде. Кто-то забрал ее, и Лене казалось, что она точно знает, кто это мог сделать. Войтек поднимался сюда, в спальню Рихарда, за саквояжем. И это значит, что он видел и фартук Лены, и письма Рихарда, стопкой спрятанные между книгами, и карту с пометками.

Сердце тут же кольнуло тревогой. Вспомнилось, как почувствовала во время разговора с Рихардом чужое присутствие рядом. И тут же попыталась себя уверить, что все это только привиделось. Она не слышала никаких подозрительных звуков, когда возвращалась в замок. Значит, с Рихардом ничего не могло случиться.

Правда, эта уверенность растаяла как дым к вечеру. Когда Цоллеру, все еще занятому допросами обитателей замка, поступило сообщение, что «опеля» Рихарда нет ни на привычном месте у станции, ни на вокзале в Веймаре, где он тоже мог сесть на поезд до Берлина.

— Значит, надо искать не в окрестностях, а расширять районы поиска, — задумчиво произнес Цоллер, когда узнал об этом. — Польская псина оказалась чересчур умна.

Гестаповец был полон холодной ярости. Войтек убил двух его солдат и серьезно ранил Штефана, прострелив ему легкое. Цоллер искал виноватых, как и предсказывал Иоганн. Он обрушился с обвинениями на хозяев дома, грозя им штрафами и даже возможно тюремным заключением за то, что они так беспечно хранили оружие в доме. И отыгрывался на остработниках. Нет, Лену он почему-то не тронул, досталось несчастной Катерине, которая сильно разозлила гауптштурмфюрера своими слезами. Ее по приказу Цоллера выволокли во двор избили резиновыми дубинками, отмерив ровно десять ударов, от которых у Кати еще долго не сходили синяки.

Ленин же допрос больше походил на беседу — без рукоприкладства, без оскорблений и морального давления. Цоллера больше интересовала почему-то не сплетня, подкинутая ему Биргит о любовных отношениях между Леной и сбежавшим поляком. По ней он прошелся как-то вскользь. То ли принял во внимание слова Лены, что вряд ли бы Войтек оставил ее здесь, если бы любил, то ли поверил Иоганну, который предоставил Лене алиби и отрицал возможность иной связи между работниками, кроме дружеской.

Цоллера почему-то интересовало прошлое Лены. Как оказалось, во время разговора, он внимательно изучил ее документы, и сейчас его поставило в тупик, что она была пригнана из Минска, хотя проставила московский адрес своей тети. Лена не понимала, почему ему было так важно узнать о том, где она училась до войны, где могла работать и что делала в Минске, откуда судя по документам прибыла. Этот странный допрос был прерван сообщением, что похожий «опель» был найден на обочине шоссе, ведущего к Дрездену. Автомобиль был пуст, потому и привлек внимание проезжавших мимо.

— Значит, в Польшу свою через Саксонию рвется! — удовлетворенно потер пальцами Цоллер, уже заранее предвкушая охоту на беглеца.

— Известно ли что-то о Рихарде? — обеспокоенно спросил Иоганн, когда по знаку Цоллера солдаты направились вон из дома, громыхая сапогами по паркету.

— Вы слышали сами доклад, — отрезал Цоллер издевательски. — Было ли там хоть слово о господине гауптмане?

Той ночью Лена разрывалась между спальнями избитой Кати и Иоганна, у которого от тревоги прихватило сердце. И даже была благодарна за эти хлопоты, которые отвлекали ее от мыслей, что могло случиться с Рихардом. Она прислушивалась к своему сердцу — не сжимается ли то от горя, чувствует ли беду? И понимала, что почему-то уверена, что он в порядке, что все хорошо.

Утром в Розенбурге не появились ни Айке, ни Биргит. Первую вызвали на допрос по делу об убийстве Урсулы, а вторая была в госпитале рядом с раненым мужем. Лене пришлось самой готовить завтрак для Иоганна, который неожиданно обратился к ней с просьбой:

— Я знаю, ты боишься ходить в город, но… Я бы никогда не попросил тебя об этом, но мне нужно знать. Ты не могла бы сходить на почту и телефонировать в Берлин, на нашу виллу? Я так жалею сейчас, что мы отказались поставить аппарат здесь, в Розенбурге! Прошу тебя, Воробушек!

Даже мысль о том, чтобы шагнуть снова в лес за парком, где она когда-то убила шупо, приводила Лену в ужас. Но она понимала, что у нее просто нет других вариантов. Они отрезаны от города сейчас. Никого способного идти в замке нет, кроме нее. А Иоганну нужен доктор — Лена ясно видела, что ему становится все хуже и хуже с каждым часом, полным волнения и тревоги за племянника.

И Лена решилась. Сначала, правда, раздумывала, не взять ли с собой нож с кухни. Но потом сообразила, что первый же патруль заберет ее с этим оружием в гестапо, потому отказалась от этой затеи. Взяла с собой других защитников — Артига и Вейха, которые с удовольствием составили ей компанию.

Пройти через лес было сложно. Все чудилось, что из-за каждого широкого ствола сосны или из-за густого ельника на нее вот-вот выйдет Шнееман. Лена выдохнула спокойно только, когда наконец-то покинула границы леса и зашагала по дороге между широкими просторами полей, с трудом удерживая резвых вахтельхундов на поводках. Пока она добралась до почтамта, ее дважды останавливал патруль, при виде которого каждый раз сердце бухалось куда-то в пятки от страха. Почему-то казалось — они скрутят ей руки и потащат в полицию или гестапо. Но после коротких объяснений Лене возвращали документы, и она шла дальше вместе со своими странными сопровождающими.

Внутрь почтамта Лену не пустили. На стекле двери висело предупреждающее объявление, что животным и остработникам вход запрещен. Так рассеялась как дым надежда на то, что возможно она услышит голос Рихарда, когда телефонирует в Берлин. Еще один маленький шанс для нее сказать самые важные слова, которые могут убедить ее в истинности ее чувств.

Телефонистка сама вышла к Лене на крыльцо после коротких разговоров с Берлином и замком Нойехальм, где гостила баронесса, и куда Лена после раздумий решила сообщить о нездоровье Иоганна.

— Берлин сказал, что господин гауптман уехал рано утром на аэродром, — произнесла телефонистка, и Лена даже на миг глаза прикрыла, чтобы не выдать своего облегчения этому известию. — Нойехальм — сообщение для госпожи фон Ренбек оставлено. Что-то еще?

Нет, больше у Лены не было сообщений. Ей оставалось только зайти к доктору, которого она решила позвать для осмотра Иоганна. Ее беспокоило состояние пожилого немца. Казалось, что каждый вздох причиняет ему боль, как она наблюдала со стороны. И слишком часто его бросало в холодный пот, который Лена то и дело вытирала с его лба ночью.

— Вы поступили совершенно верно, — похвалил Лену доктор, когда спустился из его спальни после осмотра. — Его сердце слишком изношено для таких волнений, которые свалились на Розенбург. Говорите, вы вызвали баронессу? Это тоже верно. Я бы посоветовал ей поместить господина Иоганна в санаторий, чтобы его немного подлатали.

— Пустяки, — отмахнулся Иоганн, когда Лена передала ему слова доктора. — Просто мой старый мотор чуть забарахлил. Самым лучшим лекарством для меня будет только одно — письма Фалько с фронта.

То же самое он твердо заявил своей сестре, когда та вернулась из Австрии, сократив визит из-за нездоровья Иоганна и происшествия в Розенбурге. Двойное убийство в замке, смерть Урсулы и ранение Штефана, от которого тот чуть не отправился на тот свет, чуть убавило ее привычное хладнокровие.

— Подумать только — мы жили под одной крышей с убийцей! — говорила она Иоганну. — Он же мог убить нас всех! Как подумаю об этом — в дрожь бросает тут же. Говорят, его так и не поймали?

— Нет, не удалось, — ответил Иоганн, который был в курсе последних новостей благодаря Биргит. Она уже вернулась в замок, едва опасность потерять мужа миновала, и стала еще злее и строже к восточным работникам. — Но я уверен, что рано или поздно это случиться. А если нет, то это значит, что тот связной был не единственным его сообщником. Кстати, если хочешь знать мое мнение, то я уверен, что здесь была целая группа, в нашей местности. Слишком быстро и бесследно исчезли и жена этого шпиона, и Войтек. Кто-то явно помогает им.

— Ах, поскорей бы гестапо переловило всех этих мерзавцев! — воскликнула баронесса. — Если бы они не мешали, то дела были бы намного лучше! И как теперь снова набрать прислугу? Нам очень нужен шофер и, пока Штефан не выправился, садовник. Да и не мешало бы взять в дом еще пару девиц в помощь остовкам.

При этих словах баронесса взглянула на Лену, словно давая понять, что она намеренно употребила именно это грубое слово, зная, что Лена понимает немецкую речь. Девушка притворилась, что не слышала ее. Продолжила убирать со стола грязную посуду после завтрака.

— Увы, сейчас почти все мужчины на фронте, — проговорила баронесса. — Остаются только осты. Я попрошу Цоллера посодействовать мне в подборе. Скажу, что не доверяю арбайтсамту. И кроме того, я хочу подобрать не тех, кто только-только приехал в Германию из Остланда. Мне посоветовали взять из трудовых лагерей. Говорят, после пребывания там остовки готовы даже ноги тебе целовать.

Иоганн покосился на Лену виноватым взглядом, но промолчал в ответ на это. И Лена почувствовала странную горечь при этом. Как известно, молчание — это согласие, а значит, Катя была права, что немцы все одинаковы.

— Цоллер едва ли поможет тебе в этом. Он убежденный национал-социалист и ненавидит аристократию, и в частности, нашу семью как ее представителей, — заметил Иоганн сестре, делая глоток травяного чая, который ему прописали пить вместо крепкого кофе.

— Вы совершенно не разбираетесь в людях, — ответила на это баронесса. — Ни ты, ни Ритци. Да Цоллер будет просто счастлив, что он сейчас обладает большей властью, чем мы, и именно он оказывает нам услугу при всех наших связях. Пусть лопается от своей мнимой значимости. Главное, чтобы не держал в голове, что Ритц не позволил в свое время забрать остов из замка для допроса в гестапо и очной ставки с тем шпионом томми.

Лена услышала эти слова и думала о них после до самой ночи, подпитывая себя надеждами, которые медленно гасли с каждым днем. Рихард догадался о ее роли во всей истории еще во время допросов, которые вел Цоллер, но тем не менее не позволил гестапо забрать никого из работников, включая ее. Давая ей возможность убежать, как это сделал Войтек. «Я сам уже давно сделал этот выбор…», вспоминала Лена слова Рихарда, сказанные перед тем, как он уехал, и только сейчас начинала понимать, что он имел в виду. Сделав ей поддельные документы, решив жениться на ней, расовом враге Германии, защищая преступницу против его страны и укрывая ее от гестапо, Рихард действительно сделал свой выбор.

Тогда же, на дороге к городу, он сказал и другое перед тем, как сесть в автомобиль и уехать. То, от чего Лене всякий раз хотелось плакать, когда она вспоминала эти слова.

— Я не вернусь к тебе, Лена. Тебе нет смысла ждать здесь. Все кончено.

— И все-таки я буду. Я буду писать тебе каждый день, и настанет день, когда ты поймешь, что ты для меня очень дорог и нужен, что я люблю тебя и никогда больше не причиню тебе боли. И тогда ты простишь меня.

Лена так и делала. Сначала ей было не по себе писать первой, но она понимала, что если не сделает этого, то потеряет Рихарда окончательно. Где-то в глубине души она знала, что он любит ее, и надеялась, что эта любовь никуда не делась. Просто угасла на время под гнетом обстоятельств и под грузом лжи. Она писала и писала десятки писем, и в каждом строчки расплывались от ее слез, когда она думала о том, что в очередной раз не получит ответа.

Рихард тоже остался верен своим словам. Руди приносил письма в Розенбург как обычно, но ни одно из них не предназначалось Лене.

— Вы поссорились с господином Рихардом? — осмелился спросить через несколько недель встревоженный мальчик. — Если ты его обидела, то нужно попросить прощения. Я так Аннелизе обидел. Сказал, что у нее черные глаза, как ночь, а она решила, что я обозвал ее еврейкой и обиделась. Но мы поговорили и все выяснили. Вам, наверное, тоже нужно просто все выяснить и все.

Ах, если бы все было так просто, подумала Лена с грустью и погладила Руди по плечу. Потому что сколько бы она ни писала Рихарду с оглядкой на цензуру, ничего не менялось. Он писал только матери и Иоганну, который всегда звал Лену к себе, чтобы прочитала еще раз и еще раз весточку от племянника. И девушка была благодарна ему за это, пусть у нее разрывалось сердце от боли, когда читала строки, написанные дорогим ей почерком. Ей хотелось думать, что, когда Рихард спрашивает в начале письма об обитателях замка, это вопрос касается и ее тоже. И что когда он в завершении просит дядю писать ему подробно обе всем происходящем в Розенбурге, это касается и ее тоже. А иногда Лена представляла, что это ей, а не Иоганну, пишет Рихард о том, насколько плохо обстоят дела на Тунисском фронте, куда он прибыл в начале мая. И это ей, а не Иоганну, Рихард прислал фотокарточку, где он сидел на камне на фоне песчаной пустыни. Она потом долго рассматривала эту карточку, пытаясь понять, что не так в этом кадре. И дело было не только в непривычной одежде — шорты и рубашка с коротким рукавом, дело было в лице Рихарда. Но уловить это что-то ей никак не удавалось.

Эта фотокарточка опоздала в Розенбург. На ней Рихард все еще был в Африке, но в Розенбурге уже знали, что войскам вермахта после долгих боев пришлось покинуть Тунис. Рихард писал, что эвакуация была настолько стремительной, что часть машин пришлось оставить, а некоторых людей пришлось даже увозить в кабине, скрюченных за спиной пилота, чтобы спасти. Это было рискованно, но лучше, чем попасть в плен американцев или англичан. Половина машин прибыли на Сицилию настолько пробитые пулями, что казалось чудом, что они вообще долетели.

— Это конец, — озвучил задумчиво Иоганн то, что просачивалось через строки. Он был опытным военным и понимал то, что Рихард писал полунамеками.

Люфтваффе, переведенная после оставления Туниса на Сицилию, была обескровлена, несмотря на то, что часть все же пополнялась молодыми летчиками. Неподготовленные толком аэродромы, плохое техническое состояние машин, неопытность молодняка играли против люфтваффе. То и дело кто-то разбивался при заходе на посадку о скалы острова, и все чаще в письмах Рихарда сквозила горечь, когда он отмечал потери в своей эскадре. Каждый день на острове становился жарче предыдущего, но не обжигающее южное солнце было тому виной. Англичане и американцы каждый день совершали налеты на Сицилию, изматывая люфтваффе. Превосходство в небе над Сицилией было именно у них, и немецкие летчики гибли очень часто либо во время боевых вылетов, либо во время бомбардировок аэродромов.

Лена видела, каким хмурым и озабоченным становится лицо Иоганна после прочтения этих писем, и ей становилось страшно. Так страшно, как никогда раньше. Словно только сейчас разглядела смерть, кружащую вокруг Рихарда. Намного ближе, чем это было раньше. И всякий раз, когда они получали известие о том, как ухудшается обстановка на Сицилии, и что с каждым днем все приближается высадка союзников на остров, она испытывала одновременно и радость, что Германия терпит поражение, а значит, что скоро будет конец этой жестокой войне, и невероятный по силе страх, что Рихард погибнет на фронте. Останется на небе, как он когда-то сказал о своем друге. «Вернись живым», умоляла Лена в каждом письме. И ей было уже безразлично, вернется ли он сюда, к ней, в Розенбург, или нет. Лишь бы он был жив…

В середине мая в замке появились новые лица. Как и говорила баронесса, она обратилась к гауптштурмфюреру за помощью в подборе остработников, и он посодействовал ей в этом, поддержав ее решение взять людей из лагеря. Две новенькие девушки когда-то работали на одном из немецких заводов и жили в прикрепленном к производству лагере. Они были настолько худые, что Айке всерьез переживала за их здоровье и старалась подливать им больше супа или давать больше хлеба. Биргит же не могла нарадоваться на новеньких — молчаливые, выполняющие беспрекословно все приказы, они казались ей образцом домашней прислуги. И она часто то ли в шутку, то ли всерьез грозилась отдать Лену «на перевоспитание» в один из лагерей.

— Вот где вас можно перековать на свой лад, — приговаривала она. — Скудный паек, тяжелая работа и плетка все-таки делают из вас воспитанных людей.

Была Биргит довольна и Петером, латышом, которого прислал Цоллер. Он никогда не был в лагере, не был он и военнопленным, как поняли позднее девушки. Хорошо говорил по-немецки — работал в Риге в конторе одного из балтийских немцев, пока тот не эмигрировал в Германию после переворота и провозглашения «Латышской Латвии». Теперь Биргит все реже звала Лену для перевода приказаний восточной прислуге. Петер стал ее правой рукой во всем.

Несмотря на то, что они были соотечественниками, латыш сразу же провел границы между собой и девушками. И если к белорускам Кате и новенькой Марысе он относился снисходительно, то узнав из документов, что Лена из Москвы, а вторая новенькая Таня из Ленинградской области, просто возненавидел их. Он подслушивал разговоры девушек, а потом передавал их Биргит. Он то и дело творил пакости — то пройдет грязными сапогами по только-только вымытому полу, то сдаст неловко задом грузовик и заденет белье на веревках, то еще что-нибудь гадкое придумает.

Но за Леной он следил почему-то особенно пристально. Наверное, тому был виной случай, когда Петер застал ее в гараже в один из первых своих дней в Розенбурге. Тогда он пригнал обратно «опель», брошенный когда-то Войтеком на шоссе в Дрезден, и Лена после долгих колебаний решилась забрать из автомобиля документы на свое имя и спрятать их в своем тайнике в комнате. Все эти дни, пока «опель» был у гестаповцев, Лена боялась, что они обыщут автомобиль и найдут кенкарту и райспасс, а потом придут за ней. Повесят ее как повесили того несчастного с Вальдштрассе после того, как ничего не сумели выбить из него. Вернее, не человека, а то, что от него осталось. Это ужас долго стоял перед глазами Лены — выжженные черные глазницы, вывернутые из суставов руки и ноги, разорванные уши… Она не думала, что они и в Германии могут творить такие вещи, как на захваченных землях Советского Союза.

Странно, но ей вовсе не приходило в голову, что если гестапо не нашло документов, то их там просто нет. А их действительно не было. Под обоими передними сидениями было пусто. Никаких бумаг и денег. Теперь Лена не могла уйти из Розенбурга, даже если бы пришлось. И именно в тот момент, когда она обыскивала «опель» в который раз, до последнего надеясь, что просмотрела что-то, в гараж вошел латыш…

В тот же вечер Биргит устроила Лене допрос, подозревая в воровстве. Лена не стала раздражать ее еще больше, отпираясь и приводя доводы, что ей совершенно нет смысла это делать. Но молчание только еще больше разозлило немку, и ночь Лена провела в холодном погребе, где у нее было время подумать о том, что латыша стоит опасаться. И особенно ей нужно было бояться Петера после того, как в одно июньское утро Лена поняла, что беременна.

Первой об этом заговорила Айке. Именно она выдавала восточным работницам ткань каждый месяц. После завтрака она отвела Лену в кухне в сторонку и тихо спросила, здорова ли она.

— Я не хочу обидеть тебя, Ленхен, но ты не берешь у меня ткань уже второй месяц. Поневоле в голову приходит разное, — осторожно произнесла Айке, стараясь, чтобы никто не услышал из прислуги. — Ты не беременна ли?

Беременна. Это слово камнем полетело в Лену и ударило прямо в грудь, лишая на миг дыхания. Раньше она могла заталкивать в самый темный угол разума это слово, старательно стирая даже тень подозрения. Разве не говорил ей Рихард, что принимает меры защиты? Не было ни разу, чтобы он не вспомнил об этой штуке, которую всегда носил в кармане брюк. А что до того, что ее пару раз мутило от запаха воска, которым натирали мебель и вощили пол, или что ее стошнило, когда перебирали полусгнивший прошлогодний картофель… Она старалась не думать об этом и не искать причин, почему вдруг стала так чувствительна даже к приятным ранее запахам. И вот прямолинейная Айке назвала вещи своими именами, вытаскивая на свет то, что через какие-то месяцы нельзя будет скрыть от стороннего взгляда.

— Ну же, не плачь, — поспешила успокоить расплакавшуюся Лену Айке. Она даже обняла ее и прижала голову к своему плечу, поглаживая ее голову через ткань косынки. — Это ведь не тот, что когда словил тебя в лесу, верно? Хорошо и на том. Я запишу ткань на тебя, а выдам ее Тане. У нее как раз началось недавно, — это было действительно временное спасение, ведь у ослабленных длительным голоданием новеньких девушек давно не было менструации. Лена помнила, что у нее самой все пришло в норму только через пару месяцев пребывания в Розенбурге, когда она стала есть намного больше, чем во время жизни в оккупированном Минске.

— Никто ничего не заподозрит пока. Но делать надо что-то, Ленхен, — она отстранила девушку и заглянула в ее глаза. — У меня есть знакомая в соседней деревне. Она может сделать так, что ребенка не будет. Это, конечно, противозаконно, но… Скажешь, когда решишься, — добавила Айке, когда Лена затрясла головой в ужасе при мысли о том, что предлагала ей немка. — У тебя просто нет другого выбора, моя милая…

Айке была права. Выбора определенно не было. Катерина, которой Лена рассказала о беременности в тот же вечер, после долгих размышлений все же приняла сторону Айке.

— До дому тебя не отправят зараз, гэта факт, — шептала она в тишине ночи Лене, лежащей на соседней кровати. — Нават кали ты скажешь, что дитяте от Войтека. Гэта твой единый шанс выравататься теперь — сказать, что дите от ляха. Хоть Бог ведае, ци ратуе гэта… Може, и правда, зробить, як Айке казала? Або грех-то якой! Страшный грех!

— Нет! — сказала Лена, крутя в пальцах статуэтку балерины, словно с каждым прикосновением к подарку Рихарда набираясь с силами. Во время давнего обыска гестаповцы перевернули спальню вверх дном и уронили с комода музыкальную игрушку, которую Рихард привез из Франции. Механизм внутри нее теперь был сломан, и она не играла музыку. А хрупкая балерина оторвалась от крышки, переломив ногу в щиколотке, и теперь Лена постоянно носила ее при себе в кармане фартука как талисман и клала под подушку на ночь.

— Нет, я не буду ничего делать такого, — заявила она решительно. — Сначала я напишу об этом Рихарду. А уже потом буду думать, что делать. Как я помню, живот у Леи, моей соседки по квартире в Минске, появился только на пятый месяц… Еще есть время. Еще есть!

Ей очень хотелось верить, что это было действительно так. И даже на какие-то минуты ее охватывала эйфория надежды, что на этот раз Рихард непременно ответит ей. Вот, то, что свяжет их снова, несмотря на все, что случилось между ними. Ребенок. А потом Лена съезжала в болото сожалений, что она отвергла предложение Рихарда там, в Орт-ауф-Заале. Сейчас у нее не было бы никаких тревог по поводу будущего. Сейчас она бы с радостью готовилась стать матерью, нося в себе частичку Рихарда. Тут же одергивала себя, что никак не могла бросить Катерину, которая так помогала ей сейчас. И уже из тягучих объятий сожалений Лену выхватывал вихрь страха. Что, если она ошибается? Что, если Рихард не ответит на ее письмо или, что еще хуже, решит, что это уловка с ее стороны?

Конечно, было бы хорошо, если бы они смогли поговорить лицом к лицу об этом. Лена даже иногда мечтала, что каким-то счастливейшим случаем Рихарду давали отпуск с фронта, он приезжал сюда, в Розенбург. Но это было совершенно невозможно — обстановка на Сицилии становилась все хуже и хуже, как читала Лена в газетах или в последнем письме Рихарда. «Поверь мне, дядя, я вспоминаю Францию, как истинный рай в сравнении с тем, что происходит сейчас. От нас требуют смелости, называют нас трусами. И я очень сожалею и сочувствую тому, что наша страна подвергается таким жестоким бомбардировкам. Но я бы посмотрел на любого канцеляриста здесь, в Трапани, как бы он запел на этом острове. Мы словно на ладони, дядя. Мы открыты со всех сторон врагу. С тех пор как в начале июня был взят Пантеллерия, мы не знаем покоя практически круглосуточно. Мы перестали привязываться к машинам, потому что они выходят из строя едва ли не каждую неделю. Это раньше мы могли давать имена и любить их как часть себя. Теперь на это нет времени, ведь некоторые из них погибают, еще даже не успев подняться в воздух. Я сам потерял за два месяца три (!!!) самолета. Нет, не подумай, дорогой дядя, я не жалуюсь. Просто я хочу защитить имена тех, кто ежедневно погибает, обороняя проклятый остров в то время, как Пантеллерию итальянцы сдали без единого выстрела. Никогда и никому я не позволю называть этих людей трусами или бабами!»

— Даже не представляю, как Фалько должно быть тяжело сейчас там, — помрачнел Иоганн, сжав ладонями ручки кресла. — Нас бомбят с перерывами в несколько дней, а его почти круглосуточно. И все это плоды нашей беспечности! Надо было не давать Англии передохнуть, а додавить еще тогда, в 1940-м… Большая ошибка. Огромная!

В тот же вечер Лена написала письмо Рихарду. Сидя на полу спальни, положив книгу Ремарка на колени как импровизированный столик, она сначала долго сидела, устремив взгляд в никуда. Больше всего на свете ей бы хотелось, чтобы он был рядом сейчас. Чтобы эта проклятая война закончилась, чтобы не было больше разделения на национальности и классы, чтобы можно было наконец просто быть вместе, как когда-то в усадьбе неподалеку от Орт-ауф-Заале. Только он и она. Как когда-то были Адам и Ева.

Лена не хотела писать о своем страхе потерять его. Она писала о будущем, осторожно подбирая слова. И о том, как бы хотела повернуть время вспять, чтобы ценить каждую минуту, проведенную рядом с ним. И что самое лучшее время за последние два года — это были те короткие дни в усадьбе близ Орт-ауф-Заале.

Я знаю, ты когда-то говорил, что в дни войны непозволительно иметь ребенка. Но выбираем не мы — ни ты и ни я. Никогда не думала, что мне придется сказать кому-либо такое, тем более написать. Я не могу поверить до сих пор, что это произошло, что мы стали близки настолько, насколько могут быть близки мужчина и женщина. Мне стыдно, что это произошло без регистрации, и что этого никогда не одобрили ли бы моя мама или брат, а только осудили меня. Но я ни о чем не жалею, слышишь? Я люблю тебя. Люблю так, что забываю обо всем дурном. Вообще обо всем на свете. И если бы кто-то пришел и сказал: «Можно сделать все по-другому, только согласись», я бы, наверное, отказалась. Потому что только ты и твоя любовь делает меня счастливой. Будь со мной рядом, и я переживу все, что уготовано мне судьбой…

Сумбурное и, наверное, нелепое письмо. Лена не стала его перечитывать, когда наконец излила на бумагу все, что чувствовала в тот момент — всю мешанину мыслей и эмоций. Почти все утро она носила в кармане это письмо, почему-то боясь передать Руди, чтобы тот отнес его на почту. Сама не могла объяснить себе, что за неясная тревога терзала ее. Словно действительно боялась быть брошенной на произвол судьбы.

После обеда все же решилась. Подозвала Руди, который в тени парковых деревьев, развалившись на траве, читал книгу, и отдала ему сложенное письмо.

— Мама сегодня велела быть на виду. Может, господину Иоганну снова станет плохо, и придется бежать за доктором. Я отправлю завтра, — проговорил мальчик, пряча письмо между страниц книги. В этом был резон — у пожилого немца все чаще прихватывало сердце, когда он читал сводки с фронтов, особенно с Юга. Вчера ему даже пришлось ставить капельницу. Но, видимо, на лице Лены отразилось такое острое разочарование, что Руди вздохнул и поднялся с травы, отряхнув шорты и рубашку.

— Забыл, что завтра — суббота, а значит, почтамт закрыт, — сказал он. — Заодно загляну к Аннелизе.

— Спасибо, Руди, — поблагодарила его Лена, понимая, что он нарушает распоряжение матери только из-за нее, каким-то внутренним чутьем распознав, что ей очень важно отправить это письмо.

— Маме ничего не говори, если хватится, — предупредил ее мальчик, поправляя лямки подтяжек, чтобы те не сваливались с худеньких плеч. — А то еще и тебя накажет. Мне-то что? Мне просто по заднице крапивой…

Ее маленький рыцарь. Преданный и верный до последнего дня.

Кто же знал, что в тот день британцы решат совершить очередной налет на Берлин? И что их не подпустят так близко к столице зенитки около Лейпцига, и им придется сменить маршрут на земли Тюрингии, на которые «крепости» и сбросят свой смертоносный груз. Никто не ожидал этого налета, и предсказать его было совершенно невозможно, как и другие налеты авиации союзников. Но Лена будет часто вспоминать фигурку Руди на фоне зелени парка, когда он обернулся на нее перед уходом и махнул ей рукой, и сожалеть о том, что не отложила отправку письма до понедельника.

Все произошло совершенно неожиданно. Не было ни звуков сирены, которые с недавних пор оповещали о налете, ни глухих раскатов зенитных установок. Все случилось только после того, как в небе уже гудели грозно приближающиеся бомбардировщики. И так быстро, что никто не успел добежать до укрытий — ни в городе, ни в замке, где взрывной волной снова выбило стекла в некоторых окнах.

Лена тут же вспомнила про Руди, но до последнего надеялась на то, что мальчик уже успел уйти из города и не стал задерживаться у своей подружки. Именно отец Аннелизе и принес в Розенбург известие о том, что Руди погиб во время налета. Они были во дворе дома, когда случился налет, и их вдвоем накрыли обломки стены. Аннелизе лишилась руки, которую размозжило по локоть, и глаза из-за острого осколка шифера, а вот Руди практически похоронили под собой обломки каменной кладки. Когда его привез в кузове грузовика невозмутимый Петер, мальчик был похож на статую, покрытый каменной пылью. Если бы не проломленная грудь и не продавленный с левой стороны череп, то можно было подумать, что он просто спит, настолько умиротворенным выглядел Руди в те минуты.

— Это я виновата в его смерти, — не в силах носить в себе эту тяжесть, призналась Лена на следующий день, когда тело Руди готовили к похоронам. Она сидела в углу, положив руки между коленей. Опухшая от слез, которые пролила этой ночью. Айке не разрешила ей помогать им с Катериной обмывать тело, и теперь ей оставалось только наблюдать за этими приготовлениями перед похоронами. Она даже не заметила, что произнесла эти слова вслух на немецком, пока Айке не подошла и не хлестнула ее не больно мокрой ладонью по лицу.

— Ты не заговаривайся! Твое счастье, что Биргит не слышит этих слов…

— Это правда, — прошептала Лена. — Это на мне смерть Руди. Ты же слышала, что сказал отец Аннелизе, когда Биргит кричала, что Руди не может быть в городе. Он сказал, что кто-то послал Руди на почту. Это была я. Я послала его…

— Послушай меня, — пальцы Айке больно сжали Ленины плечи через ткань платья, оставляя мокрые пятна. — Ты никогда больше и никому не скажешь этого. Считай, что это была твоя исповедь, и я как пастор отпустила тебе твой грех. Никому и никогда! Даже своим русским! Кто-то из них через Петера доносит обо всем, что творится в доме. Потому ты с этой же минуты забудешь обо всем этом! И подумай вот еще о чем. Если бы Руди не задержался у Аннелизе, а пошел сразу же домой, в Розенбург, он не попал бы под бомбежку. Максимум его порезало бы оконным стеклом, как Марысю. Ты поняла меня?

Наверное, Биргит не хотела бы видеть никого из остработников на похоронах Руди. Но Лена не могла не пойти, чтобы проводить мальчика в последний путь. Конечно, погребение не было похоже на те, что видела Лена прежде, но оно все равно напомнило ей похороны маленькой Люши. Пусть не было ни цветов, ни молитвы над глубоким жерлом могилы. Даже могила у Люши не была своя — ее пришлось подхоронить к могиле папы на Кальварии. Лене пришлось тогда самой помогать старику-сторожу копать землю — город уже заняли немцы, и улицы опустели из-за страха перед оккупантами. Лена бы и сама осталась тогда дома, но разве у нее был выбор?

Кто теперь будет ухаживать за этой общей могилой? Узнает ли когда-нибудь Коля, где ему суждено будет оплакать смерть своего ребенка? И тут же пришли другие мысли, не менее тяжелые, когда вспомнила, что у мамы вообще нет могилы. Что стало с ней, с мамой? Убили ли ее газом в душегубке на колесах? Или расстреляли за городом? Понимала ли она хотя бы долю происходящего? Было ли ей страшно?

Мама… Мамочка… Как же все смешалось сейчас, мама. Я одновременно и сочувствую Биргит, почерневшей от горя из-за потери последнего сына, и ненавижу ее. Потому что понимаю, что именно такие, как она, убивали и убивают без сожаления и мук совести. И неизвестно, когда все это закончится…

Смерть маленького Руди сильно ударила по Иоганну, особенно тепло относившегося к мальчику. Ему сказали спустя несколько дней после похорон, когда скрывать причину его долгого отсутствия уже было совершенно невозможно.

— Я рекомендую настоятельно отправить его в лазарет под наблюдение врачей, — посоветовал доктор после очередного осмотра встревоженной состоянием брата баронессе. — А потом я бы отправил его в какой-нибудь санаторий на водах. Еще один всплеск эмоций — неважно каких — просто убьет его. Поберегите его, если хотите, чтобы он увидел конец войны.

— Я хочу, чтобы ты мне писала, Воробушек, — попросил Лену Иоганн, когда она собирала в чемодан его одежду и книги, которые собрала по его списку в библиотеке. Она удивленно взглянула на него, услышав эту просьбу.

— Нам разрешено писать только раз в месяц, — напомнила немцу Лена. — И запрещено ходить на почтамт самим.

— Я договорюсь с Гритхен, не думай об этом. И оставлю тебе письменный набор… Нет! Лучше приходи сюда, в мои комнаты. Здесь тебе никто не помешает, — решительно заявил Иоганн, улыбаясь ей. Лена заметила, что эта улыбка вышла какой-то усталой, и что у него дрожат мелко ладони. Доктор прав — немец вдруг резко сдал в последние месяцы, и она вдруг испугалась, что потеряет его тоже. Руди, Айке и Иоганн, помимо Рихарда, были единственными немцами, которые относились к ней дружески в Розенбурге и к которым она сама чувствовала странную теплоту и расположение. А Иоганн, к тому же, мог защитить ее при случае от гнева и нападок Биргит. Поэтому последние слова шли от самого сердца, когда она обратилась к нему, прежде чем выкатить коляску из комнаты:

— Поправляйте свое здоровье и поскорее возвращайтесь к нам.

— О, Воробушек! — растроганно сжал ее ладонь Иоганн, а потом вдруг потянул к себе и обнял крепко на какие-то секунды. — Ты тоже тут береги себя и не дразни лишний раз ни Гритхен, ни госпожу Аннегрит, договорились? И еще одна просьба… Я оставляю свой альбом здесь, в Розенбурге. Не хочу тащить его с собой, чтобы не прослыть старым чудаком. Или вдруг просто не смогу… Когда будут приходить газеты, и если там будет что-то о Фалько, то прошу, вырежи для меня заметку и вклей ее, ладно? Можешь смеяться, но мне кажется, что пока этот альбом ведется, Фалько вернется на землю… Глупо, конечно, но вот такая причуда у старика.

Конечно, Лена пообещала. Она бы сделала это, даже если бы ненавидела Рихарда, как когда-то, когда не знала его как человека, не видела его самого за формой пилота люфтваффе. Потому что это было важно Иоганну, а она почему-то почувствовала в этот момент, что готова сделать многое, лишь бы он не ощущал себя таким потерянным в момент отъезда. Даже почему-то готова была сказать ему в каком-то странном порыве, что она ждет ребенка, и что этот ребенок — от Рихарда. Но благоразумие все же взяло верх над этим порывом. Лена просто сбегала в сад, пользуясь короткой заминкой во время погрузки багажа Иоганна и баронессы, и сорвала там самый крупный и самый ароматный кроваво-красный бутон розы.

— На память о Розенбурге, — прошептала она, когда, протолкнувшись на секунду к Иоганну, вложила в его пальцы цветок. — Чтобы он всегда напоминал вам, что вас здесь ждут!

Лена заметила, как повлажнели голубые глаза немца, когда она сжал стебель розы, и даже порадовалась, что ее тут же оттолкнула, ухватив за локоть, Биргит. Иначе бы она расплакалась прямо там, на подъездной дорожке замка. Почему-то вдруг появилось чувство, что одна за другой рвутся нити, которые каким-то образом связывают ее с Рихардом и могут привести к нему. Глупая мысль, но она не оставляла Лену еще очень долго.

После отъезда Иоганна никто не ждал, что баронесса вернется из Берлина, решив провести лето в Розенбурге, как обычно. Уезжая, она все твердила, что ей не нравится атмосфера в замке из-за последних смертей, что она действует ей на нервы, и что она скорее всего тоже поедет в какой-нибудь санаторий, количество которых в последнее время резко сократилось, превратившись в госпитали для раненных и покалеченных воинов вермахта. Но баронесса вернулась, к удивлению обитателей Розенбурга. И даже стала часто просить Лену вывести к ней вахтельхундов, чтобы они заразили ее своей жизнерадостностью. Было совсем непривычно видеть баронессу, сидящей в шезлонге с книгой, и усталых после игры на свежем воздухе собак, устроившихся у ее ног.

Вместе с июлем в Розенбург пришла невероятная жара. Дышать стало сложнее не столько из-за горячего воздуха, сколько из-за смога, который порой ощущался в воздухе. Айке говорила, что всему виной непрекращающиеся пожары, которые несли с собой бомбардировки городов Германии. Лейпциг, Дюссельдорф и близлежащие к нему Вупперталь и Золинген, Гамбург, Регенсбург, Ганновер… Налеты происходили так часто, что создавалось ощущение, что у британцев и американцев стоит цель стереть с лица земли города Германии. С конца июня эти бомбардировки стали еще ожесточеннее — теперь бомбометание происходило по максимуму, уничтожая местность на несколько километров в округе, а через несколько дней началось применение зажигательных бомб. Айке рассказывала, что по слухам этот огонь вообще никак не погасить, и именно поэтому в воздухе так ощущается гарь, но Лене казалось, что не только в пожарах дело, и что немка что-то не договаривает им.

Эти ужасные запахи Лена чувствовала как никто другой из-за усилившегося из-за беременности в несколько раз обоняния. Ее постоянно мутило, хотя тошноты не было, даже утренней, которой грозила Айке. Лене порой казалось, что она вот-вот задохнется, а жара только усугубляла это ужасное состояние.

— Тебе нужно что-то решать, — напоминала ей кухарка почти каждое утро. — Скоро Биргит начнет присматриваться к тебе. У тебя есть накопления какие-нибудь? Я могу добавить, если ты решишься.

У Лены были небольшие накопления, ведь скудное жалование, которое работники получали, было негде тратить, да и не на что. Но она не хотела, чтобы эти деньги пошли на убийство ребенка. Она до последнего надеялась, что Рихард непременно напишет, что ей следует делать. Иначе и быть не может. А что до сих пор нет письма от него для нее, только для матери в очередной раз пришел конверт из Италии, то, быть может, письмо, которое она написала в день гибели Руди, просто не дошло. Здание почтамта тоже пострадало, как знала Лена. Потому она набралась смелости, и сама отнесла письмо в город, в котором уже написала просто и коротко, что беременна, и что ей нужна помощь Рихарда. Даже если он разлюбил ее, Лена верила, что вряд Ритц бросит ее вот так, в опасности, которой грозило ее положение. Она хорошо знала его — совесть и чувство долга не позволят ему этого.

Конечно, на почту Лену не пустили, но она видела через стекло, как мальчик, которому она заплатила несколько марок, отдал конверт служащей. В этот раз не было никаких неопределенностей. Письмо отправится на Южный фронт, где будет доставлено прямо Рихарду. Оставалось только ждать.

В то утро Лена нашла, просматривая по просьбе Иоганна «Фолькишер беобахтер», на одной из страниц заметку с Южного фронта. На фоне длинных колонок некрологов с заголовками «Геройская смерть во имя Германии и фюрера» и «В гордом трауре…» небольшая статья о юбилейных боевых вылетах казалась хорошим знаком. Как и фото, на котором были изображены несколько летчиков на фоне ровных рядов самолетов и горных вершин за ними. И Лена снова заметила, что Рихард выглядит сейчас иначе, чем когда уезжал из Розенбурга. Нет, он по-прежнему был красив, той самой мужской красотой, которую помнила Лена, особенно в этот момент, когда его волосы, некогда аккуратно уложенные, растрепал ветер. Но улыбался он только губами, оставляя глаза серьезными, и выглядел усталым.

— Возвращайся скорее, — прошептала Лена, касаясь кончиками пальцев фотокадра на газетном листке, прежде чем взяться за ножницы. Ей вдруг захотелось, чтобы поскорее союзники взяли Сицилию. Тогда эскадры будут перебазированы на материк, а то и вовсе поближе к Германии. Разве это будет не хорошо? Очередной шаг к концу войны, и при этом Рихард будет уже ближе, в Германии. И он обязательно что-то придумает, чтобы ее больше не пугали так эти страшные два слова «расовое преступление», которое грозило не только Лене, но и ему самому.

— Там приехали немцы, — Катя появилась на пороге комнаты Иоганна так неожиданно, что Лена вздрогнула и случайно порезала заметку. Теперь придется клеить в альбом еще аккуратнее, совмещая края разрезанного листка. — Офицеры. Тебе лепше сходить и проведать, что яны хотели. Пытали про баронессу, кажись… но кто ведает? Из нас тольки ты разумеешь по-немецки.

Что-то такое было в глазах Кати при этом, что Лена невольно насторожилась. Неужели к ним снова из гестапо пожаловали? Вдруг они приехали сказать, что нашли Войтека, живого или мертвого? Да, прошло уже больше двух месяцев с его побега, но…

Потом она будет думать, почему ее сердце не почувствовало ничего — никакого ощущения приближающейся беды, которая уже стояла в гостиной в ожидании хозяев дома. Быть может, потому, что никогда даже мысли не допускала за эти месяцы, что с Рихардом может что-то случиться. Ведь у них столько всего еще не сказано друг другу. Их история еще не была дописана до конца.

В гостиной ждали два офицера люфтваффе. Один из них был светловолосым, и на какое-то мгновение Лене показалось, что это Рихард. Сердце так и кувыркнулось в груди. Но нет, эти лица были ей совершенно незнакомы.

— Господа офицеры, — Лена сделала при входе в комнаты книксен, как учила ее Биргит. — Что хотели господа офицеры?

Один из них, темноволосый, с Рыцарским крестом у ворота серо-голубого мундира, видимо, старший, шагнул вперед. Он осторожно придерживал руку, которая висела на перевязи.

— Мы бы хотели видеть госпожу фон Ренбек. Мы телефонировали на берлинскую виллу, и нам сообщили, что она здесь, в Розенбурге.

— Я спрошу госпожу, — проговорила Лена и заметила, как скривился рот темноволосого, когда он положил ладонь на верх небольшой коробки, стоявшей на столике рядом с ним.

— Передай госпоже фон Ренбек, что нам очень нужно поговорить с ней. И что это касается ее сына.

В горле сдавило при упоминании имени Рихарда. В голове тут же заметались тревожные мысли, которые Лена усилием воли заставила утихнуть.

Это ничего не значит. Обычно приносили телеграмму с почты. Она точно это знала. Должен быть официальный квиток с уведомлением о гибели очередного солдата Вермахта. Поэтому этот визит не значит ничего.

Баронесса, видимо, видела приезд офицеров через окно своей спальни. Потому что стояла на лестнице, в темноте холла, словно раздумывая идти ей или нет. Пальцы с перстнями так сильно сжимали перила, что побелели костяшки. Да и лицо было под стать коже на руках — бледное, с выделяющимися скулами. «Мама больна», вспомнила Лена слова Рихарда, только сейчас замечая следы смертельной болезни, пожирающей тело баронессы.

— Они сказали, зачем приехали? — бросила баронесса резко, когда увидела, что Лена остановилась, заметив ее на лестнице.

— Сказали, что хотят поговорить о Рихарде.

Скажите мне, что это ничего не значит. Скажите. Скажите, что не чувствуете ничего, как и я. И это говорит о том, что страшного не произошло. Просто скажите…

— Ступай в кухню и принеси лимонада. Полагаю, господа офицеры захотят освежиться в такой жаркий день, — распорядилась баронесса. А потом прошла по лестнице вниз и дальше к через комнаты в гостиную, где ее ждали офицеры. Спокойная и невозмутимая. Легко играя нитями жемчуга, которые висели поверх шелка ее блузки.

А Лена бегом направилась в кухню, чтобы передать приказ баронессы и поспешила обратно, к гостиной. Сейчас ей хотелось быть именно там. И было совершенно безразлично, что ее накажут за подобное ослушание после.

Это ничего не значит. Как заклинание. Словно эти слова могли повернуть время вспять и не дать случиться необратимому. И впервые в жизни Лена вдруг пожалела, что не верит в Бога, как Катя. Быть может, она тогда могла бы обратиться к нему и попросить?.. Быть может, он услышал бы ее, и все было бы иначе.

Голоса Лена услышала за несколько шагов до двери гостиной. Офицеры поприветствовали баронессу резкими кивками, выпрямив спину и щелкнув каблуками. Как поняла Лена из короткого разговора, они давно воевали с Рихардом в одной эскадрилье, теперь базирующейся в Италии, и были знакомы с баронессой. Та в ответ мягко и с теплотой спросила о здоровье и о службе, осведомилась о том, как офицеры добирались до Розенбурга, и не потревожила ли их недавняя бомбардировка путей около Веймара. Обмен любезностями, который первым прервал темноволосый летчик.

— Госпожа фон Ренбек, мне горько и приносить такие вести в ваш дом, — проговорил он тихо и твердо. — Вы знаете, как нам дорог Рихард, как давно он служит вместе с нами. Мы не сообщали вам раньше, потому что до последнего надеялись на иной исход. Ровно восемь дней назад во время очередного вылета несколько самолетов не вернулось на базу. Машина Рихарда была из их числа. Один из курсирующих в море катеров союзника нашел обломки с номером и его планшет с личными вещами.

Лена не понимала некоторых слов. Немец, судя по всему, был уроженцем Австрии, потому что речь отличалась от той, к которой она привыкла в этой местности. Самолет сбили, это она уловила из речи летчика, но что случилось с Рихардом? Он серьезно ранен? Лена подумала, что лицо баронессы подскажет ей без слов, что происходит, потому сделала еще шаг к двери, чтобы видеть хозяйку Розенбурга.

— Что с Рихардом, Штрайден? — произнесла нетерпеливо баронесса, совершенно невозмутимая на вид. — Он серьезно ранен?

— Мы провели поиски, насколько это было возможно в настоящей ситуации. Никаких следов, кроме обломков машины и личных вещей.

— Это ничего не значит! — возразила баронесса, и Лена даже вздрогнула, когда услышала эти слова. Словно та вдруг услышала недавнюю немую мольбу Лены. — Это ровным счетом ничего не значит! Ты же знаешь, Штрайден, Рихарда. Знаешь, какой он опытный летчик! И знаешь, из каких невероятных ситуаций он выходил победителем. Я уверена, что ему удалось и на этот раз. Вы просто должны были искать лучше!

— Я понимаю ваши чувства, фрау фон Ренбек, — спокойно произнес летчик в ответ, делая вид, что не услышал резкого и холодного тона своей собеседницы. — Поверьте, было сделано все, что возможно. Рихард был не единственным, кто не вернулся в тот день. Перед тем, как мы покинули Сицилию, мы получили известие о том, что в госпиталь привезли летчика, которого подобрали в Средиземном море в тяжелом состоянии. Мы ждали только одного, чтобы понять, кто именно из наших товарищей находится там. Мне жаль вам говорить, но это не Рихард.

— Откуда вы знаете? — резко бросила в ответ мать Рихарда. — Если этот летчик в тяжелом состоянии, то вполне вероятно вряд ли сам назвал свое имя.

— На надувной лодке значилось имя Герхарда Нойера. И именно это имя раненый написал, когда пришел в себя. Мне жаль, фрау фон Ренбек…

В голосе летчика без труда читалось сочувствие. Лена так волновалась, что понимала их разговор через слово. Но самое главное — самое ужасное! — она все же поняла. По тону летчика, по чуть дернувшемуся уголку губ баронессы и по тому ужасу, который на миг мелькнул в глазах матери Рихарда. И словно холодной рукой кто-то сжал сердце Лены в кулаке, причиняя невыносимую боль. Ей пришлось даже сжать с силой руки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы другая, физическая боль не дала выдать свои чувства сейчас и позволила сохранить остатки былого хладнокровия. Под стать баронессе, которая быстро пришла в себя, снова становясь привычно равнодушно-вежливой.

— Если вы хотите принести соболезнования, то оставьте их при себе, Штрайден, — произнесла баронесса холодно и отстраненно. — Мой сын не погиб. Пока вы не привезете в этот дом его тело, я никогда не поверю в это. Неудивительно, что вы до сих пор не нашли его, раз доверили это дело итальянцам. В такой-то неразберихе, что творится на Сицилии!..

Видимо, немец не в первый раз был участником подобного разговора, потому что он даже бровью не повел в ответ. Он чуть склонил голову, словно разглядывал носки своих сапог, а потом проговорил твердо:

— Мы бы хотели написать несколько слов от лица нашей эскадрильи в «Фолькишер беобахтер»…

— Я запрещаю вам делать это! — резко произнесла баронесса. Лена заметила, как обострились ее скулы, когда она сжала челюсти чуть сильнее обычного. Невозмутимая на вид, но с огромной бурей чувств внутри.

— Рихард заслуживает…

— …чтобы его не хоронили раньше срока! Надеюсь, госпиталь, в котором разместили этого летчика, эвакуировали с острова? Сообщите мне, пожалуйста, когда это произойдет. Неважно — будет ли он базироваться во Франции или в Германии. Я приеду куда угодно.

— Я видел, как горел Рихард, фрау фон Ренбек, — вдруг присоединился к разговору светловолосый летчик. Его голос был тих и печален. — И видел, как он упал в море. Поверьте, фрау фон Ренбек, практически невозможно выжить при таком ударе о воду. Потеря сознания или перелом позвоночника, и…

— Не стоит продолжать, лейтенант! — прервала его баронесса. Лена заметила, что эти слова пробили броню ее уверенности. Чуть дрогнули руки, которые она судорожно сжала, чтобы скрыть это волнение. — Я уже сказала вам все, что хотела. Вы полагаю — тоже.

— Мы привезли личные вещи Рихарда для вас, — проговорил Штрайден после того, как оба летчика кивнули в знак согласия с баронессой. Он показал на коробку и на саквояж, который стоял у его ног. Лена узнала сумку в тот же миг, и кольцо хватки на ее сердце только усилилось. Это был саквояж Рихарда.

— Лена! — окликнула ее вдруг баронесса, и Лене пришлось собрать все силы, чтобы сделать несколько шагов и войти в комнату под взгляды, устремленные на нее. — Отдайте Лене то, что привезли. Она позаботится о том, чтобы Рихард нашел их по возвращении. Благодарю, что позаботились об этом.

— Есть еще кое-что, — сказал Штрайден. — Письма. Рихард не сохранил ни одного конверта, и мы не знаем адреса девушки. Нужно сообщить ей о гибели… о том, что произошло…

Лена сбилась с шага при этих словах, чуть помедлила, когда направлялась к темноволосому летчику, чтобы принять вещи Рихарда из его рук. Она знала слово «гибель», и сейчас оно словно запечатало ее сомнения о том, что она недостаточно хорошо понимает немецкий язык. В горле тут же застрял комок, мешая дышать. Его можно либо выплакать, либо выпустить из себя вместе с криком. Но у нее не было ни малейшего права на скорбь сейчас. И только и оставалось, что держать на лице маску хладнокровия, когда чувствовала себя так, будто она шла по битому стеклу сейчас.

— Я знаю, кому писал Рихард, — произнесла баронесса. — Я позабочусь об этом, уверяю вас.

Но Лена уже не слышала ее ответ. Все ее внимание было сосредоточенно на другом. На растрескавшейся коже на ручке саквояжа. На весе коробки, которую Штрайден аккуратно переложил ей под локоть, чтобы ей было удобно нести. Очередная невыносимо тяжелая ноша в ее жизни, несмотря легкий вес.

Лена не выдержала уже через комнату. Поставила саквояж на пол, а коробку на ближайший столик. Сняла крышку с коробки, до последнего надеясь увидеть в той чужие вещи. Просто потому что произошла ошибка. Какая-то дурацкая ошибка…

Потрепанная записная книжка с нацистским орлом на кожаной обложке. Черный крест на ленте. Книги, обернутые в обложку из газетных листов. Письма — от матери, от Иоганна, с незнакомым Лене почерком. И ее письма — с ровными строками, написанными аккуратным почти детским почерком. Пачка фотографий между страниц книг. Ее фотографий, которые Рихард, видимо, успел отпечатать в ателье перед вылетом на фронт…

Комок в горле вдруг стал таким огромным, что на какие-то секунды перекрыл ей дыхание, а затем все-таки хлынул потоком беззвучных слез. Они срывались с ресниц бежали по ее лицу, падали на содержимое коробки крупными каплями, и этот поток только усиливался с каждой пролитой слезой.

Она забыла обо всем. О том, что через комнату от нее баронесса разговаривает с сослуживцами Рихарда. О том, что Биргит может войти в любой момент сюда, желая узнать, куда подевалась одна из служанок. О том, что кто-то может застать ее плачущей над коробкой, где лежат ее карточки и письма, которые она писала Рихарду на фронт. И если откровенно, ей было совершенно все равно в тот момент, что это может произойти. Для нее не существовало ничего, кроме той потери, которая обрушилась на нее лавиной, сминая и ломая все на своем пути.

Лену спасла Катерина, которая торопилась подать прохладительные напитки и легкие закуски в гостиную. Она сразу же сообразила, что произошло, и забрала коробку и саквояж из ослабевших рук Лены.

— Сама отнесу. Не трэба тебе в его покоях зараз быть. Иди в наш покой. Я кажу фрау, что ты с собаками гулять пошла. Тольки Таньке и Петеру на вочи не показывайся, — она погладила Лену по плечу успокаивающе. — Поплачешь, глядишь, легче стане…

Легче не становилось. Ни через час, ни через два. У Лены заболела голова от слез, но остановить их она никак не могла. Как и забыть о том, что произошло. Ей хотелось не верить, что случилось страшное, но она слишком хорошо знала, что война не питает жалости ни к кому. Как бы ни отрицала очевидное баронесса.

Я видел, как горел Рихард… И видел, как он упал в море…

Лена проплакала всю ночь и почти большую часть следующего дня. Она никак не могла успокоиться — только слезы начинали пересыхать, как что-то снова напоминало о Рихарде и о коробке в ее руках. О том, что она потеряла, когда самолет Рихарда огненной кометой падал вниз, чтобы разбиться о бирюзовую гладь Средиземного моря.

Она потеряла не только Рихарда. Она лишилась смысла просыпаться по утрам и засыпать ночью.

Слезы высохли через день. И, наверное, они иссушили саму Лену, лишив ее жизни. Словно она в предыдущие дни вытекла вместе со слезами. Лене не хотелось ни есть, ни пить. Она стала равнодушной ко всему и двигалась механически, выполняя приказы и равнодушно снося оскорбления и пощечины Биргит, которую явно раздражало состояние Лены. Катерина прилепилась к Лене в эти дни как репей, беспокоясь о том, чтобы она слезами или словами не выдала себя. Она заставляла есть, старалась взять на себя часть работы, которую поручали подруге, и вывести из того состояния, в которое та медленно погружалась словно в трясину.

— Гэта лепше тольки, — убеждала Лену по ночам Катерина, когда они оставались наедине. — Подумай сама. Немцев бьют зараз с усих боков. Глядишь, и сюда придут али наши, али англичане. И тады тольки лепш, что так здарылось. Да хиба вы б отлепились один от одного?! Да ни у жицця! А так даж — просцей! И дитятю тогда можно выдать за нашего. Не за немчика. Ты о дитяте-то подумала? Теперь тебе не о немце думать трэба, а о дитяте своем. Як заховать его. Як выжить…

Наверное, Катерина была права. Надо было думать о ребенке Рихарда, который медленно рос внутри ее тела. Но ей казалось тогда, что впереди у нее еще много времени, чтобы позаботиться об этом.

Она не знала, как сильно ошибается. И что у нее совсем нет времени. И что позднее она пожалеет о том, что совершенно позабыла о той жизни, которая билась в ней. О маленькой частичке Рихарда, которую подарила ей судьба, в очередной раз отобрав все дорогое.

Глава 32

После визита сослуживцев Рихарда в Розенбург, каждый день для Лены превратился в пытку. Ее раздирали на части самые противоречивые эмоции и мысли, и она чувствовала себя как на качелях. Она жадно каждый раз просматривала «Фолькишер беобахтер» в поисках некролога с именем Рихарда, но ни одной строчки не появилось с заголовком, от которого ее всякий раз брала оторопь. И это вселяло на какое-то время в нее уверенность, что Рихард жив, словно она впитывала по капле убежденность баронессы, так и не принявшей известие о смерти сына.

Баронесса осталась верна своему слову. Единственное, что было напечатано в газетах, короткая заметка о том, что гауптман Рихард фрайгерр фон Ренбек, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, пропал без вести над Средиземным морем, и что вся эскадра скорбит об этой невосполнимой потере. Эти заметки привели баронессу в ярость. Лена никогда прежде не видела ее такой разъяренной. И дело было не только в ее вере, что Рихард жив. Баронесса боялась, что кто-то покажет газету Иоганну, и ему станет только хуже. А очередной потери она бы точно не перенесла, как уверенно заявила Айке. Странно, но кухарка, которая прежде тоже теряла своих сыновей без вести пропавшими, без каких-либо сомнений верила в смерть барона.

— Всегда боялась этих самолетов, — приговаривала она, когда нарезала овощи для рагу на ужин. — Когда ты на земле, еще есть хоть какой-то шанс спастись. А с неба-то ты куда денешься?

Я видел, как горел Рихард… Видел, как он упал… Невозможно выжить… Перелом позвоночника…

Эти слова, постоянно всплывающие в памяти, вытесняли веру в возможное спасение Рихарда, и Лена снова погружалась в болото невыносимой боли и горя. Бессонными ночами она спускалась в спальню Рихарда, чтобы коснуться его одежды в шкафу или других личных вещей, ложилась поверх покрывала на постель, прижимаясь щекой к подушке, с наволочки которой уже давно выветрился его запах, и представляла, что он лежит рядом с ней. Как когда-то давно, когда Розенбург заметало снегом. Смотрит на нее мягким и нежным взглядом, от которого внутри так сладко замирает. Гладит ее волосы и переплетает свои пальцы с ее, чтобы потом подтянуть руку к губам и поцеловать ладонь.

Лена всегда ускользала из комнат Рихарда задолго до рассвета, но однажды, обессилев от слез, на фоне дневной усталости после работ уснула в его постели. Впервые за долгое время забылась глубоким сном, который принес ей облегчение и долгожданное решение, для чего ей нужно жить дальше. И ей приснился ее ребенок. Он был невероятно похож на Рихарда, каким она видела его на детских фотокарточках. Большие глаза, светлые волосы, даже маленькая ямочка на подбородке. Ребенок улыбался ей, и она чувствовала, как постепенно из нее уходит тоска и боль потери. Исчезает чернота горя, которое так давило на грудь. Проснувшись (к ее счастью, она по привычке уже открыла глаза еще до рассвета), Лена понимал теперь, что должна сделать. Ее долг теперь сохранить этого ребенка живым. Уже достаточно война забрала детских жизней, настало время восполнять эти потери, раз уж так сложились обстоятельства.

В обновленной памятке для остработников, которые прислуге раздали еще в начале года, информации о беременности не было совсем. Кроме одной-единственной статьи, намекающей на подобное. «Половая связь между немцами и восточными рабочими запрещена и карается для восточных рабочих смертью, для немцев — отправкой в концентрационный лагерь». Лена знала эту статью наизусть. Раньше эти слова пугали ее, теперь же она прочитала их равнодушно. Для нее было важно только одно — что произойдет с ребенком, которого она носит сейчас.

Решение поспрашивать Марысю и Таню о том, беременели ли женщины на заводе, где девушки работали прежде, и что случалось с младенцами дальше, Катя не одобрила. Ей почему-то не нравились новенькие, особенно Петер, который сразу же занял позицию надзирателя над девушками. Немцы приближали к себе жителей прибалтийских республик, и отношение к ним было совсем другое. Вот и Петер не носил знака на одежде и мог посещать общественные места.

— Не думай, что кали они из Союза, то адразу свои, — шепотом убеждала она Лену, пока они вместе натирали полы в одной из зал замка. — Мы не ведаем их толком. Марыся як-то казала, что Таня гэта была на особливом месте у майстра завода и расповедала ему многое, что в бараках бабы болботали. Кто ведае, мож, она уж и немке нашей в уши лье? А немка наша не дура. Тут же смекнет, пошто такия размовы. Погонит до доктора. А доктор той поглядит — и все! Давай я спытаю у Марыси або Тани. Мне ровно-то. Я ни с ким не была. Зирне доктор, а тама пусто. И у нас буде час, кабы вырашить, что дальш робить будем.

Лена вспомнила осмотр на станции, который проводили для новоприбывших работников из Союза. Холодные пальцы равнодушного врача внутри себя, бесцеремонно осматривавшего ее. И не могла не взглянуть на Катю обеспокоенно.

— Ты пойдешь на это? Это же…

— От меня ни рука, ни нога не оторвется при том. А тебе лепш буде, — деланно равнодушно пожала плечами Катя, и Лена тут же обняла ее крепко, тронутая этим решением подруги. Она знала, что той, панически боявшейся немцев в форме, не просто далось это решение. А потом Лена вдруг расплакалась, уткнувшись в широкое плечо подруги, даже не удивившись этим слезам — в последнее время она плакала очень часто. Словно что-то внутри переломилось с недавних пор.

Все случилось так, как предсказывала Катерина. Вечером во время подготовки ко сну, когда девушки, немного мешая друг другу, умывались в ванной у небольшого умывальника и плескались в тазике, Катя расспрашивала, были беременности восточных работниц завода, и что было дальше с беременными. При этом она всякий раз бросала на Лену предупреждающие взгляды, когда та хотела встрять с каким-либо вопросом, приказывая ей молчать.

Были беременные, как рассказали Марыся и Таня, причем больше, говорила последняя, как старшая. Случаев было мало, конечно, но все-таки были. Кого-то брали силой мастера-немцы, кто-то умудрялся сойтись с остами-мужчинами, которые тут же работали, но жили в соседних бараках. Но у всех беременность заканчивалась по-разному. На родину никого не отправляли, но это не было новостью для Лены. Все женщины рожали в тут же, в бараках с помощью других женщин, работая практически до родов. От тяжелой работы, ясное дело, мало кто умудрился доносить до срока, а кому удавалось, все равно потеряли детей либо во время родов, либо после. Ведь никакой врачебной помощи не оказывалось. Считалось, что остовки, как животные, могут родить сами. А потом нужно было думать, как прокормить малыша, что в условиях трудового лагеря было совершенно невозможно.

— А вот те, кто с немцами путались, — говорила Таня, заплетая толстую косу. Ее пальцы так и мелькали, переплетая рыжеватые пряди, что это действо просто завораживало, как и рассказ, который она вела. — По нужде или так. Тех забирали с лагеря. Что там с ними дальше было, не знаю. Одна пыталась скрыть беременность, чтобы не забрали, да как же это сделать, когда пузо само наружу лезет? И немцев некоторых убрали с завода. Тогда мастера на время попритихли, не трогали баб. А потом поняли — нет беременности, нет сложностей у них самих. Теперь баб если и мяли, то осторожно…

— А что стало с теми немцами, которые исчезли с работ? — спросила Лена, не обращая внимания на недовольный взгляд Катерины. Перед глазами в этот момент тут же всплыли слова из памятки для остработников. Таня только плечами пожала в ответ, равнодушно бросив: «Мне почем знать?»

Как и предсказывала Катя, через два дня Биргит распорядилась, чтобы Петер отвез любопытную служанку в полицию, чтобы ее подвергли осмотру. Катерина вернулась бледная и заплаканная, и Лене оставалось только гадать, что там случилось, потому что подруга попросила не говорить с ней об этом.

— Я одно докладно ведаю теперь, — сказала Катя тем же вечером. — Тебе нияк с дитем. Кали не хапае грошей, то я дадам. Тольки послухай Айке…

— Ты же говорила, это грех — убить ребенка, — напомнила ей Лена.

— Грех-то оно грех, — согласилась Катя, кусая губы. — Но ты тольки себя загубишь, кали нет. Ты ж чуяла девок. Цяжарных в лагерь отправляют. И я думаю, что тот лагерь зусим не такой, где они были. Ты зусим маленькая. Азадка няма. Як сама нараждать будешь? Без акушерки, без дохтора… Помрешь же в родах. Подумай лепше, Лена! Тольки тебе зараз вырашать. Немец мертвый. Ему все ровно. А тебе жить…

Лена не могла больше слушать эти уговоры. Ушла из спальни туда, где только и могла спать теперь — в комнаты Рихарда. Снова лежала на его постели и думала о том, что ей делать. А под утро снова и снова плакала, уткнувшись лицом в подушку, которую побрызгала ночью одеколоном Рихарда. Запах исчезал постепенно, если не обновлять его, как исчезал с утром образ Рихарда, который она представляла рядом с собой.

— Что мне делать, Рихард? — спрашивала Лена тишину комнаты шепотом. — Что мне делать? Как мне теперь?..

После обеда Лену, кормившую собак в вольере, нашла Айке. Убедившись, что поблизости нет ни Петера, ни Биргит, немка сжала руку девушки и сказала:

— Завтра после полудня. Я скажу Биргит, что мне нужно кое-что купить на рынке, и что ты мне нужна для этого.

Лена без лишних слов поняла, о чем говорит кухарка, но только покачала головой.

— Я не буду делать аборт. Я все решила.

— Глупенькая маленькая девочка, — с нежностью произнесла вдруг Айке. — Не губи себя из-за того, что когда-то поддалась соблазну. У тебя еще будут дети, моя дорогая. Когда-нибудь это все кончится…

— Я все решила, — повторила Лена упрямо, уверенная, что никогда не пожалеет о своем решении. Что бы ни случилось, что бы ни произошло в будущем. Она представляла себе десятки разных вариантов развития событий. От самых плохих, где ее вешали на площади с табличкой на груди, до самых невероятных — когда она с надеждой представляла возвращение Рихарда с фронта.

Но ей даже в голову не приходило, что, открыв однажды входную дверь перед прибывшим в Розенбург неожиданным визитером, она увидит Ротбауэра.

Лена узнала его сразу же, несмотря на страшный шрам на левой щеке. Словно кто-то проткнул ему кожу, подтянул ее повыше и закрепил прямо под скулой, разгоняя длинные тонкие лучики шрамиков поменьше к глазу, носу и рту. Уголок рта при этом приподнялся так, что создавалось ощущение, что немец усмехается злой усмешкой, чуть обнажая крайние зубы. Никогда в жизни Лена не желала оказаться где угодно, но только не здесь, на пороге Розенбурга, перед Ротбауэром, стоящим на пороге. Он улыбался ей, вернее, пытался это сделать при его шраме, но от этой улыбки ее вдруг начала бить дрожь, и стали слабыми колени.

— Здравствуй, — произнес он, а потом шагнул внутрь, снимая фуражку, так легко и без раздумий, словно он входил к себе в дом, а не в незнакомый особняк. Он с интересом оглядел холл, равнодушно бросив ей через плечо. — Закрой дверь, не люблю сквозняков…

Лена с готовностью отвернулась от него к двери, пытаясь собраться с мыслями, что ей делать дальше. Одно она знала точно сейчас — Ротбауэр появился не просто так в Розенбурге, и можно было готовиться к самому худшему. Особенно если он знал о ее роли в нападении на него по дороге в Несвиж.

— Господин?.. — раздался голос Биргит, которая из любопытства вышла в холл.

— Оберштурмбаннфюрер Зигфрид Ротбауэр, — представился немец.

Оберштурмбаннфюрер. Значит, его даже повысили за это время…

Когда Лена обернулась от двери, он перестал осматриваться на месте и глядел именно на нее через холл.

— Не стоит пока беспокоить баронессу. Я обязательно поговорю с ней, но позже. А сейчас я бы попросил показать мне, где я могу поговорить с Леной, фрау Биргит.

Биргит удивленно моргнула при последних словах, но ничего не сказала, привыкшая выполнять распоряжения эсэсовцев без лишних вопросов. Она быстро совладала со своими эмоциями и с совершенно каменным лицом двинулась показывать путь к одной из гостиных. Ротбауэр же повернулся к Лене, чтобы еле заметным кивком приказать идти впереди него, следуя за Биргит. Сам он замыкал шествие, по пути с интересом рассматривая картины и предметы интерьера замка.

— Принесите мне воды. Холодной, — распорядился Ротбауэр, когда Биргит привела их на место. — И кофе. Гауптштурмфюрер Цоллер хвалил ваш кофе.

Пока ему сервировали столик, он ничего не говорил. Даже внимания не обращал на Лену, возводя ее нервозность до немыслимых высот. Она знала, что он намеренно делает это — рассматривает лепнину и роспись потолков, разглядывает живопись в тяжелых рамах на стенах и не смотрит на нее. Словно ее и нет. Она знала это, но ничего с собой поделать не могла. С каждой минутой ее захлестывала очередная волна страха, от которого даже начинало шуметь в ушах.

Наконец за Таней, которая принесла ему все требуемое, закрылась дверь, и Ротбауэр повернулся к Лене. Осмотрел ее с ног до головы, подмечая каждую деталь. Задержался взглядом сперва на знаке OST, потом на руках, которые Лена сложила на животе. Впервые этот жест покорности Лене был по душе — так она словно закрывала своего ребенка от его пронзительного взгляда, который проникал под кожу.

— Ты, наверное, удивлена, Лена, что я жив, правда? — произнес Ротбауэр. Она ждала, что он попросит ее налить ему кофе из фарфорового кофейника, но к Лениному удивлению, он сделал это сам. С наслаждением вдохнул аромат напитка, поднеся чашку к носу, и закрыл глаза. — Цоллер прав. У фон Ренбеков отличный поставщик на черном рынке.

Жди. Не показывай своего страха. Просто жди. Если ты заплачешь или как-то по-другому покажешь свой страх, то ему будет только на руку…

— Умная маленькая дрянь, — проговорил после пары глотков кофе Ротбауэр абсолютно спокойным тоном, без тени гнева или ненависти. — После всего, что я сделал для тебя и твоей сумасшедшей матери. После того, как я ввел тебя в круг своих друзей. Я дал тебе работу. Работу немки, заметь. Ты сидела за одним столом с рейхскомиссаром…

Ему не стоило называть ее мать сумасшедшей. Как только он сказал это, в Лене вспыхнул гнев при воспоминании о том, что сделали с мамой немцы. И она подозревала сейчас, что именно Ротбауэр приложил к этому руку. Гнев помог ей найти силы скрыть от его взгляда свой страх и сдержать слезы горя, чтобы казаться по-прежнему равнодушной, когда внутри бушевали бури.

— Ты могла бы иметь все, что хотела, — продолжал тем временем Ротбауэр. — Даже танцевать, как всегда мечтала. Ты могла бы быть госпожой в Остланде, а посмотри — кто ты теперь здесь, в Германии? Моешь унитазы и подтираешь зад немощному калеке…

Он вдруг оставил чашку на столе и подошел к Лене. Так близко, что между ними едва ли можно было поместить ладонь. Она разгадала его желание прежде, чем оберштурмбаннфюрер коснулся ее лица. Не смогла удержаться и отвернула голову, чтобы избежать этого прикосновения. И чтобы не видеть его лица так близко.

Это разозлило Ротбауэра. Лена почувствовала его злость, волнами расходящуюся от него, и поняла, что совершила ошибку. Если бы она показала покорность, возможно, все было бы иначе.

— Посмотри на меня, — произнес он холодно, и когда она помедлила, обхватил больно ее подбородок пальцами и силой повернул ее лицо. — Что, теперь я не такой привлекательный? С этой меткой, которые оставили твои жидокрасные друзья. Понимаю. Даже мой сын испугался меня, когда я вернулся из госпиталя домой. И боится до сих пор этого шрама.

Сын? Неужели у этого эсэсовского чудовища есть семья? Жена и дети. Никогда прежде Лена не думала об этом. В минской квартире у Ротбауэра не было никаких фотокарточек, а сам они никогда не упоминал никого, кроме родителей и сестер, когда говорил о своем прошлом в Германии.

— Вот так ты отплатила мне за все — сдала меня своим жидокрасным друзьям. Скажи, ты действительно думала, что они сумеют меня убить? Если бы пуля прошла хотя бы на сантиметр выше, она выбила бы мне глаз. И возможно мозги. И тогда нам бы не удалось встретиться, Лена. Но я всегда был чертовски удачлив. И то, что я стою здесь, тому лишь подтверждение.

Он отпустил ее лицо, поправил сбившуюся косынку, спрятав выбившуюся прядь под ткань, и отошел, чтобы снова маленькими глотками пить кофе. И рассказал ей, словно между делом ведя светскую беседу, равнодушным тоном, как им повезло, что его маленький караван в Несвиж догнал в пути один из взводов местной охраны порядка.

Как раз вовремя. Чтобы взять нападавших в кольцо. По возможности — живыми. Это ведь так полезно для дела, когда ты берешь партизан живыми. На какое-то время это дает тишину на территориях. Пока они зализывают раны, чтобы снова и снова попадаться в расставленные капканы.

— Какие же вы все-таки странные люди, русские! Почему вы никак не можете понять, что это ни к чему не приведет? Вот партизаны, к примеру. Они только мешают жить остальным — местному населению, понимаешь? — рассказывал Лене Ротбауэр, закурив. Когда до нее долетал дым от сигареты, она старалась не дышать, чтобы ее не начало мутить от запаха. — Из-за них мы вынуждены вводить политику террора. Только из-за них…

Все нападавшие были взяты. Даже трупы собрали. Мертвых развесили на деревьях у дороги, вырезав на щеках и лбу по звезде, такой любимой жидокоммунистами. Тяжело раненных повесили в ближайших деревнях, приказав старостам разместить на груди у казненных предупреждающие таблички. А остальных отвезли в Минск.

— Пока я возвращался в Минск, пока лежал в госпитале после операций, у меня было достаточно времени подумать обо всем. Например, о том, от кого они узнали, что я направляюсь в Несвиж. Знаешь, как мне было неприятно, когда я узнал, что ты куда-то исчезла в тот же день, и я не смогу посмотреть в твои глаза…

А Лена в этот момент пыталась понять, что стало с Яковом, который сам решил участвовать в этом нападении. Какая смерть ему досталась? От пули во время атаки на караван Ротбауэра? Или на виселице в деревне? Или он попал в лапы минского гестапо? В том, что он мертв, у Лены не осталось сейчас никаких сомнений.

— Зато я посмотрел в глаза твоего еврея, — проговорил немец, словно прочитал ее мысли. — Когда я узнал, что ты упорхнула куда-то, то попросил оставить сапожника мне. Да-да, я сразу догадался, через кого ты могла связаться с партизанами. Рынок — это просто место для рассады бандитизма. Твой еврейчик (а ведь он еврей, не русский, как притворялся все это время!) оказался очень упрямым. Жаль, к тому моменту его жидовка сдохла в гетто. Ведь если хочешь добиться от кого-то того, что тебе нужно, используй чувства. Старая верная истина. Впрочем, ты хорошо ее знаешь, верно?

Яков ничего не сказал. Но не потому, что он не знал, что к этому моменту Лены уже не было в Минске. Он мог бы сказать про явочные квартиры и укрытия в случае опасности. Но он молчал. Его больше двух месяцев держали в тюрьме, пытали и истязали, а потом повесили рядом с трупами остальных из группы. В том числе и Василька…

— Вы сами виноваты, что привлекаете детей, — заметил Ротбауэр, когда Лена не сдержалась и обожгла его взглядом, полным ненависти, при упоминании смерти мальчика. — Их смерть только на вас, неужели не понимаешь?

И все это время — на протяжении двух месяцев, что велось так называемое дознание, Лену искали по Минску и окрестностям. О, ей несказанно повезло, что ее не нашли еще тогда, в начале лета прошлого года! Когда злость еще плескалась, как раскаленная лава, а шрамы болели нестерпимо, напоминая каждый день о ее предательстве. И если ее невозможно было найти самому, то вдруг захотелось, чтобы ее убил кто-то другой. Чтобы свои же придушили или пристрелили как неугодную собаку. Пусть это будет быстрая смерть, но все-таки…

И по Минску был запущен слух, что группу сдала своя же, связная по кличке Балерина. Люди шептались об этом на рынках, на работах и даже у места казни, глядя на повешенных с табличками на груди.

«Вы слышали, это Балерина сдала группу… Она ведь жила с немцем. И не просто жила, а сожительствовала. Шлялась с немцами по ресторанам и театрам, это все знают, видели-видели. Наши думали, что она собирает информацию, а она старалась только ради новых хозяев. Говорят, она сейчас в Берлине. Живет и в ус не дует… Немецкая подстилка!»

Ротбауэр замолчал на какое-то время, явно наслаждаясь впечатлением, который произвел его рассказ на Лену. А ее это известие буквально придавило к полу. У нее еще оставались в Минске друзья и знакомые, и каждый, кто видел среди казненных Якова, мог легко догадаться, о какой балерине идет речь.

Все ее прошлое было поругано, запятнано ложью, осквернено. А будущее… У нее нет будущего теперь. Кто поверит, что это не так, что она не предавала группу, когда единственный человек, который мог бы опровергнуть это, юный Василек, был мертв?

— Я только потом понял, что ты ни за что бы не бросила свою сумасшедшую мать, — произнес Ротбауэр, и Лена почувствовала даже благодарность в этот момент за эти слова. Они снова вызвали злость, и именно она вытащила из того состояния, в которое Лену ввергли слова немца. — И я начал думать, куда ты могла деться. Допустим, ты все еще жива, думал я, что могло помешать тебе вернуться к ней? Меня осенило только спустя время. Но и тут мне не особо везло. Знаешь, сколько Елен, Ален, Лен Дементьевых было привлечено для работы на великую Германию? Сотни! И ты, хитрая маленькая дрянь… ты ведь знала, что я могу тебя искать, правда? И намеренно исказила свои данные — имя отца, место проживания до войны, профессию. Если бы не гауптштурмфюрер Цоллер и его внимательность к деталям, я бы, наверное, еще долго искал тебя по всей Германии. Но вот я тут!

Ротбауэр так неожиданно ударил в ладони, что Лена вздрогнула. Он заметил это и улыбнулся довольно.

— Знаешь, я мог бы найти тебя намного раньше. Дважды. Если бы этот старый болван Кнеллер рассказал бы о всем сразу же, как и положено хорошему солдату. О том, что ты присылала полицейского в тот же день, чтобы тебя исключили из списков остработников. И о письме гауптмана фон Ренбек, которое тот получил прошлой осенью. Но знаешь, я даже благодарен о том, что он промолчал. Он дал мне время простить тебя…

У Лены при последних словах пробежал холодок по спине, когда она заглянула в глаза Ротбауэра. Что-то такое было в них, что она сразу же почувствовала неладное. Словно она стояла на краю пропасти, и оставался единственный шаг, чтобы полететь в бездну. Или толчок в спину.

— Да, я простил тебя, Лена. В конце концов, ты росла в идеологии жидокоммунистов. Не твоя вина, что тебя воспитали ненавидеть, и поэтому ты никак не можешь понять новый порядок мира. И поэтому не можешь принять… — он вдруг замолчал и затянулся глубоко, по-прежнему не отрывая взгляда от ее лица. — Когда я ехал сюда, я был в полной уверенности, что заберу тебя сегодня. У меня даже есть разрешение арбайтсамта о передаче работника при себе. Нужна лишь подпись баронессы на документах, и дело сделано.

Одна подпись на документах, и ее передадут как вещь из рук в руки. Как когда-то в ее стране при царизме передавали крепостных…

— Здесь неплохо с тобой обращались, да? — вдруг спросил Ротбауэр. — Я смотрю, ты такая же дерзкая и упрямая, какой была раньше. Тот же взгляд. Даже тут ты умудрилась упасть на лапы, как кошка. Нашла за что зацепиться.

Он вдруг резко поднялся из кресла и, подойдя к открытому окну, громко крикнул: «Дитер!», призывая кого-то с площадки перед домом. Спустя некоторое время застучали каблуки сапог по паркету в соседних комнатах, и в гостиную вошел рыжеволосый молодой солдат. Он кивнул головой оберштурмбаннфюреру, бросил мельком любопытный взгляд на Лену и шагнул к столику, на который положил стопку сложенных бумаг. Потом он также без слов вышел вон по взмаху руки своего начальника.

— Это Дитер, — произнес лениво Ротбауэр, подходя к столу, чтобы коснуться бумаг. — Мой новый денщик. Старый болван Кнеллер не ценил свое место и сейчас где-то в окопах Восточного фронта. У вас еще будет время познакомиться с Дитером. Он славный малый.

— Фрау фон Ренбек не подпишет бумаги, — вдруг сорвалось с губ Лены то, что она обдумывала на протяжении последних минут. Жаль, что Иоганн находится так далеко, иначе она была бы абсолютно уверена в этом. А сейчас ее голос все-таки дрогнул, когда она сказала об этом.

— И не надо, — вдруг улыбнулся Ротбауэр довольно, чем поставил Лену в тупик. Неужели он решил оставить ее в покое? Неужели его слова о прощении были правдой? Возможно ли это?

— Я не заберу тебя с собой. Не сегодня и не отсюда, — добавил он. — Я хочу, чтобы ты понимала, что живешь только благодаря мне. А сейчас тебе сложно это понять и оценить. И быть признательной за это.

От мысли, что она когда-то будет ему признательной и о том, в чем для него может выражаться эта признательность, Лену аж передернуло. Скривила рот, не сумев сдержать эмоций, мысли, видимо, отразились в глазах, потому что лицо Ротбауэра тут же стало жестким и злым. Шрам на щеке побелел.

— Кроме того, я не хочу иметь никакого отношения к ублюдку, которым ты беременна.

Лену словно ударило этими словами. Будто кто-то толкнул в грудь с силой, отчего она даже пошатнулась и взглянула ошарашенно на него, довольного эффектом от этих слов. Он протянул руку и взял из стопки бумаг одну, развернул и стал читать:

— «Я знаю, ты в праве на меня сердиться. И ты в полном праве отказаться от меня, если твои чувства ко мне ослабели. Я готова смириться с твоим решением. Я не буду больше беспокоить тебя этим. Я прошу лишь об одном — помоги мне спасти ребенка. Потому что я в отчаянии…» Неудивительно, быть в таких чувствах при угрозе попасть на виселицу за расовое преступление!

Вот значит чем были эти бумаги, которые Ротбауэру принес денщик. Письмами, которые Лена отправляла раз за разом на фронт Рихарду и которые попадали с почты прямо в руки Цоллеру. Чем можно было оправдаться в этом случае? Что можно было придумать, чтобы выкрутиться из этой ситуации? Ее имя стояло в подписи, и при сличении почерка ее легко было можно опознать как автора этих писем. В двух из них она открыто пишет о беременности, которую подтвердит доктор при осмотре.

— Жаль, что гауптман не дожил до этой минуты. Но знаешь, его ведь можно наказать и после гибели. Показать его настоящий образ, а не тот, который сложился по хроникам и на страницах газет, — произнес Ротбауэр, складывая письмо. — На фоне того недовольства силами люфтваффе, которое царит в нашем обществе, статьи в газетах и журнале «Вермахт» будут весьма поучительны для остальных. Подумать только! «Сокол Гитлера», кавалер Рыцарского креста, вместо того, чтобы выполнять свой долг и бить врага в воздухе, вместо того, чтобы жениться на порядочной девушке и продолжить славный род ариев, пошел на преступление против нации и государства ради славянского отродья. Особенно будет приятно заклеймить представителя аристократии. Гауптштурмфюрер Цоллер просто подпрыгивает от нетерпения дать делу ход. А если грамотно все продумать, то можно даже связать имя фон Ренбек с тем делом об английском шпионе, которое все не дает покоя гауптштурмфюреру. Для него это будет отличной возможностью показать себя перед переводом в Берлин…

«…Если хочешь добиться от кого-то того, что тебе нужно, используй чувства…» — вспомнила Лена слова Ротбауэра и поняла, к чему он ведет сейчас. Но немец умудрился поставить ее в тупик в который раз своими следующими словами.

— Но я не стану этого делать, — вдруг сказал Ротбауэр, продолжая свою игру в кошки-мышки, которую затеял едва переступил порог этого дома. Явно наслаждаясь каждым моментом из нее и эмоциями, которые подмечал на лице Лены. — Я не стану обвинять тебя в преступлении против нации. А эти письма… все эти письма можно сжечь. Прямо здесь.

Он подтянул к себе тяжелую хрустальную пепельницу и достал из стопки одно из писем. Лена не верила до последнего, что он действительно будет сжигать их, уничтожая явные улики против нее. Но Ротбауэр это действительно сделал. Одно за другом ее письма, так и не дошедшие до адресата, превращались в пепел. Все одиннадцать штук. Она знала точное количество и считала каждый лист бумаги, который сгорал в пепельнице. Никакого подвоха. Это все были ее письма. Лена ясно различала свой почерк.

— Ты бы видела свое лицо сейчас! — рассмеялся довольно Ротбауэр, прикуривая от последнего письма, которое поглощал огонь. Лена безуспешно пыталась прочитать по его лицу, что он планирует делать дальше. Но Ротбауэр ничего больше не сказал — сидел и курил, глядя неотрывно на Лену с довольной улыбкой. Потом он погасил сигарету, посерьезнев, и подошел к ней вплотную. Протянул руку к ее лицу, глядя прямо в ее глаза с высоты своего роста, и коснулся кончиками пальцев ее щеки, скользнув ими по скуле медленным движением.

— Теперь ты понимаешь, насколько я великодушен? Я даже не торговался с тобой, как жид, хотя мог бы. Но я прощаю тебя, Лена. Я прощаю. И пусть все идет своим чередом, — он некоторое время помолчал, по-прежнему не отводя взгляда. — Ступай и позови госпожу фон Ренбек. Я же не могу уехать, не поговорив с ней, верно? Это было бы странно.

Лена не верила, что он отпустит ее просто так. Все ждала оклика, когда шла к дверям, и не сдержалась — обернулась и взглянула на него, по-прежнему глядящего ей вслед. Ротбауэр не произнес ни слова, ни взглядом и ни жестом не показал ей, что останавливает ее. И Лена поспешила уйти прочь от него, прижимая ладонь к животу, где, как ей казалось, перепугано билось сердце.

Разговор с баронессой был коротким. После обмена любезностями и новостями госпожа фон Ренбек позвала к себе Биргит и распорядилась сервировать обед на две персоны в малой столовой. А также позаботиться о шофере и денщике оберштурмбаннфюрера, все еще ожидающих его у автомобиля на площадке перед домом. Прислуживать за этим обедом Биргит поставила Лену и Таню. И внимательно следила за любым взаимодействием Лены и эсэсовца, надеясь еще до разговора с девушкой понять, что за отношения связывают их, и о чем они могли говорить наедине. Лена видела ее любопытство, скрываемое за маской холодной вежливости на лице, и понимала, что едва Ротбауэр уедет, домоправительница не успокоится, пока не получит от нее ответы на свои вопросы. Что ж, у Лены было еще достаточно времени, чтобы придумать правдоподобное объяснение этого разговора.

За обедом говорил практически один Ротбауэр, пребывающий в отличном расположении духа. Он рассказал баронессе, что совсем недавно прибыл из Остланда, где занимался вопросами министерства, проведя несколько месяцев в Рига-штадте. Потом он собирался на пару месяцев с инспекцией на Украину.

— Славный город — Рига, — рассказывал он. — Очень похож на один из провинциальных городов Германии. И это неудивительно — ведь именно мы, немцы, основали его. Мне кажется, Леттланд — самый спокойный округ во всем Остланде. По крайней мере, в отличие от Белоруссии, где опасность со стороны партизан все еще высока.

Лена не могла не взглянуть на Ротбауэра в этот момент, пока убирала тарелки со стола. Но он казался совершенно спокойным и не смотрел на нее, занятый тем, что наслаждался вином, поданным к обеду. В завершении обеда баронесса распорядилась сервировать столик под кофе и десерт на балконе, на свежем воздухе, полным ароматов цветов, которыми славился замок. Ротбауэр не мог не отметить красоту цветника возле Розенбурга, и баронесса пообещала дать ему саженцы некоторых сортов.

— Просто оставьте мне свой адрес в Берлине, и осенью мой садовник пришлет вам кусты, — проговорила она. — К сожалению, сейчас Штефан не может работать из-за последствий ранения. Но к осени, я полагаю, он поправится.

— О, я слышал от гауптштурмфюрера об этом чудовищном происшествии! Какое счастье, что здесь не было ни вас, ни вашего сына в то время! — сказал Ротбауэр, а потом добавил, что фрау Ротбауэр будет благодарна за саженцы. — Дитер оставит вам мой домашний адрес.

О чем они говорили позднее, Лена не слышала — баронесса взмахом руки отпустила девушек, и им пришлось заняться уборкой столовой. Она пыталась понять, о чем говорят немцы по лицам, которые могла видеть через кружево балконных занавесей, но это было бесполезно. Она все не могла поверить, что Ротбауэр просто так уедет, как обещал, зная его натуру. Но время шло, кофе был выпит, а изумительный десерт, приготовленный Айке, был съеден, и оберштурмбаннфюрер заявил, что ему пора ехать из «этого маленького рая в Тюрингии».

Лена не должна была провожать его до дверей — этим пришлось заниматься Тане. Но девушка заметила, что, принимая из рук служанки фуражку, Ротбауэр скользнул взглядом вокруг, словно выискивая именно ее. И спряталась подальше от его взгляда за дверью «черного» коридора, впервые позволяя себя выдохнуть полной грудью, когда наконец-то закрылась входная дверь, и с площадки донеслось шуршание гравия под автомобильными шинами. Но ощущение странной тревоги никак не утихало внутри, поэтому Лена не удивилась, когда через четверть часа ее нашла в кухне Биргит.

— Оставь это и следуй за мной, — приказала она, и Лена опустила тарелку на самое дно тазика с мыльным раствором. Вытерла насухо красные от кипятка руки и спешно поправила сбившуюся косынку, зная, как придирчива хозяйка к внешнему виду.

Баронесса по-прежнему сидела в кресле на балконе. Лене показалось, что сейчас, когда солнечные лучи падают прямо на ее лицо, мать Рихарда выглядит какой-то бледной и измученной. А потом она расслышала шаги прислуги и вмиг приняла привычно равнодушно-холодный вид.

— Знаешь, зачем приезжал оберштурмбаннфюрер? — обратилась она к Лене и, не получив ответа после минутного молчания, продолжила, подав знак Биргит, стоявшей за спиной девушки, чтобы она не вмешивалась. — У него с собой были бумаги из арбайтсамта. Он хотел забрать тебя с собой, потому что знал тебя по Минску честной и работящей девушкой. И он был очень раздосадован, узнав, что ты беременна. Это правда?

Биргит за ее спиной потрясенно ахнула, а потом заговорила быстро и сбивчиво:

— Госпожа, я клянусь… госпожа, я слежу за ними… Мой Бог, какой позор!

— Я спросила Лену, Биргит, — произнесла холодно баронесса, не отрывая взгляда от лица Лены. — И я хочу получить честный ответ, чтобы понять, как мне следует поступить дальше.

Зачем Ротбауэр рассказал баронессе о беременности? Неужели именно в этом и заключалась его месть за то, что она предала его Минске? И еще множество вопросов без ответа, которые мелькали в голове, но которые нужно было пока забыть. Ведь главное для Лены было понять, что ей ответить баронессе. Ей казалось, что все случится совсем иначе, когда ей придется открыться. Лена знала, что в сентябре, когда живот уже невозможно будет скрывать от постороннего взгляда, после прохождения курса необходимых процедур возвращается в Розенбург Иоганн, и рассчитывала на его заступничество. Знала в глубине души, что пожилой немец не даст ее в обиду, особенно если узнает о том, что отец ребенка — его племянник. Для него расовые различия были не так важны, как понимала Лена, и был пусть и маленький, но шанс, что Иоганн станет спасением для нее и ребенка.

Но сейчас она была одна перед лицом баронессы, которая, напряженно сжав подлокотники кресла, ждала ее ответа.

— Как долго ты беременна? — произнесла хозяйка Розенбурга, поняв, что ответа может так и не дождаться. Затянувшееся молчание было ей верно истолковано, как подтверждение заданному вопросу. — И кто отец этого ребенка? Он может жениться на тебе? Если этот человек заявит свои права на ребенка, я позволю ему вступить с тобой в брак. Если он не захочет, я поговорю с его хозяином и заставлю его.

— Отвечай, госпоже баронессе! — больно ткнула в спину Лены Биргит. — Отвечай же, русская дрянь!

Почему ты не рядом со мной? Почему ты оставил меня одну? Я не знаю, что мне делать. Солгать ли, что я не знаю, кто отец ребенка? Придумать насилие? Но Биргит знает, что я почти не выходила из замка в последние месяцы… Сказать ли правду? Как поступит твоя мать, Рихард? Будет ли рада, что у нее осталось хоть что-то от тебя? Несмотря на то, что в этом ребенке будет течь и славянская кровь. Что мне делать, Ритц? Что мне делать?..

Бесполезно было ждать какого-либо знака. Если Рихард мертв, если он остался на небе, то едва ли мог помочь ей в этой ситуации.

Я видел, как Рихард горел…

— Этот ребенок… — начала Лена, глядя в холодные глаза баронессы, которая пристально смотрела на нее. — Я не могу выйти замуж за его отца. Потому что он не ост-работник. Отец этого ребенка — немец. И он… он мертв.

— Какой немец будет путаться с русской дрянью? — зло прошипела за ее спиной Биргит, но знак баронессы заставил ее умолкнуть. — Да и кто тут мог быть, чтобы сделать ей ребенка?

— Продолжай, — мать Рихарда не отрывала взгляда от лица Лены, и подобное внимание показалось ей хорошим знаком.

— Отец этого ребенка — Рихард… — будто в ледяную воду с головой шагнула, решившись произнести правду.

Глава 33

— Рихард?! — сдавленно ахнула Биргит.

А баронесса резко выпрямилась в кресле, дернув головой, словно получила невидимую пощечину, но взгляда от Лены не отвела. Она заметно побледнела, и только румяна алели на ее скулах яркими пятнами.

— Не слушайте ее, моя госпожа! Все знают, что русские лживые твари, — затараторила Биргит. — Она знает, что наш господин… что с ним такая беда, вот и пользуется этим. Знает, что вы оставите… Это ребенок того проклятого поляка! С ним она путалась!

Баронесса подняла руку, прерывая этот поток слов, и Биргит снова пришлось умолкнуть.

— Это… это правда, — несмело произнесла Лена. — Я и Рихард… Все началось на этот Новый год, во время его отпуска…

И замолчала, не зная, как ей следует рассказать обо всем сейчас — с деталями или скупо, только основные факты.

— Ручаюсь, если правда, то это она залезла в постель господина барона! — влезла тут же из-за ее спины Биргит. Лена не могла не смутиться под прямым взглядом баронессы при воспоминании, что она когда-то сама пришла в спальню Рихарда. — Всем известно, что русские те еще…

Она осеклась, когда баронесса резко оборвала ее: «Биргит!»

— Расскажи мне, кто-то видел вас? — обратилась она потом к Лене, по-прежнему без единой эмоции на лице. — Кто-то может подтвердить твои слова? Кто-то знает о ваших… отношениях?

— Руди, — ответила Лена, решив умолчать о Катерине. Все равно словам подруги мало бы было веры со стороны немцев, и еще не до конца было ясно, чем все это обернется. — Мы обменивались письмами. Мы начали писать друг другу сразу же после того, как Рихард уехал на Восточный фронт. Руди носил мои письма на почту и отсылал. А когда получал ответ, приносил мне в Розенбург. Руди был нашим посредником… и когда я узнала, что ношу ребенка Рихарда…

Лена не могла не обернуться на Биргит при этих словах, пытаясь взглядом выразить свое сожаление смерти мальчика пару недель назад. Ее до сих пор мучили сожаления, что она отправила его в город в тот день. А теперь, когда она знала, что все ее письма были перехвачены, жалела вдвойне, понимая, что смерть Руди была совершенно бессмысленна. Ответный взгляд Биргит, сопоставившей факты, был полон такой ненависти, что Лене стало не по себе. Было видно, что немка с трудом сдерживается, чтобы не ударить ее.

— Руди мертв, и он не может подтвердить твоих слов, — продолжила баронесса. — Чем еще ты можешь доказать истинность своих слов?

Лена с трудом отвернулась от Биргит и опустила руки в карманы фартука, чтобы скрыть свою нервозность от цепкого взгляда баронессы. И неожиданно нащупала фигурку балерины, которую все время носила с собой.

— Я покажу вам его письма. У меня сохранились его письма с фронта.

Баронесса кивнула, словно соглашаясь с ее доводами и задумалась на некоторое время. Это удивило Лену, полагавшую, что хозяйка Розенбурга пошлет ее тотчас же за этими письмами.

— Если вы писали друг другу, что написал тебе Рихард, в ответ на новость о твоей беременности? — спросила баронесса, и Лена почувствовала, как медленно с ее лица уходят краски. Понимала, что невольно подставляет себя под подозрения, но ничего не могла с этим поделать.

— Мы… Рихард… Я… — смешалась Лена.

— Не называй его так, — проговорила глухо баронесса, обрывая ее, и Лена взглянула на хозяйку. — Не называй его по имени! Господин барон. Пока все не выяснено до конца, он для тебя «господин барон».

Барон фон Ренбек! Я — гауптман люфтваффе. Я служу великой Германии, маленькая русская, если ты вдруг забыла…

При воспоминании об этих словах ее вдруг захлестнуло волной отчаяния. Он так и не написал ей. Словно вычеркнул из своей жизни. И последние слова, которые он сказал ей перед тем, как уйти на фронт и погибнуть, были только слова злости и ненависти.

— Я не могу поверить, что мой сын пошел на расовое преступление, — сказала баронесса тихо. — Но даже если он взял тебя в свою постель, я думаю, им двигало вовсе не сердце.

— Я докажу вам… — голос Лены сорвался в волнении, когда баронесса поднялась из кресла. Высокая и статная, она подошла к Лене и заглянула прямо в глаза сверху вниз, поджав губы в тонкую линию. Потом обошла ее и направилась в комнату без лишних слов, задержавшись у выхода с балкона. Весь ее вид так и говорил: «Что же ты мешкаешь, заставляя меня ждать?».

В холле их встретила Биргит, за спиной которой стоял Петер. Лена похолодела, когда заметила, с каким выражением злорадства смотрит на нее латыш. Баронесса же прошла мимо слуг, даже не повернув головы в их сторону. Она величаво поднималась по лестнице впереди всех, но только до этажа прислуги, где уступила место Биргит.

— Прошу сюда, моя госпожа, — распахнула дверь в спальню девушек домоправительница и отступила к окну, скрестив руки на груди. Баронесса пропустила вперед Лену, а сама встала на пороге. Петер остался в коридоре, наблюдая за всем происходящим в комнате через плечо.

Под кроватью. Вторая доска от плинтуса. Отодвинуть в сторону и нащупать пальцами… пустоту. И снова — пересчитать половые доски, подцепить вторую от плинтуса, наткнуться на пустоту.

Ни стопки писем, ни книг, которые когда-то Лене отдал Рихард, не было. Ее тайник был пуст. Сначала ей даже показалось, что она ошибочно привела сюда баронессу, ведь когда-то во время обыска Рихард уносил в свою комнату и запрещенные книги, и доказательства их связи. Но потом тут же вспомнила, что сама же вернула все сюда, под доску пола, чтобы надежно укрыть от чужих глаз. Значит, все. Значит конец…

— Я вам говорила, моя госпожа, что она врет! — торжествующе воскликнула Биргит, когда заметила потерянное лицо Лены. — Она вас обманула! Прижила от поляка, а сваливает все на нашего господина Ритца! Лена обернулась на баронессу, стоящую на пороге комнаты и глядящую на нее со странным выражением в глазах.

— Я клянусь вам, — проговорила Лена, пытаясь убедить ее в своей правоте. — Чем хотите, могу поклясться, что я говорю правду. Знаете, почему вам рассказал о моей беременности оберштурмбаннфюрер? Из мести. У него были свои причины на то, чтобы отомстить мне, чтобы я страдала, чтобы, возможно, меня повесили как преступницу. Но я вам клянусь, этот ребенок — от Рихарда. Он ваш внук или внучка. Пожалуйста, дайте ему шанс. Пусть он родится, и вы сами увидите, как он похож на Рихарда. И тогда я готова на любое наказание… тогда вы можете выслать меня из дома или отправить в лагерь за расовое преступление, если пожелаете. Но только дайте шанс этому ребенку, я прошу вас. Ведь это последнее, что осталось от Рихарда…

Лене было больше нечего терять, поэтому она решила рискнуть всем, не осмелившись только назвать истинных причин, по которым Ротбауэр желал ей смерти. Она надеялась, что ее отчаянные слова все же найдут путь к сердцу баронессы, которая сама была матерью и потеряла своего единственного ребенка. Разве не утешением для нее будет дитя ее погибшего сына? Ей казалось, что она заставила баронессу сомневаться своими словами и лишила на какие-то секунды привычного равновесия. Та даже в волнении схватилась за нить жемчуга у себя на груди. Но ей это только казалось…

— Русское отродье не может быть моим внуком, — проговорила баронесса холодно и отступила в сторону, пропуская в комнату Петера. Тот сразу же шагнул к Лене, чтобы схватить ее, и она отшатнулась в сторону от его хватки. Но места для маневров в узкой комнате почти не было, да и Биргит толкнула прямо в руки Петера, который быстро схватил ее к себе спиной, прижимая локти к телу и мешая тем сопротивляться. Она пыталась дергаться в его руках, но латыш был слишком силен, только сдавил ее сильнее, вызывая острую боль в ребрах и заставляя обмякнуть из-за нехватки воздуха в груди. Но голос баронессы понимала отчетливо, пока висела сломанной куклой в хватке Петера, и приходила в ужас от каждого слова в коротком разговоре хозяйки Розенбурга и экономки:

— Биргит, отправь кого-нибудь в полицию и сообщи, что одна из наших работниц беременна. Пусть они примут все надлежащие меры.

— По закону нужно обратиться в гестапо, — поспешила напомнить экономка, а потом осеклась, видимо, под острым взглядом баронессы.

— Ты заявишь полиции, что ребенок от цивильарбайтера, — ледяным голосом сказала баронесса. — И что в услугах работницы мы больше не нуждаемся. Пусть передадут ее позднее в арбайтсамт для решения дальнейшей судьбы. Я разрешаю подписывать все бумаги от моего имени, но помни — ребенок от цивильарбайтера! Не полукровка! Чтобы даже имени Рихарда не упоминали нигде! Я знаю, ты хочешь ее крови из-за Руди, но не приведи Господь тебе ослушаться меня!

Когда Петер вытащил Лену в коридор, они на мгновение встретились взглядами с баронессой, и она попробовала сделать последнюю попытку убедить ее не отдавать ее полиции. Но с распахнутых губ не сорвалось ни слова, кроме какого-то писка, когда латыш еще сильнее надавил на грудь. Момент был упущен.

До приезда полиции Лену заперли в погребе. Петер столкнул ее с середины лестницы, и она упала на каменный пол, больно ударившись коленями и содрав кожу с ладоней. Лена то металась по периметру погреба в поисках выхода из своего положения, то колотила в дверь в отчаянии, словно это могло принести ей спасение. Наверное, надо было что-то придумать… Найти хоть что-нибудь для спасения. Но она понимала всю бессмысленность сопротивления сейчас, когда она заперта в четырех стенах, и ее легко застрелить. Быть может, позднее, когда ее выведут из замка? Можно побежать изо всех сил в сторону высоких кустов сирени и дальше — через парк… Хотя бы это. Только бы это!..

Лена решила не сопротивляться, усыпив бдительность немцев своей покорностью, когда за ней спустились в погреб полицейские и, взяв под руки, потащили с собой. Сначала вверх по лестнице, потом через кухню и черный ход, огибая крыло замка, на площадку перед домом, где их ждал грузовик под грязным от пыли тентом. Она специально не смотрела по сторонам, боясь встретиться взглядом с Катериной и потерять решимость, снова упасть в состояние дикого страха.

Один из конвоиров ослабил хватку на ее локте всего на пару минут, но и этих минут было ей достаточно. Лена вырвала руку из его пальцев, одновременно ударив ступней изо всех сил по ноге второго конвоира, и рванулась с места под женские крики (кажется, это были Айке и Катерина). Правда, убежать далеко не успела. Ее быстро нагнали и сбили с ног ударом приклада в спину, отчего она упала навзничь и проехалась по гравию площадки, расцарапывая в кровь ладони и кожу лица.

— Русская сука! — ударил по лицу один из немцев, и она снова упала на гравий. Не тот, которому Лена ушибла колено, другой. Тот только-только подходил к ним, прихрамывая. Хорошо, что от этого удара по лицу только лопнула внутренняя сторона губы, а все зубы остались на месте. Странная мысль в ее положении, мелькнуло в голове, и она истерически рассмеялась. Оба полицейских легко подняли Лену и швырнули в кузов грузовика. Во время падения у нее оторвалась лямка фартука и карман — висели лоскутами грязной ткани. И в голове Лены почему-то все крутилось и крутилось, что фартук теперь не починить, потому что карман оторвался, как говорится «с мясом». Да еще и заляпан пятнами крови, которая все капала и капала из ее разбитого рта.

А еще Лена запомнила запах роз, которым был наполнен этот день. Этот сладкий аромат перебивал даже невыносимые для Лены запахи пота и воска для сапог, которые шли от полицейских, сидящих по обе стороны от нее в кузове. Аромат роз преследовал Лену еще долго. Даже когда грузовик выехал за ворота парка Розенбурга и покатил по дороге между изумрудных лугов, где мелькали головки то ромашек, то клевера. Лене хотелось закрыть глаза, дышать этим ароматом и ни о чем не думать, но неожиданно ее ослепил солнечный луч, ударивший в лицо на очередном повороте дороги. А когда она открыла глаза, то увидела убегающее назад голубое небо, такое прекрасное в этих оттенках лазури с белоснежной ватой облаков. И вдруг вспомнила, как когда-то Рихард говорил ей о том, что пилоты не погибают, когда разбиваются о твердь земли или сгорают в небе со своим самолетом. Они просто остаются на небе, среди облаков.

Почему ты оставил меня, Рихард? Почему ты так и не сумел простить меня и не написал мне ни строчки? Думал ли ты обо мне все это время? Или ты забыл обо мне за эти два с лишним месяца? Сожалел ли, что мы с тобой так и не сумели сохранить свои хрупкие чувства, когда падал вниз с неба? Где ты сейчас? Смотришь ли на меня с неба? Если ты видишь меня сейчас, если слышишь меня, то знай — я ни о чем не жалею. Кроме одного — что нашему ребенку, скорее всего, не будет суждено увидеть ни этого неба, ни этого солнца…

— Что ты там бормочешь, псина? Говори на немецком, а не на своем собачьем языке! — зарядил Лене вдруг пощечину полицейский, что сидел слева от нее.

В тюрьме у Лены отобрали шнурки от ботинок и пояс платья, а потом провели по длинному темному коридору в камеру за толстой дверью с решетчатым окошком. В камере она оказалась не одна, как заметила, оглядевшись в полумраке. Две ее соседки по несчастью ждали своей участи. Первая — крупная жилистая немка со сломанным носом, арестованная за спекуляцию мясом. Вторая — молодая, чуть старше Лены, попалась на вокзале с поддельными документами. Еврейка, чудом избежавшая отправки в лагерь, которой родители сумели купить поддельные документы. Она жила в Хемнице, у знакомых, но потом немцы, помогавшие ей с жильем, испугались и попросили уехать. И тогда она решила попробовать попасть во Францию.

— Говорят, там, в городах на побережье, есть люди, которые могут перевезти тебя в Англию, — рассказывала еврейка. Лена плохо знала географию и не помнила, насколько близко расположена Англия к Франции, но зато хорошо понимала, что едва ли такое возможно сейчас. Но не стала говорить об этом еврейке, у которой при разговоре об Англии так и горели глаза надеждой, что, если бы ей повезло не попасться на вокзале патрулю, она бы точно спаслась в Англии от гитлеровского режима.

— Что ты ей все рассказываешь? Мне-то — что? Меня взяли с поличным. А ты? Хочешь, чтобы они узнали, что ты еврейка? — вдруг оборвала немка еврейку. — Вдруг она «подсадная»? Я слышала, как говорили охранники, что сегодня привезут «особую» гостью. И вот погляди, кто тут у нас нарисовался.

Лена не понимала часть ее слов, но не стала спорить и разубеждать в своей невиновности. Причины подобного недоверия были ясны — сейчас вообще никому было нельзя доверять. Поэтому Лена молча легла на свободные нары и попыталась не думать о том, где находится и о том, что ее ждет впереди.

Ночью ей не спалось. Не потому, что громко храпела немка-спекулянтка, и не потому, что вполголоса молилась еврейка, вдруг вспомнившая о Боге. Лена пыталась понять, что ей следует делать дальше — как себя вести и что говорить. Самое главное для нее сейчас было — выжить самой, а значит, сохранить жизнь, которая медленно росла под ее сердцем. Слишком поздно, уже будучи в камере, она вспомнила, что могла бы показать баронессе свои письма и фотографии, которые по-прежнему лежали в коробке в комнате Рихарда. И возможно, тогда было бы все иначе.

Рано утром в камеру зашел надзиратель, который принес скудный завтрак — стакан еле теплого эрзац-кофе и кусок черного хлеба. Пить кофе Лена не стала, отдала немке свою кружку, а вот хлеб разломила на две части, одну из которых хотела сохранить на всякий случай. Жаль вот только у нее оторвался карман на фартуке, не спрятать хлеб. И фигурку балерины — свой заветный талисман — потеряла, что наводило тревогу.

Первой из камеры увели куда-то еврейку. Потом полицейский вернулся за Леной и некоторое время вел ее длинными темными коридорами и лестницами в другое крыло здания, где в просторном и светлом кабинете ее уже ждал Ротбауэр.

Немец полусидел на краю письменного стола и лениво пролистывал бумаги в папке, лежащей перед ним. Она знала, что так случится, что его игра еще не сыграна до конца, и он появится, чтобы насладиться финалом, поэтому не совсем не удивилась, заметив оберштурмбаннфюрера. Единственное, в чем она ошибалась в те минуты — это был вовсе не финал, а самое начало действа, задуманного эсэсовцем.

— Доброе утро, Лена, — поздоровался с ней Ротбауэр, словно она пришла не из камеры, а заглянула к нему в гости на завтрак. — Как прошла ночь? Проходи, не стесняйся. Ты, должно быть, голодна.

Из двери в соседнюю комнату вышла женщина в строгом костюме и поставила на стол перед Ротбауэром поднос с кофейником, чашкой и тарелкой с булочками. Потом она так же молча удалилась, плотно затворив за собой двери.

— Значит, не голодна? — усмехнулся оберштурмбаннфюрер, когда Лена даже не шевельнулась. — Я хотел убедиться… Я уезжаю завтра в Остланд, и мне было нужно увидеть тебя еще раз перед тем, как тебя отправят дальше. Хотел понять, что это действительно ты, что искать больше не нужно, что могу наконец-то быть спокоен…

Тут он замолчал и подошел медленно к Лене, чтобы вглядеться в ее лицо, будто пытаясь что-то разглядеть в нем или запомнить перед отъездом. От этого жадного взгляда Лене вдруг стало не по себе, и она опустила ресницы, скрывая свои эмоции.

— Это же противоестественно, понимаешь? — проговорил он тихо. — Это точно так же, как желать собаку или овцу. Разве может разумный мужчина желать этого? Разве можно настолько потерять рассудок? Скажи мне! — с этими словами он вдруг стиснул пальцами ее лицо, с силой надавливая на челюсть. Место вчерашнего удара полицейского тут же отозвалось такой острой болью, что Лена не сдержала тихого стона. Но Ротбауэр не отпустил ее — наоборот сжал еще сильнее пальцы, вынуждая поднять голову и взглянуть в его холодные глаза. На страшный шрам, который остался после нападения, она смотреть почему-то боялась. Может, от страха, а может от запаха кофе или резкости одеколона Ротбауэра, которые вдруг ударили в нос, из желудка вдруг подступила тошнота к горлу.

— Кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, белая кость аристократии, «Сокол Гитлера», — перечислил Ротбауэр медленно, глядя в ее глаза. Так смотрят на пойманную бабочку — с холодным любопытством и полным равнодушием к ее судьбе.

— Я удивлялся, что с ним не так, пока не нашел в его деле один момент сейчас. Ты знала, что когда-то фон Ренбек чуть не женился на мишлинге? Наверное, у него в крови тяга к неполноценным женщинам. Жаль, что мы не можем спросить у него самого. Он очень вовремя погиб на Южном фронте, к его счастью.

На этот раз звук, который вырвался у Лены, был немного громче. И не столько от боли, которой горело лицо, сколько от той, которая уколола в самое сердце.

— А может, дело не в нем? Может, дело в тебе? — вдруг проговорил немец, разжимая пальцы. Он с сожалением взглянул на красные отметины, которые оставила его хватка на нежной коже. — Что-то такое именно в тебе. Эта противоестественная тяга, которая лишает покоя. Знаешь, если бы мы жили в Средневековье, то я приказал бы судить тебя как ведьму. Потому что как иначе объяснить, что ты так путаешь разум? В тебе нет ничего от настоящей женской красоты, и все-таки ты лишаешь покоя и сбиваешь с толку…

Наверное, так действительно выглядели инквизиторы. Бездушные, жестокие, холодные, равнодушные к чужой боли и абсолютно безжалостные. Лена видела в глубине его взгляда, что он действительно сжег бы ее на костре, лишь бы избавиться от того, что называл «противоестественной тягой».

Эта мысль настолько поразила Лену своей страшной истиной, и она пропустила момент, когда могла увернуться от неожиданного прикосновения его губ к ее рту. Только сомкнула зубы, чтобы его язык не проник глубоко. Ротбауэр недавно курил, и запах табака из его рта поднял волну тошноты еще выше.

— Что же ты? — едко и зло бросил он сквозь зубы, когда на какие-то секунды, перестал терзать ее рот, жестоко сминая губами. Причиняя особую боль в месте разбитой губы. — Сейчас самое время торговаться, моя дорогая! Ты же уже знаешь, что можешь предложить… уже не в первый раз! Давай, предлагай мне! Я разрешаю тебе торговаться…

Он обхватил одной рукой талию Лены в тугое кольцо, прижимая к себе так сильно, что у нее заболели ребра. Второй поймал ее подбородок, лишая возможности увернуться от его очередного поцелуя. Толкнул на два шага в сторону, где, как она успела заметить при входе, стоял у стены кабинета кожаный диван.

Все повторялось… Как тогда, со Шнееманом. Только и большой, и маленький ее рыцари были мертвы, и уже ничем не могли помочь ей.

И снова оставалось только сжимать с силой зубы, боясь проиграть в этой схватке и стараясь не обращать внимания на боль в теле и в губах. Тогда он больно сжал пальцами ее нос, перекрывая доступ кислорода в легкие. В этот раз Лене пришлось открыть рот широко, пытаясь сделать вдох в страхе лишиться сознания и стать совершенно беспомощной под тяжестью его тела.

Язык Ротбауэра тут же скользнул в рот Лены. Позыв тошноты стал просто нестерпим и от этого невыносимого вторжения, и от смеси запахов табака и одеколона. Лена вцепилась с силой в кожу его лица и шеи, с трудом выпростав руки, и когда он с ругательством отстранился от нее, не стала сдерживаться больше.

— Грязная русская свинья! — оберштурмбаннфюрер едва успел отстраниться от нее. Только его сапоги были испачканы тем, что было когда-то куском ячменного хлеба, который был завтраком Лены, и желчью. Тут же ее левую щеку обожгла пощечина. Из-за слабости и силы удара девушка не смогла удержаться на ногах и упала на пол под крик Ротбауэра, призывающего дежурного. Вместе с тем в комнату зашел и Цоллер, тут же бросившийся уверять оберштурмбаннфюрера, что «все, что натворила эта дрянь тотчас же исправят».

— Нет! — остановил Цоллера Ротбауэр, а потом достал из кармана платок и бросил им прямо в Лену, все еще лежащую на полу. — Пусть она вытрет мне сапоги. Ну же!

Наверное, нужно было покориться. Показать, что она принимает власть над собой этих эсэсовцев, возвышающихся над ней сейчас. Принять их, как принимают рабы господ. Потом, когда она будет, истекая кровью и мечась в бреду, лежать в камере и на какие-то минуты возвращаться в ясное сознание, к Лене будут приходить сожаления. Быть может, все было бы иначе, поступи она по-другому. Но тут же понимала, что нет, не было бы. Ее судьба была решена еще до того, как Ротбауэр бросил ей этот проклятый белый платок.

Лена недолго думала, глядя на кусок белой ткани на полу. Подняла голову, чтобы посмотреть прямо в глаза подошедшему к ней оберштурмбаннфюреру. Не скрывая уже под ресницами той ненависти, которая бурлила горячей лавой. И собрав слюну, плюнула с наслаждением и злорадством прямо на голенище одного из блестящих сапог.

За маму. За Якова и Лею. За Василька. За Сашу. За всех тех, кого они убили и еще убьют, возомнив себя инквизиторами современного мира.

— Глупая маленькая девочка, — произнес Ротбауэр, явно наслаждаясь происходящим. — Запомни эту минуту. Когда мы увидимся в следующий раз, ты будешь целовать мои сапоги. И будешь готова на все, лишь я бы снова был добр к тебе.

А потом, уже к Цоллеру, который внимательно слушал его каждое слово:

— Все должно быть так, как я сказал. Комендант лагеря, штурмбанфюрер Урслер, уже предупрежден обо всем. Он будет ждать прибытия завтра-послезавтра, так что вы должны уладить все вопросы в кратчайшие сроки. Только напомните ему об «особом здании», пожалуйста. А в остальном он может делать все, кроме, разумеется, ликвидации и ущерба. И вы смотрите, гауптман, все должно быть целым. Вы понимаете меня? Целым! Помните, только от вашей работы зависит, как скоро вы окажетесь в Берлине, вам ясно?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — щелкнул каблуками, выпрямляя спину гауптман Цоллер. Он почти в точности выполнит то, что приказал ему Ротбауэр. Сразу же после отъезда оберштурмбаннфюрера Цоллер подпишет бумаги, по которым Лену увезут в местный госпиталь.

— До свидания, Белый лебедь, — произнес Ротбауэр перед уходом из кабинета, чуть задержавшись возле Лены, которую уже успела поставить на ноги сильная рука надзирателя. — Мы увидимся с тобой только через пару-тройку месяцев. И помни, что Зигфрид все равно получит Одетту в финале, так ведь задумано?

Еврейке, которую уводили на допрос почти одновременно с Леной, изрядно досталось. Ей выбили несколько зубов, а на левую половину лица было страшно смотреть, настолько та была опухшей и синевато-лиловой от кровоподтеков. Глаза почти не было видно под нависшим набухшим кровью веком.

— Я не смогла, — плакала еврейка, когда Лена, оторвав от подола фартука кусок ткани, смачивала тот в теплой воде бачка унитаза и стирала кровь с ее лица. — Я призналась, что я еврейка. Не смогла… теперь все. Теперь конец… теперь убьют…

Немка же молчала и только косила на Лену, у которой почти не было следов побоев на лице, а руки-ноги были в своих суставах. Ей казалось подозрительным вид девушки, и только под вечер она переменила свое мнение. Когда настал ее черед помогать беспомощной сокамернице.

Лене казалось, что она запомнит этот день до деталей. Было жарко и душно, а небо было все также кристально чистым. Она видела кусок этого голубого неба в оконце под потолком, когда ее с помощью двух полицейских привязали к столу в операционной немецкого госпиталя и завязали рот, чтобы криками не беспокоила больных. Какая же она дура! Решила, что это будет просто осмотр, как устраивали ей когда-то год назад по прибытии в Германию. Не сбежала до операционной, шла покорно, смирившись перед очередным вторжением в ее тело чужих пальцев. Только когда увидела инструменты, разложенные заботливой рукой медсестры на столике, поняла, зачем она здесь. Но было уже слишком поздно. Что она могла сделать против двух здоровых мужчин и дородной немки-медсестры, пришедшей тем на помощь?

Усталый доктор равнодушно бросил медсестре-немке: «Девять-десять недель не меньше». Потом оглядел перепуганную Лену, наблюдающую за ним широко распахнутыми глазами-океанами ужаса, и добавил:

— Пожалуй, дайте ей морфия, сестра.

— Морфий не положено. Остовка, — напомнила медсестра, и доктор вздохнул раздраженно, недовольный этим возражением.

— Слишком малый вес. Еще умрет тут на столе от шока, и господин гауптман будет недоволен. Дайте ей морфий, сестра.

Где ты? Ты здесь? Будь со мной рядом, Рихард. Не оставь меня… Помоги мне…

Бесполезное мычание из-под кляпа. Мольба, обращенная к голубому небу, которое виднелось краешком в окне. Перед тем, как погрузить в черноту, из которой Лена потом выплывала с таким трудом в камере, с явным нежеланием покидать другой мир.

— Давай же… открой глаза… Святая Мария, сколько крови! Дай мне еще кусок ткани, Рина! Или одеяло… им оно все равно уже ни к черту!

В мире, подаренном ей морфием, а затем жаром, пожирающим ее тело, Лена танцевала с Рихардом под знакомые звуки танго, отчего у нее так и кружилась голова. А может, кровь бурлила вовсе не от резких поворотов, а от запаха Рихарда и сладости кожи его шеи, к которой она иногда прикасалась губами. Разве можно было уйти от него? Разве можно было расстаться с ним по своей воле, когда он смотрит таким взглядом, от которого все трепещет внутри, а ты просто задыхаешься от счастья?

— Нет! Не сбрасывай тряпку! Ты вся горишь… Да что же это?! Держись, девочка!

В этом мире Лена стояла за кулисами в ожидании своего выхода на сцену, когда оркестр приступит к знакомым нотам. Нервно проводя вспотевшими от волнения ладонями по ткани костюма. За ее спиной возбужденно переговаривались артисты и артистки кордебалета. И вот резко — под яркий свет сцены! Непередаваемое ощущение проживания чужой жизни в танце. Показать в движении каждую эмоцию, передать все оттенки чувств. Любовь, горечь разлуки, боль потери, смерть… Наконец-то отдавая всю себя, без остатка.

— Она должна встать на ноги! Сейчас же!

— Господин гауптман, прошу вас… она больна… вы же сами видите…

— Пристрелить… не мучиться…

— Нет! Если она умрет здесь, в тюрьме… Пусть везут в лагерь… сдохнет — проблемы коменданта… Пусть встает. Пусть ее тащит еврейка… Слышишь, жидовка? Если не протащишь ее до машины, застрелю!

И в финале «умерев» на сцене, во время поклонов со своим невидимым партнером кожей ощутить заряд от нескончаемых аплодисментов зрителей. Она знала, что Рихард там же, в зале. Знала и радовалась, что он увидел ее на сцене. Той, какой она хотела, чтобы он ее увидел. В этом ярком свете софитов, окутанной ореолом восхищения, на вершине своей мечты.

— Пожалуйста… пожалуйста… открой глаза… я не доведу тебя сама…

Другой мир с высокими стенами тюрьмы и темной формой солдат Лене не нравился. Ей не нравились резкие крики на немецком языке, лязг оружия, стук сапог по доскам кузова. Ей хотелось остаться в своем мире, где она уходит со сцены в гримерку, снимает костюм и смывает грим, чтобы стать обычной женщиной — женой и матерью.

Но Лене пришлось вернуться. Заставила боль, пронзившая все тело от бедер, когда ее грубо швырнули на пол кузова, о который она ударилась спиной. И тут же исчезло все — и сцена, и простое счастье, о котором она даже не позволяла себе мечтать сейчас и которое так беззастенчиво вторглось в ее грезы, вызванные жаром болезни. Остались только злые резкие выкрики солдат, лязг затвора борта кузова, запах сапожного воска, табака и мужского пота и заботливые руки еврейской подруги по несчастью. Она обхватила голову Лены и устроила ее на у себя коленях, уберегая затылок девушки от ударов о доски пола во время хода машины.

— О, ты пришла в себя! — прошептала Рина, склонившись над Леной так низко, чтобы конвоиры не заметили их разговора. В ее единственном открытом глазе сверкнула искра радости. — У тебя жар. Наверное, какая-то инфекция попала во время аборта. Кровотечение остановилось, но этот жар…

— Аборта?.. — повторила Лена незнакомое слово. А потом все поняла по боли внизу живота, которая сейчас вгрызалась в тело с каждым толчком, когда грузовик катил по каменной мостовой.

Она все потеряла. Жить больше было незачем. Все сгорело в ненасытной глотке зла, которое сейчас расползлось по миру с черной чумой под красно-белым флагом со свастикой. Это зло уничтожило прошлое, настоящее и будущее, которое у нее могло бы быть.

— Я слышала, что через два часа пути будет остановка, и нам дадут воды, — прошептала еврейка, убирая с потного лба Лены мокрые пряди волос. — Потерпишь?

Лена хотела пить нестерпимо. В горле пересохло так, словно кто-то насыпал горсть песка. Но сейчас ей хотелось снова и снова видеть летнее небо, которое изредка показывалось в щели между створками брезентового кузова.

Будь там, на небе, Рихард, мой милый. Будь там, когда я приду, и найди меня среди этих белоснежных облаков. Мне не страшно умирать, милый… мне страшнее остаться и там, за чертой, одной, без тебя! Поэтому будь там, когда я приду, и найди меня…

Только найди меня, Рихард!

Глава 34

Гренобль,[68]

сентябрь 1943

Он всегда любил эту пору — первое дыхание осени, когда за окном все еще было тепло и солнечно, а деревья уже облачались в свои золотые и багряные наряды. Не было изнурительной летней жары, которую он успел возненавидеть во время своего пребывания в Северной Африке и в Италии. А здесь, в горах и дышалось по-особому, не так, как в низинах. И именно за эту чистоту он любил горы.

По крайней мере, в этом он был уверен абсолютно. Что ему когда-то нравилась именно ранняя осень и горы. Также ему нравилось больше читать, чем слушать радио или смотреть кинокартины. А еще он ненавидит шпинат и вареную морковь. И терпеть не может эрзац-кофе, который подают в госпитале.

Он почему-то отлично помнил внешность всех своих сослуживцев и облик русской горничной Катерины — высокой крепко сбитой девки с длинной косой. Вплоть до таких мелочей, как темные мелкие пятнышки от солнца на ее носу и шрам от давнего пореза на левой ладони. Помнил своего инструктора в летной школе — оберфельдфебеля, который научил его азам воздушного боя. Помнил своего отца, по стопам которого пошел в люфтваффе.

Но были еще и другие вещи, в которых он был уверен намного меньше, и которые поймать за хвост обрывистых воспоминаний в глубинах разума было гораздо сложнее. Например, имена матери и какие-то детали ее внешности.

А еще он был твердо уверен, что женат. Он знал это, как бы ни твердили обратное сейчас. Он мог закрыть глаза и описать свою жену так же отчетливо, как описывал русскую служанку. Помнил такие интимные подробности, которые может помнить только муж — размер ее груди (аккурат под его ладонь), тонкие ключицы, родинку на спине под лопатками и на правой ягодице. Он помнил, как они завтракали — скудно и просто, но зато вместе, наслаждаясь присутствием друг друга. Их прогулки по городку во время праздника. Кажется, это был День Труда.

Он помнил ее вес — его жена была легкой, как пушинка, когда он носил ее на руках. Они любили танцевать и делали это очень хорошо. Это тоже было в его воспоминаниях. Он часто фотографировал ее. Его жена была очень красива, и было бы безумием не сделать столько красивых фотокарточек, чтобы увезти с собой на фронт как кусочек дома. А еще он помнил, что она была беременна. Это было одно из его самых дорогих воспоминаний — ее обнаженный большой живот, в котором жил его ребенок. Должно быть, она уже родила, ведь он уехал из дома в начале мая, а сейчас за окном сентябрь.

Еще во время его пребывания в Италии выяснилось, что он не мог быть Герхардом Нойером, чье имя значилось на надувной лодке, в которой его нашли итальянские рыбаки, рискнувшие выйти в море. Тело гауптмана Нойера сейчас лежало на дне Средиземного моря. Потом он вспомнил, что сам выбросил его из лодки, когда обнаружил, что Герхард мертв — умер из-за пули томми в животе, которую словил, пока спускался на парашюте.

Но раз за разом в голове крутился вопрос, доводя порой до мигрени своей настойчивостью. Как он может быть Рихардом фрайгерр фон Ренбек, ведь тот никогда не был женат. Да, совпадало многое — необычно высокий для летчика рост, комплекция и отсутствие фаланги пальца на руке и внешность. Совпадали многие детали биографии, подтвержденные возвращающимися постепенно воспоминаниями. Но память о жене говорила иное, и он хотел верить больше этому прошлому, чем другому. Потому что он выжил, цепляясь за это прошлое…

Это обстоятельство сперва ставило в тупик лечащих врачей. Впрочем, они быстро нашли этому объяснение.

— Понимаете, мой дорогой гауптман, — рассказывал ему во время одной из прогулок в парке возле госпиталя главврач. — Наш мозг устроен таким образом, что может нас обманывать в редких случаях. Порой наши сны или желания могут казаться нам явью, подменяя истинные воспоминания. Подозреваю, что ваш случай именно такой. Сейчас вы путаетесь из-за этого. Но истинная память к вам вернется, как вернулась речь. Я не знаю, сколько времени это займет, но это непременно произойдет.

И действительно, память возвращалась к нему неделя за неделей по крупицам, фрагментами. Восстанавливалась медленно. Совсем как речь, чему он был рад — так боялся больше никогда не говорить, не заплетая языком. Он вообще боялся потерять контроль над телом. Очнуться в госпитале и понять, что отныне не может говорить и плохо шевелит правой рукой, было самым худшим за все это время. Лучше умереть, чем остаться инвалидом и не иметь возможности даже справить нужду самому. А ему это грозило, как рассказали позднее.

— Вы — везунчик! — повторяли ему доктора и на Сицилии, когда он только-только открыл глаза, полностью беспомощный, и здесь, в госпитале недалеко от Гренобля. — Удивительно, как вам удалось это. Выжить при таких травмах и последующем кровоизлиянии в таких условиях… Воистину говорят, что в экстремальных ситуациях организм мобилизует все свои силы и возможности.

Странно, но тот роковой вылет отложился в памяти до деталей, за исключением некоторых имен. Он путался в именах, присваивая сослуживцам в эскадре на Сицилии, личности тех, кто служил с ним на Западном или Восточном фронтах. Он раз за разом прокручивал это воспоминание чаще, чем другие, надеясь уловить в них собственное имя. Вытащить его, как вытаскивают нить из клубка.

Было время отдыха. Его сослуживцы мирно дремали в шезлонгах, прячась в тени оливковых деревьев от изнурительного солнца. Странная видимость расслабленности, когда ты с минуты на минуту ждешь звонка, чтобы бежать к самолетам. Он сам писал письмо, положив под листок фотокарточку, чтобы было видно любимое лицо.

Звонок полевого телефона — пеленгаторы засекли «мебельные фургоны»[69] к югу от Комизо с эскортом «спитов»[70]. Быстрый бег к самолетам. Он помнил, как на ходу умудрился нацепить на себя спасательный жилет, как хлопнул по «Вери»[71], проверяя на месте ли тот, и как обжигающе горяча была обшивка самолета, стоявшего под солнцем. Командиру нужно было оказаться в воздухе впереди своей группы, поэтому все должно быть быстрее, чем у остальных. Последняя проверка перед взлетом в кабине, похожей на раскаленную духовку. Помнил эту невыносимую духоту и пот, который тут же побежал по лицу из-под шлема.

Сигнал о готовности, и наконец-то подняться в воздух с облегчением от того, что если и завяжется сейчас что-то, то это случится в воздухе, не на земле, где приходится прятаться от налетов как крысы в щелях. А они были птицами, которые, сейчас широко расправив крылья, летели на перехват таких же хищников, как сами.

— «Мебельные фургоны» в тридцати пяти километрах к югу. Ваша высота? — ожила рация хрипло, когда самолет набрал высоту, и стало холоднее в кабине, к огромному облегчению.

— Шесть тысяч.

— Получено. Не пропустите «спитов». Конец связи.

Не пропустите «спитов».

Эта фраза тут же вызывала волну бессильной ярости. В последнее время рейхсмаршал требовал от пилотов почти невыполнимой задачи. Итальянцы сдали проклятый остров, и теперь бомбардировки случались все чаще и чаще — «на завтрак, обед и ужин». Противник значительно превосходил числом. Механики не успевали производить ремонт выбывших из строя самолетов. Пополнение, прибывавшее взамен ветеранам, прошедшим «Битву за Англию», были недостаточно обучены и хладнокровны для такого. И он понимал их. Потому что каждый вылетавший сейчас знал, что, если ему придется оставить машину, он заранее обречен. Никто не выйдет в море, чтобы спасти его. Если повезет, его подберет транспорт противника, господствующий сейчас в Средиземном море. Если же нет, то у него не будет даже могилы.

А недавно рейхсмаршал выпустил этот проклятый приказ, от которого даже у опытных летчиков опускались руки, при всем их мужестве и решимости: «Летчик не имеет права возвращаться из вылета без успеха, иначе будет отдан под суд военного трибунала по обвинению в трусости в боевой обстановке». Германии больше не нужны были ее «соколы», намного важнее были победы. Но кто, скажите на милость, будет их приносить, когда рейх потеряет своих истребителей? Там, в штабе перед картой с флажками и стрелками, было легко отдавать такие приказы. Здесь же, приходилось говорить в лицо уставшим и вымотанным вылетами и бомбардировками людям, рискующим своей жизнью каждый день, что они трусы. И что преобладающее почти в сотню раз число самолетов противника — это просто больше шансов принести победу рейху, только и всего.

В первый раз, когда в эскадре озвучили этот приказ, летчики еще чувствовали свою вину — за весь вылет были сбиты только три «спита» и ни одного бомбардировщика. В тот день командиры групп и он сам вызвались быть добровольцами, чтобы их судили, оставив в покое менее опытных летчиков. Но обошлось — никто не хотел терять ветеранов люфтваффе. После второго и третьего вылетов он записал на чужой счет свои личные победы, чтобы этот идиотский приказ не лишил их части состава. Оставалось надеяться, что командующий все же убедит рейхсмаршала отозвать это распоряжение.

Показались томми — сначала громоздкими силуэтами бомбардировщиков под брюхом самолета, а затем и юркими, как воробьи, английскими истребителями, и все остальное отступило куда-то далеко на время. Кабина тут же наполнилась чужими голосами, как это часто бывало во время боя. Предупреждающими: «Спиты!», «На хвосте, Гурт, берегись!», «Смотри вверх, Петер», «Мелкий, пробуй пике». Редко сожалеющими: «Мне жаль, ухожу. Двигатель работает с перебоями». Но самые страшные были другие: «Двигатель, Герхард!» или «Мелкий в огне!».

У него самого было два «спита» на прицеле. И воспользовавшись своим преимуществом — он заходил со стороны солнца, а значит, англичанам оно било прямо в глаза, короткой очередью он вывел одного истребителя почти сразу же, как вступил в бой. Расстрелял, опасно приблизившись «лоб в лоб», разбивая пулями стекло кабины и плоть пилота. Тот спустя несколько минут рухнул в безграничное пространство моря под ними, как он увидел, уходя на круг для разворота для еще одной атаки. А вот второго томми все же упустил, позволил ему зайти к себе в «хвост» при развороте. Забарабанили пули по фюзеляжу, глухо ударили в двигателе, противно разбились о пластину за его головой, вызвав странное сосущее ощущение внутри при этой близости смертоносного металла. Нет, он не боялся. Он понял, что в очередной раз ступил на грань, за которую шагнуть ему было никак нельзя.

Не сейчас, когда он должен вернуться. Она ждет на земле, а значит, он обязан вернуться с неба живым. Ради нее…

Он пригнулся, как мог, чтобы скрыться от пуль за пластиной. Черт, этот томми чертовски хорош! Пилот не только мастерски стрелял, но и старался не потерять своего положения, словно репей, прицепившись в хвосте. Почему этого томми никто не снимет? Где его ведомый, черт возьми? Пришлось уходить в вертикальное пике, надеясь, что двигатель, подозрительно глухо работающий, выдержит этот маневр, и что он не свалится в «штопор».

Давай же… давай…

Приборы словно сошли с ума, показывая, что двигатель неисправен. Стало тяжелее держать машину в воздухе. Но зато томми больше не был виден позади. Оторвался наконец-то. А может, его достал ведомый, который должен был быть все это время позади. А спустя секунды стало понятно, почему «спит» оставил его в покое.

— Левое крыло, группенкомандер![72] Огонь на левом крыле! — перекрыл переговоры остальных крик его ведомого.

Он выключил двигатель, понимая, что показатели на пределе. Огонь уже обдавал лицо жаром, подбираясь все ближе и ближе. И чем ближе огонь был к нему, тем спокойнее почему-то становилось внутри. Никакой паники. Странная отстраненность. Он понимал, что прыгать с парашютом, как недавно это сделал Нойер, было сродни самоубийству при этих шныряющих в воздухе «спитах». Нужно было делать это ниже, где высота позволяла выбраться из кабины без опаски быть расстрелянным в воздухе.

Море между тем приближалось слишком быстро. Он надеялся, что самолет не развалится в воздухе, а дотянет хотя бы немного до этого волнующегося под ним морского ковра. Лишь на секунду в голове мелькнули мысли, что для него все кончено, но он тут же отогнал их от себя, понимая, как опасна паника сейчас.

Он должен выжить. Ради нее.

Лицо уже больно обжигало. Еще чуть-чуть, и терпеть этот жар будет сложно. Все произошло стремительно. Сильный удар, словно о каменистую землю, а не о воду, под ворох взметнувшихся вверх брызг. Застучали капли воды по стеклу кабины и фюзеляжу. При этом падении капот двигателя оторвало, а его самого бросило резко вперед и ударило головой так сильно, что показалось, она даже треснула, несмотря на защиту шлема. Хорошо, что ремни удержали, больно впившись в плечи.

Кабина тут же стала наполняться водой через дыры в полу от пуль, и он понял, что времени у него нет совсем. Нужно было срочно отстегиваться и выползать на правое крыло, пока самолет еще держался на плаву. Голова болела адски, и, видимо, он сломал ребра при ударе, потому что каждое движение отдавалось в груди. Но он знал, что от того, чтобы шагнуть за грань, его отделяют только секунды, и через боль старался спастись. Сознание он потерял только в воде и повис на волнах как поплавок в своем спасательном жилете.

А потом были часы в открытом море. Под невыносимыми лучами солнца. Голова нещадно болела. От бесконечного бултыхания на волнах его постоянно тошнило. Кровь текла из ушей и носа. Он не смог удержать «Вери» в слабых руках, и сигнальный пистолет пошел на дно Средиземного моря. Хотя… вряд ли это помогло — соленая вода, наверное, успела сделать свое дело с «Вери».

Он всегда опасался попасть в плен. Когда неожиданно его сбили на Востоке за линией фронта при ночном вылете в Мариуполь, он шел два дня и ночь по снегу, готовый застрелиться, если попадет в руки коммунистов. Потому что понимал — после всего, что он видел в России — как обращались с местным населением и пленными его соотечественники, вряд ли русские будут с ним любезны. Ходили слухи, что коммунисты не просто убивали немцев, а отвечали той же мерой.

Тогда он, кстати, тоже потерял «Вери» и не мог дать сигнал спасательным самолетам, которые иногда видел в небе. Очень странно, но ему помогли русские женщины, когда он, совсем выбившись из сил и промерзнув до костей, вышел к деревне. Они боялись его полусмерти, эти две пожилые женщины, так похожие друг на друга, в низкий дом которых он постучал из последних сил.

— Меня зовут Рихард, — произнес он, вспоминая, как его учили когда-то русскому языку. — Пожалуйста. Мне нужна помощь. Пожалуйста. Помощь.

Он сильно рисковал, стучась в этот дом. Но все обошлось. Женщины помогли ему, с трудом скрыв удивление его корявым русским. Посадили у самой печи, сняли промерзшую насквозь одежду, растерли чем-то, пуская застывшую кровь по телу, отпарили ноги и напоили обжигающе горячим напитком, пахнувшим травами. А потом позвали старосту и местных полицейских, которые и сообщили на аэродром о том, что он жив.

Он навестил этих женщин через несколько дней. Привез им консервы, небольшой мешок муки и несколько плиток шоколада. Но ни одна из них не вышла к нему во двор, сделав вид, что не знают его.

Непостижимая природа русских. Они спасли ему жизнь, хотя могли убить его, но все равно ненавидели его и презирали его благодарность.

Под конец дня обессиленный Рихард увидел среди волн пятно надувной лодки. Сначала он даже обрадовался — подумал, что, если их будет двое, не так будет страшно болтаться на волнах Средиземного моря, надеясь на чудо. А когда подплыл за несколько часов, выбиваясь из сил, то увидел, что в лодке лежит труп Нойера. Тот, видимо, успел забраться в лодку и выпустить сигнальную ракету до своей смерти. «Вери» был все еще зажат в правой руке, безвольно лежащей сейчас на бездыханной груди летчика.

Он оставил все, что ему могло понадобится самому — сигнальный пистолет и пару ракет, пакет с тремя таблетками «Первитина»[73] (его собственный пропал от соленой воды), фляжку с остатками теплой воды. Потом осторожно, чтобы не потерять свою добычу, перевернул труп Нойера в воду, стараясь отогнать от себя муки совести, что не сумеет сохранить Герхарда для похорон на земле. От этих усилий и от боли в груди и в голове он снова потерял сознание на некоторое время, и только потом, уже в сумерках, сумел забраться в лодку, где и провел следующие сутки, дрейфуя на волнах.

Раздавая «Первитин» летчикам эскадры, доктор рассказывал, что он помогает оставаться бодрым и сильным на протяжении долгого времени. Прежде пробовать их не доводилось. Он слышал слухи, что эти таблетки сводили с ума солдат, которые принимали их постоянно, потому относился к лекарству с опаской. Но сейчас выбора не было. Ему очень важно было сохранить силы и бодрость, чтобы спастись. И первым же делом он выпил таблетку, запивая теплой водой.

Это было последним, что он помнил. Как рассказали ему потом, в госпитале, его нашли итальянцы. Ему повезло, что эти смельчаки рискнули выйти в море, чтобы попытаться наловить рыбы на продажу. Уловом для них стала лодка с немецким летчиком внутри. Сначала они решили, что он мертв — настолько ужасно он выглядел, лежа на дне без единого движения. А потом увидели еле заметное дыхание…

Последствия были страшными. При ударе самолета о воду он сломал два ребра, чудом не проткнув себе легкое после, когда забирался в лодку. У него были ожоги второй степени на руках и лице — солнце хорошо потрудилось, пока он лежал без сознания. Но самое страшное — перелом основания черепа и последующее кровоизлияние.

Когда он пришел в себя в госпитале на Сицилии — перебинтованный как мумия, он не мог говорить несколько дней и заново учился управлять своей правой рукой. И все это время нестерпимо ныла голова, и горела огнем поврежденная кожа на лице и руках. Из-за этого первые недели в госпитале были просто невыносимыми. И именно тогда случился приступ того, о чем доктора написали позднее в истории его болезни — «повышенная возбудимость».

— Мучительные головные боли, временная потеря речи, ретроградная амнезия, повышенная возбудимость и другие нервные расстройства — это все последствия травмы, — говорил ему доктор Паллас, главврач госпиталя в Гренобле, куда пациента перевезли во время эвакуации с острова. Они уже выяснили, сняв бинты с лица и рук, что он не мог быть Герхардом Нойером, чье имя ему по ошибке присвоили в госпитале. Но он по-прежнему верил, что не может быть Рихардом фон Ренбеком, хотя это имя ему было чем-то близко, и это беспокоило докторов.

Ему явно грозила психиатрическая лечебница при таком анамнезе. Он отчетливо понимал это. Видел в глазах врачей, угадывал в незнакомых словах, которыми они озвучивали свои предположения при осмотре («парамнезия»[74], «конфабуляции»[75], «ментальное расстройство», «фантазмы»[76], «начальное развитие деменции», «явные признаки жамевю»[77]) и приходил в отчаяние. Он напрягал свою память, вытаскивая из уголков воспоминания о прошлом, и все чаще и чаще находил доказательства того, что он все-таки может быть «Соколом Гитлера».

Когда ему показали фотокарточки гауптмана фон Ренбек и кадры кинохроники, где он принимает награду из рук самого фюрера, эти очередные свидетельства поставили его разум в тупик. А расхождение с тем, что он вспоминал и во что хотел верить сам, очень часто приводили к приступам ярости, которые оборачивались в итоге острой головной болью.

У него была жена. У него должен быть сейчас ребенок. Он выжил только ради этого, пройдя через ад последних месяцев.

И он не сумасшедший… Он в здравом уме.

— Мою жену зовут Лена, — сообщил Рихард главврачу, заглянувшему к нему после завтрака в палату. — Ее зовут Лена. И мы обвенчались в приходском храме Орт-ауф-Заале. Имя священника — отец Леонард Шнеер.

— Это отличные новости, господин гауптман, — улыбнулся доктор. — У меня тоже есть для вас хорошие вести. Как вы знаете, мы недавно телеграфировали в Берлин вашей матери…

— … матери Рихарда фрайгерра фон Ренбек, — поправил его Рихард. Он все еще помнил, что на Сицилии, записав его как Герхарда Ноейра, по ошибке на время подарили надежду семье, потерявшей сына и брата. Эта надежда в итоге обернулась огромным горем для них. И он не хотел, чтобы семья фон Ренбек попала в эту же ситуацию, пока он не будет полностью уверен в своей личности.

— Да, именно ей, — сказал главврач. — Теперь, когда мы полностью уверены в вашей личности, то можем пойти на этот шаг без риска обманутых ожиданий. Я возлагаю большие надежды на этот визит, и надеюсь, что вы тоже будете рады принять нашу гостью. Фрау Ирма фон Ренбек будет здесь ближе к полудню.

— Аннегрит. Баронесса Аннегрит фон Ренбек, — снова поправил его Рихард и, когда улыбка доктора стала еще шире, а глаза торжествующе сверкнули, понял, что это имя сорвалось с языка совершенно буднично.

Разум вдруг открыл и этот фрагмент, прежде скрытый для него. А заодно и подсказал, что тот инвалид, встречи и разговоры с которым периодически мелькали в его памяти, вовсе не его отец. Это был его дядя по матери, Иоганн фон Кестлин.

И он старательно потянул за эти новые ниточки, чтобы вытащить другие воспоминания. Одно за другим. Снова и снова сопоставлял эти фрагменты с теми, чтобы уже были в голове, как картинку, разрезанную на сотни разных кусочков. И понимал, что некоторые не складываются, совсем не складываются, что вызвало в итоге знакомую вспышку ярости из-за этой неудачи. Пришлось прикусить щеку с внутренней стороны, чтобы обуздать эти эмоции. Показывать свои истинные мысли было лишним — сестры внимательно наблюдали за каждым действием или словом, чтобы потом доложить лечащему врачу. А очередной приступ нервного возбуждения будет очередным минусом против его скорой выписки из госпиталя.

К своему удивлению, Рихард узнал мать еще издали. Стройная, несмотря на годы, грациозная, как королева, она буквально плыла по дорожке парка в сопровождении главврача. Она не ускорила степенный шаг, даже когда заметила его. Истинная представительница старого прусского рода. Ее волнение выдавали только побелевшие костяшки пальцев — так сильно она сжала ручки своей маленькой сумочки.

— Мама, — поднялся он ей навстречу со скамьи, на которой сидел в тени раскидистого каштана. Он помнил до мелочей их давно заведенное приветствие. Еще со времен, когда учился в закрытой частной школе-пансионе.

Шагнуть к матери, взять ее за руку и поднести ладонь к губам. Она прежде целовала его ответным поцелуем в лоб, а в этот раз вдруг прижалась к нему после этого прикосновения. Всего на короткие секунды, но они выдали ее волнение и радость от того, что она видит сына живым.

— Я знала! Знала! — торжествующе прошептала баронесса. — Они все верили, что ты погиб. А я знала, что ты жив, мой мальчик! Ты так похудел… Как ты себя чувствуешь?

Рихард не успел обнять мать в ответ, чуть удивленный этим неожиданным жестом, но, когда они оба сели на скамью, взял ее за руку и не отпустил.

— Как твое здоровье, мама? — спросил он обеспокоенно. Вместе с новыми фрагментами его прошлого пришли и другие, нежеланные, и один из них о страшной болезни матери. Он заметил, что баронесса при этих словах радостно переглянулась с доктором, стоявшим неподалеку от них и внимательно наблюдавшим за их встречей.

— Ты вспомнил и это! Это превосходно. Доктор Паллас, вы были совершенно правы! Ах, все по-прежнему, мой милый, с моим здоровьем. Нет ничего хорошего. Но и плохого тоже нет. А разве отсутствие плохого — это уже не хорошие новости? Лучше скажи мне, как ты. Мне рассказали о твоих травмах. О, Ритци, это просто ужасно… Я не понимаю, почему ты еще здесь, а не в госпитале в Берлине под наблюдением генерала Тённиса![78] Тебя, кавалера Рыцарского креста, держат здесь в каком-то захолустье!

— Мама, здесь прекрасные доктора, — возразил ей Рихард, замечая, как напрягся главврач при ее словах. — И потом — я подозреваю, что здесь уже не столько в физической травме дело. Основным препятствием к моему выздоровлению стоит мой разум, а не мое тело. Картинка моего прошлого не складывается, мама. Я уверен, что для этого мне нужно увидеть одного человека. Мою жену. Мне нужно увидеть Лену.

Пальцы матери дрогнули в его руке. Он явно ощутил это. Не поверил бы, если бы не почувствовал, ведь лицо баронессы осталось совершенно без изменений. Те же светящиеся радостью глаза, та же улыбка.

— Мой дорогой, ты не женат, — произнесла она мягко и разбила его надежды, которые он так тщательно лелеял до этого визита. — И никогда не был.

— Этого не может быть! — наверное, слишком громко и резко запротестовал Рихард, чем заставил доктора Палласа напрячься. — Я помню все до последней мелочи, мама. Рост, вес, цвет волос и глаз, голос. Я помню имя. Я помню, что проводил с ней отпуска. Я помню, как женился в церкви в Орт-ауф-Заале. Я помню все это так ясно, как помню моменты, связанные с тобой или с дядей Ханке.

— Возможно, ты путаешься в своих воспоминаниях, — проговорила баронесса. — Доктор Паллас сказал мне, что такое может быть. Или просто это фантазии, которые когда-то у тебя были. Возможно, ты вспоминаешь Адель, свою бывшую невесту, — она обернулась на главврача и продолжила уже тише, только для Рихарда. — Вы были очень близки до войны с ней. Но она оказалась мишлинг по линии матери, и вам пришлось расстаться. Ты, видимо, не смирился с этим и продолжал писать Адели все эти годы через Красный крест. Да, ты просто путаешь реальность и фантазии, как и говорят доктора…

На мгновение она убедила его в этом. Он попытался вспомнить письма, которые отправлял с Восточного фронта и с Сицилии, и действительно некоторые из них были адресованы Адели. Но он помнил свою бывшую невесту, и лицо на фотокарточке, которую он спрятал в карман перед последним вылетом, было совсем не лицом Адели.

— Мама, я помню Адель прекрасно. И это не она! И это вовсе не фантазии, мама! И я не сумасшедший!

Всякий раз, когда Рихард слишком волновался или злился, теперь ему вдруг начинала отказывать речь, и он «спотыкался» в словах, медлил, заикался, что выводило из себя еще сильнее. «Последствия травмы», уверяли врачи. «Это совсем незаметно», убеждали сестры. Но он слышал эти «спотыкания» в своей речи, и они приводили его в отчаяние.

Так случилось и сейчас. Баронесса поморщилась от боли, и Рихард понял, что в приступе злости слишком сильно сжал пальцы матери. Отпустил ее руку тут же, раскаиваясь, что причинил ей боль. Баронесса не дала ему отвернуться в приступе сожаления — положила ладонь на его щеку и заставила посмотреть на себя. Неожиданный жест для нее, считавшей, что все проявления чувств должно демонстрировать только за закрытыми дверями.

— Ты не сумасшедший, Ритци. Верь мне, — твердо сказала она, глядя в его глаза. — Я знаю это точно, как знала, что ты жив. Ты в здравом уме. Просто запутался. Я помогу тебе стать прежним.

— Позвольте мне высказать предположение, — вмешался встревоженный вспышкой ярости доктор Паллас. — В последнее время мне приходит в голову одна мысль на этот счет. Быть может, этот брак был тайным?..

Баронесса обернулась и бросила на доктора такой взгляд, что тот смешался.

— Тайный брак у гауптмана люфтваффе? Как вы себе представляете это, доктор? — ее голос, иронично-злой, так и хлестал словами. — Рихард — истинный сын Германии, у него не может быть никаких тайн от рейха. Вы сами говорили мне, что это скорее всего сны, которые разум Рихарда считает реальностью как последствие травмы и кровоизлияния. Или вы отказываетесь от ваших слов? Нет, я решительно настаиваю, чтобы Рихарда перевели в берлинский госпиталь! Я уже обо всем договорилась, мой дорогой Ритц. Со дня на день тебя переведут в Берлин, под наблюдение генерала Тённиса.

Рихард чувствовал, что ему уже все равно, в чьи руки он попадет для лечения после. Для него самым главным было то, что теперь он точно знал, что он Рихард фрайгерр фон Ренбек. А значит, уверенность в своем здравомыслии пошатнулась, словно из-под ног выбили ту самую основу, что позволяла держаться до этих пор без сомнений.

Что, если травма головы была настолько велика, что некоторые участки мозга уже никогда не восстановятся? Что, если они вовсе отмирают? И тогда он действительно сходит с ума… Неужели он больше никогда не поднимется в небо, а будет доживать на земле, запертый за решетки психиатрической лечебницы, постепенно деградируя? Нет! Не будет этого… Он, скорее, убьет себя, чем пойдет по этому пути.

Но где-то глубоко внутри все еще теплилось искрой сомнение в том, что его брак — плод фантазий, как его уверяли окружающие. Никто не знал, что с воспоминаниями о прошлом пришли те, которые убеждали его, что есть нечто неизвестное никому в семье, кроме него. Хрустальная ночь[79] не сплотила нацию, как хотел того фюрер. Не все немцы видели в евреях источник бед и несчастий Германии. У некоторых были знакомые, от которых отказываться казалось предательством, а не оказать помощи в это сложное время — камнем на совести. После того, что случилось с Брухвейерами их семья тоже разделилась на три лагеря: мать яростно ненавидела неарийцев, дядя сохранял стойкий нейтралитет, а он сам стал участником сети «Бэрхен». Нет, он не прятал евреев в тайных убежищах, как это делали другие члены сети, не изготавливал фальшивые документы, не искал пути переправки заграницу неугодных рейху лиц. Просто раз в несколько месяцев во время своего отпуска он приезжал с визитом к одному знакомому в Берлине и оставлял там крупную сумму в конверте, понимая, что совершает преступление против рейха, оказывая помощь нелегалам. Но пойти против своей совести он тоже не мог. Эти воспоминания о визитах в дом фрау Либерман, а после ее ареста к другому участнику «Бэрхен» дарили Рихарду надежду, что доктор может быть прав, и мать могла не знать ничего ни о браке, ни о том, что он мог стать отцом.

Но если он женился тайно, означает ли, что его жена — еврейка или мишлинг? Но вот только где он мог ее встретить, ведь точно знал, что в его окружении последних лет нет лиц еврейской крови.

Доктор Паллас вскоре оставил их наедине, убедившись, что его задумка увенчалась успехом. Тем более, матери и сыну нужно было о многом поговорить, как он подозревал, а у него самого было еще много работы — служба требовала ежедневных рапортов о состоянии пациентов госпиталя. И только тогда вдали от посторонних глаз в этом уединенном уголке госпитального сада баронесса позволила себе проявить чувства и обнять сына.

— Ты себе не представляешь, как я счастлива сейчас! — прошептала она в ухо сына. — Эти мерзавцы из врачебной службы отняли у меня несколько месяцев жизни, пока держали в неведении по поводу тебя!

— Только в середине июля, когда сняли повязки, стало ясно, что я не Нойер, — сообщил Рихард. — Ты не представляешь, каким жестоким может быть солнце. А я никогда не думал, что солнечные ожоги могут быть такими. Впрочем, эти ужасы не для твоих ушей, мама. Не хочу говорить об этом. Лучше расскажи мне обо всем, что случилось, пока отлеживался в госпитале.

Руки матери снова дрогнули, когда она размыкала объятие. Но когда она полезла в сумочку за мундштуком и серебряным портсигаром, движения уже были уверенными и четкими, без дрожи пальцев от волнения. Только что-то такое было в ее глазах, что заставило Рихарда поневоле напрячься. А может, это было всего лишь игрой света на лице матери. Или отражением его нервного напряжения, которое он все никак не мог успокоить.

— Ну, произошло много всего, Ритци. Италия вскинула руки перед томми и янки[80] и вышла из войны. Я слышала об этом по радио, когда уезжала из Берлина. С таким союзником не надо и врагов. Говорят, что она вот-вот под давлением своих новых друзей будет кусать наши войска на полуострове и на Балканах. В Берлине уже начались облавы на итальянцев и крушат итальянские рестораны. Жаль, мне нравилась их кухня! — она улыбнулась грустно, когда заметила его чуть укоряющий взгляд, который без лишних слов говорил, что хотелось бы услышать совсем другие новости.

— Увы, мой дорогой, сейчас люди только и говорят, что о войне. И иных новостей, не связанных с ней, нет ни у кого. О чем ты хочешь услышать? О старых знакомых в Берлине? Гражданские бегут из столицы, как крысы, надеясь укрыться в своих поместьях от бомб томми. А военные теперь редко бывают в свете. И все разговоры неизменно сводятся к тому, что кто-то кого-то потерял на ужасном Восточном фронте или о дефиците товаров, медленно надвигающемся на Германию, несмотря на поставки из Остланда. А про Остланд даже не хочу говорить. Прошлое лето было вершиной успеха Германии, а это даже не хочется вспоминать.

— Расскажи мне о доме, мама, — попросил Рихард, решив прекратить это увиливание от основного, что он хотел бы знать. Еще в самом начале их разговора он понял по поведению матери, что что-то случилось, и с каждой минутой тревоги только росли.

Баронесса молча курила некоторое время, наблюдая за госпитальной сестрой, которая катила по аллее вдалеке инвалидное кресло с пациентом. А потом вдруг после очередной затяжки сигарета в мундштуке дрогнула, губы матери скривились в попытке сдержать слезы, и он понял, что случилось непоправимое.

— Ханке… Его больше нет. Сердце, — произнесла баронесса и заплакала беззвучно, отвернувшись от сына, словно стеснялась плакать перед ним. Рихарда словно ударили в солнечное сплетение. Стало тяжело дышать, как бы он ни старался сделать вдох, чтобы совладать с этой болью.

Дядя Ханке вырастил его с младенчества, заменив отца, которого Рихард знал только по фотокарточкам и рассказам. Он научил его всему. Дядя стал для Рихарда своего рода путеводителем и образцом мужчины. И его потеря сейчас была тяжела вдвойне.

— Это была хорошая смерть, — сказала баронесса, поспешив успокоить Рихарда. — Он умер во сне. Заснул и больше не проснулся. Он так и не узнал о том, что случилось с тобой. Думаю, это было только к лучшему. В своем завещании он просил не хоронить его рядом с бабушкой и дедушкой фон Кестлин, а кремировать и развеять прах в воздухе. Он хотел, чтобы ты сделал это. Чтобы он остался там, где всегда хотел быть — в небе.

— Что ж, это станет главной причиной для меня, чтобы восстановиться и пройти все комиссии, чтобы вернуться в кабину самолета, — проговорил Рихард в ответ, ободряюще улыбаясь матери. Та сжала его ладонь в ответ, разделяя с ним скорбь потери.

— Так и будет, мой дорогой Ритци! Вот увидишь — так и будет!

Баронесса приехала не с пустыми руками. Она знала, как расположить к себе людей и умела быть благодарной к тем, кто ей когда-то помог. Врачам баронесса привезла великолепного рейнского вина из личного хранилища и несколько упаковок сигарет, а каждой из сестер подарила чулки, которые сейчас на черном рынке были на вес золота. Она умела очаровывать при привычной ей отстраненности. Рихард неизменно восхищался матерью не только во время больших приемов, на которых баронесса блистала, но и на таких вот скромных ужинах, какими пытался угодить знатной гостье главврач.

Приезд матери определенно пошел на пользу. Она показывала Рихарду альбомы с фотокарточками, чтобы он находил знакомые лица и воскрешал в памяти те или иные моменты съемки. Большинство из них были ему уже знакомы, но часть все еще была потеряна где-то в темных уголках его памяти. Тяжелее всего было для Рихарда пролистывать альбом, который старательно заполнял дядя Ханке — из газетных вырезок, писем, написанных из летной школы или с фронта, фотокарточек. Вся гордость и любовь дяди отражалась в каждой странице этого альбома в бархатной обложке.

Через несколько дней в госпиталь в Гренобле пришла бумага о переводе Рихарда в берлинский госпиталь под наблюдение генерала Тённиса. Баронесса была настроена очень оптимистично по поводу лечения в Берлине на фоне тех успехов, которые фиксировал главврач в последние дни, особенно в отношении приема пациентом своей личности и отказе от «конфабуляции» о несуществующей супруге. Нет, Рихард не отказался от веры в свои воспоминания о Лене. Просто решил молчать о них, пока не разобрался сам в том, что произошло в реальности в его прошлом, а что действительно было игрой разума. Определенно возвращение домой, в Германию, поможет этому.

А еще он понял, что, если не будет молчать об этом, возвращения в эскадру ему не видать вовсе. Спишут как одного знакомого ему по Берлину танкиста, вернувшегося с Восточного фронта контуженным. И как тогда жить без этого высокого и чистого неба, за которым пока он мог только наблюдать с земли?

Проститься с Рихардом вышел почти весь персонал госпиталя, чем он был тронут. Ему было неловко в те минуты и стыдно за все свои приступы ярости, когда он резко отвечал сестрам или врачам, срывая на них свою злость и разочарование от долгого восстановления. Пусть они говорили, что привыкли к такому поведению некоторых пациентов, пусть относили эти срывы к последствиям травмы, он не должен был так вести себя с ними.

Вдвойне Рихарду было совестно перед ночной сестрой-француженкой, которой в первое время его пребывания в госпитале приходилось чаще других сталкиваться с его раздражительностью из-за бессонницы и невыносимой мигрени. Она, бывало, читала Рихарду, когда у него начинали болеть глаза от непривычной нагрузки, пока он не оправился достаточно после травмы. Он знал, что ей нравится читать, и оставил ей все книги на французском языке, которые выписал из Парижа для себя во время нахождения в госпитале.

Француженка подошла к нему самой последней, когда баронесса уже сидела в автомобиле, готовая к отъезду. Она еще раз поблагодарила его за книги и пожелала ему выздоровления (но не «возвращения на фронт», как желали другие). А потом протянула ему тонкую книгу в помятой самодельной обложке из куска обоев.

— Чтобы вы помнили о Франции, когда закончится война, господин гауптман, — произнесла ночная сестра, сунула ему в руки книгу и быстро убежала, явно смущенная своей смелостью.

— Это не то, что ты думаешь, — предупредил Рихард мать, когда заметил ее ироничный взгляд. Он знал, что у ночной сестры жених пропал без вести еще во время начала оккупации, но она все равно верила, что он жив и что он вернется к ней после войны. Для нее оккупация Франции была лишь временным явлением, конца которого она ждала с нетерпением, несмотря на то, что была вынуждена работать в немецком госпитале.

Опасное ночное откровение перед немецким летчиком. И эта провокационная книга на французском языке в обложке из куска обоев тоже была опасным подарком, как он понял позднее, когда читал ее на пути в Париж, который хотела в очередной раз посетить мать, пользуясь его отпуском по болезни. В «Le Silence de la mer»[81] немцы были открыто названы врагами и оккупантами, а в молчаливом противостоянии между старым французом и немецким офицером отчетливо угадывалось отношение всего населения Франции к немецким войскам. А за сравнение фюрера с Макбетом в речах Ангуса[82] автору можно было легко угодить в гестапо.

Но эта книга разбередила душу Рихарда вовсе не этим. Негласное сопротивление француза, который просто сидел в кресле и молчал, показалось ему слабостью перед немецкой мощью. Это были не русские, которые предпочитали в оккупации совсем не молчанием воевать с немцами, не боясь лишиться жизни. Рихарду показалось в этих строках короткого романа вдруг что-то знакомое, но такое неуловимое.

Зарождающая любовь между немцем и француженкой. Музыка Баха.

Он помнил, что играл Лене. Он играл только для нее. Не для себя. Каждый вечер садился за инструмент и играл, надеясь, что музыка привлечет ее внимание и подарит ей радость. Бах, Шопен, Бетховен, Шуберт, Вагнер. А еще он помнил, как она сказала, что искалеченная рука — это вовсе не повод к тому, чтобы никогда не прикасаться к клавишам. И он заставил себя через неудачи, которые терпеть не мог, вернуться к музыке. Только ради нее…

Быть может, она француженка? Может, он просто называл ее на немецкий манер «Лена», а на самом деле у нее совсем другое имя? Например, Элен?

Это имя показалось чужим и незнакомым, когда Рихард мысленно примерял его на образ, который бережно хранил в своей голове. Таким неподходящим к ней, воздушному и неземному созданию. Но Франция была связана с ней каким-то образом. Он помнил, что думал о ней здесь, на улицах Парижа, где бывал проездом во время отпуска. И даже помнил, что купил ей подарок, небольшую вещицу. В памяти почему-то никак не удавалось вытащить, что именно было в свертке из упаковочной бумаги, но Рихард мог закрыть глаза и представить эту антикварную лавочку. Поэтому, когда баронесса отправилась за покупками на Фобур-Сент-Оноре[83], он тоже покинул номер отеля, чтобы прогуляться по Парижу и разыскать магазин. Ведь если тот существует на самом деле, это будет значить, что все, что он помнил о Лене — не плод его больной фантазии.

Глава 35

Рихард действительно нашел ту самую лавку. Разыскал по витрине — в ней все так же стояли часы эпохи Людовика XVI, которые ему в прошлый раз показались чересчур вычурными в своей чрезмерной позолоте и пошлыми из-за обнаженных атлантов, поддерживающих циферблат. Прошло столько времени, но он помнил эти часы. А хозяин лавочки помнил Рихарда, как выяснилось, едва он переступил порог.

— Это была музыкальная игрушка, — сообщил хозяин. — Неужели вы не помните, господин офицер? Вы сказали, что это особая вещь для особой девушки, которая тоже когда-то танцевала. Она была единственной в своем роде — вещица, не девушка, конечно! — но у меня есть что-то похожее. Минуточку, я покажу вам, господин офицер…

Продавец, седовласый француз с густо напомаженными волосами, полез в один из секретеров, где под замком хранилась часть сокровищ этой антикварной лавки, и достал небольшую музыкальную коробочку, на крышке которой стояла пастушка с посохом. Тонкий ключик заводил внутренний механизм, и фарфоровая фигурка на крышке пускалась по кругу.

Француз был прав. Он купил похожую вещицу. Только у нее был совсем другой узор на основании, механизм запускался рычажком, а не ключиком, и на крышке стояла тонкая фигурка балерины, замершей в одной из балетных поз. Он вдруг вспомнил даже музыку, которая играла при заводе и под которую кружилась балерина. И что купил эту вещицу в октябре, а подарил на Рождество…

— Она балерина, — произнес Рихард вслух и понял, что механически перешел на немецкий, когда хозяин лавки переспросил на французском: «Что, простите, господин офицер?». Но Рихард не обратил на него внимания, поглощенный своими мыслями.

Доктора были правы. Нужны всего лишь детали, чтобы вернуть его память. Но эти детали придется найти ему самому. Потому что Паллас был прав — его брак был тайным.

Быть может, потому что она балерина? Для матери это был бы удар — брак артистки и представителя прусской аристократии. Теперь становилось понятно, почему он скрывал от нее свою женитьбу. Но почему нет никаких записей о гражданском акте? Скрывать венчание от матери — это одно, но от рейха и от своего командира…

В благодарность за помощь, в эйфории, в которую его погрузил этот очередной шаг к разгадке его прошлого, Рихард попросил француза показать ему женские украшения, которые у того были в продаже. Сейчас, во время войны, а также после массовой продажи по бросовым ценам после Хрустальной ночи, они стоили не так дорого, как раньше, и мать любила приобретать что-то новое в свою коллекцию украшений. Выбор Рихарда сразу же пал на брошь-севинье с рубинами и бриллиантами. Баронесса любила закалывать ворот платья или шелковых блузок подобными вещицами, и он был уверен, что его подарок понравится матери.

А потом, когда француз нагнулся к прилавку, чтобы достать упаковку для покупки Рихарда, за спиной продавца он увидел необычайное ожерелье на подставке. Двадцать каплевидных камней и двадцать два круглых камня серебристо-голубоватого цвета, идущих поочередно на цепочке уже потемневшего за давностью времени золота. Почему-то тут же вспомнились широко распахнутые глаза почти такого же оттенка, и в груди вдруг сдавило от наплыва эмоций.

Как же сильно ему не хватало ее! Никогда еще прежде в нем было такой глубокой тоски и потребности в ком-то… Она была нужна ему как воздух и вода. Как небо, в которое он так жаждал вернуться.

— У господина офицера хороший вкус, — тараторил хозяин лавки, когда показывал ему ожерелье, крутя подставку. Солнечный свет падал на полупрозрачные камни, и Рихард залюбовался игрой лучей, нежными и плавными переливами внутри минералов. — Это адуляр. Или лунный камень, кому как больше нравится. Старик, который продал мне это колье, сказал, что эти камни когда-то привезли из Индии, а ведь только там можно найти настоящие лунные камни, это я вам точно говорю! Посмотрите, внутри словно кусочки лунного света, видите?

Лунный свет. Почему-то в голове возникла при этих словах картинка — стройная фигура порхает в танце над полом в свете луны, льющемся из высоких окон. Тонкие руки, хрупкая шея. Быстрые, но такие плавные завораживающие взгляд движения. Волшебное видение. Его фея…

— А еще говорят, что адуляр — это камень любви. Он словно магнит притягивает две половинки, которые предназначены друг другу судьбой, и сохраняет их чувства на всю жизнь. Думаю, вашей половинке ожерелье определенно придется по душе.

Французу можно было не разливаться соловьем, нахваливая свой товар. Рихард не мог не купить это ожерелье из лунных камней. Он сразу же понял, что эта вещь создана для нее. Его волшебницы, его феи, его сокровища.

Как он и ожидал, баронессу подарок сына привел в восторг. Она приколола брошь у высокого ворота вечернего платья из черного бархата перед выходом в тот же вечер. Мать и сын фон Ренбек были приглашены на ужин к старому знакомцу их семьи — барону фон Бойненбургу[84], также уроженцу Тюрингии. Его поместье под Альтенбургом было расположено в двух часах езды от поместья фон Ренбек, и баронесса иногда наносила визиты супруге генерала. Хотя Рихард подозревал, что интерес матери был направлен не только на поддержание связей. Просто у барона были две дочери, которые уже вступили в брачный возраст. И Рихард надеялся, что ему не придется весь вечер ловить многозначительные взгляды матери на себе и одной из девиц фон Бойненбург.

К его счастью, за ужином в ресторане отеля «Ритц» дочерей барона не было. Только супруга разделяла тяготы службы коменданта Парижа, решив, что немецким девушкам не стоит жить в городе, который славился среди немецких солдат и офицеров как «место преотличнейшего отдыха». Женщин вообще было мало за столом, как и гражданских французов. В основном, немецкие офицеры — заместитель коменданта генерал Бремер, командир парижского гарнизона полковник Кревель и их адъютанты. Но именно один француз привлек внимание Рихарда после короткой процедуры знакомства. Это был русский танцор балета Серж Лифарь[85], который был представлен как «сердце Парижского балета». Внутри Рихарда тут же вспыхнуло волнение при этих словах. Ему показалось, что сейчас в Париже все так и идет ему в руку: и антикварная лавочка, которую он вспомнил, и встреча с руководителем балетной труппы Гранд Опера. Рихард с трудом сдерживал нетерпение в ожидании момента, когда сможет поговорить с этим русским и пытался не показать своей раздражительности, которая набирала обороты во время ужина. Он смотрел на лица штабных офицеров, особенно тех, кто был его возраста и никогда не знал, каково это ходить по грани во время боя, и чувствовал, что презирает сейчас и их, и все это великолепие, окружающее их, и изобилие за столом, несмотря на страшный дефицит.

Рихарду удалось поговорить с русским только под конец ужина, когда подали кофе, коньяк и сигары, атмосфера за столом стала менее официальной, а шутки начинали приближаться к опасной грани неприличий. Сначала они коротко поговорили о балете — Рихард упомянул, что видел постановку Гзовской, и что она была бесподобна. Русский чуть заносчиво на взгляд Рихарда бросил в ответ реплику о балетной школе, из которой все выпорхнули, как из гнезда птенцы, разлетевшись по Европе. А потом тут же напрягся, когда Рихард рассказал, что ищет балерину по имени Лена или Элен. Возможно, господин Лифарь знает такую среди артисток своей труппы?

— Вы ошиблись, господин гауптман, — произнес холодно Лифарь. — Я артист балета, а не сводник. Возможно, вы путаете балет и кабаре.

Рихарду не нравился этот русский. Совсем не нравился. Рассказывать ему пусть и вкратце о том, как важно ему найти девушку, и о том, как сложно это сделать сейчас, после травмы, было неприятно. Он вообще не любил обсуждать с кем-то свои личные дела, а уж с незнакомым ему человеком тем более. Но все его усилия не принесли долгожданного результата — Лифарь выслушал его внимательно и сообщил, что в его труппе нет похожей на описание артистки. И несмотря на их взаимную неприязнь, Рихард понял, что русский говорит правду, а значит, эта ниточка привела в тупик.

— Почему вы думаете, что она немка или француженка? — спросил в конце их беседы Лифарь. — Если она артистка балета, она определенно может быть и русской, из «наших». Из большевистской России куда только не уезжали люди — по всему миру разбросало. А имя Лена — оно ведь похоже и на русское. Короткое от «Елена».

Русская. Это объясняло, откуда он мог знать те фразы, которые когда-то заучил перед отправкой на Восточный фронт и которые спасли ему жизнь.

Русская…

Странно, но по мнению Рихарда образ, который он помнил, не был похож на тех русских женщин, встреченных им прежде. Ни на рослую Катерину с толстой косой, ни на его спасительниц из русской деревни. Те действительно были похожи на русских, какими им рисовали народ из Советской России — никакой красоты и изящности арийцев или, на худой конец, скандинавов и галлов. Впрочем, евреев нацистская пропаганда тоже показывала уродливыми носатыми людьми, а он знал совсем других евреев.

Рихард долго лежал без сна в постели и прокручивал в памяти раз за разом все, что помнил о Лене. Каждый фрагмент нанизывал на нитку, пытаясь создать что-то целостное. Но не выходило.

Он не хотел в нее влюбляться. Это вышло совершенно неожиданно для Рихарда и буквально оглушило пониманием этих чувств, которые проникли в каждую клеточку его тела независимо от его желания. Он провалился с головой в голубые озера ее глаз, едва только увидел ее. Наверное, поэтому никак не мог вспомнить до сих пор, кто и когда их представил друг другу.

— Я Рихард фон Ренбек…

— Я знаю вас…

И он отчетливо помнил, что захотел ее сразу же. Взять за руку и провести ладонью от запястья вверх. Коснуться шеи и плеч в вырезе платья в цветочек (он даже вспомнил узор на нем!). Светлый ситец ее летнего платья был полупрозрачным в свете солнца, а она не носила ни комбинации, ни нижней атласной юбки, и он мог разглядеть стройность ее ног.

О, как же он захотел ее тогда! Это было просто невероятно, учитывая, что он только что приехал из Парижа, где несколько дней провел в постели с одной танцовщицей кабаре. И это ни шло ни в какое сравнение с той похотью, которая заиграла в нем во время представления на сцене, где девушки с обнаженной грудью задирали юбки, демонстрируя полуголые ягодицы. Это было совсем другое — смесь желания и какого-то трепета, природу которого ни за что бы не разгадал тогда. Он хотел ее коснуться и боялся, что может обидеть ее своим прикосновением. Запятнать эту чистую красоту.

Он смотрел тогда на Лену и жалел, что на нем нет формы, Рихард запомнил это точно. Офицерская форма да еще с Рыцарским крестом была ему чертовски к лицу и в совокупности с улыбкой и всем его обаянием всегда помогала очаровать даже самых неприступных красоток. А ему так захотелось вдруг понравиться Лене! Захотелось, чтобы настороженность исчезла из ее глаз, сменившись хотя бы легким интересом.

Его фея, которая все еще раздумывала остаться ли ей рядом с рыцарем или укрыться навсегда от его страсти в чаще леса…

Никогда еще прежде Рихард не чувствовал того, что ощутил в тот летний день рядом с ней. И он помнил, что он все-таки коснулся ее — сначала несмело и робко ее руки и ее тонких пальцев, а затем взял в плен своих рук. Он помнил, как она улыбнулась ему первый раз. Как исчезли тонкие морщинки на лбу, которые придавали ей испуганно-хмурый вид. Но Рихард никак не мог вспомнить, когда она назвала ему свое имя. Словно он его знал.

Как и ее. Он всегда ее знал. И ждал все эти годы только ее, чтобы захотеть возвращаться на землю.

В небе для него все было гораздо проще. В небе не было ни лжи, ни ослепления властью, ни сумасшедшего раболепия и слепого низкопоклонства, ни алчности, ни бессмысленной смерти. На земле же он каждый раз находил только острое разочарование тому, что видел вокруг себя. Он жаждал справедливости для своей страны и приветствовал все действия фюрера в самом начале, когда Германия только начала вставать с колен, на которые ее поставили после Мировой войны.

Подъем экономики после долгих лет безработицы и голода, когда люди умирали, не имея возможности прокормиться. Дух осознания себя как нации — пусть и побежденной когда-то, но не сломленной, готовой возрождать Германию из руин, чтобы встать наравне со странами-победительницами. Возврат некогда отторженных территорий, которые словно гиены растащили страны-соседки после позорной капитуляции. Снова стать той великой империей, какой была когда-то Германская империя.

Все это было сначала. А потом была Хрустальная ночь, унижение Франции при подписании капитуляции, захват стран Европы для создания империи рейха… То, в чем он видел справедливость, обернулось горьким разочарованием. Достигнутая мечта принесла только опустошение. Наверное, потому он не боялся смерти, что ничто его не тянуло вернуться на землю.

Кроме нее.

Он отчетливо тогда понял, что наконец-то нашел, что будет держать его якорем здесь, на земле. Когда заглянул в ее голубые как небо глаза…

* * *

Берлин изменился с тех пор, как Рихард был здесь в последний раз в конце апреля 1943 года. После того, как к бомбардировкам томми присоединились американцы, разрушений стало еще больше — все чаще за стеклом автомобиля мелькали поврежденные здания, покрытые серой пылью, горы мусора, битых кирпичей и обломков или приходилось осторожно объезжать выбоины на дороге, оставшиеся после бомбежек. Он знал от матери, что Берлин (да и всю Германию) хорошо потрепали за последнее время. В Тиргартене на земле лежали разрушенные статуи, не стало прежнего очарования парка. Был разрушен Берлинский цирк. На проспекте Унтер-ден-Линден часть домов лежала в руинах. В «Берлинер цайтунг ам миттаг» то и дело проскальзывали многостраничные списки погибших во время бомбардировок — счет шел на сотни человек в каждый из налетов.

И это столица, которую вермахт пытался защитить любыми силами от бомбардировщиков томми! Что уж говорить о тех городах Германии, о налетах и разрушении которых он слышал в сводках и читал в газетных статьях. Рихард своими глазами видел на каждом шагу беженцев, которые наводнили Берлин после того, как лишились своих домов.

Но видеть следы этого варварства своими глазами было больно. Как военный человек он понимал и оправдывал бомбардировки заводов и транспортных узлов, но то, что бомбами стирались с лица земли жилые кварталы и исторические памятники до сих пор не мог понять и принять. Жаль, что англичане не приняли предложения фюрера по ведению воздушной войны. Иначе бы не было этих бессмысленных разрушений и невинных жертв с обеих сторон.

Но все же, несмотря на хмурость осеннего дня и отпечаток войны, Берлин выглядел тем же красавцем-исполином, полным красок из-за букетов цветочниц, огромных красных знамен и неповторимой архитектуры строений, которым удалось уцелеть во время бомбардировок.

Вилла в Далеме тоже изменилась, как отметил Рихард. Сад выглядел несколько запущенным. К примеру, кусты бугенвиллеи совсем разрослись без своевременной стрижки, а дорожки явно никто давно не подметал от опавшей листвы.

— Эмиль что-то совсем разленился, — заметил Рихард, когда выгружал из багажника автомобиля многочисленные коробки с парижскими покупками матери. Имя берлинского садовника, прежде скрытое в глубинах его памяти, так легко сорвалось с губ, что Рихард удивился сам. Он обернулся к матери, стоявшей рядом с неизменным мундштуком в руке, и заметил, что ее радость не такая яркая, как прежде, когда с восторгом встречала возвращение утраченных памятью фрагментов. Она только улыбнулась уголками губ, бросила окурок на дорожку, чтобы его потом смели с остальным мусором.

— Эмиль был призван на фронт в конце августа, — сообщила баронесса, и Рихард удивился этому известию. Их садовник страдал редкими приступами эпилепсии после контузии во время Мировой войны и призыву поэтому не подлежал. Значит, дела действительно идут не так хорошо, как пытается представить министерство пропаганды. Потеряв Италию как союзника, Германия теряла и людей. Пусть итальянцы воевали из рук вон плохо, но все-таки это было хоть каким-то подспорьем. Но кто-то из немцев видел в этом и другую сторону. Например, когда они обсуждали ввод войск в Италию[86] и текущее положение дел в рейхе за ужином в парижском «Ритце», отметили, что во всем есть и плюсы.

— Во-первых, признаем, итальянцы никудышные солдаты, гауптман фон Ренбек не даст соврать — он имел с ними дело на Сицилии и в Тунисе и знает на деле этих вояк, — говорил фон Бойненбург. — Во-вторых, вот увидите, нам будут только в помощь их руки на наших заводах и фабриках. Так мы сможем снять нагрузку с немцев. Это не поляки и русские, им можно доверить даже контроль за производством.

— Но удержим ли мы еще и Италию — вот в чем вопрос, — задумчиво спросил его заместитель. Смелые речи, которые велись все чаще и чаще среди офицеров, надо признать. Что будет дальше, когда немецких войск и так не хватает на фронтах?

Баронесса тогда была очень недовольна завершением ужина в Париже, в ходе которого звучали слишком опасные предположения насчет политики Гитлера, но в особенности — рассуждениями Рихарда о крушении всех империй, которые желали захватить слишком много. И видимо, это раздражение и недовольство не прошло за пару дней, ведь и в Берлине она выглядела озадаченной и была, на удивление, немногословна с сыном. Рихард даже встревожился, что болезнь снова начала мучить мать приступами боли, но баронесса заверила, что если и стоит тревожиться о чьем-то здоровье, то его, в первую очередь.

Если садовника виллы Рихард помнил, то служанки, которые встретили их при входе в дом, были совсем ему незнакомы. Сначала он даже напрягся при виде этих новых для него лиц, но баронесса быстро развеяла его тревоги.

— Наша немецкая прислуга уволилась, когда в Берлине объявили об эвакуации[87]. Решили, что в деревнях им будет гораздо безопаснее. Это вполне разумно, и я не стала их удерживать. Поэтому у нас новые служанки. Остовки, как ты можешь видеть. Так даже дешевле в нынешнее время. Нина и Анна. Правда, я до сих пор не могу запомнить, кто из них кто.

Это было неудивительно. Обе русские были похожи друг на друга — черноглазые, курносые, с короной из темных кос на голове. Даже рост у них был одинаков. Только разрез глаз и линия подбородка отличали девушек, которые смиренно сложив руки и опустив глаза, стояли перед хозяевами. Но Рихарда все равно покоробило поведение матери. Пусть эти служанки и русские, но они все же были людьми.

— Ты когда-то говорила, что ни за что больше не возьмешь в дом русских служанок, — напомнил Рихард матери позднее за ужином. — После беременности одной из прислуги Розенбурга. Не могу вспомнить ее имя никак… Не Катерина. Другая.

— Ты вспомнил Катерину? — спросила с явным интересом баронесса. Показалось ли ему в полумраке комнаты, или мама действительно вдруг побледнела?

— Я никогда ее не забывал, — признался он. — К моему удивлению, она очень ясно сохранилась в моей памяти. Эти девушки тоже не говорят по-немецки, как и Катя?

— Как собаки, мой дорогой — понимают, но не говорят, — ответила баронесса, чем снова вызвала легкое раздражение в Рихарде. — Катя, кстати, уже более-менее понимает, что от нее хотят. Но все равно — хуже, чем остальные две остовки.

Рихард замер на мгновение, пытаясь поймать мысль, которая не хотела оформиться полностью в его голове. Что-то его беспокоило в словах матери, но что именно он не мог понять. Только позднее, когда они ужинали с матерью, а русские девушки бесшумно скользили вокруг стола, обслуживая их, он вдруг понял, что его встревожило:

— У нас в Розенбурге теперь три русские служанки?

— Да, я взяла еще двух, — ответила рассеянно баронесса. — Мне посоветовали брать не с биржи, когда они только приезжают в Германию, а из трудового лагеря. После работы на заводе они сразу понимают свою удачу попасть в приличный дом и не вызывают нареканий. Биргит не нарадуется — эти две были как раз из таких.

— Еще две? Тогда разве у нас не четыре русские служанки?

Мама вдруг посмотрела на него через стол таким взглядом, что Рихард сразу понял — он невольно попал в ее уязвимое место. Словно было что-то такое, о чем она никогда не хотела бы вспоминать.

— Не понимаю твоего интереса к прислуге, Ритци, — сказала баронесса. — Не скажешь мне о причине его?

— Просто вспомнил, что в Розенбурге осталось две русские служанки после того случая. Если добавить к ним еще двух, то выйдет четыре, а не три. Простая математика.

Баронесса некоторое время смотрела на него пристально, а потом снова вернулась к ужину. Спокойная и хладнокровная, как всегда.

— Три, если одна русская сбежит, — проговорила она ровно. — Была одна русская. Большевичка. Она приехала вместе с другими девушками из Остланда. И все подбивала на побег остальных. Ты должен помнить об этом, Ритц. Биргит рассказала мне, что русские все-таки рискнули бежать из Розенбурга однажды, и именно ты их вернул назад.

Да, он это помнил. Как искал почти двое суток этих глупых гусынь. Как щедро платил полицейским, чтобы сообщили именно ему, а не в гестапо или арбайтсамт о побеге. Как объезжал окрестности, чтобы найти беглянок. Он помнил, что ему было жаль этих дурочек, которые не то, что до Советов, даже до Саксонии бы не дошли без документов. И что ему было очень важно найти их первым.

Странно, но двух русских Рихард так и не вспомнил, как ни силился сейчас. Все, что всплывало в голове — это перепуганное лицо Кати в зеркале заднего вида и буря эмоций, которая бушевала в его душе в те минуты.

— Да, я помню это. Значит, эта русская снова решила бежать? Странно, что она сделала это в одиночку, она так цеплялась за своих подруг.

Рихард помнил, что наблюдал, как она работает в доме, но образ этот приходил только со спины. Низкий рост и худая, как ребенок — это все, что приходило в голову. И ее прозвище, которое дал когда-то дядя Ханке этой маленькой служанке — Воробушек. Но даже цвета волос сейчас не мог вспомнить, которые были надежно скрыты полотном белоснежной косынки.

А еще он помнил, что русская люто ненавидела и боялась его… Это почему-то вдруг вспомнилось отчетливо. Он буквально ощущал эту ненависть, которая исходила от маленькой служанки всякий раз. Даже затылком, когда ей казалось, что он не замечает ее присутствия.

— И что с ней стало потом? С этой русской? — Рихард видел, что его расспросы почему-то неприятны матери, но ему было крайне любопытно узнать, удалось ли этой маленькой коммунистке задуманное.

— Я не знаю, и мне это абсолютно безразлично, — пожала плечами баронесса равнодушно. — Я передала ее документы в полицию и заявила, что отказываюсь от прав на нее. Пусть ловят ее сами. Хватит о русских! Эта тема лишает меня аппетита! Давай лучше поговорим о другом. Что ты думаешь, если я устрою небольшой прием завтра вечером? Только самые близкие знакомцы. Я слышала, что князь Витгенштейн[88] сейчас в Берлине. Его перевели с Восточного фронта на защиту города от налетов. Ты помнишь его? Вы ведь с ним учились вместе в летной школе в Брауншвейге, верно? Недавно он был приставлен к Дубовым листьям[89] за свои победы под Курском. Вам определенно будет, о чем поговорить.

Вспоминать, как погибли Лютц и Вальтер, ведь Генрих определенно будет расспрашивать о бывших сокурсниках, потеряв их из вида после окончания летной школы. Встретить знакомых, которые раз за разом будут интересоваться деталями его аварии или расспрашивать о его здоровье. Притворяться, что все идет как должно, и что нет никаких причин для тревог. Снова и снова вглядываться в лица и вслушиваться в слова, чтобы понять, нет скрыта ли где-то очередная ниточка, которая откроет для него последние двери, скрывающие его воспоминания. Ловить на себе ответные любопытные взгляды украдкой, чтобы потом можно было обсудить, в полном ли рассудке он или все-таки травма головы дала о себе знать….

Спасибо, мама, нет…

Но Рихард видел, как сильно она желает этого приема. А отказать матери он никогда не мог. Тем более сейчас, когда свежа была рана от потери дяди Ханке и от страданий, которые ей пришлось перенести при известии о том, что самолет сына разбился в Средиземном море. Прием так прием. Если это доставит ей удовольствие и развеет ее тоску, он согласен и на это. Быть может, будет кто-то из знакомых из министерства имперской авиации или даже рейхсканцелярии, и Рихард сможет договориться о снисхождении на предстоящей комиссии, которая решит его судьбу…

Тем же вечером Рихард отправился на Лютцовштрассе, где в доме рядом с Магдебургплатц жил Удо Бретвиц со своей женой. Это был «подводник», человек «Бэрхен», через которого он передавал деньги в помощь организации. Еще во время путешествия из Парижа в Берлин ему вдруг пришло в голову, что он мог познакомиться с Леной через Удо. Думать о том, что Ленхен могла быть одной из тех, кто бывал на вечеринках в Каринхалле, даже не хотелось. Он чувствовал, что она была совсем не той девушкой, которая могла посещать поместье рейхсмаршала ради собственной выгоды.

С Бретвицем Рихард познакомился чуть больше года назад, во время отпуска в конце весны 1942 года. До этого он ездил к фрау Либерман, вдове знаменитого в Германии художника, которого чествовали ровно до того момента, как в стране возникла новая политика в отношении евреев. Наверное, и это тоже сыграло свою роль в том, что Рихард решил помогать организации «Бэрхен».

Все началось именно с нее, с вдовы Либермана. Рихард презирал лицемерие немцев, которые еще какие-то десять-пятнадцать лет назад славили мастера и называли его почетным гражданином Берлина, а теперь старались забыть о том, что знали его и восхищались его работами. Даже мать Рихарда оказалась в их числе. Когда-то еще бабушка, мать мамы и дяди Ханке, оказывающая покровительство художникам, с удовольствием покупала картины еврейского художника. Теперь же эти картины были надежно спрятаны на чердаке Розенбурга. А мама, считавшая когда-то удачей, что сам Либерман напишет ее портрет, первой позабыла дорогу к «дорогой фрау Либерман». Как и многие другие представители их круга, которые прежде считали честью нанести визит вдове известного художника в квартиру на Гогенцоллернштрассе[90]. Самому Рихарду поведение большинства немцев показалось предательством. А именно предательство он презирал более остальных проявлений человеческой слабости.

Надо признать, что не все отказались навещать старую еврейку. Рихард все еще встречал там некоторых знакомых, когда удавалось быть в Берлине во время отпусков. Но после известия о скорой смерти генерала фон Хаммерштейна[91], который, поговаривали, имел влияние на Гитлера, и был в то же частым гостем фрау Либерман, судьба вдовы художника была решена.

— Мой мальчик, я слишком стара, потому не боюсь уже ничего, — сказала она, когда в очередной раз Рихард хотел оставить конверт с деньгами на серебряном подносе в коридоре квартиры. — Но я боюсь за других людей, которые рискуют своей жизнью. Будет другой контакт. Он найдет тебя сам, когда фрау Бэрхен найдет подходящего человека. И я бы попросила больше не навещать меня, мой дорогой барон.

Они оба чувствовали, что видят друг друга в последний раз. Рихард до сих пор помнил отчаяние и горечь, которые захлестнули его, когда он целовал на прощание сухую морщинистую руку с бриллиантовыми перстнями. Позднее он узнал, что за фрау Либерман действительно пришли, планируя отправить ее в место для переселения евреев. У нее случился инфаркт, когда она увидела солдат на пороге своей квартиры, и ей оказали последнюю милость — отправили в больницу, где она исхитрилась принять веронал, чтобы замолчать навсегда о системе «Бэрхен» и уйти не бесправной еврейкой, а вдовой знаменитого художника.

Рихард не знал, существует ли на самом деле эта отважная фрау Бэрхен, которая однажды решила помогать евреям Берлина или нет. Но на следующий же день его нашла фрау Бретвиц, молодая немка, муж которой потерял ногу в начале Восточной компании. Она передала ему карточку с адресом и плюшевого медвежонка. Теперь именно ее муж, инвалид войны, коммунист, а значит, противник существующего режима, Удо Бретвиц стал связным для Рихарда. Странная ирония судьбы — связать одним общим делом сторонника Маркса и убежденного монархиста и сторонника империализма.

— Я видел сообщение в «Фолькишер беобахтер», — сообщил Рихарду Удо, когда Марта, его жена, провела гостя в небольшую кухню. — Рад видеть, что оно было ошибочным, и что вы живы. Как прошел переход через границу?

И только оказавшись здесь, в этой небольшой кухне с крашенными синей краской стенами, Рихард вдруг вспомнил о просьбе, с которой весной пришел к Удо. В тот раз он не только принес деньги. Он просил сделать фальшивые документы — кенкарту и райспасс для поездки в Швейцарию. В памяти этот фрагмент проявился так ясно, что он словно воочию увидел, как передал Удо фотокарточку, на которой была изображена Лена.

Значит, она точно нелегал, раз ей понадобились новые документы. Нет смысла искать ее в труппе Берлинского театра. Но почему она оказалась врагом рейха, и ей потребовалось бежать из страны?

И тут же потянулись другие воспоминания, которые он не видел прежде. О том, как решил отправить Лену в нейтральную страну еще в январе, перед отправкой на фронт. Как сидел в этой самой кухне и узнавал, что именно нужно для изготовления фальшивых документов. О том, как он тщательно готовил отъезд в Швейцарию через «Бэрхен» и через Адель, к которой он писал письмо за письмом с Восточного фронта, умоляя о помощи. Ленхен нужна была поддержка после перехода границы, а больше никого в соседней стране Рихард не знал.

Он и Адель всегда были скорее друзья, чем любовники. Они росли, зная друг друга почти с пеленок. Им было хорошо вдвоем, у них были общие интересы и общие друзья. Они понимали друг друга с полуслова. И они всегда знали, что поженятся в итоге. Родители Адели ждали этого, дядя Ханке обеими руками был за этот союз. На такой основе и строится хороший брак, так Рихард думал, когда в голову то и дело лезли мысли, что чего-то не хватает в их отношениях. Ему всегда казалось, что он должен влюбиться как дядя Ханке — провалиться с головой как в омут в это чувство и сохранить его на протяжении всей жизни. Но этого не происходило, и он думал, что любовь бывает не у всех. Как талант, который либо есть от природы, либо нет. Но Рихард ошибался.

Любовь дается каждому. И не всегда это бывает дар, которому ты безумно рад и которым ты наслаждаешься каждый день. Любовь — это когда ты уже не принадлежишь себе полностью. Твои мысли и поступки как по кругу возвращаются к тому, кому ты отдал свое сердце. И ты можешь жить, потеряв ее. Но это как будто у тебя оторвали крылья, лишив природной возможности летать. Ты по-прежнему дышишь, ходишь по земле, способен испытывать эмоции и чувства. Ты по-прежнему живешь, но больше никогда не поднимаешься к солнцу, чтобы ощутить небывалый восторг от его тепла и света… И что самое странное — если понадобится, ты сам оторвешь себе крылья, лишая всего самого дорогого. Оторвешь с мясом, преодолевая дичайшую боль. Будешь по капле истекать кровью и при этом чувствовать странное умиротворение. Потому что делаешь все это ради того, чтобы тому, кого ты любишь, было хорошо. Пусть даже не с тобой…

«Я всегда и во всем готова помочь тебе, Ритци», писала ему в ответ бывшая невеста. «Можешь смело положиться на меня». Еще в начале сорокового года Адель наотрез отказалась уезжать в Америку, как это сделали партнеры ее отца и их семьи. Как она написала ему в первых письмах, полученных им после долгого молчания: «Я просто жду невозможного здесь, в Базеле, и надеюсь на чудо».

Как и все они. Ждут и надеются, что эта война когда-нибудь кончится…

Значит, Швейцария…

— У меня амнезия после травмы головы, — сказал Рихард Удо, чтобы этим объяснить странность последующего вопроса. — Я не помню, был ли переход, и как он прошел. Можно ли узнать, осуществился ли он? Я помню только, что Лена должна была перейти границу во Фрайбурге. И помню, что давал ей этот адрес, если что-то пойдет не так.

— После этого я отправлял дважды людей через Фрайбург, — ответил Удо после коротких размышлений. — Думаю, что не я один из «Бэрхен» пользуюсь этим каналом. О том, что он закрыт, не было новостей. А значит, она прошла без проблем еще в мае. Вероятно, она уже в Швейцарии, как вы и хотели, господин гауптман. Но вы, наверное, слышали? Ходят слухи, что Германия может закрыть границы с Швейцарией.

— Если я что-то узнаю на этот счет, то дам вам знать, — пообещал Рихард. Перед уходом он оставил супругам Бретвиц карточки на сахар, хлеб и масло. Ему были без нужды, а вот им определенно понадобились бы.

Проверить версию, что Ленхен действительно уехала в Швейцарию и сейчас находилась в соседней стране, можно было только спустя время. Конечно, Рихард написал письмо Адели сразу же по возвращении домой, но это послание будет идти несколько недель через Красный крест, и эти недели просто сведут его с ума своей неопределенностью.

Глава 36

Небольшой ужин баронессы превратился в настоящий прием, как обнаружил с удивлением Рихард на следующий вечер. Он не ожидал, что ей удастся собрать за короткий срок такое количество гостей, но это случилось. Посланники венгерского, шведского и португальского посольств, граф и графиня фон Хелльдорф, чета Бисмарк, Герсдорфы, посланник фон Хассель с супругой, фон Вицлебены, генерал фон Бломберг, правда, без жены, которую баронесса ни за что не пустила бы на порог после давнего скандала[92], и многие другие представители старой знати разного возраста — от молодых до стариков в почтенном возрасте. И к облегчению Рихарда, никого из новой знати в мундирах СС.

Рихард не удивился, когда за ужином, приготовленным поварами «Адлона», он оказался между Мисси и Генрихом Витгенштейном. Именно с последним он и предпочел беседовать, испытывая легкие муки совести за безразличие к соседке по столу. Он видел в ее глазах симпатию и надежду, поэтому было слишком опасно вести даже обычную формальную беседу дольше положенного. Он поинтересовался здоровьем Магды, вину за увечья которой до сих пор ощущал, как хозяин Розенбурга, и узнал, что девушка уволилась из министерства пропаганды, где работала машинисткой, решив стать медсестрой в госпитале для раненых солдат вермахта.

— Ее лицо сильно пострадало тогда, — рассказывала Мисси. — И это не могло не изменить ее. Сейчас ее интересуют только раненые. Она нигде не бывает, кроме госпиталя, в котором проводит время сутками. Это совсем не та Магда.

И со своей русской подругой, имя которой Рихард так и не вспомнил, Мисси перестала общаться. Во-первых, мать Анны слишком настойчиво добивалась изменений в отношении к русским военнопленным в лагерях, чем привлекла внимание гестапо и находилась сейчас под пристальным наблюдением. Во-вторых, сама Анна перестала скрывать свои мысли по поводу происходящих событий и открыто говорила о том, рейх — это поезд в никуда, а все они пассажиры этого поезда, обреченные на смерть.

— Она словно лишилась рассудка после того, как потеряла на Восточном фронте жениха. Вы помните его, Рихард? Альберт фон Шольц встречал с нами Рождество в прошлом году, — рассказывала Мисси. Ее широкая очаровательная улыбка шла в такой контраст со смыслом ее слов, что Рихарда это немного покоробило. — Говорят, это именно Анна заразила его своими мыслями. Папа рассказывал, что об Альберте ходили разные слухи в полку, в том числе, что он подозревался в антипартийных взглядах. Ему повезло, что какой-то русский убил его во время боев за Харьков. Папа говорит, что это не совсем те знакомства, которые нужно поддерживать сейчас. Как и слушать не те речи…

С Витгенштейном беседовать было проще. С ним не нужно было подбирать слова и темы для беседы или скрывать свои эмоции. Вернувшийся недавно с Восточного фронта, где он участвовал в «самом кровопролитном сражении, какое только видел прежде»[93], Генрих разделял полностью его ощущения нереальности происходящего вокруг. Светская беседа, блеск хрусталя, звон бокалов и сладкий вкус шампанского казались чуждыми после ярких красок крови, запаха бензина и гари, шума моторов и треска рации, вкуса земли, зарываться в которую приходилось во время налетов противника.

— Все кажется таким ненастоящим, — говорил Витгенштейн, когда после ужина они стояли на балконе вместе с Рихардом и курили. Вернее, курил только Генрих. За время, проведенное в госпитале, Рихард почти отвык от этой вредной привычки, да и доктора запретили хотя бы первые полгода думать о курении. Поэтому он просто крутил в пальцах сигарету, вдыхая запах табака, чтобы успокоить взбудораженные нервы.

— Словно настоящее осталось там, на фронте. А все это, — Витгенштейн обвел рукой виллу с затемненными окнами, через которые доносилась патефонная музыка. — С этими устрицами и шампанским, с этими танцами и фривольной болтовней — все это просто дешевые декорации. Вы, кстати, знаете, Рихард, в министерстве только и говорят, что о вашем случае? Но чего только не бывает на фронте, верно?

Рихард не удивился визитам князя в министерство. Еще ранее Витгенштейн рассказал ему, что в ближайшее время планируется организовать особую группу ночных истребителей, которые прикрывали бы Берлин и окрестности с воздуха в помощь зенитным войскам. Генриха специально отозвали с Восточного фронта по этому вопросу, и он часто бывал на Вильгельмштрассе. И Рихард ловил себя на мысли, что испытывает мелочное чувство зависти к нему, потому что тот все еще может сесть в кабину самолета, а вот Рихард, похоже, отлетал свое, если не сумеет выправиться к сроку.

Наверное, поэтому настроение испортилось окончательно после этого короткого разговора, и он откланялся, сославшись на приступ головной боли. Оставшись наедине со своими мыслями, Рихард решил сосредоточить свое внимание не на сожалениях, а на том, чтобы в который раз проанализировать всю информацию, которую знал на этот момент о Лене. Сопоставить факты, соединяя стрелками даты и события на листке, чтобы обнаружить очередные пробелы в памяти. Написать несколько писем, чтобы одна из служанок отправила их завтра утром — бывшим сослуживцам на Западном и Восточном фронте и тем, кто все еще оставался в Италии. И пытаться вспомнить, раз за разом прогоняя воспоминания в голове, чтобы найти очередную нить, за которую можно было потянуть.

В конце концов Рихард сдался около трех часов ночи и, понимая, что вряд ли заснет сейчас, вышел в сад, чтобы шуршание листьев под ногами успокоило его раздражение и злость из-за неуспеха. Там и нашла баронесса сына — стоящего в полной темноте ночи и устремившего взгляд к звездам.

— Все еще болит голова? Я могу дать веронал, если хочешь, — проговорила она, касаясь плеча Рихарда. Но он только покачал головой, чувствуя себя таким бессильным, как никогда раньше. — Ты что-то вспомнил еще? О, Ритци, ты никогда не думал, что амнезия — это своего рода Божий дар? Забыть обо всем плохом, что было раньше, и никогда не вспоминать об этом.

— Странно слышать слова о Боге от тебя, мама, — произнес Рихард, зная, что мама никогда не была истово верующей, в отличие от дяди Ханке и Биргит. Для нее походы в церковь ограничивались лишь службами на Пасху и Рождество и чьим-нибудь венчанием, на которое она была приглашена.

— Ты поверишь во все что угодно, Ритци, когда захочешь, чтобы случилось чудо, — ответила баронесса таким тоном, что он не мог не коснуться ее ладони, по-прежнему лежащей на его плече. — Я молила Его, чтобы моя вера в твое спасение оказалась истинной. Я молила его о чуде тогда, я молю Его и сейчас. Каждый день, Ритци.

— Чтобы я наконец-то вспомнил?

— Нет, мой дорогой, — коротко ответила мать. Ее ладонь выскользнула из-под его руки, когда она отступила от него на несколько шагов. — Я молю, чтобы никогда не настал тот день, когда ты оставишь меня.

— Я не думаю, что мне позволят вернуться в небо, мама, — наконец-то озвучил Рихард то, что крутилось в его голове постоянно с тех пор, как он открыл глаза и обнаружил, что не может контролировать половину своего тела и речь. — Никто еще не возвращался в эскадрилью, получив золотой знак[94]. Я получил эту метку в Гренобле перед отъездом.

— Я говорю не об этом, мой мальчик, — с горечью ответила баронесса. Он не видел ее лица в темноте — просто светлое пятно, но сразу же почувствовал что-то неладное в этих словах. Сжалось сердце от нехорошего предчувствия.

— Ты что-то знаешь? Скажи! — попросил он глухо. Сердце в груди так и бухало от волнения в этот момент в оглушающей тишине ночи. Но баронесса только запахнула халат плотнее, прячась от прохлады сентябрьской ночи, и заверила его, что это просто нервы разыгрались у нее перед завтрашним визитом на осмотр к генералу Тённису, только и всего.

Сам Рихард почти не волновался. Для него это был очередной этап к комиссии, на которой решится его судьба. Что может сказать ему доктор такого, что он не слышал прежде? Чем сможет вернуть ему воспоминания, которые все еще скрывались от него в дальних уголках разума? Но все же Рихард надеялся, что теперь, когда он откажется от своих мнимых галлюцинаций, в истинности которых был уверен, дело пойдет немного иначе. Он терпеливо в который раз позволил себя обследовать и ответил на все вопросы доктора.

Да, головные боли все еще бывают, но уже терпимее. Нет, у него никогда не было приступов эпилепсии. Да, память постепенно возвращается к нему, и он уверен, что уже полностью здоров. Нет, больше никаких заблуждений, теперь он точно знает, что было в реальности, а чего быть не могло никак.

— Позвольте на этот счет судить мне самому, — проговорил доктор, поправляя рукав халата, который уже успел испачкать в чернилах, пока писал результаты осмотра Рихарда. — Значит, вы отказываетесь от своих воспоминаний о супруге, я вас верно понимаю?

— Абсолютно, — произнес Рихард. Для всех окружающих его воспоминания о Лене действительно были фантазиями. Не было смысла сейчас усложнять свое положение. И тем более не было смысла рассказывать о том, что его жена — нелегалка, которую он, судя по всему, переправил в Швейцарию, помогая уйти от рук гестапо.

— А знаете, я вполне могу найти природу их появления, — вдруг сказал Тённис, еще раз пролистывая записи своих коллег из госпиталей на Сицилии и в Гренобле. — Вы говорили, что принимали «Первитин» за время, пока вас не нашли итальянцы. У вас при себе было три таблетки, и вы приняли их разом, потому что боялись потерять сознание, верно? Разве дивизионный доктор не предупреждал вас о дозе «Первитина», которую нельзя принимать? На данный момент нам известно, что превышение дозы влечет за собой обострение чувств, а иногда — что особенно важно — галлюцинации. Поэтому вашу парамнезию, допускаю, можно отнести насчет действия лекарства. Вы можете быть спокойны, господин гауптман, ментальное расстройство вам не грозит. Но меня беспокоят ваши головные боли, ускоренный пульс и перепады кровяного давления. Вы быстро восстанавливаетесь после такой травмы, буду откровенен, но все-таки я не думаю, что нам следует торопиться с комиссией. Я понимаю, что вы рветесь на фронт, но ваша первоочередная задача перед фюрером и рейхом — привести себя в полный порядок. Вернуться для вас означает самоубийство, господин гауптман. А вы нужны своей матери. Ну, и конечно, своей стране.

Баронесса была просто счастлива подобным решением доктора, а вот Рихарда оно привело в отчаяние. Ему казалось, что жизнь для него словно остановилась на моменте аварии, и он ничего не мог сделать, чтобы снова запустить ее ход.

— В Розенбург? — как-то слишком эмоционально отреагировала баронесса, когда он сообщил о своем желании уехать в Тюрингию. Он сумел договориться о перерыве в курсе восстановительных процедур в госпитале, которые, к слову, казались ему абсолютно бесполезными. И был уверен, что воздух родной земли пойдет ему на пользу. Особенно горный воздух Орт-ауф-Заале, куда он намеревался отправиться после того, как преклонит голову у урны с прахом дяди.

— Ты собираешься в Розенбург? Но зачем? Ты же так хотел восстановиться поскорее!

— Не вижу, как мне может помешать поездка в Тюрингию. Наоборот, местный воздух и термальные воды источника у Орт-ауф-Заале пойдут мне на пользу. И быть может, вызовут какие-либо перемены к лучшему. Сейчас я пока явно топчусь на месте. Кроме того, мне нужно забрать мои вещи. Хочу предстать перед комиссией в следующем месяце со всеми наградами, а они остались в Розенбурге.

— Дорогой, я могу сама привезти тебе вещи, не стоит из-за этого делать перерыв в лечении, — проговорила баронесса. — Ты же знаешь, я готова на все ради тебя. Даже поехать в деревню осенью, когда все так промозгло и сыро.

И Рихард согласился с матерью, что скорее всего, так будет лучше. Хотелось поскорее разделаться со всеми назначенными ему процедурами и приблизить день окончательного обследования. Но в ту же ночь, когда ему снова не спалось, и он снова раз за разом прокручивал воспоминания о Лене, вспомнил, что в момент их первой встречи они были в парке Розенбурга. Потому что у их ног крутились Артиг и Вейх. А этот фрагмент потянул за собой другой — о том, как он однажды летом встретил Лену на станции. Рихард вдруг вспомнил, что она почему-то выделялась среди прочих — без шляпки, без багажа. Просто стояла на площади перед зданием станции и ждала, когда он сбежит по ступеням. И вспомнил острое облегчение, которое ощутил в тот момент.

Словно он потерял ее и никак не мог найти, как ни пытался, но обошлось, вот она, перед ним… Живая и здоровая.

«Милая, садись в авто…». Легкий почти мимолетный поцелуй. Она злилась, что он не встретил ее на станции. Да-да, именно так. И эта злость так и угадывалась во всем ее облике тогда — в поджатых упрямо губах, в сложенных на груди руках. Вальтер, полицейский, который остановил их для проверки документов, еще похабно пошутил, что кому-то явно не повезет ночью.

«Она была в Розенбурге? Как — кто? Как гостья? Но иначе мама бы сказала, когда услышала имя от меня», думал Рихард, растирая сигарету в труху от волнения. Мысли метались в голове, как перепуганные птицы, и в это мешанине сложно удавалось ухватить за хвост хотя бы одну. Можно было дождаться утра, когда закончится действие веронала, и мать выйдет из своей комнаты после долгого сна. Но до этого момента было несколько часов, и он никак не мог выдержать столько времени без ответов. Тем более, в Розенбурге оставались его личные вещи — награды, записная книжка, фотокарточки.

Как он мог забыть об этом? Вот же возможный путь к восстановлению памяти!

Рихарду удалось приобрети билет на самый ранний поезд до Йены, который он мысленно подгонял, чтобы побыстрее приехать на место. Он не сообщил о своем приезде в Розенбург, потому пришлось искать, чем добраться до замка самостоятельно. К счастью, повезло — один из бауэров, чей хутор располагался по соседству с имением, приехал в Йену сдать молоко и масло для продажи. Пожилой немец с удовольствием подвез Рихарда на своем небольшом грузовичке на газе, от запаха которого разболелась к концу путешествия голова. Но эта боль меркла перед странной эйфорией, разлившейся волной в груди Рихарда, когда грузовичок миновал одни из ворот усадьбы и покатил по парковым аллеям. От предвкушения вдруг забилось сердце, отдаваясь гулко в ушах, и на какое-то мгновение ему показалось, что он потерял слух. Но нет, все чувства работали исправно — он слышал, как прошелестели шины по гравию, когда бауэр лихо подкатил к самому крыльцу, и как кричит недовольно Биргит, выскочившая из-за входных дверей. У Рихарда сжалось сердце, когда он заметил, как постарела и похудела за эти несколько месяцев их верная домоправительница.

— На задний двор! Все, кто продает что-то — на задний двор! — махнула она рукой и замерла на секунды, когда заметила барона, выпрыгивающего из кабины грузовичка. На какое-то мгновение на ее лице вдруг появилось странное выражение, словно она не рада была видеть Рихарда. Но Биргит так быстро взяла себя в руки, что он решил — ему просто показалось. Это же Биргит, которую он знал с самого детства.

— Господин Ритци! — воскликнула она, всплеснув руками. — Мы вас не ждали! Вы бы предупредили, я бы отправила Петера на станцию. Да еще и хозяйские половины плохо протоплены…

— Ничего, я могу подождать в кухне, — предложил Рихард, а потом увидел явное неприятие на лице Биргит того, что хозяин будет сидеть в служебной комнате вместе с прислугой, и добавил, что лучше тогда поедет в город, где в склепе храма лежал прах дяди Ханке. Затем он шагнул к Биргит и обнял ее, слегка ошеломленную этим поступком. — Прими мои соболезнования, Биргит. Мама рассказала мне о Руди. Это ужасно…

В глубине души Рихард чувствовал вину за эту смерть, несмотря на то, что разум говорил, что это вовсе не так. Если бы у люфтваффе было достаточно сил, чтобы не пропускать «мебельные фургоны» на территорию Германии, не было бы таких ужасающих жертв.

Пока они шли к гаражам на заднем дворе, Биргит коротко и скупо рассказала обо всем, что произошло за время его отсутствия в Розенбурге. Особенно его ужаснул побег работника, который принес столько жертв. Сказать по правде, Рихард не особо любил этого поляка и подозревал, что тот явно нечист в своих мыслях. Но он списывал это на природную нелюбовь немцев к этой нации, презрение к которой только усилилось после оккупации Польши. А потом к этому добавилась и личная неприязнь после случая, когда домой отправилась одна из русских работниц, забеременевшая от этого цивильарбайтера. Тот не только не предложил жениться на опозоренной девушке, но и стал крутиться возле другой служанки.

Да, он вспомнил это так ясно, пока слушал Биргит, что мог даже описать внешность поляка. Правда, имя его ускользало все еще. Но он верил, что это дело нескольких дней. Конечно, он ждал, что память вернется сразу, когда он ступил за границы имения, и был разочарован, что этого не произошло. Но разве в жизни когда-то все было сразу?

— Биргит, скажи мне, а я когда-нибудь привозил сюда, в Розенбург, гостий? — спросил Рихард уже в финале их разговора.

— Гостий, господин Рихард? — переспросила Биргит, сделав акцент окончании слова. — В отсутствие госпожи баронессы здесь никогда не было особ женского пола. Это приличный дом. С вашего позволения мне нужно подготовить ваши комнаты, господин Рихард. Петер поможет вам во всем. Если желаете, он может отвезти вас в город.

Нет, латыш Рихарду был не нужен. Он хотел побыть в полном одиночестве, несмотря на усталость из-за бессонной ночи. Особенно ему не хотелось компании на обратном пути из храма, после того как он увидит урну с прахом дяди.

Это было очень больно — понимать, что он больше никогда не увидит доброго взгляда дяди Ханке, не пожмет его руку и не расскажет обо всем, что довелось испытать за время недель на фронте. Разум отказывался понимать, что все, что осталось от его близкого человека — это прах в невысокой урне на полке. А еще образ на фотокарточках и воспоминания, часть из которых Рихард до сих пор не мог воскресить полностью и в которых все еще путался. Там, в темном и холодном склепе, который когда-то его предки лютеране устроили в подвале храма, он пообещал праху дяди, что сделает все, чтобы выполнить последнюю просьбу. Это самое малое, что он мог сделать, раз не был рядом с дядей Ханке, когда тот умирал.

Прежде чем возвращаться в Розенбург Рихард обошел городок в надежде уловить хотя бы какой-то отголосок воспоминаний. Каких-то горожан он узнавал, а кого-то приветствовал скупо и чуть растерянно, понимая, что не помнит ни их лиц, ни их имен. И снова проснулся страх, что он никогда не восстановится, никогда больше не будет таким, каким был до аварии. Пусть мама и считает, что избирательная память — это Божий дар.

На обратном пути в Розенбург, едва миновав ворота, Рихард ненадолго остановил «опель» на дороге и вышел из автомобиля, надеясь уловить основу странного ощущения, что это место ему чем-то знакомо. Но нет, память ничего не открыла ему нового, и только и пришлось, что стоять и слушать шепот ветра, гуляющего в осенней листве, золотившейся на деревьях. Рихард даже закрыл глаза, отпуская все мысли прочь — быть может, этот ветер тот же самый, что был здесь когда-то поздней весной, и он подскажет о том, что мог видеть. Но и ветер молчал предательски, словно не желая говорить с Рихардом. И тогда он понял, что все, что ему остается — это положиться на логику, отринув любые эмоции, мешающие докопаться до истины.

Она — русская. Она была в Розенбурге. Это Рихард знал точно. И не просто была в замке, как гостья. Он ощущал ее присутствие, когда переходил из комнаты в комнату, словно вот-вот раздастся стук в дверь, и Лена ступит на порог. Будто бы она жила в Розенбурге. Или словно она была частью этого дома.

Она остарбайтер…

Эта очевидная, но такая абсурдная мысль пришла в голову Рихарда, когда он, рассеянно перебирая клавиши, наблюдал в зеркало над инструментом, как русские девушки сервируют стол к ужину. Они скользили в соседней комнате, склонив головы в белоснежных косынках. То и дело мелькала перед его взглядом нашивка OST, которая, как он сейчас вспомнил, так раздражала его мать когда-то. Поэтому у берлинских служанок такой нашивки не было.

Она была русской служанкой в их доме.

Вот и ответ, который Рихард так долго искал, и который сейчас будоражил его нервы. Как это могло случиться, что он полюбил прислугу, да еще русскую? Как так вышло? И как он мог соблазнить эту девушку? Воспользовался ли он ее беспомощностью или своим превосходящим положением? Нет, он был уверен, что насилия определенно быть не могло, это претило его натуре, но существовали способы, которыми опытный мужчина мог с легкостью соблазнить наивную девушку при желании. Ответила ли она на его чувства по своей воле или в надежде улучшить свое положение? Как вообще это могло произойти?

У Рихарда никак не укладывалось в голове, что это могло случиться, и он бы с радостью отбросил бы в сторону эту догадку, казавшейся на первый взгляд невозможной. Но каким-то внутренним чутьем Рихард понимал, что это правда. Все его чувства были сейчас обострены до крайности. И почему-то показалось, что он вот-вот повернет голову от своего отражения в зеркале и увидит Лену, стоящую на пороге комнаты и наблюдающую за ним в щель приоткрытой двери. В белом фартуке с голубым лоскутом нашивки.

Все сходилось. Сбежавшая русская служанка, о которой говорила мать, и есть Лена. Он сам сделал для нее документы и организовал переход в Швейцарию. И сделал это, скорее всего, когда узнал, что у их связи будут явные последствия. Его ребенок. Потому что в голове тут же всплыло воспоминание о том, как касался ладонью ее большого обнаженного живота. Жаль только, что не помнил ни ощущений, ни эмоций, которые должен был чувствовать при этом прикосновении.

Зато Рихард помнил другое. Ее хрупкость. Лена была такой маленькой и тонкой, какими он всегда представлял себе сказочных лесных дев в детстве. Ее ладонь запросто тонула в его руке. Он помнил, как Лена становилась на цыпочки, когда они целовались, иначе не выходило из-за большой разницы в росте. И как Рихард приподнимал ее, чтобы их глаза были на одном уровне, и чтобы он мог заглянуть в их глубину и убедиться, что она чувствует то же самое, что и он.

Ни с чем не сравнимое наслаждение и оглушительное чувство счастья и жажду жизни. Лишь рядом с этим человеком. Но не только в эти минуты, но и навсегда. Непозволительная роскошь по нынешнему времени испытывать такое.

У Рихарда при этом воспоминании даже кончики пальцев закололо, которые он когда-то запускал в распущенные волосы Лены. Для него сейчас вдруг стало невыносимым желание узнать, что с ней все в порядке. Именно знать, а не строить догадки на основе собственных скудных воспоминаний и предположений связного системы «Бэрхен».

А еще вдруг захотелось увидеть Ленхен. Пусть только на один короткий миг. Даже не касаясь. Просто увидеть, чтобы утолить эту мучительную тоску внутри. И Рихард вдруг подумал о фотокарточке, которую держал в руке перед тем самым последним вылетом. Почему-то раньше не приходило в голову, куда она делась, эта карточка.

Осталась ли лежать рядом с недописанным письмом в его планшете? Нет, он вдруг вспомнил, что в планшет спрятал только лист бумаги и химический карандаш. Значит, она должна быть в личных вещах? Но он точно знал, что в коробке, переданной матери его товарищами, сейчас лежали только ордена и медали, записная книжка и другие мелочи. Никаких фотокарточек в ней не было, Рихард тщательно проверил все, как только приехал из города в замок. А письма были только от матери, дяди Ханке, сослуживцев по Западному и Восточному фронтам и знакомых из Берлина и Вены.

Быть может, он хранил письма от Лены в каком-то особом месте? Нет, вряд ли. Его денщик Франц определенно собрал бы все, что нашел в его комнате на Сицилии. А писем было не так мало, чтобы носить их с собой в кармане пилотного комбинезона или рубашки. Это было бы совсем неудобно.

Ни писем, ни фотокарточек в коробке не было. Зато Рихард нашел черно-белые негативы в большом конверте на самом дне, под книгами. Он быстро просмотрел в свете электрической лампочки каждый кадр, угадывая те, что снимал на Восточном фронте и здесь, в Розенбурге. А потом нашел и те, что искал, и вспомнил моменты, когда делал эти кадры. Здесь и Орт-ауф-Заале, на день Труда.

Она не была беременна.

Рихард еще раз просмотрел внимательно негативы, вглядываясь в каждую линию. Потом снова, чтобы убедиться, что глаза его не обманули. Фигура девушки на негативах была по-девичьи стройна. Как такое может быть? Он ошибся в датах? Рихард снова взглянул на записи в новой записной книжке, которую ему подарили еще в госпитале в Гренобле, чтобы он записывал все, что восстановит в памяти. Нет, все верно по отпускам. Он никак не мог быть в другие даты здесь, в Германии. И он отбросил книжку в приступе злости от себя подальше, куда-то в угол, ощущая собственное бессилие.

Доктора правы. Как его можно выпустить в небо в бой с противником, если он не может совладать с своим разумом?

Приезжать в Розенбург было ошибкой. Рихард чувствовал себя в этих стенах как-то странно. Словно за приоткрытой дверью скрывается что-то от него, но когда он подкрадывался и распахивал эту дверь, то обнаруживал за ней пустоту. Могло ли такое быть, что он действительно принял галлюцинации из-за лекарства за реальные воспоминания прошлого? В конце концов он вдруг отчетливо вспомнил, как после приема «Первитина» достал из кармана смятую фотокарточку, чтобы почерпнуть в ней силы. Ему нужно было взглянуть на нее. Хотя бы в последний раз.

Куда делась эта карточка потом? Наверное, уронил в воды Средиземного моря, когда потерял сознание. Или итальянские моряки посчитали ее мусором, когда поднимали его из надувной лодки. Может, все это ему просто привиделось? Игра разума на фоне травмы, как говорил доктор Тённис. И просто была девушка, которой он помогал перейти границу во Фрайбурге, а все остальное придумал его разум…

В ту ночь Ленхен пришла к нему. Скользнула светлым призраком в спальню. Пробежала легко босыми ножками бесшумно по ворсу ковра. Смело вошла в его объятия, когда он обхватил руками ее, забирая в плен, с наслаждением становясь ее пленником в ответ. Это был настолько реальный сон, что Рихард ощущал мягкость длинных волос Лены, в которые запускал ладони, чтобы удержать во время настойчивого поцелуя, выплескивая всю свою накопившуюся страсть и тоску по ней. Чувствовал ее кожу, когда скользил по ее тонкому телу ладонями, но особенно — как Лена цеплялась пальцами за его плечи, когда Рихард входил в нее. Это был настолько реальный сон, что он ощутил себя подростком, ступившим в пору созревания, когда едва успел добежать до ванной комнаты.

Что если и все остальное было всего лишь фантазией? Будоражащим нервы, до удивительного похожим на явь, но сном, который он принял за реальность? Значит, доктора все-таки правы. Значит, разум все-таки отказывает ему…Разве он не получил подтверждение тому, что его воспоминание о беременности Лены — плод его галлюцинации? И что тогда действительно настоящее? Что в его жизни было реальным, а что пусть и желанным, но придуманным? Может, он ошибся в своих рассуждениях? Ведь никаких доказательств, что Ленхен и есть маленькая русская из Розенбурга. А быть может даже, женщина, которая живет в его сердце, не существует вовсе…

Ранним утром Рихард забрал вахтельхундов из вольера и, погрузив в автомобиль, поехал в город, чтобы телефонировать знакомому доктору, работавшему в «Красном кресте». Но швейцарец разочаровал его своим ответом — никаких писем его коллеги не привозили. Если бы не собаки, которые ждали Рихарда в «опеле», он бы, наверное, уехал сразу же в Берлин, получив этот ответ. Ведь больше искать в Розенбурге ему было нечего. Но Артиг и Вейх не заслуживали быть брошенными хозяином, и Рихард вернулся в замок, разминувшись с матерью, которая, как выяснилось, уже успела приехать из столицы и ждала его в одной из гостиных.

— Я не ждал тебя здесь, — сообщил он баронессе, после того как коснулся губами ее руки и получил ответный поцелуй в лоб. Мать выглядела встревоженной, ее лицо под слоем пудры и румян было белым, и он испугался, что ей стало хуже. Баронесса тут же поспешила заверить его, что для тревог нет причины.

— Ты уехал так неожиданно, что я не могла не встревожиться. Что заставило тебя сделать это? Посреди ночи…

— Я ловил за хвост ускользающие воспоминания, — полушутя-полусерьезно произнес Рихард. — Но тщетно. Ничего нового.

— Мне жаль, — каким-то странным тоном произнесла баронесса. — Зато я привезла хорошие новости, Ритци. Я узнала, что вскоре ты будешь повышен в звании. Этот вопрос был временно отложен из-за твоего нездоровья, но теперь он снова открыт. И не забудь — перед аварией ты сбил двух британцев. Это было сказано entre nous, но все уже решено.

В любом другом случае душа Рихарда наполнилась бы радостью при этом известии. Но тот факт, что об этом повышении узнала первой баронесса в Берлине, подсказал ему предположение о том развитии событий, которое он бы ни за что не желал.

— А эта персона не сказала entre vous еще кое о чем? Не полагается ли к этому званию и определенная должность? Например, при Генеральном штабе люфтваффе?

— Ты всегда говорил, что штабистам не хватает опыта военных действий современной войны, — расслышав его ироничный тон, тут же перешла в защиту баронесса, поджав губы, как делала всегда, когда чувствовала себя загнанной в угол. — Почему бы тебе не помочь Германии в кабинете министерства? Тем более, что во главе Генштаба с недавних пор стал генерал-полковник Кортен[95]. Ты ведь когда-то был под его командованием в России?

— Значит, дела идут действительно неважно, раз с Востока забирают асов и командующих люфтваффе, — произнес Рихард. — И я бы не хотел в этот момент быть нигде, кроме как за штурвалом. Вопрос закрыт, мама. Я бы был благодарен, если бы все усилия ты направила мне в помощь в возвращении в небо, а не стремилась оставить меня на земле. Я знаю, ты хочешь мне блага…

— … но не всегда мои хлопоты идут на это, — продолжила баронесса за него фразу, которую он повторял раньше так часто ей. — Но я хочу, чтобы ты знал — что бы я ни делала, я делаю это только ради тебя, Ритци.

Когда-то мама уже говорила подобное, и сейчас это почему-то резануло слух, прошлось раздражителем по напряженным нервам. И снова возникло странное ощущение беспокойства и неудовлетворения, которое он впервые ощутил так сильно, как никогда прежде после травмы, именно здесь, в Розенбурге. Эти эмоции никуда не делись на протяжении остатка дня, в течение которого Рихард гулял в парке с собаками или просматривал бумаги дяди. И к ужину они достигли своего накала и вылились в чувство легкой неприязни. К удивлению Рихарда, она была направлена почему-то на одну из русских служанок, Катерину. Нет, это не было связано с ее внешностью или поведением. И уж точно не национальность была этому причиной. Но было что-то такое в нем, сидевшее глубоко занозой, что заставляло чувствовать в сторону девушки странную злость. Словно Катерина в чем-то виновата была перед ним.

И эти чувства были взаимны. Пару раз Рихард ловил случайно взгляд Катерины, обращенный в его сторону, и этот взгляд был полон негодования. А когда она отступала от стола к стене столовой за его спину, то он затылком ощущал ее ненависть, отчего градус его раздражения только повышался, предвещая близкий приступ, как это бывало в госпитале.

— Я хочу, чтобы Катерина вышла вон, — ровным тоном произнес неожиданно для всех Рихард в конце ужина, когда служанки убирали грязную посуду со стола, чтобы сервировать кофе и десерт. Озлобленность в сторону русской достигла своего апогея, а он совсем не хотел сорвать на девушке свои чувства. Но больше терпеть ее присутствия рядом он не мог.

— Биргит, Катерина больше не будет прислуживать за столом до моего распоряжения, — проговорила баронесса, и домоправительница с готовностью кивнула в ответ. Она сделала шаг вперед и показала знаком русской, чтобы та ушла вон из столовой, не мешкая. Катерина только голову ниже опустила, явно скрывая свои эмоции. А вот линия плеч стала напряженной, Рихард заметил это сразу же. Как и то, что русская опустила руку в карман фартука, нащупывая что-то пальцами.

Если бы он не пил за ужином коньяк, который огнем разливался по жилам, подпитывая его раздражимость. Если бы в голове не крутилась одна и та же мысль, оформившаяся к концу ужина ясно, он бы ни за что позволил себе того, что сделал дальше.

Если бы не Катерина, все было бы иначе… Странная мысль, жалящая пчелой.

Чтобы выйти из столовой, русской предстояло обойти стол. Ей стоило выбрать другой путь, за спиной баронессы. Но она видно не пожелала уходить под тяжелым взглядом Рихарда, потому пошла мимо него. По-прежнему что-то сжимая в кармане фартука и не поднимая взгляда от рисунка ковра, по которому ступала.

Одним молниеносным движением Рихард поймал русскую за локоть, когда та уже почти миновала его. И тут же почувствовал, как Катерина напряглась всем телом, увидел растерянность и испуг в ее карих глазах, похожих на глаза ланей в парке Розенбурга.

— Что у тебя в кармане?

Рихард и сам не понимал, зачем он вообще сейчас остановил служанку. К чему ему знать, что она уносит сейчас в кармане фартука? Конечно, если бы они были в Берлине, можно было подумать, что русская спрятала прибор из серебра, которым пользовались хозяева за ужином. Его можно было бы продать на рынке или обменять на еду на черном рынке. Но здесь, в Розенбурге, это было абсолютно бессмысленно. И уже успел пожалеть, что задержал ее, если бы страх в ее глазах не сменился такой яростной злобой, что Рихард даже оторопел на мгновение. Он бы отпустил ее, если бы в голове снова не мелькнуло молнией та же мысль, не дающая покоя.

Если бы не Катерина, все было бы иначе…

Зашелестели страницы карманного разговорника, который Биргит получила недавно в арбайтсамте для обращения с русскими. Немка что-то произнесла на ломанном русском языке, и Катерина упрямо замотала головой, еще глубже пряча ладонь в карман. Тогда Биргит не стала долго думать — шагнула к русской и с силой попыталась вытащить руку девушки. Но русская была явно сильнее домоправительницы, и тогда та, раздосадованная неудачей, вдруг зарядила служанке звонкую пощечину.

— Биргит, — укоризненно подняла уголки губ в недовольной гримасе баронесса. А Рихард, в ту же секунду отпустив руку девушки, которой та схватилась за горящее от удара лицо, поднялся с места, намереваясь остановить руку Биргит, уже занесенную для второго удара.

Но этой пощечины не потребовалось. Катерина резко выпростала из кармана руку и разжала ладонь. Рихард взглянул на этот небольшой предмет и почувствовал, будто не Катерину, а именно его сейчас ударили наотмашь по лицу, отчего даже застучало в ушах в ритме вдруг зашедшегося бешено сердца.

На ладони Катерины лежала балерина, замершая в танце, которая когда-то украшала крышку музыкальной игрушки из антикварной лавки Парижа. Она оторвалась от этой вещицы, переломившись в тонкой щиколотке. Край подола ее танцевального платья был отколот, а позолота волос и узоров наряда стерлась. Изувеченная, разбитая, поруганная, она больше никогда не двинется в танце.

Ленхен…

Глава 37

Маленькая балерина на ладони русской служанки не вернула Рихарду прошлое, как бы он того ни желал. Наверное, нужно было смириться, что какие-то моменты навсегда останутся скрытыми в тени. Но эта фигурка вернула ему то, что ему было необходимо для того, чтобы двигаться дальше — уверенность в своем здравом уме. И в том, что Лена не была волшебным созданием леса, на какие-то мгновения приходившим к нему из чащи.

— Пошла вон! — резко толкнула Биргит Катерину, и ей пришлось уйти, снова спрятав в кармане балерину. Никто даже не обратил внимания на этот странный жест служанки, как показалось Рихарду. Потому что никто, кроме них двоих, не знал, что означает эта маленькая фигурка на ее ладони, которую Катерина с вызовом в глазах продемонстрировала немцам.

Кретин! Он настоящий кретин! Можно было догадаться, что подруга Лены знает о том, что происходило между ними. Кто же еще, как не слуги, всегда в курсе всего, что происходит в доме? Тем более, они попали в этот дом вместе с Катериной.

В висках стучало набатом, отдаваясь глухой, но сильной болью в затылке. Словно кто-то сдавливал его голову в тисках. Но не только поэтому хотелось встать из-за стола, презрев все нормы воспитания, и выйти вон, чтобы найти в кухне или в комнате для прислуги Катерину. Рихард еще не понимал, каким образом он будет разговаривать с русской, но отсчитывал минуты, когда наконец мама отложит в сторону салфетку, промокнув губы, что будет означать конец ужина. Но баронесса все медлила и медлила, и наконец он не выдержал — первым встал из-за стола под чуть удивленным взглядом матери.

— Не надо, — прервала баронесса его извинения, а потом тоже поднялась из-за стола и показала рукой в направлении соседней комнаты, где они обычно сидели после ужина и слушали музыку, играли в карты или просто разговаривали, наслаждаясь ароматным кофе и курением.

— У меня приступ мигрени, мама, — отказался Рихард. — Если позволишь, я уйду к себе отдохнуть.

— Не надо, — повторила баронесса уже настойчивее. — Мы оба знаем, что ты сейчас пойдешь искать русскую, а не к себе. Так вот — не надо этого делать. Если хочешь задать вопросы, задай их мне, а не русской. По крайней мере, я говорю на немецком. И ты поймешь меня без усилий с твоей стороны. И разумеется, без предубеждения.

Рихард заметил быстрый предупреждающий взгляд, который Биргит метнула в сторону баронессы, но та даже бровью не повела в ответ. Так и смотрела на сына, прямо в глаза.

— Ты знаешь, — медленно произнес он, пытаясь прочитать хотя бы что-то в непроницаемом взгляде матери. Она не казалась ни взволнованной, ни расстроенной. Привычная хладнокровность и собранность. Только позже, когда они перешли в соседнюю комнату для разговора наедине, он заметил, что у нее чуть дрожат пальцы, когда баронесса взяла в руки мундштук с сигаретой. И она никак не могла выбить огонь, потому Рихарду пришлось взять из ее пальцев зажигалку и помочь ей прикурить.

— Ты что-то вспомнил, когда увидел что-то в руке Катерины, верно? — спросила баронесса, откинувшись на спинку кресла. — Я видела твое лицо. Оно сказало мне без лишних слов, что ты вспомнил. И да, я знаю. Знаю обо всем! Или ты всерьез полагал, что сможешь долго скрывать то, что ты творишь? Я заметила еще на прошлое Рождество, что что-то изменилось в тебе, но я и подумать не могла, что это касается остовки!

— Мама, — произнес Рихард тихо и настойчиво, но она предпочла сделать вид, что не распознала ноток в его голосе. Он видел, что она с каждым словом начинает терять самообладание — по тому, как она глубоко затягивалась сигаретой, по обострившимся скулам, по дрожащим уголкам губ.

— Как ты мог опуститься до такого, Рихард? Как ты мог опозорить форму, которую ты носишь? Ты понимал, чем тебе грозит подобная связь? Или ты рассчитывал, что как «Соколу Гитлера» тебе позволено то, что не позволено остальным? Сейчас не сороковой год и даже не сорок второй. Никто не может быть уверен в том, что он в каком-то особом положении сейчас. Даже Геринг уже почти потерял свои позиции, а ведь он когда-то был объявлен преемником фюрера! Куда ты идешь? — прервала баронесса свою гневную речь чуть испуганно, заметив, что сын вдруг резко направился к двери. — Если ты думаешь, что эта русская тебе скажет хоть что-то, то ошибаешься.

— Ты приказала всем молчать, — произнес Рихард, поворачиваясь к матери. — И убрала ее фотокарточки и письма из коробки, верно?

— А ты думал, я позволю тебе вспомнить? — издала холодно-ироничный смешок баронесса. — Я бы все на свете отдала, лишь бы ты забыл все как страшный сон! Я думала, что это Адель. Ведь у всех фон Кестлин есть одна удивительная черта — мы однолюбы. Твой дядя Ханке так никогда не смог забыть эту мерзавку, свою невесту, которая бросила его, узнав, что он никогда не встанет на ноги. О, лучше б это была Адель в твоей голове! По крайней мере, в этой мишлинг есть часть арийской крови!

— Лучше бы мы не начинали этот бессмысленный разговор, мама! Спокойной ночи! — отрезал Рихард, снова поворачиваясь к двери.

В этот раз он твердо был уверен, что уйдет. В висках так и стучало, но теперь еще чаще и яростнее — от злости, которая вспыхнула в нем при словах матери. Она, видимо, ждала от него раскаяния или сожалений в том, что считала проступком. Только вот вряд ли Рихард мог дать ей это. Выслушивать мерзости в адрес Лены он был не намерен, но было бы отвратительно с его стороны сорваться на мать.

— Понимаешь ли ты, подо что подставлял себя, Ритци? — с горечью заговорила быстро ему в спину баронесса. — Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы этому делу дали ход в гестапо? Ты сделал для нее поддельные документы и организовал переход в Швейцарию!

— Причем тут гестапо? — не мог не обернуться к матери и в этот раз Рихард, холодея.

— Причем тут гестапо? — переспросила баронесса. — Ты хоть знаешь, что эта русская была далеко не такой наивной, какой казалась? Это вы с Ханке видели в ней несчастную жертву, это вас она могла водить вокруг пальца, маленькая дрянь! Оказывается, она намеренно скрывалась здесь, в Германии, после того как была участницей покушения на одного из руководителей подразделения Главного управления политики Остминистерства.

— Лена? Мама, ты хоть помнишь, как она выглядит? — рассмеялся тихо Рихард, не поверив ни в одно произнесенное слово. — Какое покушение? О чем ты говоришь?

— А до этого она активно помогала местным бандитам в диверсиях против рейха, — делая вид, что не слышала его, продолжала баронесса таким спокойным тоном, словно рассказывала о погоде. — Полагаю, она продолжила свое вредительство и здесь, каким-то чудом разыскав сообщников. Ты ведь помнишь о том, как здесь, в городе, обнаружили целую группу, которая радировала томми? А знаешь ли ты, что они в том числе передавали своим британским хозяевам? Данные о расположении наших аэродромов. Тех, где базировался твой полк, Рихард! От Голландии до Африки. Ты и сейчас скажешь, что это не может быть правдой? О, я уверена, что Катерина вряд ли бы рассказала тебе об этом! Теперь ты понимаешь, кого ты пытался спрятать в Швейцарии от длинных рук рейха?

Могло ли быть правдой то, о чем рассказывала мать? Он знал, что прежде она никогда его не обманывала. Если бы его попросили назвать самых честных с ним людей, то он назвал бы дядю Ханке и мать. Она не скрывала от него и своего недовольства возможным браком с Адель, и открыто говорила о своих убеждениях.

Рихард отчаянно напрягал память, чтобы вспомнить хоть что-то, что подскажет ему — мать совершенно не права в своих подозрениях, а ее обвинения просто смешны. И чувствовал, что где-то затрепетала от этих усилий слабая искра сомнения в своей уверенности. Словно было что-то знакомое в словах матери. Словно он знал…

— Я не хотела, чтобы ты знал о том, как был обманут, мой дорогой, — голос матери стал нежным и ласковым, утратив резкие нотки. — Я не хотела, чтобы тебе было больно. Потому что я знаю, что ты никогда не предавал рейх. Потому что я знаю, это была не просто интрижка, если ты рискнул всем ради…

А Рихард вдруг застыл, позабыв мигом обо всем при мысли, которая обожгла его огнем, едва мелькнула в голове. И даже не слышал ее слов при этом.

— Пытался? Ты сказала, я пытался спрятать. Что это значит? Где Лена?

Он видел, что баронесса не хочет отвечать на этот вопрос. Она долго молча курила, глядя на него пристально, словно силой взгляда пытаясь заставить его забыть об этом вопросе. И только когда Рихард во второй раз повторил свои последние слова, заговорила, заставляя молоты в его голове работать с утроенной силой, а сердце рухнуть куда-то вниз:

— Ее забрали летом. Я не знаю, где она сейчас.

— Гестапо? — быстро бросил он, стараясь не думать о страшной сути этого слова.

— Нет, не гестапо, — покачала головой баронесса после короткой паузы. — Ее забрал один человек из СС. Она когда-то работала в его канцелярии в России. Это его твоя русская подвела под смерть. Мы заключили с ним сделку. Он забирает русскую, а взамен никто и никогда не вспомнит о твоей роли в этой истории со шпионами томми.

— Боже, мама! Что ты натворила? Ты сама не понимаешь, как это звучит сейчас? Он просто обманул тебя, этот оберштурмбаннфюрер! Что ты наделала?! — приступ злости, который вспыхнул в ответ на эти слова, казавшиеся глупостью, усилил боль в голове. Но лучше уж злость, чем ощущение того, будто его лишили вмиг воздуха, сжав обручами грудь. Он задыхался. От запаха духов матери, от сигаретного дыма. Он задыхался в этой комнате. Поэтому он в три стремительных шага дошел до окна и распахнул створки в темную сентябрьскую ночь, чтобы попытаться сделать вдох. Хотя бы один. Чтобы запустить снова остановившееся вдруг сердце…

— Ты же знаешь, мой мальчик, я никогда не лгала тебе. Только однажды — когда сказала, что русская сбежала. Я не хотела причинить тебе боль, думала, так будет лучше, — говорил ему в спину на удивление спокойный голос матери. — Нет никакого обмана. Я говорила тебе, что русские все лживы до костей. А эта девушка превосходная мастерица крутить мужчинам головы. Вспомни, как она ловко крутила этим поляком, Войтеком. Он делал все, что она хотела. Я думаю, в эту историю он тоже влез из-за нее. А Ханке? Он буквально ел с ее руки, глупец…

— Перестань, мама. О дяде не стоит. Не так, — глухо проговорил Рихард, сжимая раму так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он обещал себе не курить, знал, что это вредно, но сейчас безумно захотелось сделать хотя бы одну затяжку. Может, это поможет снизить силу давления проклятых обручей?

— Ритци, мой Ритци, — на его плечо опустилась ладонь матери в знак поддержки. Но он не почувствовал тепла от этого прикосновения. Наоборот, какой-то мертвенный холод разливался по его телу от того места, где лежала рука баронессы. — Не надо так терзать себя. Если тебе так важно знать, то она жива. Оберштурмбаннфюрер пообещал мне, что не отправит ее на виселицу. И я верю ему. Не для того он искал ее по всей Германии…

Если мать хотела его утешить, то сделала только хуже. Она явно почувствовала, как напряглись его плечи под ее ладонью и поспешила сменить тактику.

— Я понимаю, ты в смятении. И в этом есть моя вина. Я должна была рассказать тебе гораздо раньше обо всем. И ты сейчас мне не веришь, ведь твоя память говорит иное. Но, Ритци… Кто поручится, что твои воспоминания сейчас истинны? Ведь еще неделю назад ты был уверен, что женат, и что у тебя… у тебя есть ребенок. И что же? Эти воспоминания оказались абсолютной ложью. Не верь всему, что приходит на ум сейчас. Все, что она говорила тебе — ложь. Ты был нужен им просто как источник информации и все. Ты мог погибнуть из-за этой русской твари, всякий раз когда был на фронте! Подумай сам, разве так поступает любящий человек? Нет, не поступает. Отправлять тебя на фронт и передавать данные о том, где томми следует искать твою эскадру…

— Ты сказала, что ее забрал офицер СС из Остминистерства из-за покушения в России. Но разве не гестапо должно заниматься таким делом? — прервал Рихард, разминая сигарету в труху. Растирая ее до мелкой крошки, чтобы вдохнуть резкий запах табака. Тот вдруг вернул его в кристально-чистое сознание, заставив молоты в голове умолкнуть, превратившись в тупую боль в затылке.

— Такие дела иногда становятся личными, — проговорила медленно и ровно баронесса. — Тогда государство остается в стороне. Как я поняла, сначала он хотел забрать ее себе через арбайтсамт. Но потом…

— Что — потом? — обернулся к матери Рихард, когда она замолчала. Он успел заметить легкую тень вины, которая мелькнула в ее взгляде, прежде чем она укрылась за привычной маской хладнокровия.

— Потом он передумал. Когда я заметила, что русских служанок стоит брать из трудового лагеря в дом. Они после работы в нем теряют свое азиатское упрямство и становятся ручными животными.

Их взгляды схлестнулись. Оба казались спокойными, но в каждом сейчас за деланным хладнокровием бушевали бури.

— Значит, он решил отправить ее в трудовой лагерь? — медленно произнес Рихард, чувствуя, как в нем снова просыпается волна ярости и отчаяния. Даже пришлось сжать кулаки с силой, чтобы не повысить голос на мать сейчас.

— На пару месяцев, пока будет в Остланде, куда он должен был уехать по делам рейхсминистерства, — ответила баронесса, раскрывая карты. А потом добавила быстро: — Оставь это, Ритци. Господь отвел от тебя большую беду. Он дал тебе шанс начать все сначала. У тебя будет новая должность в Главном штабе. Новая карьера, новые знакомства… Послушай меня, мой дорогой, — она положила ладонь на его щеку. Один из перстней при этом чуть царапнул его кожу, но Рихард даже бровью не повел. — Тебе сейчас больно и горько. Ты чувствуешь себя преданным и мной, и этой русской дрянью. Но однажды ты поймешь, что я поступила правильно. Я не подозревала, насколько твоя любовь глубока, когда решила убрать эту русскую из дома. У всех бывают интрижки. Иногда даже тянет на такую экзотику. Ш-ш-ш, дослушай меня, — удержала баронесса сына ладонью, когда он дернулся от нее при последних словах. — Я понимаю, что у тебя это было не так. Я не знала тогда, насколько глубоко она проникла отравой в твое сердце. А потом я прочитала твои письма к ней… Мой милый мальчик, я бы хотела сама как женщина быть настолько любимой мужчиной, как ты любил ее. Я плакала над твоими письмами, зная, насколько бессмысленно это чувство и насколько оно незаслуженно. И я сожалею иногда о том, что сделала, мой дорогой. Но повторила ли бы я все снова? Отдала бы ее этому оберштурмбаннфюреру? Да, Рихард, отдала бы. Потому что это мой долг как гражданки рейха и как матери. А еще, потому что эта русская — ржавчина, которая уничтожила бы твою жизнь. Вот она, правда, Ритци. И когда-нибудь ты поймешь это…

После этого разговора Рихард забрал собак из вольера и ушел к озеру, где неожиданно для самого себя вдруг полез в обжигающе холодную воду. Ни Артиг, ни Вейх не рискнули последовать за хозяином, едва почувствовали лапами прохладу озера, и он в полном одиночестве поплыл прочь от берега широкими гребками. И сам не понимал, зачем он полез сюда, в этот холод, пронизывающий до самых костей — то ли хотел остудить шум крови, по-прежнему бушующей в венах, то ли подхватить воспаление легких, чтобы окончательно добить свой организм.

Ему было почти физически больно находиться здесь, в Розенбурге, как Рихард понял, едва выбрался на берег и упал, дрожа, на землю. Теперь, когда он узнал об участии Лены в той истории со шпионами томми, калейдоскоп прошлого вдруг пришел в движение и показал очередную картинку. Непохожую на те, что были прежде.

Твой рейх — мой враг, Рихард! Он мой враг, как и каждый нацист! … У нас каждого своя война, и каждый из нас сражается любыми средствами. Я сделала все, что могла, ради своей страны…

Мама не обманула. Когда Рихард вернулся с прогулки, мокрый и дрожащий то ли от сентябрьского холода, то ли от смеси эмоций, которые терзали его, он нашел в своей комнате стопку фотокарточек и письма, которые когда-то писала ему Лена на фронт. Он прочитал каждое из них, пытаясь понять, что скрывается за этими строками, написанными ровным детским почерком с редкими грамматическими ошибками. Он просмотрел все фотокарточки, сделанные в последние дни весеннего отпуска, вглядываясь в каждую деталь, чтобы угадать фальшь во взгляде или жестах. Память обманывала Рихарда и тогда, когда показывала ему образ Ленхен, каким он увидел ее мысленно. На фотокарточках ее волосы были намного короче, чем он помнил. Но она была красива той самой красотой, от которой не хотелось отрывать взгляда.

Его лесная фея…

А потом Рихард вдруг понял, что ему все равно — обманывала ли его Ленхен или нет. Потому что он хочет верить в каждое написанное слово и каждой счастливой улыбке на фотокарточке. Если она притворялась — пусть. Зато рядом с Ленхен он ощущал то, что не чувствовал ни с кем прежде, и он был уверен — вряд ли почувствует в будущем. И как Рихард читал в своих письмах, которые написал Лене из Африки и с Сицилии, он чувствовал то же самое и до аварии. Для него ничего не изменилось. И именно эта любовь помогла ему выжить в тех невероятных условиях, когда он истекал кровью в надувной лодке в бескрайних просторах Средиземного моря.

«…Я знаю от дяди Ханке, что ты все еще в Розенбурге. Я не могу понять — глупость ли это с твоей стороны оставаться в Тюрингии, простое упрямство, которым ты полна без остатка, или …. Если ты хочешь доказать мне что-то, как сказала, тогда, в парке, то ты добилась своего. Я не могу принять того, что ты сделала, это правда. Это словно открытая рана, которая не желает затягиваться. И быть может, даже останется шрам на этом месте, который будет иногда напоминать о предательстве. Но как только я думаю о том, что никогда не увижу тебя больше, эта рана становится просто пустяковой царапиной в сравнении с той, что будет, если ты уйдешь из моей жизни…»

«…Ты мне нужна, Ленхен. С мыслями о тебе я просыпаюсь и засыпаю, с мыслями о тебе поднимаюсь в небо и возвращаюсь на землю. Я никогда не думал, что смогу так полюбить кого-то. Ты — моя сила, и ты же моя слабость. Ты не даешь покоя моему сердцу и моему разуму, и в то же время ты вносишь в них мир и свет. Ты — та, по кому я так тоскую отчаянно сейчас…»

«…Я долго думал над тем, что произошло. Времени за эти месяцы было предостаточно. И понял сейчас только одно. Если бросить в реку с бурным течением предмет, он уплывет далеко с глаз, позволяя забыть обо всем, что с ним связано. Я хочу собрать все воспоминания последнего дня в Розенбурге и бросить их в эту реку. Чтобы помнить только то, что было до тех ужаснейших для минут. И верить только тому, что ты говорила мне. Потому что сейчас, когда сложно определить, где истина, а где ложь, и во что нужно верить без раздумий и всем сердцем, я хочу верить только тебе, моя маленькая, мое сердце, моя любовь, мое тайное сокровище. Сейчас так мало времени на счастье, моя Ленхен, что нельзя тратить его на что-то другое…»

Чтобы уснуть той ночью и избавиться от головной боли, Рихарду пришлось пить порошки, прописанные доктором Тённисом. Он провалился в такой глубокий сон без сновидений, что с трудом открыл глаза около полудня. Наверное, поэтому он не сразу обнаружил то, что оставила Катерина в его комнате. Под одной из подушек в его постели лежала та самая фигурка балерины, от вида которой у него больно сжималось сердце. Рихард никогда не был сентиментальным, он без сожалений расставался со сломанными вещами. Но эту деталь от музыкальной игрушки он, не раздумывая, положил в карман мундира, когда одевался к позднему завтраку.

Казалось, баронесса ждала решения, которое Рихард объявил ей за столом. Он был не намерен оставаться в Розенбурге больше, сославшись на то, что он получил все ответы, которые так искал. Тем более, до осмотра перед врачебной комиссией оставалось несколько дней.

После этого им предстояло решить вместе, что делать с прислугой замка. Рихард не был намерен жить здесь постоянно, планируя вернуться на фронт. Но, разумеется, он умолчал, что просто не готов был находиться в этих стенах, где присутствие Лены для него было так ощутимо и только усиливало боль и тоску. А баронесса не хотела здесь жить в одиночестве — без сына и без брата.

— Кроме того, я не представляю этот дом без Биргит, — добавила она, кутая плечи в шаль. В последнее время она постоянно почему-то мерзла, как сообщила встревоженному сыну. — Я не говорила тебе, но Биргит подумывает оставить свое место. Ей хочется уехать подальше от этой земли, где ее скорбь по Руди никак не утихнет. И она раздумывает, чтобы принять предложение о работе в одном из исправительно-трудовых лагерей для преступниц рейха. Объявления в газетах обещают хороший заработок. Намного выше среднего на рынке. А еще карьерный рост…

— Никогда не думал, что наша Биргит захочет стать надзирательницей для преступников, — задумчиво проговорил Рихард.

— Ты же знаешь, сейчас рейху нужен каждый. Ты выполняешь свой долг на фронте, а Биргит хочет помочь фюреру вот так. Кто-то же должен заниматься этим вопросом. Говорят, сейчас очередной всплеск преступности. Даже пришлось открыть новые исправительные лагеря.

«Интересно, мама действительно не понимает, что большая часть осужденных попадает в исправительные лагеря не за уголовные преступления? Притворяется? Нет, вряд ли, для нее действительно коммунисты и противники рейха в Германии — истинные преступники», подумал Рихард, глядя на мать через стол. Настроение от этой мысли испортилось, пропал аппетит. Это с дядей Ханке можно было обсудить положение дел в Германии и перегибы в политике непредвзято и здраво, а вот мама была ослеплена фюрером с самого восхождения на политический Олимп. Для нее все средства, которые применялись сейчас при строительстве «идеального государства для людей высшей расы», были хороши, какими бы они не были. Но он не мог не чувствовать злость в ее сторону всякий раз, когда вспоминал, что баронесса даже не задумалась отдавать ли Лену в руки эсэсовцу, отчего на сердце становилось совсем неспокойно. И он уверял себя, что она просто не знала, насколько русская была дорога и важна для него. Для матери она была просто предательницей рейха, которая едва не подвела ее сына под расследование гестапо.

И у него должно быть такое же убеждение. Для него Ленхен тоже должна быть только преступницей. Почему он до сих пор не может ни поверить в это, ни принять, когда уже вспомнил тот проклятый разговор перед отъездом? Пусть и кусками, но смысл был один — она сама призналась во всем.

Рихард решил скрыть от баронессы свой визит к эсэсовцу, как решил во время пути в Берлин. Времени было достаточно все обдумать и взвесить — они решили ехать на «опеле» из Тюрингии, забрав вахтельхундов с собой. Все жилые помещения в Розенбурге закрывались, но штат прислуги Рихард отстоял в споре с матерью. Ему категорически не нравилась идея отправить всех, кроме одной служанки, Татьяны, в трудовой лагерь при заводе в Лейпциге. Само слово «лагерь» теперь вызывало у него отторжение.

— Они все равно нужны, мама, — настаивал он. — Розенбург — большой дом, и без должного присмотра и ухода он придет в упадок. Мы вполне можем найти средства прокормить трех русских здесь. И платить пенсию Айке.

Рихард знал, что мать уступит ему, как бы против она ни была в этом вопросе. Потому что видел в глубине ее глаз плескавшееся чувство вины, которое изредка показывалось из-за холодной синевы. И потому ощущал неловкость, что винит мать за то, что случилось с Леной.

Первым делом, на следующие же день после возвращения Рихард направился в рейхсминистерство восточных оккупированных земель, которое теперь располагалось на Унтер-ден-Линден. В приемной ему не пришлось долго ждать — награды, которые Рихард получил за время службы в люфтваффе произвели должное впечатление на служащих министерства.

Наверное, надо было придумать заранее, что он скажет этому эсэсовцу, но в голову, как назло, ничего путного не лезло. Ведь он был так открыт перед этим оберштурмбаннфюрером, словно тот влез в его голову. У Рихарда перехватывало в горле от злости, что этот эсэсовец нагло влез в его жизнь и читал его письма к Лене. Тот, кто владеет информацией, владеет миром — старая как мир истина. Неизвестно еще, как поведет себя эсэсовец сейчас, когда увидит перед собой его. И Рихард сам не понимал до сих пор, какой линии поведения ему нужно держаться сейчас.

Чего он хотел в этом кабинете? Узнать действительно ли Ленхен преступница рейха? Способна ли она так ненавидеть, чтобы быть настолько близкой и при этом желать смерти? Причинили ли ей вред за это время? Попытается ли он забрать ее? Сумеет ли сдержать свою ярость при виде эсэсовца? Потому что Ленхен была его, Рихарда, а оберштурмбаннфюрер не имел никаких прав на нее, что бы ни было там, в Остланде…

Какие-то первобытные мысли, недостойные офицера, вызывающие в нем смешанные чувства и явно толкающие на безрассудство.

Для Рихарда так и осталось тайной, что бы он делал и что сказал бы. Потому что в кабинете, куда его провели, его встретил вовсе не оберштурмбаннфюрер Ротбауэр, а его временный заместитель, как представился Рихарду, низкий чуть полноватый штурмбанфюрер с редеющими волосами.

— Я бы все же хотел говорить именно с господином оберштурмбаннфюрером, — настоял Рихард, когда заместитель Ротбауэра предложил обговорить с ним вопросы, «которые привели сюда господина гауптмана». — Я понимаю его занятость, но все-таки… Полагаю, что оберштурмбаннфюрер в Остланде по делам рейхсминистерства? Когда он планирует вернуться? Или как я могу с ним связаться?

— Мне жаль огорчать вас, господин гауптман, — улыбнулся его собеседник странной сочувствующей улыбкой. — Оберштурмбаннфюрер погиб десять дней назад.

Рихард ожидал услышать в этом кабинете все что угодно, кроме этих слов. Это было неожиданно. И почему-то вдруг показалось, что это только к лучшему. Он приготовился к битве, а судьба вдруг решила помочь ему. Теперь дело оставалось за малым — узнать, куда определил Ротбауэр Лену. И сразу с Унтер-ден-Линден штрассе Рихард поехал к парку Тиргартен, где в одном из квартирных домов неподалеку жила семья оберштурмбаннфюрера. В подъезде дома он буквально взбежал по ступеням, а вот у самой двери с нужным ему номером заробел отчего-то как подросток перед первым свиданием. Застучало в висках от волнения, грозя приступом мигрени, если он не победит свои эмоции.

Пусть откроет именно она. Пусть он позвонит в дверной звонок, и дверь откроет именно она… Просто чтобы увидеть. Снова.

Дверь Рихарду открыла действительно служанка со знакомой нашивкой OST на платье. Но это была вовсе не Ленхен, к его острому разочарованию, кольнувшему иглой прямо в сердце. Русская служанка, опустив взгляд в пол, пригласила его войти и тихо сообщила, что что госпожа Ротбауэр занята подготовкой к переезду, но она все же уточнит, примет ли фрау гостя. После этих слов служанка оставила его в узком коридоре квартиры разглядывать надписи на коробках.

К удивлению Рихарда, в коридор вышла сама хозяйка — немка среднего роста с аккуратно уложенными локонами у лица с острым подбородком. Она была в черном платье, а на рукаве была повязана траурная повязка с символом рейха. На груди был приколот значок партии, поэтому Рихард решил не заговаривать напрямую о том, кого искал в этом доме.

— Я узнала вас сразу, господин гауптман. Часто показываю детям хронику героев рейха, чтобы они знали о величии страны и своих соотечественников. Так что вам нет нужды представляться. Жаль, что сын у бабушки. Он был бы счастлив увидеть вас воочию. Прошу простить эту русскую недотепу, что она оставила вас ждать здесь, в коридоре, — извинилась фрау Ротбауэр и пригласила его пройти в проходную комнату, которая когда-то служила гостиной, а сейчас тоже была заставлена коробками и свертками, в которых угадывались картины. На низком столике горел светильник Йоля в знак траура, несмотря на то что была середина дня.

— И прошу простить этот беспорядок. Мы уезжаем из Берлина. Сейчас для меня нет смысла оставаться в столице. После того, что случилось…

— Примите мои соболезнования, — произнес Рихард слова, положенные случаю. Ему очень хотелось, чтобы его собеседница не уловила ни нотки фальши в голосе. Они немного поговорили об этой аварии, которая случилась в небе недалеко от Ленинграда. Рихард не знал всех подробностей, поэтому с интересом услышал о том, как погиб оберштурмбаннфюрер.

— Зигфрид был очень тонкой натурой. Он обожал искусство всей своей душой и превосходно разбирался в живописи. Меня иногда удивляло, сколько всего он знает. Поэтому он был на своем месте в рейхсминистерстве, — говорила фрау Ротбауэр. — И он всегда хотел увидеть Версаль русских царей. Это было его давней мечтой. Но я не понимаю, почему он не подождал, пока закончится война. Земля, где находится дворец, не входила в ряд тех, где он работал. Я так и не поняла, что Зигфрид делал в этом проклятом месте. Вы, наверное, знаете, русские сбили самолет на обратном пути. Меня уверили, что летчик делал все, что мог, но вы же сами понимаете, как сложно посадить аварийную машину… Они все погибли на месте — Зигфрид, его денщик, несколько раненых, которых переправляли в Берлин.

Рихард знал. Видел неоднократно, как разбивались при посадке даже самые опытные пилоты. Особенно если самолет был поврежден. Если можно так сказать, было везением, что самолет ударялся о землю и разваливался на части. Но чаще всего такие посадки оборачивались ужасной смертью в огне. И теперь ему было неловко за свои эмоции при известии от смерти Ротбауэра.

Он задумался, вспоминая подобные ужасные посадки, свидетелем которых был сам, и вздрогнул, когда где-то в комнатах квартиры раздался глухой звук, будто что-то упало. Само Провидение сейчас подсказывало ему, как плавно перевести разговор, чтобы узнать, не здесь ли Ленхен. Но фрау Ротбауэр разочаровала его ответом — служанка в доме была всего лишь одна и за няню для детей, и за горничную, и за кухарку.

— Зигфрид после ранения стал слишком нетерпим к русским, — рассказывала фрау Ротбауэр. — Я давно хотела взять восточную работницу в дом, потому что у нас большинство знакомых довольны ими во всем. Тем более, их можно было взять сразу несколько и дешево. Но Зигфрид сказал, что не потерпит рядом никого из этих животных. Мол, ему хватает их и на работе. Только после Рождества я сумела уговорить его взять Мусю. Когда наша немецкая прислуга взяла расчет, испугавшись налетов.

— А в вашем загородном доме? — предположил Рихард, и немка рассмеялась с какой-то злой ноткой.

— Мы с мужем из простых семей, господин гауптман фрайгерр фон Ренбек, — произнесла она, подчеркнув особо его бывший титул и аристократическую приставку к фамилии. — Фюрер дал нам то, что мы имеем сейчас. Никаких загородных домов у нас нет. Впрочем… впрочем, кажется, этой зимой Зигфрид купил небольшое шале где-то в Австрии. Он любит…любил охоту. Это была бы его личная вотчина для отдыха от трудов в рейхсминистерстве. Я не особо вдавалась в его дела скажу честно.

Рихард заметил, что ей не нравится разговор, но он не мог не спросить, не подскажет ли она, где конкретно располагается это шале. Если фрау Ротбауэр и удивилась этому вопросу, то ничем не выдала своих эмоций.

— Я полагаю, лучше посмотреть это в записях Зигфрида. Сама я еще не разбирала его кабинет. Решила, что разберусь со всем эти позднее. Если вам так важно, то предлагаю взглянуть на бумаги вместе. Полагаю, что теперь можно.

С этими словами фрау Ротбауэр повела Рихарда за собой в глубину квартиры, где подальше от детской и других комнат располагался кабинет ее мужа. Двери были закрыты на ключ, что объяснило Рихарду последнюю фразу фрау Ротбауэр. Было видно, что она колеблется прежде, чем распахнуть дверь в обитель мужа, закрытую для всех, кроме владельца.

— Зигфрид не любил, когда посторонние заходили в его кабинет, — пояснила она, поймав взгляд Рихарда. — Это была только его комната. Я редко бывала здесь.

Рихард сразу же заметил ее, несмотря на полумрак, царивший в кабинете. Почему-то так получилось, что он встретился глазами с ее взглядом, едва шагнул вслед за фрау Ротбауэр в комнату. И он был благодарен Провидению, что хозяйка направилась к задернутым шторам, чтобы пустить дневной свет в кабинет, а потому не видела его лица. И у него было немного времени, чтобы совладать с эмоциями, захлестнувшими в первые секунды.

Это всего лишь картина. Потускневшее от времени полотно, но, на удивление, сохранившее местами яркость красок. Например, глаза все так же были небесно-голубыми. Они смотрели с такой нежностью и любовью, что казались живыми…

Но у него захватило дух при виде этого лица, нарисованного так мастерски, что Лена казалась живой. Это было просто невыносимо — находить всего лишь ее изображение, а не ее саму. Потому что ни фотокарточки, ни портрет, ни воспоминания не могли заполнить той пустоты, с которой он очнулся в госпитале на Сицилии. Только сны на время заполняли эту дыру. Но после них становилось только хуже…

Портрет Мадонны был не дописан мастером. Рихард заметил, что художник не проработал складки на покрывале на голове женщины, а у ребенка, прильнувшего к матери, не прорисованы пальчики рук и ног и пряди светлых волос. В комнате были и другие работы, более прекрасные, чем эта недописанная картина — изумительные пейзажи и охотничьи натюрморты. А эта картина была всего лишь наброском, недоделкой. Но именно она висела на самом видном месте в кабинете. Ее было хорошо видно как от входа, так и с места за дубовым столом, так и в кожаном кресле у окна возле минибара. И теперь Рихард понимал, почему мама была так уверена, что Лене не угрожала смерть от рук Ротбауэра.

Мадонна была невероятно похожа на Лену. Словно именно она служила натурщицей для этого портрета. А еще она казалась живой. Не такой, как на черно-белых фотокарточках. От нее исходил тот самый свет, который он часто видел в Лене. И Рихард понял, что заберет эту картину отсюда. За любые деньги. Этот портрет не должен остаться в жилище оберштурмбаннфюрера.

— Не обращайте внимания на пыль, — извиняющимся тоном произнесла фрау Ротбауэр. — Как я уж сказала, Зигфрид не любил, когда входили в его кабинет. Даже уборку делали только в его присутствии. Ключ он забирал с собой, поэтому комната бывала не убрана месяцами. А в этот раз нам просто было не уборки, сами понимаете…

— Значит, господин оберштурмбаннфюрер так ни разу не возвращался в Германию из России за это время? — переспросил потрясенный этой новостью Рихард.

— Нет, — с горечью сказала фрау Ротбауэр. — Я была так рада, когда ему предложили возглавить отдел в рейхсминистерстве. Зигфрид сказал, что теперь всегда будет в Берлине, рядом с нами. И он был так разочарован той поездкой в Остланд в июле, так рвался домой. Говорил, что постарается вернуться как можно скорее в этот раз, что проведет в Рига-штадте не больше месяца. Но потом он вдруг написал, что вернется не раньше сентября. А затем случилась эта поездка под Ленинград…

Значит, выходило, что Лена так и осталась в лагере, куда ее поместил Ротбауэр. И искать надо было именно в исправительных лагерях, а не в доме погибшего эсэсовца. Если, конечно, он все-таки решил «перевоспитать» русскую по «совету» мамы.

Уходя из квартиры Ротбауэра, Рихард не забыл заговорить о продаже картины. Пенсия была немаленькой, но при нынешней инфляции ее размер был недостаточен, чтобы жить без нужды. Он подозревал, что скоро все эти картины и предметы искусства, которые оберштурмбаннфюрер, пользуясь положением, привез из России, пойдут на продажу и скорее всего ниже реальной стоимости.

— Покажите ее оценщику и напишите мне сумму, которую сочтете нужной, — попросил Рихард женщину, но ему показалось, что она уже не слушает его, погруженная в свои мысли. Он потом жалел, что не догадался попросить ее просмотреть записную книжку мужа на предмет знакомств с комендантами лагерей. Потому что не подозревал, что их такое количество, а сами они разбросаны не только по Германии, но и по оккупированным территориям. И это только лагеря, с заключенными за преступления против рейха.

— Мы, конечно, можем попробовать узнать по своим каналам, в каком из лагерей Германии находится ваша знакомая, господин гауптман, — сообщил Рихарду Удо Бретвиц после того, как показал на карте страны примерное расположение исправительных лагерей. Он обозначал все, которые знал, но сразу предупредил, что не знает, куда именно отправляют заключенных-женщин. По слухам, теперь не было раздельных исправительных лагерей, как это было когда-то в конце тридцатых годов.

— Это займет время — месяц или два, если не больше. Сколько времени она находится в лагере?

— Подозреваю, что с июля месяца, — ответил Рихард, и Удо покачал головой с явным сомнением в глазах.

— Смерть эсэсовца означает, что она, скорее всего, перешла в разряд обычных заключенных. Не думаю, что прошлая привилегированность сослужит ей добрую службу у остальных заключенных. Кроме того, непонятно, за какое преступление ее отправили в лагерь. Если это было покушение на жизнь или даже против чистоты расы …

— Я знаю, что ей грозит тогда, — проговорил глухо Рихард, вспоминая текст брошюры от арбайтсамта. — Я отдам любые деньги. Только скажите, сколько нужно.

— Даже самые большие деньги открывают не все двери, — ответил ему Удо после короткой паузы. — Боюсь, что в этом случае Бэрхен не может помочь вам. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы люди не попали в исправительные лагеря или в места переселения для евреев[96], но никто еще не мог сделать так, чтобы оттуда вернулся хотя бы один человек. Здесь нужно искать в другом месте помощь. Например, на Вильгельмштрассе[97] или, на худой конец, в Ораниенбурге[98]. Но я бы советовал оставить все, как есть. Не стоит лишний раз попадать под внимание этих господ. Даже вам. Сейчас легко попасть в исправительный лагерь, а вот выйти из его… Смиритесь, господин гауптман. Спасти ее невозможно. Никто в здравом уме не пойдет против СД.

Когда Рихард вернулся домой, окна дома были ярко освещены, несмотря на запрет из-за налетов. Еще в холле он услышал звуки патефонной музыки, звон бокалов, смех и шум голосов. Значит, мама в который раз принимала гостей. Он отдал Анне, одной из русских служанок, свой плащ и фуражку, но к гостям не пошел. Не хотел никого видеть сейчас. Особенно высокопоставленных офицеров СС, разговоры которых вечно сводились к рассуждениям о благе нацизма, новом порядке и великому будущему Германии. И это сейчас, когда над Германией нависла угроза проиграть в войне России. Начало конца, как считал Рихард. Не стоило разрываться на два фронта в угоду британцам. Не стоило вообще трогать коммунистов, с которыми был общий враг. Русская подруга Мисси была права — Германия сейчас походила на поезд, несущийся к пропасти после неосторожного поворота на неверный железнодорожный путь.

Рихард распорядился подать ему ужин в комнату, а для матери написал короткую записку, в которой ссылался на мигрень, и сунул ее в руку служанке. Та вскоре снова постучала в дверь его спальни через некоторое время. Но она принесла не ответ от баронессы. В руках русская держала прямоугольную посылку, завернутую в упаковочную бумагу и перевязанную бечевкой.

Рихард сразу же догадался, что именно принес посыльный сегодня днем. Хотя это было удивительно — прошло уже три дня с момента разговора с фрау Ротбауэр, а от нее не было никаких новостей. И он в отчаянии начинал думать, что она решила не продавать недописанный портрет. Рихард быстро забрал из рук Анны этот сверток, сгорая от нетерпения сорвать упаковку и убедиться, что его догадки верны. Из-за бечевки выпал белый конверт, в котором фрау Ротбауэр прислала с картиной записку.

«Господин гауптман,

Отправляю вам то, что вы так желали заполучить. Я не хочу ни видеть этот портрет, ни слышать о нем, поэтому, полагаясь на ваше благородство, предлагаю вам назвать свою цену и заплатить мне за него столько, сколько сочтете нужным. Хотя не думаю, что вам оценят эту картину высоко, ведь это незаконченная работа неизвестного художника. Я знаю причину, по которой эта недоделка висела на стене кабинета моего мужа. После вашего ухода я разыскала в Берлине бывшего денщика моего мужа, Йенса Кнеллера (вам ведь знакомо это имя, верно?). Полагаю, что опала Зигфрида спасла ему жизнь — на Восточном фронте он потерял здоровье, но зато он остался жив и больше никогда не вернется в окопы России. Он рассказал мне о том, почему этот портрет висит в кабинете моего супруга, а также почему вы приходили ко мне со странными вопросами о русской прислуге.

И я догадываюсь теперь, почему вы так жаждете получить эту картину. Берегитесь, господин гауптман! Это проклятая вещь. Когда — то она свела моего мужа с ума, изменив его личность, сделала его одержимым, непохожим на того Зигфрида, которого я знала. Теперь она разрушит и вашу жизнь. Лучше сожгите эту вещь и никогда не вспоминайте о ней. Иначе она уничтожит и вас.

Храни вас Бог.

С наилучшими пожеланиями, Отта Ротбауэр

P.S. Я пишу вам из Австрии. Дом был готов к приезду моего мужа в конце августа, как сказал мне смотритель, но здесь так никто и не появился»

Рихард заметил, что у него дрожат пальцы, когда он срывал оберточную бумагу, обнажая полотно. Она была совершенно такой, какой он ее помнил. Художник умудрился передать даже легкие оттенки румянца на ее щеках, а кожа выглядела настолько реальной, что казалось, Рихард почувствует ее мягкость и тепло, коснувшись ее лица. Он не знал, о чем думал Ротбауэр, когда смотрел на Мадонну, но при взгляде на эти глаза, полные нежности, которые проникали в самую глубь души, невозможность быть рядом с Леной ударила в самое сердце. Но больше его беспокоило другое — неизвестность ее судьбы.

Где ты, моя маленькая русская? Что с тобой сейчас? Где ты, Ленхен? И как же мне найти тебя?.. Действительно ли ты ненавидела меня так сильно, что предавала раз за разом? Целовала, провожая на фронт, а сама мысленно желала смерти? Но где бы ты ни была, я хочу, чтобы ты знала — я тебя разыщу. Пусть даже только для того, чтобы получить ответы. Только дождись меня. Я найду способ вытащить тебя. Только дождись, моя маленькая русская…

Глава 38

— Мне очень жаль, господин майор, но результат вы видите сами в документах, — произнес председатель медицинского комиссии, которая сначала два долгих дня мучила Рихарда обследованиями, а потом так же мучительно долго принимала решение.

В результате этого медицинского освидетельствования он был признан негодным к полетам. Небо для него было закрыто навсегда.

Рихард смотрел на эти строчки, ставшие для него приговором, а они расплывались перед его глазами. Но несмотря на то, что он не видел эти жестокие слова, они горели огромными огненными буквами в его голове, обжигая страшным смыслом.

— Возможно ли… — ему пришлось откашляться, потому что голос внезапно отказал. — Возможно ли подать на пересмотр?

— Вы можете, господин майор, но я не думаю, что перекомиссия поможет. Мы не можем рисковать вашим здоровьем. Вы летаете на таких высотах, что можно однозначно предсказать, как поведет себя ваш организм при перепадах давления. Я слышал, вам хотят предложить должность в рейхсминистерстве. Это отличная возможность для вас и дальше служить фюреру и Германии. Я бы рекомендовал вам рассмотреть это предложение и оставить попытки пройти очередное медицинское освидетельствование.

Рихард аккуратно сложил в папку медицинские документы, которые надлежало передать в часть, и, стараясь не показать своей ярости и острого разочарования, попрощался с врачом и вышел вон. Он знал, что дома его ждет с нетерпением мама, но передумал ехать в Далем, едва сел в «опель». Не хотел никого видеть сейчас. Все было насмарку — долгие упражнения, плавание до изнеможения, порошки и таблетки, которыми его пичкали доктора последние месяцы. Все это было совершенно бессмысленно. Поэтому он направился туда, где редко бывал во время отпуска сейчас — в бар «Кемпински». Только гиганты ресторанного и отельного бизнеса по-прежнему были живы в Берлине. Остальные пали жертвой новой политики — то и дело на улицах встречались заколоченные досками витрины бывших ресторанов и кафе.

В баре все казалось неизменным — те же напитки в меню, то же преобладание людей в форме, несмотря на то что до наступления вечернего времени было как минимум два часа. И даже те же журналы и газеты на столике, который услужливый кельнер, угадав взгляд Рихарда, сложил стопкой и унес на другой стол. Рихард не хотел сейчас читать ни о «русской белой армии», которая сражалась за Гитлера против коммунистов, ни о уникальной операции по спасению Муссолини, ни о результатах комиссии после обнаружения останков «звериной расправы большевиков» над поляками где-то под Смоленском. Он пришел сюда не за этим. Больше не было смысла придерживаться нормы в алкоголе и держаться в стороне от сигарет. По крайней мере, сегодня, когда его жизнь развалилась на куски.

Казалось, что в последнее время буквально все оборачивается против него. Куда бы он ни ткнулся, за что бы ни взялся, все обращается неудачей. Контакт Бэрхен, через который Удо Бретвиц хотел узнать в каком лагере находится Лена и за какое наказание, был неожиданно арестован гестапо. Бретвиц прислал об этом записку позавчера и попросил не появляться временно у него на квартире. Тогда Рихард решил запихнуть свою гордость и неприязнь подальше и попытаться узнать о том, что произошло летом, у гауптштурмфюрера Цоллера. В конце концов, он явно замешан во всем этом, как офицер гестапо. Вряд ли оберштурмбаннфюрер провернул свое дело без участия местных властей. В Германии все творилось под прикрытием закона, даже то, что касалось бесправных работников с Востока.

Но и с Цоллером его ждала неудача. Как выяснил в ходе телефонного разговора Рихард, тот был неожиданно направлен в Остланд в конце июля на замену погибшего под Могилевом начальника отдела местного управления гестапо. Странное назначение, на взгляд Рихарда. В настоящее время, когда на днях на всю страну прогремела новость о том, что местные бандиты убили гауляйтера Белорутении[99], такой перевод казался скорее наказанием, чем повышением по службе. И Рихарда это очень настораживало.

Теперь оставалось только жалеть, что в свое время Рихард не пожелал заводить близкого знакомства ни с кем с Вильгельмштрассе или из дворца Шуленбургов[100]. Такие связи сейчас очень бы пригодились. Он подозревал, что такие знакомства были у матери. Например, она свободно общалась с Маргеритой Шпеер, женой «нового фаворита Гитлера», как называла его баронесса.

Но беспокоить мать по этому поводу Рихард не хотел. Во-первых, он не хотел, чтобы мама «светилась» перед СС расспросами об узнике исправительного лагеря. А во-вторых, если говорить откровенно, он сомневался, что она стала бы привлекать свои связи для того, чтобы узнать о судьбе Лены, на фоне того открытого разговора в Розенбурге. Иногда Рихарду приходило в голову даже, что мама наоборот была рада тому, как сложилось все в итоге. Честь семьи была спасена чужими руками — это ли не благо? Собственная совесть при этом совершенно чиста. А потом Рихард тут же одергивал себя, злясь на себя, что так думал о матери. Дядя Ханке был бы в ужасе от подобных подозрений.

— Фон Ренбек! — вырвал Рихарда из мыслей голос Генриха Витгенштейна, который стоял у его столика с бокалом в руках. Рихард с удивлением заметил, что пока он сидел, задумавшись, зажженная сигарета, которую он так и не поднес к губам, успела погаснуть, а на окнах опустили темное полотно светомаскировки.

— Что-то случилось? — встревоженно нахмурился Витгенштейн, когда Рихард поднял на него взгляд. — Была комиссия? Была, я вижу по лицу. Мне жаль. Пойдете на перекомиссию?

Они оба знали ответ, который можно было не озвучивать вслух. Потому что понимали — для тех, кто уже ощутил свободу полета, едва ли была привлекательна жизнь на земле. Особенно сейчас, когда воздушная борьба разворачивалась уже над их страной, и каждый летчик был на счету.

Оказалось, что Генрих недавно приехал в Берлин из Ставки, где получил Дубовые листья к своему кресту из рук Гитлера. Он как раз собирался отпраздновать это событие здесь, в «Кемпински» и подошел пригласить Рихарда к их столику, когда заметил его, одиноко сидящего в зале. Отказываться было бы невежливо, тем более, часть сидевших за столом Генриха летчиков он хорош знал. Например, Вальтера «Нови» и Гюнтера Ралля[101], с которыми служил на Восточном фронте в начале года. Как выяснилось, они тоже имели повод праздновать в этот вечер — оба получили вместе с Генрихом награды из рук фюрера.

— Заодно отметим ваше повышение, господин майор фрайгерр фон Ренбек, — провозгласил Витгенштейн, разливая шампанское, которым начинали вечер. — Пусть известие о следующем вы встретите на летном поле!

— Не берите в голову решение «белых халатов», — сказал после тоста Ралль Рихарду, постучав себя по золотому нагрудному знаку «За ранение». — Я слышал вашу историю, фон Ренбек, и она чертовски напоминает мою за некоторыми исключениями. Я не рассказывал вам, как познакомился с моей женой Гертой? Она была моим лечащим врачом в госпитале, куда уложили меня проклятые «красные» в ноябре 1941-го. Сбили где-то между Таганрогом и Ростовом. Я еле дотянул до наших. Садился аварийно, и как результат — перелом позвоночника в трех местах. Все до единого мне твердили, что я отлетался. Более того — я никогда не встану на ноги. Но посмотрите на меня! Я не только вернулся в полк, но и с успехом доказал, что меня рано списывать в инвалиды — получил Рыцарский крест всего черед два месяца после возвращения. Не сдавайтесь, фон Ренбек, золотой знак — еще не черная метка.

— Теперь я понимаю, что вас задержало в госпитале почти на год, Ралль. Признайтесь честно — вы просто не желали покидать так быстро своего лечащего врача, пока не уговорите ее выйти за вас замуж, — пошутил один из летчиков, и все дружно рассмеялись этой шутке.

— Выпьем тогда за любовь, господа! — воскликнул под этот дружный смех другой, вскакивая на ноги. — И за чудеса, которые она приносит в нашу жизнь!

Рихард неосознанно при этом тосте коснулся кармана мундира, где лежала хрупкая фигура балерины. Он хотелось бы поверить в чудеса, но пока что-то выходило все наоборот — судьба ставила на его пути сплошные преграды, словно проверяя на его прочность. И буквально раздирала его на куски каждым прожитым днем, который становился очередной иглой, загоняемой ему куда-то под кожу.

Тот вечер Рихард помнил кусками, позволив себе заглушить тянущую боль алкоголем. Хотя бы один-единственный вечер не думать ни о чем, а просто отпустить все от себя на время. Он еще помнил, как зал наполнился тщательно причесанными немками в вечерних нарядах (кажется, он даже встретил Мисси, с которой попросил его познакомить «Нови»), и как на площадке у сцены начались танцы под оркестр, который всегда был хорош в «Кемпински». В зале царили гомон голосов и смех на фоне музыки. Суетились по залу кельнеры, разнося на подносах напитки и закуски. Пусть меню уже не было таким разнообразным, как в прошлом году, но алкоголя было предостаточно. Наверное, чтобы люди пьянели быстро и не думали ни о чем другом. Особенно о том, что ждало их за этими стенами.

Рихард помнил, что за столом обсуждали положение дел на фронте (но очень коротко!), разницу между русскими и пилотами-союзниками (британцы более агрессивны и напористы, а русские более хитры), бои, в которых приходилось бывать. В основном, предпочитали вспоминать забавные истории из фронтовой жизни, но поднимали бокалы и за тех, кого уже успели потерять. Для Рихарда это было тяжело вдвойне. Ему казалось, что он предает своих товарищей, которые гибнут в попытках не допустить британцев бомбить Германию, пока он прохлаждается в Берлине. Его денщик Франц, все еще ожидающий возвращения Рихарда по полк, то и дело писал о потерях.

А вот как за их столом оказались очаровательные собеседницы, он почти не помнил. Словно отвлекся на какое-то мгновение, а когда вернулся, девушки уже сидели за столом или настойчиво уговаривали летчиков пойти танцевать. Одна из них, красивая худая блондинка в платье цвета крови, заняла место рядом с Рихардом, отчего ему постоянно приходилось наклоняться к ней, чтобы поговорить с Раллем, сидящим теперь по другую сторону от соседки Рихарда. Каждый раз, когда он делал это, то невольно ощущал запах ее духов. Это были те самые духи, которые он когда-то купил в магазине на Шарлоттенбургском шоссе вместе с платьем, жакетом и сумочкой. Рихард узнал бы этот аромат из тысячи других, потому что сам подбирал запах. «Легкий и воздушный», как охарактеризовала его продавщица, одобряя выбор Рихарда, этот аромат был непохож ни на какой другой. И сейчас, вдыхая этот аромат, он вдруг вспомнил, где лежат эти вещи, наверное, по-прежнему хранившие ее запах. А еще какой Ленхен была невероятно красивой и элегантной в этом наряде на улочках Орт-ауф-Заале, и как на нее смотрели мужчины на празднике.

Да, действительно, ее волосы стали короче, пока он был на фронте. И Ленхен тогда распустила их по плечам, подвязав лентой. Ее глаза сияли, а сама она буквально светилась от радости, когда они были на празднике. Когда она улыбалась, то становилась невероятно красивой. Он всегда был готов на многое, чтобы она была счастлива. Даже станцевал для нее шупплатлер, как какой-то деревенский парень. Лишь бы она смеялась. Лишь бы ее глаза сияли от восторга. Как тогда, в Орт-ауф-Заале.

При это воспоминании хотелось выпить как можно больше в надежде, что алкоголь зальет эту бездонную дыру в душе. Как можно наполнить что-то без дна? Так тоску и горечь от собственного бессилия ничем нельзя было даже на время закрыть. А алкоголь был лишь временным средством, которое только делало все хуже, когда безжалостно вталкивало в реальность после забвения нескольких часов.

Можно было, правда, попробовать другое средство забыть и забыться. У него не было женщины уже почти полгода, с начала мая, когда он приезжал в отпуск. Тело предательски требовало своего. Особенно когда ему снилась Ленхен. Неудивительно, что тело так отреагировало, когда в тот вечер на ногу Рихарда, словно невзначай, то и дело ложилась мимолетно ладонь его соседки по столу. Она была, конечно, чуть плотнее, чем худенькая Лена, но талия была такой же тонкой, ключицы под бретельками платья — такими же хрупкими, а знакомый аромат дурманил голову.

Эта девушка была точно не против. Рихард даже на хмельную голову читал в ее глазах призыв, когда она смотрела на него, смеясь над шутками летчиков, или во время танца с кем-нибудь из стола. Сейчас, во время войны, когда мужчины погибали на фронтах, а женщины во время налетов союзников, в Германии вовсю царили быстрые помолвки или вовсе «одноночные» свидания. Пасторы и католические священники клеймили это время емким и резким «царством блуда», а офицеры называли «духом Парижа», настолько вдруг Берлин стал чем-то похож на свободные нравы столицы Франции.

Все спешили жить. Пока еще было время. И он тоже когда-то спешил, помимо воли включенный в эту гонку. Обмануть время, обогнать его. Успеть ухватить все, что должно быть отведено на срок человеческой жизни, которая сейчас в любой момент могла оборваться. Полюбить, жениться, успеть подержать на руках своего ребенка. Жаль только судьбу не обмануть, когда пытаешься обогнать свое время…

И не обмануть себя. Потому что несмотря на физический отклик тела, что-то внутри противится отдаться этому безрассудству. Не то лицо, не тот голос, даже запах кожи не тот, как ощущал Рихард, когда соседка склонялась еще ближе к нему, якобы чтобы взять яблоко с вазы на другом конце стола, и оказывалась так близко, что он мог повернуть голову и коснуться губами ее шеи над воротом шелкового платья.

Она была не Ленхен. И даже во хмелю он понимал, что это вовсе то, что так требует его сердце и тело. И никакая другая женщина не может ее заменить…

Рихард с трудом помнил, как приехал домой в ту ночь. К его счастью, на пути не попалось ни одного эсэсовца, которые сейчас стояли чуть ли не каждом шагу для проверки документов и имели право отобрать автомобиль при любом нарушении. И не помнил вообще, как лег в постель. Видимо, ему помогала одна из русских служанок, потому что его мундир и аккуратно сложенные брюки висели на спинке стула, а сапоги стояли рядышком друг с другом как на параде у входа в спальню.

Но проснулся он, к своему удивлению, не один. Прямо в его ухо тяжело дышал Артиг, который развалился на подушке рядом и только и ждал, пока хозяин откроет глаза. Вейх тоже был рядом, в постели, но развалиться рядом с хозяином ему, видимо, не позволило воспитание, и поэтому он спал в ногах. Рихард не помнил, как привел в свою комнату вахтельхундов из половины прислуги. Баронесса уступила только на одном условии — собаки не поднимутся в доме на второй этаж, в жилые комнаты. И вот пожалуйста… Оба вахтельхунда тут же вскочили, как только заметили, что Рихард проснулся, и стали напрыгивать на него игриво, возбужденно повизгивая и громко лая.

— Молодцы ребята! Давайте еще громче, и тогда и мне, и вам точно достанется от мамы, что вы в спальне! — проворчал Рихард, отпихивая от себя собачьи морды, так и норовившие ткнуться ему в лицо, и морщась от этого гама, от которого раскалывалась сейчас голова. За всем этим шумом он еле услышал, как в дверь спальни постучали. Оказалось, что еще рано утром на виллу принесли записку из рейхсминистерства с просьбой явиться в канцелярию Главного штаба авиации. Он понимал, что это означает — мама дернула за свои ниточки, и теперь для него готовилось место в Берлине вместо отправки в резерв. Самой баронессы на вилле не было — она уехала рано утром из дома, но тоже написала записку для Рихарда, в которой просила его поужинать вместе сегодня вечером.

Ничего удивительного в рейхсминистерстве Рихарда действительно не ждало, как он выяснил позднее, явившись в назначенное время. По истечении получасового ожидания в приемной его пригласил адъютант в кабинет начальника Главштаба, генерала Кортена, который после короткой беседы, полной пустых любезностях, осведомился о его ближайших планах и удивился, услышав, что Рихард собирается на перекомиссию.

— Я полагал, что для вас все решено уже, — проговорил генерал Кортен, снова проверив свои записи и убедившись, что не ошибся. — Результаты комиссии более чем определены. Именно поэтому вы и здесь, господин майор. Рейх ценит своих офицеров, их храбрость и, разумеется, такой опыт, как у вас. Вам рано уходить в отставку, господин майор, Германии нужны люди не только в воздухе, но и на земле.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, господин генерал, но сейчас в воздухе они более необходимы, чем на земле. Мы начинаем проигрывать воздух над Германией.

Это были смелые речи, которые гестапо могла счесть провокационными и носящими пораженческий характер. Вчера за столом вполголоса обсуждали случаи, когда за свое острословие даже офицеры люфтваффе расплачивались понижением в звании, а то и попаданием в исправительный лагерь. За любой намек на неуспех в войне гестапо старательно выкорчевывало как сорняк из рядов вермахта и не только.

— О чем вы говорите, господин майор? О поражении рейха? — напрягся генерал, услышав эти слова, и скосил взгляд на телефон на столе. Когда он вновь посмотрел на Рихарда, в глазах ясно читалось предупреждение и запрет говорить на опасные темы.

— Нет, господин генерал, — пояснил Рихард в ответ. — Всего лишь хочу сказать, что сейчас не время отправлять в резерв тех, кто еще может принести пользу рейху на передовой, а не в штабе. У меня на месте обе руки и ноги. Я летаю уже почти десять лет, и я понимаю, когда летчик не способен сесть за штурвал. Я могу летать.

— А вот наши доктора так не считают, — возразил ему тут же генерал. В его голосе появились нотки раздражения, и Рихард понимал его причину. Перевод в Берлин в Оперативный штаб Генштаба люфтваффе на должность, которую ему предлагали, любой бы счел подарком небес. Но только не тот, кто привык летать, а не ходить по земле.

— Пусть мне разрешат подняться в небо, и я докажу, что они ошибаются, — с нажимом сказал Рихард в ответ на это. — Все их заключения строятся на предположениях.

— Как и ваша уверенность, что вы способны вернуться на фронт! — чуть повысив голос, проговорил Кортен. — Я понимаю прекрасно ваши чувства, господин майор. Я сам сменил фронтовой штаб на эту должность чуть больше месяца назад. Но мы солдаты. И мы давали клятву фюреру и рейху. Нам не пристало выбирать место, где рейх считает нас особо нужными. Что будет, если доктора правы, и с вами что-то случится во время боевого вылета? Рейх потеряет и опытного летчика, и самолет. Кто возьмет ответственность за такие потери? Вы подумали об этом? Насколько я помню по Восточному фронту, вы славились тем, что учили новичков продумывать тактику боя, чтобы не только побеждать, но и беречь и себя, и машину во время вылета. Что изменилось сейчас?

Слова хлестали наотмашь, и Рихард почувствовал, как в нем просыпается стыд при признании правоты этих слов. Он поставил свои личные интересы выше интересов страны, забыл о клятве, некогда данной. Ведь в первую очередь его сейчас влекла собственная тяга к небу, и только во вторую очередь мысль о том, что британцы перевели войну на территорию его страны.

Видимо, Кортен заметил выражение его лица и чуть смягчил свой выговор:

— Вот поэтому и осторожны доктора при решении комиссии. Они, наверное, и могли бы выпустить по приказу, но генерал генералу не приказывает, господин майор. Генералу медицинской службы может приказать только рейхсмаршал, как по мне. Только он.

Эти слова вдруг вспомнились, когда Рихард, уже попрощавшись с генералом, выходил из его приемной. Было заметно, как офицеры штаба и солдаты засуетились, занервничали, словно волна прошла по министерству. «Приехал… рейхсмаршал… не в духе… приехал», прокатилось шепотом по коридорам. Потом защелкали каблуками, резко выпрямились спины, взметнулись руки в приветствии по мере продвижения по коридору Геринга. Рихард последний раз видел рейхсмаршала два года назад и удивился тому, как изменился он за это время. Казалось, он стал еще крупнее, а лицо пополнело. И склонность к странной форме никуда не делась. Было довольно непривычно глазу видеть среди серо-голубых мундиров совсем не похожий на них китель цвета пепла в сочетании с голубыми брюками с белыми лампасами.

Рихард вспомнил слова генерала Кортена и, когда процессия во главе с Герингом миновала, последовал следом за ней в приемную, где оставил у адъютанта рейхсмаршала прошение о встрече. Затем отправился в бассейн, где плавал до изнеможения, пока не заболели руки.

Как Рихард мог остаться в Берлине сейчас? Когда он встретил столько русских работниц со знаком OST на груди, что казалось — скоро зарябит от них в глазах. Остарбайтеры были на каждой улице. В «команде мусорщиков» разбирали завалы, оставшиеся после налетов, мелькали в окнах домов, когда вставляли стекла, либо просто шли рядом с тротуаром по проезжей части, возвращаясь из бакалейных лавок с покупками для своих хозяев.

Интересно, все они так же ненавидят немцев, как ненавидит их Лена?

Мысль, в момент отрезвляющая и отгоняющая тоску куда-то на задворки души. Заставляющая вспомнить о том, что всем его планам о будущем никогда бы не суждено было сбыться. Потому что нужно было только ему одному. Потому что только он думал о будущем здесь, в Германии. Ленхен же думала о будущем в Советской России. И Рихард не был его частью. Теперь он вспомнил об этом. Поэтому она никогда не говорила о будущем и не строила планов. Для нее существовало рядом с ним только настоящее, только «здесь и сейчас», как постоянно говорила Ленхен. Потому что в ее будущем для него не было места.

К удивлению Рихарда, сверток с одеждой и флаконом духов лежал на том же самом месте, где был оставлен — под запасным колесом. Он нашел его без труда, когда вернулся в гараж виллы, подтверждая вчерашнее воспоминание. Одежда сохранила запах кожи Ленхен, и он с трудом удержался, чтобы не поднести к лицу платье и вдохнуть этот почти позабытый аромат — смеси запаха мыла и кожи. Испугался на миг, что это сделает дыру в его душе еще больше. И зачем только ему попалась вчера эта фройлян с этими знакомыми духами?

Какого черта Ленхен тогда осталась в Розенбурге? Вряд ли из-за него — ведь за эти два месяца она не написала ему ни строчки. Разве так ведут себя, когда хотят вернуть былое расположение? Значит, что-то другое задержало ее в Розенбурге, но что именно? Ведь у нее были все возможности скрыться сразу же после того, как взяли связного. У нее была на руках не только кенкарта, но и райспасс. Он оставил ей карточки на питание и три тысячи марок — крупная сумма денег на сегодняшний день.

А потом вдруг Рихард вспомнил, что ему рассказывали о побеге поляка из Розенбурга. Тот угнал «опель» со станции, где Рихард оставил автомобиль. Значит, документы и деньги попали либо в руки поляка, либо их нашло гестапо при обыске, который провели перед тем, как вернуть «опель» владельцам. Последняя для Лены возможность сбежать исчезла вместе с поляком. Вот почему она оставалась в Розенбурге.

И никакой сентиментальности, чистой воды прагматизм…

Рихард признавал разумом, что наказание, которое Лена несла сейчас в каком-то исправительном лагере, было совершенно заслуженным. Она участвовала в покушении на высокопоставленного офицера СС и в других диверсиях против рейха, шпионила в пользу Англии, выведывая у него данные. Но сердце никак не успокаивалось, все ныло и ныло в груди. До сих пор не желало верить очевидным фактам, как требовал того разум. Наверное, поэтому он вдруг решился на то, что никогда не пришло бы в голову прежде…

Уже через пару дней Рихарда вызвали на прием к Герингу. Он ждал этого вызова как школьники ждут экзамена, и сейчас чувствовал, что у него даже ладони потеют от волнения. Он не любил привлекать для решения вопросов связи и особенно «скакать через головы». Ему казалось, что это не совсем верно. Но иначе просто не мог, потому что знал — если этот вопрос не решит рейхсмаршал, то ему никогда уже не будет суждено подняться в небо.

Рихарда не сразу приняли. Адъютант сверился со списком посещений и указал на диван в приемной, извинившись за задержку — утром совещание затянулось дольше запланированного, потому весь график сдвинулся. Рихарду пришлось скучать в приемной более часа, прежде чем его пригласили в кабинет предстать перед рейхсмаршалом. Геринг выглядел энергичным и радостным, несмотря на то что уже успел отработать почти весь день. Он еще раз принес свои соболезнования по случаю смерти дяди Рихарда (от Геринга в день кремации пришла телеграмма за личной подписью), а потом стал вспоминать, как они служили в эскадрилье, и каким хорошим товарищем был Генрих фон Кестлин. Рихарду это показалось хорошим знаком — все шло к тому, что он выйдет из этого кабинета чуть ли не прямиком на фронт. И он хотел бы вернуться именно на Западный фронт, чтобы вступать в схватку с томми и янки. С русскими Рихард по-прежнему не хотел воевать, чувствуя странное ощущение вины и собственной неправоты. А еще недовольства собой за эту слабость.

Чувство к русской сделало его слабым. Но он всегда полагал, что эта слабость проявлялась рядом с ней. Он ошибался. Эта слабость по-прежнему сидела где-то в глубине его души.

Рихард посмотрел на рейхсмаршала и вдруг вспомнил, что говорили о Геринге, помимо слухов о его стремлении к роскоши и невероятных размеров самолюбования, которые так любили высмеивать порой со сцены кабаре украдкой от ушей гестапо. «Второй человек после Гитлера в рейхе», так называли его до недавних пор. Такой же всемогущий, как и сам фюрер. Для него не существовало слова «Нет», никто и никогда не посмел бы отказать ему.

— Значит, вы пришли ко мне с просьбой, господин майор, — произнес Геринг тем временем, вставая из-за стола и направляясь к шкафчику, где за створками скрывался бар. — Позвольте я угадаю, с какой…

Гадать тут даже не следовало. Рихард понимал, что рейхсмаршалу уже доложили о его положении и отчаянном желании вернуться на фронт. И так же он понимал, что другого шанса у него не будет.

Второй человек после Гитлера в рейхе…

— На самом деле, у меня две просьбы, господин рейхсмаршал, — вдруг неожиданно даже для самого себя произнес Рихард. Словно снова со всего размаху бросился в ледяную воду озера в Розенбурге, которая обжигала холодом до самого нутра.

— Интригуете, — протянул как-то игриво рейхсмаршал, наливая по бокалам коньяк. — Давайте сразу ко второй. Потому что первую я точно знаю.

Как изложить эту странную со стороны офицера люфтваффе просьбу, которую любой нацист должен воспринять как оскорбление рейха и его идеалов? Только максимально коротко и аккуратно. Избегая любого намека на иное преступление против рейха, кроме чистоты арийской крови.

— Есть одна женщина…

Геринг с такой силой вдруг хлопнул дверцей шкафчика, что шнуры на его мундире качнулись от порыва воздуха. Рихард приметил, что второй бокал так и остался стоять внутри, и насторожился.

— Если бы вы воевали в воздухе так смело, как обращаетесь ко мне с просьбами вступиться за ваших женщин, мы бы давно растерзали бы британцев и американцев в пух и перья! И мне не пришлось бы краснеть перед фюрером за вас! — раздраженно произнес рейхсмаршал, в момент переходя из благодушного настроя в агрессивно-злой. — Но нет! Люфтваффе, похоже, способно на подвиги только в постели.

Это было прямое оскорбление не только самого Рихарда, но и его товарищей, в том числе и тех, кто отдал свои жизни, совершая порой невозможное ради рейха. Он не сумел удержаться и резко вскочил на ноги, готовый возразить на это оскорбление. Но Геринг не дал ему такой возможности.

— Да-да, я знаю-знаю, вы делаете все, что можете и даже то, что не можете! Но почему томми вовсю хозяйничают в небе над Германией?! Почему я должен всякий раз выслушивать упреки моего фюрера за то, что вы позволяете им это?! Сколько еще мы должны потерять невинных жителей прежде, чем вы поймете, что ваш долг не допустить томми даже на границу Франции?! Сначала томми вытеснили вас как птенцов с неба Африки, а потом и погнали с Сицилии.

Рихард вспомнил о том, что происходило в Тунисе и на острове, и почувствовал, что с трудом сдерживает свою ярость при этих несправедливых упреках. Даже глаз стал дергаться, выдавая его нервозность. Но прежде чем он открыл рот, чтобы отразить эти укоры, Геринг вдруг снова сменил гнев на милость. Так неожиданно для Рихарда, что тот только моргнул удивленно, пытаясь обуздать свои эмоции и не выдать своего обескураженного состояния сейчас.

— Из-за вас я все время должен влезать в дела службы этого закомплексованного педанта. Что там у вас стряслось с вашей дамой сердца? — улыбнулся Геринг довольно, сделав глоток коньяка. — Наверное, где-то что-то сболтнула неосторожно, да, глупая? Или слушала дегенеративную музыку негров? Или, что еще хуже, помогала любителям мацы?

Значит, вот по каким поводам обращались прежде к рейхсмаршалу офицеры люфтваффе, прося заступничества у «второго человека рейха». «Что ж, теперь его коллекция просьб пополнится настоящим бриллиантом», подумал с иронией Рихард.

— Пока я был на фронте, она была направлена в исправительный лагерь. Я не знаю точно, какие обвинения ей предъявили, но подозреваю, что это было преступление против чистоты крови.

Геринг поднял на Рихарда тяжелый взгляд исподлобья, снова теряя недавно бьющее в нем ручьем радушие.

— Преступление против чистоты крови? — переспросил он, словно пытаясь понять, не ослышался ли он.

— Она русская. Попала сюда в числе восточных работниц в 1942 году, — продолжил Рихард, чувствуя, как все медленнее в нем бьется сердце. Странно, но на него вдруг снизошло какое-то спокойствие, как только он озвучил свою просьбу и изложил основные детали. — Я… я вступил с ней в отношения в начале этого года. Когда я вернулся, то обнаружил, что ее отправили в лагерь. В какой — мне неизвестно. О вашем великодушии, господин рейхсмаршал, постоянно говорят офицеры. Вы знаете меня, как продолжателя вашего дела и дела моего дяди ради блага великой Германии. Я верю, что только вы как второй человек в рейхе после нашего фюрера, можете помочь разыскать…

— Довольно, — медленно сказал Геринг. Он по-прежнему пытался выглядеть суровым, но его глаза выдали, насколько ему приятна лесть сейчас. — Довольно, господин майор, мне все ясно уже. Вы понимаете, что признаетесь мне сейчас в преступлении против идеалов рейха? Вы осознаете, чем вам грозит эта история? Даже если я забуду о ней, вмешавшись в это дело и оказав вам содействие, собаки Гиммлера непременно вцепятся в нее своими зубами. Сейчас как никогда положение люфтваффе шатко в глазах фюрера, и они не преминут утопить кого-нибудь из рядов моих людей. И я хочу сказать сразу, что не буду вмешиваться, если они захотят вашей крови, господин майор. Несмотря ни на ваши заслуги перед страной, ни на наше личное знакомство и мою дружбу с умершим фон Кестлин. Вы понимаете это? Понимаете, что ждет вас? Откажитесь от вашей затеи. Пока есть время. Я прикажу пересмотреть результаты заключения, и по перекомиссии вы отправитесь на фронт. Но по-прежнему как герой Германии, а не как осужденный военным трибуналом в штрафную эскадрилью. И это в лучшем случае. Потому что сейчас даже сыновья генералов попадают в исправительный лагерь за свои преступления против рейха. Поэтому я не могу не спросить вас — вы уверены, что хотите этого? Что готовы так рисковать своей жизнью?

Она была маленькой и хрупкой. Он вспомнил, какими тонкими были ее запястья, и каким грациозным, почти воздушным было тело. Она не выживет в тюрьме долго. Он обязан сделать хоть что-нибудь, чтобы вытащить ее. Он чувствовал ответственность за нее. В тот день, когда взял ее невинность, он принял на себя обязательства за ее судьбу.

— Да, я уверен.

— Ваша жизнь принадлежит Германии! И это совсем не та ценность, которую стоит обменивать на жизнь какой-то русской! — вдруг вспылил Геринг на какие-то секунды, хлопнув по столу ладонью, но его гнев тут же погас при ответе Рихарда.

— Это та самая ценность, которую стоит обменивать другую жизнь.

Он произнес это без раздумий и твердо, как говорят всем известную истину, и смело встретил прямой взгляд рейхсмаршала, в котором ярость спустя мгновение растаяла без следа. Теперь Рихард не мог понять, о чем думает Геринг, рассматривая его пристально какое-то время.

— Так безрассудно, но благородно поступать можем только мы, немцы, потомки великих рыцарей! — хлопнул в ладони вдруг рейхсмаршал, блеснув кольцами на пальцах. — Что ж, я помогу вам. Но у меня есть условие. Если все обойдется, и собаки Гиммлера не вцепятся в вашу глотку после, вы уберете свою русскую после того, как вытащите из лагеря, куда угодно, но как можно дальше. И вам придется обратиться в «Союз немецких девушек», с просьбой подыскать супругу-арийку. Думаю, это успокоит собак СД хотя бы частично. Вы должны быть выше всех подозрений с этих пор. Вы понимаете?

— Я сделаю это.

Рихард сейчас был готов пообещать даже достать луну с неба, если бы от него потребовали. И более того — сделал бы все, чтобы исполнить это обещание. Только бы вытащить Ленхен из лагеря.

— Теперь я понимаю, почему вы получили свое прозвище «Безумный барон», — произнес после короткой паузы Геринг. — Прийти с такой просьбой ко мне… Вам повезло, что я не такой педант, как Гиммлер. Во мне бьется сердце немецкого рыцаря! Да, именно так!

Геринг вдруг резко поднялся на ноги и приложил руку к груди, на какую-то секунду перепутав стороны. И только теперь, приглядевшись пристальнее к румянцу на щеках рейхсмаршала, который яркими пятнами алел на фоне белоснежного кителя, прислушавшись к его чуть сбивающейся речи, Рихард понял, что Геринг не совсем трезв сейчас. Да, его движения были твердыми, поступь прямой, и не было запаха алкоголя, но резкая смена настроения — от ярости к спокойному рассуждению, от бурного негодования к экзальтированной радости — говорила о том, что рассудок рейхсмаршала замутнен, а чувства преувеличены. Рихард вспомнил о слухах, которые услышал впервые в Каринхалле, когда на вечеринке после получения Рыцарского креста увидел Геринга с нарумяненным как у кокотки лицом и подведенными черным глазами. Тогда он слишком бурно реагировал на все происходящее, впадая в крайности — от безудержного веселья до гнева на то, что не подали вовремя напитки. В Берлине и в кругах командования люфтваффе поговаривали, что лечение от давней зависимости, развившейся после ранения, не помогло, и после долгого перерыва рейхсмаршал снова начал злоупотреблять средствами для подавления боли от старой раны[102].

«Нет, этого просто не может быть», убеждал себя Рихард, пока ехал домой в Далем. «Одно дело принимать лекарства в своей вилле в Каринхалле, и совсем другое — в Берлине, в здании рейхсминистерства. Кто рискнет сделать подобное?» И тут же приходил ответ — Геринг, славящийся сейчас своим странным поведением, несуразной формой, а порой и поведением во время приемов, как рассказывала мать. Его обожал немецкий народ, даже несмотря на частые налеты британских бомбардировщиков, и он мог творить почти все, что хотел. Наверное, именно таким когда-то был Нерон, который точно также считал себя ценителем прекрасного и неповторимым полководцем.

Рихард всерьез полагал, что вряд ли дело двинется куда-либо с той точки, которую он незримо ощущал в этом деле после разговора с рейхсмаршалом. Едва ли тот вообще вспомнит, зачем приходил племянник бывшего друга. Но Рихард ошибался. На следующий же день на виллу позвонили из канцелярии рейхсмаршала и попросили продиктовать данные «потерянной собственности господина майора». А через еще два дня, во время завтрака, на виллу приехал господин в темном штатском костюме и черном плаще, в котором без особого труда каждый немец признал бы служащего СД с первого же взгляда.

— Нет-нет, прошу вас, не прерывайте свой завтрак, — поднял он руки вверх, когда перешагнул столовую без разрешения на это хозяев. За его плечом мелькнуло белое от страха лицо Анны, которая не понимала, что ей делать сейчас, но точно знала, что ей достанется от баронессы за то, что пустила гостя сюда.

— Желаете горячего шоколада? — стараясь, чтобы голос звучал как можно хладнокровнее, спросил Рихард, подавая знак служанке сервировать еще одно место за столом. — Или кофе?

— С удовольствием выпью кофе, — улыбнулся в ответ гость, сбросив плащ и шляпу руки другой русской, Нине, и занимая место за столом. Он нарочито медленно кивнул приветственно баронессе, которая наблюдала за ним, чуть побледнев. — Но только попрошу вас поторопиться, господин майор, нам предстоит дорога, а мне нужно вернуться засветло в Берлин. Дела, сами понимаете. В последнее время их становится все больше и больше.

— Могу я узнать, по какой причине вы навестили нас так рано, господин?.. — умолкла выжидательно баронесса, сохраняя деланное спокойствие. Хотя Рихард видел по ее глазам, что и ее заставил заволноваться этот неожиданный визит.

— Я очень боюсь, что вам не понравится причина ни как матери, ни, надеюсь, как гражданке рейха. Потому я предпочту ее не озвучивать. Она не особо нравится и мне, признаться честно. Даже не так, — поправился он, делая глоток кофе. — У меня все внутри прямо кипит при мысли об этой причине моего визита в ваш дом. Но я истинный солдат рейха и подчиняюсь приказам, независимо нравятся они мне или нет.

Свое имя он предпочел скрыть. Притворился, что не понял намека баронессы. И просто завел светский разговор о пустяках, словно заскочил на завтрак к своим давним знакомым. Рихард же со странным спокойствием в душе до конца завтрака наблюдал за ним, пытаясь понять мотивы, которые привели этого человека на виллу.

Это арест? Нет, непохоже. Окна столовой выходили на подъездную площадку перед домом, и Рихард видел, что из автомобиля, на котором приехал их гость, так никто и не вышел. Значит, он был один. Значит, это не арест. Но куда желает его повезти этот гость? На Вильгельмштрассе?

И в Рихарде вдруг на какое-то мгновение вспыхнула злость на все, что происходило сейчас в Германии. Он, кавалер орденов, проливавший свою кровь на фронтах ради Германии, не волен выбирать, кого ему любить! Он должен отчитываться за то, что чувствует. Единственное, за что он был готов ответить перед Германией — только за то, что Ленхен передавала информацию, шпионя за ним. И только за это. Но вряд ли гестапо получило об этом сведения.

Если только в их руках не оказалась сама Ленхен и не призналась во всем… Страшная мысль, от которой кровь буквально холодеет в жилах.

— Боюсь показаться невежливым, но я бы попросил закончить завтрак, иначе мы не успеем с господином майором вернуться в срок, — произнес вдруг гость, вставая из-за стола. Рихард последовал его примеру, жестом пытаясь удержать мать на месте. Но разве можно было заставить баронессу делать то, что она не желала?

— Что происходит, Рихард? — прошептала она, сжимая ткань рукава его мундира. Несмотря на внешнее спокойствие, в ее глазах плескалась тревога и страх.

— Ты же слышала, мама, нам нужно съездить куда-то за Берлин. Я вернусь к ужину, полагаю, — сказал он громко, и гость кивнул в знак согласия, с помощью Анны вновь облачаясь в плащ. И уже шепотом добавил для матери: — Не думаю, что это арест, мама. Успокойся. Все было бы совсем иначе.

— Откуда ты знаешь, как это бывает? — оборвала его испуганно баронесса, и Рихард сжал ее ладони чуть крепче, пытаясь взглядом придать ей сил.

Несмотря на то, что баронесса проводила сына привычным поцелуем в лоб, Рихард был готов спорить на что угодно, что после его отъезда мама тут же бросилась к телефону, чтобы узнать от своих высокопоставленных знакомых о причинах подобного визита. Но пока он старался не думать об этом. Он вообще старался ни о чем не думать, пока автомобиль катил по улицам Берлина. Только когда «Мерседес» выехал за пределы города, он решил спросить у своего молчаливого спутника, который все это время курил в окно и барабанил по рулю в такт веселым песенкам по радио, куда они направляются.

— Есть одно место, в ста километрах от Берлина, — произнес эсэсовец. — Мы навестим его и вернемся обратно еще до заката. Вы дали нам слишком мало вводных, господин майор, по своей «потеряшке». Или вообще указали неверные данные. Может, даты ареста не совпадают или оформили задним числом. А может, на местах творится сущий бардак на местах. Бюрократия, сами понимаете. Чем дальше от Берлина, тем все хуже и хуже. По нашим данным такая заключенная не поступала в места исправления. Что очень и очень странно. Интересное дело, господин майор, вы подкинули моему ведомству через своих высокопоставленных знакомых. Поэтому мы будем с вами искать иглу в стогу сена сейчас и начнем с самого большого стога, где водятся эти самые иголки…

Глава 39

Сначала почему-то Рихард решил, что местом их назначения был Фюрстенберг, как подсказал указатель у дорог, который они миновали спустя пару часов езды. Но очаровательную деревеньку в окружении высоких сосновых боров «Мерседес» проехал, направившись на другую сторону невероятно красивого озера в изумрудной оправе лесов. Рихард невольно залюбовался красотой этого места. Его неизменно приводила в восхищение Германия с ее неповторимыми пейзажами.

— Говорят, что у штурмфюрера Зурена[103] превосходная кухарка-славянка. Предлагаю пообедать у него после визита, а потом уже ехать в Берлин. Что скажете, господин майор? — спросил спутник Рихарда, когда вдали показались остроконечные крыши домов, которые сначала показались деревенькой наподобие Фюрстенберга. Но потом Рихард заметил, что часть домов вдали, невысоких и до странности длинных, находится за высокой бетонной стеной с железными воротами с предупреждением «Посторонним вход воспрещен». На стенах не было вышек с охраной, как ожидалось увидеть в тюрьме, поэтому Рихард не сразу сообразил куда попал. Не сразу увидел таблички с предупреждением о высоком напряжении, поданном на ограду, которая огибала периметр высокого забора.

— Добро пожаловать в Равенсбрюк[104], — проговорил после положенного приветствия, шагнув им навстречу от здания комендатуры начальник лагеря, штурмфюрер Фриц Зурен. Его сопровождали несколько женщин разного возраста — от девятнадцати до сорока лет, но все как на подбор статные и стройные в темной форме, с игриво приколотыми набок на завитые локоны и букли пилотками.

— Разве они не красавицы? — проговорил шепотом спутник Рихарда с какой-то странной интонацией в голосе, любуясь охранницами и их мягкими приветственными улыбками, после того как они поприветствовали друг друга не только положенным приветствием, но и мягким пожатием руки.

— Истинные арийки. Посмотрите, на самую молоденькую — настоящий образец чистой кристальной красоты расы. Вы могли выбрать любую красавицу рейха, а пошли по следу течки русской суки.

Рихард резко обернулся к нему, с трудом сдерживая свою злость, вспыхнувшую в нем при этих словах. А потом прочитал в глазах эсэсовца, что тот провоцирует зачем-то его сейчас и попытался выровнять дыхание и обуздать эмоции. Он должен быть собран и хладнокровен, как обычно во время вылета. Тот, кто дает волю эмоциям, совершает ошибки, он знал эту истину, как молитвы, выученные с детства, а Рихарду нельзя было сейчас ошибаться ни в чем, балансируя над пропастью.

Спутник Рихарда показал коменданту бумагу, которую достал из кармана плаща, и о чем-то коротко с ним переговорил. Рихард тем временем тоже поприветствовал пожатием руки женщин, которые с явным восхищением в глазах смотрели на его Рыцарский крест. Для них он был сродни герою, спустившемуся с небес, как пошутил потом эсэсовец, когда они всей компанией зашагали внутрь поселения за воротами с кованой надписью. Зайти «на чашечку кофе» в дом коменданта спутник Рихарда сразу же отказался, ссылаясь на занятость и желание поскорее закончить дела здесь, в лагере.

До этого дня Рихард никогда не задумывался, что скрывается за словами «исправительный лагерь». Ему казалось, это что-то наподобие места, где люди живут той же жизнью, что и прежде, только не могут выйти за границы территории и вынуждены работать на благо рейха. Так им говорили по радио или писали в газетах, сопровождая фотографиями. Ходили, конечно, слухи, что на территории лагерей и «поселений для евреев» происходят убийства и царят беззакония, но он полагал, что как все слухи, это следовало делить на сто. Особенно на фоне визитов представителей Красного креста, которые изредка происходили в исправительные лагеря рейха и отчеты которых перепечатывали немецкие газеты, чтобы похвалиться тем, как содержатся заключенные в отличие от лагерей смерти у коммунистов и империалистов в колониях. Шахматы и волейбол, чтобы скрасить досуг после работы и в выходные дни. Скудное, но достойное питание в столовых, где те заключенные, которым родственники присылали деньги, могли купить еще и сладостей. В последнее время немцы уже начинали недовольно роптать, когда читали подобные отчеты и смотрели фотографии в газетах. Выходит, что у граждан рейха теперь ограниченное питание по карточкам, а заключенные едят сладости!

— Возьмите, господин майор, — протянул штурмфюрер Рихарду аккуратно сложенный платок, пропитанный одеколоном. — Он пригодится вам. В последнее время они совсем обленились и не следят за собой, как следует. И не подходите к ним слишком близко. Не только из-за вшей, которые буквально живут на них как блохи на собаках. Они стали хитры и тщательно скрывают заболевших. Здесь легко подхватить дизентерию или тиф, несмотря на все принятые меры и наши старания в селекции.

— Построить всех русских на Аппельплац[105], господин штурмфюрер? — обратилась к коменданту одна из охранниц, самая молодая из них и самая красивая блондинка. Спутник Рихарда, прислушивающийся к их разговору, тут же встрял:

— Не только русских. Тех, кто из Белорутении тоже.

— Господин… — запнулась охранница, и Рихард понял, что эсэсовец не представился и им тоже. — Когда в лагерь прибыли русские, они отказались пришивать нашивку по национальности, настояв на том, что они все советские. У них у всех одна нашивка, независимо откуда они — из России, Белорутении, Украины и даже из стран Балтии[106].

— Хорошо, — кивнул эсэсовец. — Но тогда добавьте еще и полячек. В последнее время регистрация идет из рук вон плохо. Постоянная пересортица…

— А что насчет тех, кто находится в Югендлагерь[107]? — снова задала вопрос та же охранница и покраснела, когда поймала на себе недовольный и злой взгляд штурмфюрера, который тут же подсказал ей, что она сморозила глупость.

— Разумеется, Югендлагерь — нет, фройлян Дорт, — процедил медленно комендант сквозь зубы. — Думайте, пожалуйста, прежде чем сказать в будущем.

Рихард долго помнил этот момент, когда впервые лицом к лицу столкнулся с ужасающей реальностью, которой не было никакого оправдания. Это раньше он мог убеждать себя, что все действия по отношению к местному населению в Советах — это ответные меры, пусть и несопоставимые. Но не теперь, когда площадь перед длинными бараками начала постепенно наполняться белыми тенями в полосатой форме, которые с трудом передвигали ноги. Они все были разными — разный возраст, цвет волос (вернее, у большинства цвет короткого «ежика» и клочков волос там, где не справилась машинка для стрижки), разные лица, разный рост. Но всех их объединяло одно — они стали бесплотными тенями, не похожими людей. Словно призраки, бесшумные и безмолвные, вдруг пришло Рихарду в голову, когда перед немцами выстроились колонны заключенных в шеренги по пять человек. Охранницам не надо было даже повышать голос или пускать в ход хлысты — заключенные прекрасно знали, что от них требуется. Они стояли, каждая на своем месте, затылок в затылок, совершенно неподвижно, устремив взгляды в никуда. У кое-кого, самых худых и изможденных, этот взгляд был совершенно пустой, отчего по спине невольно пробежала дрожь.

Это были уже не женщины. Это были их тени.

— Это самый крупный лагерь для женщин-заключенных на всей территории Германии. Здесь все проститутки рейха, асоциальные элементы, коммунистки и, конечно же, славянки, которых нельзя перевоспитать, — проговорил чуть насмешливо эсэсовец так, чтобы его услышал только Рихард. — Ищите свою русскую суку, господин майор. Смотрите, внимательно, не пропустите ее.

Рихард прикрыл глаза на минуту, чтобы не показать своих чувств, которые бушевали в нем в этот момент. В висках заколотило, заглушая все вокруг и угрожая сильной мигренью после. И дело было не только в словах эсэсовца. Дело было в том, что он видел сейчас перед собой.

Быть может, война и была единственным способом решить мировые проблемы. Быть может, в крови у мужчины быть частью этой войны, ведь с самых ранних лет каждый мальчик представлял себя отважным воином, который приносит славу для своей страны, совершая подвиги.

Но это же слабые женщины… Женщины, предназначение которых быть женой и матерью. Слабый издревле пол, который мужчине полагалось защищать и оберегать, а не уничтожать намеренно, убивая голодом и холодом или открыто казня в назидание другим на виселицах, которые он заметил на Аппельплац.

Рихард буквально заставил себя двинуться с места вдоль рядов, понимая, что своим промедлением делает только хуже этим женщинам, дрожащим на ледяном осеннем ветру в тонкой лагерной униформе. Чем быстрее он проверит, есть ли среди них Лена, тем быстрее их отпустят с площади в тепло, как он надеялся.

От женщин буквально осязаемо шла волна страха, перемешанного изредка с лютой ненавистью или презрением. Ему уже были знакомы эти эмоции, но здесь они были увеличены стократно. Казалось, он шагал в липком облаке, от которого у самого взмок лоб под околышем фуражки. Но не по себе было только ему, как заметил Рихард. Комендант разговаривал с эсэсовцем в штатском, то и дело хохоча в голос, когда слышал тот или иной анекдот, а охранницы равнодушно скользили между рядами, внимательно наблюдая за заключенными и контролируя каждое их еле заметное движение или поглядывая на него украдкой из-под ресниц.

— Голову вверх! — то и дело раздавалось из рядов, и хлыст охранницы резко поднимал подбородок очередной заключенной, чтобы Рихарду было видно лицо. Он смотрел и смотрел в эти лица, вглядывался в сотни лиц женщин, обреченных на тяжелый труд и лишения. С обострившимися скулами, с запавшими от голода глазами, со шрамами или следами побоев на лице. Смотрел и приходил в ужас от того, что видел сейчас, осознавая причину, по которой они все как одна боятся взглянуть в его глаза. И начал переживать, что пропустит среди сотен этих лиц, проглядит Лену. Потому что не узнает ее новую, изменившуюся под гнетом этих невыносимых для женщины условий. И в тоже время страшился увидеть ее отрешенный пустой взгляд, доведенной до крайности.

Но ее не было. К его облегчению, в этом ужасном месте ее не было. Рихард даже глаза прикрыл на мгновение, пытаясь скрыть чувства от внимательных глаз своего спутника и стыдясь этой радости перед женщинами-заключенными. А еще — своего малодушия, ведь ему так хотелось уйти сейчас из этого места, пропитанного болью и страхом.

— Неужели все эти женщины провинились перед законом? — не удержался Рихард от вопроса, когда после его признания, что здесь нет той русской, что он ищет, охранницы погнали заключенных ровными колоннами прочь, то и дело пуская в ход хлысты и палки.

Как гонят скот.

— Это асоциальные элементы нашего общества, — ответил на это комендант. — Все их предназначение — это пожизненное служение рейху на благо немецкого народа.

— Здесь есть и немки? — не мог не спросить Рихард. Когда они заходили в лагерь, мимо их небольшой процессии по узкоколейке чуть поодаль от дороги женщины, запрягшись как тягловые животные, тянули длинную груженную платформу. Он был готов поклясться, что слышал и немецкую речь между заключенными.

— Здесь только асоциальные элементы, которые должны служить рейху, — повторил как попугай комендант, но в этот раз уже с раздраженными нотками в голосе. — Здесь нет немок. Совершив преступление против рейха, они теряют право называть себя немками, как теряют гражданство рейха.

— Господин майор, несколько лет провел на фронте, господин комендант, еще с Испанской войны с коммунистами, — чуть насмешливо произнес спутник Рихарда, проявляя отличную осведомленность фактов его биографии. — Не судите его строго, ведь он отдавал всего себя во имя блицкрига и редко бывал в Германии. Ему пока сложно понять новый порядок.

В этот момент в проходившей мимо них колонне заключенных вдруг случилось замешательство: одна из узниц, с трудом передвигающая ноги в тяжелых деревянных башмаках, споткнулась и упала на землю. Колонна тут же смешалась. К упавшей бросилась молоденькая охранница и ударила ту хлыстом по спине и по рукам, когда девушка попыталась закрыться от побоев. Сам не понимая, что делает сейчас Рихард вдруг резко зашагал в их сторону и остановил избиение, схватив запястье охранницы. Немка ошеломленно взглянула на него, но все же опустила хлыст и отступила в сторону, выжидая приказов коменданта, который с любопытством наблюдал эту сцену со стороны. А вот узница с нашивкой SU на форме испуганно отпрянула от Рихарда и поползла в сторону, изо всех сил пытаясь встать на ноги, скользившие по грязи.

Маленькие босые ножки, посиневшие от холода. Тонкая шейка в вороте полосатой униформы, явно не по размеру. Тонкие ладони с красными следами от ударов хлыстом.

И Рихард неожиданно для самого себя вдруг решил, что потом, уже в автомобиле, заявит своему спутнику, что ошибся. Что давно не видел русскую, и черты ее лица размылись в памяти. Кроме того, у него же была травма головы, ему позволительно ошибиться. Но только когда они уже отъедут на приличное расстояние от лагеря, чтобы было сложно вернуться. Быть может, это фокус удастся, быть может, у его спутника есть что-то еще внутри, что позволит Рихарду забрать эту русскую и спасти ее от этого ужасного места, полного боли, где смерть ходит по пятам и смотрит на тебя каждый день через пустые глаза несчастных на виселице на Аппельплац.

Так он решил, когда смотрел на эту худую изможденную женщину, которая вдруг сдалась — лежала ничком в осенней грязи и даже не плакала. Просто обернулась на немцев с ненавистью в глазах и ждала покорно чего-то.

Она ждала смерти. Наверное, он понял это, прочитал во взгляде и решился на то, что раньше никогда бы не пришло в голову.

— Бросьте, господин майор, — отрезал в ответ эсэсовец, раскуривая сигарету. Он посмотрел в зеркало заднего вида на безразличную ко всему тень, свернувшуюся в комочек позади. — Это ведь не та русская, которую вы ищете. Я сразу это понял, когда вы только шагнули к этой заключенной. А потом комендант проверил ее номерной знак. Это военнопленная, а не гражданская. Она была доставлена в Равенсбрюк в конце зимы, когда мы взяли в очередной раз партию красных. Что вы будете с ней делать? Одна морока!

— Наверное, устрою через арбайтсамт работницей, — медленно произнес Рихард, словно прощупывая почву. С Герингом разговор вести было проще — тот любил широкие и благородные поступки, а вот этот эсэсовец до сих пор был для него закрытой книгой. Нужно было выбрать ту самую верную тактику теперь, которая позволит вести поиски дальше. Только от эсэсовца зависело это.

— Ваше право. Только помните, что волка никогда не перевоспитать. Они всегда будут скалить зубы и рано или поздно вцепятся в глотку. Вы излишне сентиментальны, господин майор, и верите, что у этих животных могут быть человеческие чувства. Но за вашу жалость и благородство вы не получите даже намека на благодарность. Они не способны на человеческие чувства.

— Мне все равно, что они будут чувствовать и тем более думать, — пожал плечами Рихард, разыгрывая свою роль. — Я поступил так потому, что мне так захотелось. Только и всего.

— Чертовски глупо! — заметил на это его спутник. — Поддавшись никому ненужной жалости, вы потеряли возможность заехать по пути в Ораниенбург. Там было бы проще искать. Уверен, там не больше двадцати женщин-заключенных. И уж точно все из них осуждены за преступление против чистоты расы.

В висках Рихарда тут же заломило от нервного напряжения. Неужели он действительно совершил ошибку? Стоило ли так рисковать ради незнакомой ему русской, которая когда-то воевала против его страны? Внешне он постарался выглядеть совершенно равнодушным, угадывая за этой репликой очередное желание пройтись по открытой ране, причиняя боль.

— Знаете, что происходит с теми, кого отправляют в лагерь за преступления против чистоты расы? — продолжил собеседник Рихарда. — Они и дальше продолжают раздвигать ноги, но только теперь на благо рейха — в лагерном борделе. Заключенных, которые хорошо работали и не запятнали себя наличием славянской, цыганской или жидовской крови, надо поощрять за работу. Рейхсфюрер Гиммлер лично придумал это поощрение, и говорят, оно хорошо действует. Разве не хороший стимул устроиться между женских ног и снять накопившееся напряжение? Особенно в заключении. Правда, чаще всего это немки, которые осквернили себя связью с остарбайтерами или бывшие проститутки, но бывает, что попадается и другие, я изучал этот вопрос перед поездкой. Вы по-прежнему хотите найти свою русскую, зная, что она, быть может, успела обслужить десятки этих животных за эти месяцы?

Рихарду пришлось приложить усилия, чтобы не показать лицом своих эмоций, которые вдруг возникли при этих словах. Не только от того, что невольно пришло на ум при этих словах, но и от воспоминания о том, что Ленхен когда-то едва избежала насилия, и как это ударило по ней в те дни. Он помнил, как его едва не свела с ума похожая картинка, которая вставала перед глазами, когда он узнал о происшедшем. Но то, как страдала она, не шло ни в какое сравнение. И Рихард сейчас надеялся только на то, что Ротбауэр вряд ли захотел бы иметь Ленхен при себе после лагерного борделя. А это значило, что он мог отдать особое распоряжение на этот счет.

А потом он вспомнил, что это распоряжение могло потерять силу после известия о смерти эсэсовца, и едва не выдал свое отчаяние. Она была такой хрупкой, его маленькая русская. Как она выдержит все это?..

— Мне это безразлично, — ответил Рихард как можно ровнее. — Она все равно больше не попадет в мою постель, когда я разыщу ее.

Он почувствовал на себе пристальный взгляд эсэсовца и смело встретил его, надеясь, что тот не сумеет копнуть слишком глубоко.

— Уважьте мое любопытство, господин майор, — произнес после короткой паузы его спутник, снова возвращая взгляд на дорогу. — Зачем тогда вы ищете русскую?

— Выбирайте сами: чувство вины, ведь она оказалась в моей постели, а потом в лагере не своей воле, ответственность за ее судьбу и чертова сентиментальность.

Ни слова лжи, и в то же время не вся правда. Нет, он не спасал сейчас самого себя от преследования гестапо за нарушение законов рейха. Ему просто было необходимо получить расположение эсэсовца, а значит, еще один шанс на поиск Лены в этих ужасных местах.

— Я всегда знал, что благородная кровь хороша только в армии, — сказал спутник Рихарда. — Вы вряд ли смогли бы разгребать своими белыми ручками всю ту грязь, которую приходится уничтожать нам ради рейха, — вдруг он поднял вверх два пальца, не глядя Рихарда. — Вторая попытка найти русскую обойдется именно в эту сумму. Третья в три, если вы снова подадитесь приступу жалости и своей чертовой сентиментальности. Она же станет последней. Не удивляйтесь, всему есть своя цена, господин майор. И всем приходится платить…

Последняя фраза крутилась и крутилась в голове Рихарда, когда он, вернувшись домой, сидел в темноте своей спальни. Собаки, словно почувствовав мрачное настроение хозяина, тихо лежали у его ног и даже не пытались ластиться.

Чем придется заплатить немцам за тот ад, который творился на земле их руками? Ведь рано или поздно расплата придет. В лице коммунистов, которые уже переломили ход войны в свою сторону. Потому что это раньше Бог был с немцами, а потом он отвернулся от них, ужаснувшись тому злу, что творилось. Если раньше война была справедливой, ставя перед собой цели вернуть Германии былое величие, потерянное после Мировой войны, то с нападением на коммунистов она превратилась в кровавую войну на истребление. Теперь справедливость была совсем не на их стороне…

— Что ты делаешь, Рихард? — обрушилась на него мать, внезапно вторгшись в его темное убежище. — Эта русская в кухне… она же из лагеря! У нее может быть какая угодно зараза! У нее вши, Рихард! Вот куда возил тебя этот человек! Я знаю, что ты делаешь — ты ищешь эту проклятую русскую, которая предала тебя. Я же сказала, ее забрал эсэсовец. Бесполезно искать. Только он знает, где она, но вряд ли будет рад, если ты влезешь в его дела.

— Ротбауэр мертв, мама, — у него адски болела голова, как это обычно теперь бывало после всплеска эмоций, тем более подавленных на корню. Поэтому и старался отвечать как можно короче.

— Ты был у него?! Теперь я знаю, откуда эта картина с Мадонной. Я навела справки — ходили слухи, что этот человек спекулировал предметами искусства, которые вывозил из Остланда. О, я поняла! Ты просил Геринга! Господи, Ритци! — баронесса качнулась, и Рихард едва не сорвался с места, испугавшись, что она сейчас упадет. Но она успела выправиться — гордая, стойкая перед любыми невзгодами. — Ты обезумел! Ты представляешь, чем это тебе грозит?! Ты слишком долго был за границей Германии и даже не имеешь понятия, что тут происходит сейчас!

— О, сегодня я это увидел своими глазами! — ему пришлось повысить голос, отчего в висках застучало еще сильнее. — То, что газеты называют исправительными лагерями — это просто места для уничтожения людей. «Труд сделает свободным»! Этим прикрыто законное убийство сейчас, а в вину становится все что угодно — от несогласия с идеалами политикой рейха до национальности!

— Замолчи! Замолчи сейчас же! То, что делает рейх — делает только во благо Германии! — взвилась в ответ баронесса, перекрикивая его, чтобы заглушить слова сына. А потом она резко понизила голос, зашипела как змея. — Ты ничего не понимаешь! Влезая во все это, ты уничтожишь себя! Неужели ты не думал, зачем тебе показывают все это, хотя могли бы просто найти русскую по имени и фамилии в своих бумагах? Если ты не перестанешь, тебя поместят в такой же лагерь. Или еще хуже — объявят шизофреником и запрут в психлечебнице. Характер твоей травмы и твое «нервное расстройство», которое ты так явно демонстрировал сперва — отличная основа. И ни деньги, ни связи, ни твой чин и даже Рыцарский крест не смогут предотвратить этого. Остановись, заклинаю тебя! Ради меня! Ради своего будущего!

— Ты предлагаешь мне выставить себя трусом и отказаться от шанса спасти ее? Бросить ее на медленную смерть в лагере? — произнес Рихард устало, чувствуя, что совсем лишился сил в этом разговоре.

— Я предлагаю тебе поступить благоразумно, Ритци! Пока твоя жизнь окончательно не разрушилась. Да и кто будет считать тебя трусом в этих обстоятельствах?! Подумай сам!

— Я, мама. До конца своих дней я буду считать себя ничтожным трусом за то, что не воспользовался возможностью спасти ее. И ненавидеть себя за это. Для меня все решено, мама. Завтра я снова еду с этим человеком, чтобы найти ее.

Он произнес это, не повышая голоса или как-то иначе подчеркивая твердость своих намерений. Просто понимал — сделает это, и голова расколется от боли на сотни частей. Но баронесса все же разгадала его решимость и отступила с поля боя, гордо выпрямив спину и поджав недовольно губы, убежденная в своей правоте. И пока в воздухе медленно таял аромат ее духов, на какое-то мгновение в Рихарде вдруг проросло сомнение. Маленькое и тонкое, оно напомнило ему о том, что он действительно сильно рискует сейчас ради той, которой никогда не был нужен. Маленькая хитрая русская просто пользовалась им, и это продолжается даже сейчас, когда он словно взгромоздился на табуретку и набросил себе петлю на шею, и вот-вот выбьют опору.

А потом снова вернулась уверенность, что ему непременно нужно знать, что Ленхен в безопасности. Для того, чтобы самому продолжать жить спокойно и дышать полной грудью. Без тяжести обручей, сдавливающих грудь.

Как и предупреждал эсэсовец, на следующий день выехали очень рано, почти на рассвете. И к удивлению Рихарда, они направились в сторону Веймара, его родной Тюрингии. Осознавать, что в его любимой земле есть место, подобное тому, что он видел под Берлином, было больно. Будто это оскверняло для него родные края, которые он любил всей своей душой. А сколько их всего, этих ужасных мест, где под предлогом работ на благо Германии медленно убивали неугодных рейху людей?

— Для вас, господин майор, их три, — ответил уклончиво на его вопрос спутник. — Не забудьте о нашей договоренности. Кроме того, у вас не осталось времени. Уже на днях будет подписан приказ о вашем возвращении на фронт.

Этот лагерь оказался намного больше, чем первый. Рихарду казалось, что длинные крыши бараков убегают далеко за горизонт его взгляда, и его ужаснуло понимание о количестве заключенных, которые здесь содержатся. Кроме того, здесь были не только женщины, но и мужчины. Изможденные, еле держащиеся на ногах, те же тени, некогда бывшие людьми. И дети… Здесь были даже дети — от десяти лет и выше, как заметил Рихард, когда мимо него провезли заключенные груженную камнем тележку. Впрочем, комендант лагеря Пистер[108], явно разгадав тени во взгляде Рихарда, заверил, что это вовсе не дети. Просто недоразвитые взрослые, у которых на фоне лагерного питания развился рахит. Но это была ложь, от которой у Рихарда мгновенно вскипела в груди ярость.

— У меня нет такой заключенной, господа, — заверял тем временем оберфюрер Пистер, листая списки, которые прихватил с собой из комендатуры. Сопровождающий Рихарда только пожал плечами равнодушно, прижимая к ному и рту платок. Рихарду тоже пришлось последовать его примеру — в воздухе носился странный запах горелого, от которого становилось дурно. Видимо, в котельной, труба которой возвышалась над этим проклятым местом, жгли что-то другое, но не уголь или дрова из экономии.

— Ошибки бюрократии возможны где угодно, но только не у меня, — настаивал комендант, но встретив холодный и предупреждающий взгляд эсэсовца, явно начинающего терять терпение, умолк и махнул рукой, отдавая распоряжение прервать работы и привести женщин-заключенных.

— Пистер определенно решит, что вы любитель маленьких девочек, — пошутил спутник Рихарда, когда они уже направлялись обратно в Берлин. На заднем сидении автомобиля в этот раз уезжала худенькая девочка-подросток, которую Рихард просто не сумел оставить в лагере. У нее были раны на ногах из-за деревянной обуви, кровоточащие так, что она оставляла за собой алый след по осенней грязи. И он видел, что она не то, что еле ходит, но и стоит с большим трудом, поддерживаемая во время построения женщиной со схожими чертами лица. Но не только по внешнему сходству Рихард догадался, что это мать несчастной девочки. Когда он показал на подростка, у женщины случился настоящий припадок — она вцепилась в девочку мертвой хваткой, и только когда на нее обрушился град ударов дубинки охранницы, отпустила обессиленно рукав полосатой униформы. Только плакала беззвучно, видя, как ее рыдающую в голос дочь тащат прочь за руки прочь с Аппельплац. Рихард чувствовал, что вот-вот выдаст себя, дрогнет перед этим горем матери и покажет свои истинные чувства, которые выглянут из-за бесстрастной маски, такой похожей на лица немцев вокруг него. И он ушел прочь, стараясь абстрагироваться от этих криков и звуков ударов, которыми раздраженная охранница награждала несчастную женщину. Ему только и оставалось твердить себе сейчас только то, что женщина просто не понимала происходящего, что ее дочери не выжить, если начнется гангрена ран на ногах, и что он просто спасает жизнь этому несчастному ребенку.

— Она еще доставит вам хлопот, — продолжал тем временем спутник Рихарда насмешливо. — Долго вы не сможете ее держать в работницах. Она жидовка, господин майор, поверьте мне, у меня наметан глаз на признаки жидовства. А это значит, что рано или поздно эта жидовка все равно вернется туда, где ее место — обратно в лагерь.

Рихард не стал ничего отвечать на эту реплику. Он был уверен, что «Бэрхен» сумеет позаботиться об этой девочке. Его сейчас заботило совершенно другое — это был второй шанс из трех найти Ленхен, и он не мог не думать о том, какое количество лагерей еще разбросано по Германии. Что, если он упускает шанс спасти Ленхен, поддаваясь жалости? Нет, в третий раз он определенно должен отключить все эмоции. Но сможет ли он это сделать? Вот в чем вопрос…

В Далеме Рихард со спасенной девочкой оказались около полуночи. Он оставил ее заботам своих русских служанок, а потом ушел к себе, чтобы смыть с себя любое напоминание об этом дне. Казалось, у него отключились все желания, кроме этого. Даже голод отступил куда-то на задний план, хотя Рихард не ел ничего с самого утра, отказавшись пообедать с оберфюрером Пистером, его женой и офицерами лагеря. Он видел, что Пистера задел его отказ, в котором тот без труда прочитал брезгливость и явное нежелание сидеть ни с ним, ни с его палачами за одним столом.

— Вам может дорого обойтись маленькая жидовка из-за этого отказа, — снова повторил на прощание эсэсовец. — Пистер выходец из самых низов. Поэтому для него ваше происхождение как тряпка для быка. Если он напишет донос…

Каждому свое…

Почему-то именно это проклятая фраза с кованых ворот лагеря все крутилась и крутилась в голове. Именно она и всплыла тогда, как ответ на замечание эсэсовца. Если Рихарду суждено понести наказание за то, что он делал сейчас, он достойно примет его.

В спальне, к своему удивлению и странному ощущению досады, Рихард нашел баронессу, дожидающуюся его возвращения в кресле у окна. Он давно не видел ее такой — с распущенными волосами, в пеньюаре из светлого атласа, без косметики на лице, она выглядела беззащитной и хрупкой. На столике перед ней были разложены какие-то бумаги, и он сразу почувствовал, что предстоит очередная битва с матерью.

— Знаешь, кого ты привел в наш дом, Ритц? — начала она тихо. — Я попросила своих знакомых проверить номерной знак русской из лагеря. Она военнопленная! Она воевала против рейха, потому и попала в лагерь. Кто знает, что придет в голову этой красной однажды ночью? Вдруг она перережет нам всем горло? Просто из мести. Ты ж знаешь, какие они непредсказуемые. Зачем она здесь? Зачем ты забрал ее из лагеря?

— Успокойся, мама, она не останется в доме надолго, — ответил Рихард, надеясь, что на этом их разговор закончится. Но судя по всему, баронесса в ту ночь решила биться до конца. Она снова и снова напоминала сыну, чем чревато его поведение, и разозлилась, когда узнала, что он в очередной раз привез домой заключенную.

— Больше не будет такого, — сказал матери Рихард, чувствуя, как снова стало давить в висках из-за усталости и подавленных эмоций. — Следующей будет Ленхен.

— Следующей? Значит, ты так и не отказался от своего безумства? Биргит была права — эта русская стала проклятием для нашего дома! Она все разрушит… все разрушит! — бросила с горечью баронесса в ответ. Она замолчала на некоторое время, устремив взгляд куда-то в окно. Рихард заметил, как подозрительно блестят ее глаза от невыплаканных слез, и его уколола совесть из-за того, что причиняет боль матери своим упрямством.

— Я прошу тебя прекратить поиски, — произнесла глухо баронесса, посмотрев сыну прямо в глаза. — Я заклинаю тебя всем, что для тебя дорого. Это может дорого обойтись для нас обоих. Ради меня, Ритци… ради своей матери.

Впервые он вдруг растерялся, настолько уязвимой выглядела сейчас мать. Это было непривычно и било в самое сердце. Потому что он понимал, что не может остановиться сейчас. Не тогда, когда побывал в самом аду и видел то, что предпочел бы никогда не знать. Быть может, если бы он не знал, если бы по-прежнему верил, что все так, как твердит пропаганда наперекор слухам.

Наверное, мама прочитала ответ в его взгляде. Или сумела заглянуть в самое сердце. Но она поняла, что проиграла, использовав последнее оружие в этой битве. Ее плечи поникли, сама она как-то обмякла в кресле, будто лишилась сил, опустив голову на изголовье спинки.

— Видимо, ее не нашли в списках управления лагерей, потому что она исказила правду при поступлении в арбайтсамт, — тихо проговорила баронесса. Рихард даже дыхание затаил, понимая, что впервые за последнее время приблизился почти к финалу своих розысков. — Ее отца звали иначе, а сама она была вовсе не из Москвы, как указала в бумагах. И, клянусь тебе, я не знала, что она из семьи фольксдойче![109] Вижу по твоему лицу, что и тебе она не сказала этого… Вот видишь, она никогда не была откровенна с тобой! И ты мне будешь говорить, что это любовь?! Что она действительно любила тебя, а не пользовалась тобой? Ее мать была рождена в семье чистокровных немцев, пусть и носила русское имя. Я нашла это в документах арбайтсамта, копии которых мне прислали из управления Эрфурта.

Рихард сделал шаг к столику, чтобы взглянуть на эти документы, о которых говорила мать, но та вдруг склонилась над теми, словно защищая бумаги, закрыла их ладонями.

— Я прошу тебя, Ритци… ради меня. Я думала, я смогу сделать это… Но я… Ритци, ты — все, что у меня есть!

— Я тебя не понимаю, мама, — медленно произнес Рихард, начиная подозревать, что мать имеет какое-то отношение к тому, что случилось. Но старательно гнал от себя эти мысли, пытаясь оправдать ее тем, что она просто не знала о его чувствах к русской и о том, что происходило между ними.

Баронесса не стала оттягивать неизбежное. Она сама собрала в стопку бумаги дрожащими пальцами и протянула сыну папку. Только немного помедлила прежде, чем разжать пальцы, передавая документы.

— Я хочу, чтобы ты знал, Рихард — я на все готова ради твоего спасения. Даже потерять тебя. Лишь бы ты не пострадал никаким образом, мой дорогой. Просто попытайся понять меня…

Рихард не стал долго размышлять над этим предисловием, от которого замерло сердце на какие-то секунды в страшном предчувствии. Стал листать бумаги, с удивлением отмечая то, что не знал прежде о Ленхен.

Ее отца звали иначе, не Василий, как значилось прежде в ее документах. И ее имя он написал неверно, оно писалось без буквы «Х» впереди. Неудивительно, что ее не нашли по спискам. И Ленхен действительно была из семьи фольксдойче, как отметили в новых бумагах. Именно это зацепило маленьким крючком его сердце, оставив очередную царапину, не глубокую, но весьма ощутимую.

Почему она не сказала, что одной крови с ним? Что знает язык не только потому, что учила его в школе? Что вообще было правдой из всей истории ее жизни, которую Ленхен рассказывала ему когда-то?

А потом Рихард перевернул страницу, и мир обрушился вокруг него до основания, словно после бомбардировки. Он снова и снова перечитывал эти страшные для него слова, пытаясь уловить какой-то иной смысл, кроме другого, заставляющего обручи вокруг его груди сжаться до немыслимых размеров. Застучало в висках, затряслись руки, выдавая его потрясение.

Арест — 09 июля 1943 года. Асоциальное поведение/беременность. Подозрение на преступление против чистоты арийской крови. Операция проведена 11 июля 1943 года.

Смерть — 13 июля 1943 года. Причина смерти — постабортная инфекция.

— Это какая-то ошибка, — проговорил Рихард, не веря своим глазам. Он еще раз просмотрел бумаги, надеясь убедить себя, что речь в них идет совсем о другой русской. Но наткнулся на фото, сделанное при аресте, которое отклеилось от карточки и затерялось сейчас среди бумаг. Это была она, его Ленхен, его маленькая русская. Широко распахнутые глаза, аккуратный носик, тонкая шейка в вороте форменного платья.

Смерть — 13 июля 1943 года… постабортная инфекция…

— Дорогой, — мягко коснулась его ладони баронесса. Холод ее пальцев вернул его в реальность из той страшной правды, которая открылась на страницах дела, переданного в архив арбайтсамта, как гласила надпись на последней бумаге.

— Я не знала, что она фольксдойче, — проговорила мама тихо, словно извиняясь перед ним за то, что на документах о согласии на операционное вмешательство стояло ее имя и подпись. Он ожидал чего угодно, когда увидел знакомый росчерк, но не этих слов, которые разбили тонкое стекло, за которыми до сих пор скрывались его эмоции. Он отшатнулся от матери, отдаляясь от ее прикосновения, пытаясь сдержать свой гнев, вспыхнувший моментально, как вспыхивает огонь костра, если в него налить горючего.

— Какая разница какой она крови мама?! Ты же знала, что это мой ребенок! Она носила ребенка. Моего, мама! И ты все равно поставила свою подпись! Нет, не смей говорить мне, что я ошибаюсь! Я уверен, что это был мой ребенок! И не говори, что ты не знала. Ты сама сказала, что читала мои письма к ней. Когда отправляла ее на… на операцию ты знала, мама, что убиваешь моего ребенка! И ты обманывала меня все это время… все эти месяцы! И как в тебе не дрогнуло сердце, когда я говорил тебе о ребенке в госпитале Гренобля? И после… когда я вспомнил часть прошлого. Ты сказала, что никогда не солжешь мне!

— Я не знала, что русская умерла, клянусь тебе! Мне только сегодня вечером привезли эти документы! — ответила баронесса, пытаясь ухватить Рихарда за руку, но он только отвел ладонь в сторону. — А аборт… Быть может, если бы она сказала тогда! Я просто не знала, что она фольксдойче!

Рихард почувствовал при этом проклятом слове, что не выдержит больше. Если бы перед ним стоял сейчас кто-то другой, чужой человек, он бы, не задумываясь, ударил, выплескивая свои эмоции, раздирающие его на части. Но перед ним была женщина, и более того — мама, его самый дорогой человек. Поэтому он просто бросил на столик бумаги из арбайтсамта и вышел вон из комнаты, пытаясь изо всех сил обуздать свои эмоции.

За время, пока он был в доме, начался мелкий осенний дождь, под который Рихард шагнул без раздумий, надеясь погасить чувства, горевшие в нем. И злость действительно утихла, оставив только горе, которое было таких огромных размеров, что с трудом помещалось в нем, давя на ребра и крутя мышцы.

Моя маленькая русская, как поверить, что тебя больше нет уже почти три месяца? Как поверить, что я больше никогда не увижу тебя и не услышу твой голос? Моя Ленхен, мое сокровище, мое сердце, моя лесная фея… Нет, это не мама убила тебя. И не рейх своими жестокими законами. Это я убил тебя. Только я виноват в твоей смерти, Ленхен. Пусть другие разрушили твой привычный мир, разбили твои мечты, отобрали твое будущее, но убил тебя именно я.

Ты была права, мое сердце. Я не смог. Не сумел. Я обещал защитить тебя, но вместо этого обрек на смерть своей любовью. Ведь все могло бы быть иначе…

Глава 40

Рихард вернулся из сада спустя пару часов. В холле его встретила обеспокоенная баронесса. Видимо, она наблюдала за ним все это время, иначе не шагнула бы к нему из тени сразу же, едва он переступил порог.

— Ты весь мокрый, Ритци, — проговорила она мягко, стирая с материнской нежностью его щеки влагу. Рихард же просто отступил из-под ее руки. Он не желал ее прикосновений, ее нежности, которой она пыталась исцелить рану, собственноручно нанесенную. Не сейчас, когда боль все еще была остра, а память вопила в голос, напоминая о том, что произошло в Розенбурге. И он был благодарен матери, что она опустила руки и не стала настаивать на разговоре, а отпустила его уйти к себе. Только напомнила напоследок, что все, что она сделала — «ради блага и никак иначе».

Правда, Рихард вовсе не был намерен отдыхать. Слишком много дел осталось сейчас невыполненными, если эсэсовец говорил правду, и в ближайшее время Рихарду предстояло уехать на фронт.

Сначала он написал длинное письмо Удо Бретвицу, где просил позаботиться о несчастных, спасенных им, и рассказал обо всем, что увидел в лагерях. Пропаганда рейха обманывала, когда твердила, что евреев просто переселяют в другие места для проживания. Правду должны узнать, а «Бэрхен» должна прилагать больше усилий для помощи тем, кто скрывался от рейха. Это письмо Анна или Нина отнесут через неделю после его отъезда в квартиру на Лютцовштрассе. А еще позднее Удо поступит известие от поверенного, которому Рихард поручает продажу некоторых своих активов. Большую часть денег от продажи (а это совсем немалая сумма) Удо должен пустить в оборот дел «Бэрхен», другая же часть должна была остаться ему на проживание.

Потом Рихард тщательно упаковал две картины, завернув в упаковочную бумагу. Его личные вещи собрала в саквояже русская служанка. Другая почистила и высушила утюгом мундир, изрядно промокший под дождем. Она же и сообщила ему, что мать приняла лекарство и теперь спит. Рихард даже обрадовался этому сообщению. Так ему было проститься с ней легче — без лишних слов, которые привели бы только к большему отчуждению между ними. Он долго сидел на стуле возле кровати, держа руку матери в ладони и подмечая с горечью каждую морщинку на ее лице. Чья вина тяжелее? Чья правда истинна? Сложные вопросы, от которых начинала болеть голова и ныть сердце, которое требовало чьей-то крови, полыхая в венах огнем. Поэтому записка, которую Рихард оставил для матери, была предельно короткой. Он сообщал ей, что останется в Розенбурге до отъезда на фронт, и просил дать ему время. Быть может, когда-нибудь он сумеет принять то, что случилось, в чем сомневался. Потому что до сих пор помнил сон, в котором видел беременную Ленхен с большим круглым животом, в котором рос его ребенок. Сейчас это воспоминание-фантазия причиняло особую боль, острым шипом вошедшую глубоко под кожу.

Жаль, что Рихард так и не выучил русский язык. Ему бы было намного проще объяснить бывшим заключенным, что именно он задумал. Но он не знал языка, а русские служанки толком не могли объяснить его намерения, потому что знали немецкий только в пределах разговорника, выданного арбайтсамтом. А девочка-подросток оказалась к тому же полячкой, почти не понимавшей русскую речь. Если русской, бывшей медработником на счастье Рихарда, потому что именно она занялась ногами девочки, было более-менее ясно, что он не причинит вреда, то подросток этого не понимала. Поэтому она проплакала всю дорогу, пока Рихард, с трудом объяснив, что нужно спрятаться на полу автомобиля, вез их вдвоем с военнопленной русской в место, о котором ему когда-то говорил Удо — дом пастора в Брице[110]. Насколько Рихард знал, тот изредка прятал у себя евреев, которые ожидали подходящего места убежища.

Сначала пастор наотрез отказывался взять бывших заключенных, настаивая на том, что укрывает только немцев, а не врагов рейха. Рихард долго уговаривал его, напоминая о милосердии, которое завещал Господь, твердил, что они — женщины, спасти которых долг пастора не только как служителя Бога, но и как представителя мужского рода. Наконец после долгих уговоров и изрядной суммы наличности («Исключительно на богоугодные дела и содержание женщин, пока их не заберут, чтобы перепрятать») пастор дал согласие. Хотя явно был недоволен, особенно когда Рихард сказал, что вечером привезет еще третью.

— Зачем вам это? Я понимаю, помогать немецким евреям… но русские? Зачем вы так рискуете, господин майор? — недоумевал пастор, когда прощался на рассвете с Рихардом, торопившимся вернуться на виллу до приезда эсэсовца. Этот вопрос задала ему даже русская военнопленная несколько минут назад, когда нес на руках девочку-подростка из автомобиля, потому что каждый шаг причинял той острую боль. Один-единственный вопрос на немецком языке, ответ на который все равно бы не поняла, поэтому Рихард тогда просто пожал плечами.

— Я не помню, кто сказал мне это, но когда-то я услышал, что даже одна жизнь стоит того, чтобы быть спасенной, — ответил на это Рихард, чувствуя почему-то при этом воспоминании комок в горле. И поспешил пошутить с грустной улыбкой. — А еще я хочу иметь в рукаве хотя бы пару хороших поступков, когда предстану перед Петром…

— Не стоит дразнить такими словами Господа, — сурово сказал пастор, уловив шутливые нотки в его голосе. — Не то время, когда Господь и так гневается на нас.

Рихард с трудом сдержался после этих слов, чтобы не сказать в ответ, что у Бога были причины, чтобы обрушиваться на немцев, карая их за проступки. А потом он вспомнил, что во время бомбардировок, на которые намекал пастор, гибнут и невинные — старики, женщины и дети. Если это кара за то, что он видел здесь и в Советах, то странно, что Господь наказывает всех…

Как же Рихард не хотел ехать в очередной ад на земле! Даже сам вид «Мерседеса», на котором приезжал эсэсовец в штатском за ним, вызывал смесь отвращения и холодного гнева. Но он не мог не поехать. Даже зная, что надежды больше нет. Он закрывал глаза, пытаясь уснуть во время долгого пути, но перед глазами постоянно тут же вставали страшные слова и даты из документов, обжигая своим смыслом. И он пытался думать о чем угодно, но не о том, что узнал этой ночью. Иначе хотелось выплеснуть из себя переполнявшие эмоции — бить по всему, по чему попадала рука, крушить все вокруг, превращая в осколки, подобные тем, в которые обрушились его надежды.

Все было разрушено. Женщина, которую он любил, умерла. Он чувствовал себя преданным человеком, которому доверял безгранично. Не только когда мама поставила подпись на документе, подтверждающем ее согласие на проведение операции, но и потом, когда видела, как он отчаянно пытается собрать прошлое по крупинкам, и молчала. Каким же глупцом он был, когда верил, что она поможет Ленхен, приняв его выбор! А еще он чувствовал, как треснуло основание его веры в великое будущее своей страны и в справедливость войны, которая она вела, потому что увидел иную сторону, темную и страшную, бесчеловечность которой отказывался признать разум.

Эта последняя жизнь, которую он все еще мог спасти, да обещание развеять прах дяди Ханке — это все, что теперь держало его на земле. Больше не осталось ничего…

И снова сотни женских лиц. Остроскулые, измученные, со следами побоев и с пустыми взглядами, от которых вдоль позвоночника шел неприятный холодок. Рихарду было нужно делать вид, что он ищет, пытливо скользя взглядом по лицам, но он просто не мог. Они все были обречены умереть, теперь он это знал, первым же делом натыкаясь взглядом на виселицы, которые стояли в каждом лагере. От голода из-за скудности рациона, от холода в их тонких униформах, в которых они дрожали, стоя на пронизывающем осеннем ветру, от побоев охранниц, от болезней, которые легко распространялись здесь. Потому невольно создавалось ощущение, что он ходит между рядами живых мертвецов, которые все еще дышат, но все уже давно мертвы.

В этот раз выбор Рихарда был особенно сложен. Как можно было выбрать одного человека из сотен, зная о том, что ждет остальных? Его спутник в штатском назвал это шутливо «игрой в Бога», царапнув Рихарда кощунством слов и одновременно жестокой правотой этой шутки. В итоге он остановил свой выбор на девушке, которая показалась ему чем-то похожей на Ленхен — тот же рост, то же хрупкое телосложение и такие же большие голубые глаза. И в то же время она была совершенно непохожа на нее чертами лица и цветом волос.

Но не только сложностью выбора отличался визит в этот лагерь, филиал огромного Бухенвальда, на самой границе Тюрингии. Впервые за эти дни комендант лагеря вдруг стал задавать вопросы о законности процедуры. Рихард видел, что самому бы ему никогда не пришло в голову говорить подобное эсэсовцу в штатском, если бы его не подтолкнул к этому один из офицеров охраны. Они долго о чем-то спорили вполголоса после того, как Рихард выбрал эту заключенную, и даже его спутник обратил на это внимание.

— Вам недостаточно бумаг, которые я показал вам? — со злой усмешкой в голосе проговорил эсэсовец в ответ на вопросы коменданта. — Вы же читали бумаги. Вам следует просто отдать нам заключенную в полное распоряжение. А куда ее переводят и что с ней дальше будет — вас не должно касаться.

— Да, но по бумагам она остается все еще в лагере, разве не так? — обеспокоенно спросил комендант, явно жалея, что завел этот разговор. — Вы же не забираете ее документы. Только заключенную.

— Просто переместите ее карточку в группу уничтоженного материала, и ни у кого не возникнет никаких вопросов. Разве вам не приходил такой вариант в голову? — раздраженно сказал эсэсовец, разозленный тем, что ему задают такие глупые вопросы. — И мне не нравится, что решения самого рейхсфюрера ставятся под сомнения. Вы же видели, кем завизирован документ? Вам недостаточно этого? Быть может, вы устали от бесконечных трудов на благо рейха? Быть может, вы желаете послужить Германии на фронте? На Восточном определенно не помешал бы лишний солдат.

Уничтоженный материал. Рихарду пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать лицом свои эмоции сейчас. И сразу же вспомнились скупые строки в документах. Вот кем была Ленхен для его страны — уничтоженным материалом, который отработал свое.

— Этот толстый бюрократ еще доставит хлопот, — раздраженно барабанил по рулю эсэсовец на обратном пути. — Это ведь тоже не ваша русская, господин майор. Вы даже не особо старательно вглядывались, я наблюдал за вами. Зачем вы тогда забрали эту? Лишние траты, лишняя морока…

— Насчет трат, — прервал его Рихард, не желая слушать дальше его рассуждения. — Я не сумел собрать три тысячи в марках. Но не беспокойтесь — за ваши труды вы получите награду. Пейзаж, который сейчас в багажнике «Мерседеса», стоит в разы дороже.

— Но не сейчас, когда в Берлине полно подобных картинок, — поморщился его собеседник. — Со всей Европы и на любой вкус, и даже от художников-дегенератов[111] на черном рынке.

— И все же вы определенно выручите за нее три тысячи и больше, как я уверен, — твердо произнес Рихард. — Но, если не желаете, я могу выдать письменное поручительство, и через несколько дней мой поверенный найдет для вас деньги.

Как и предполагал Рихард, его спутник согласился взять картину, после того как сорвал с нее упаковочную бумагу и внимательно осмотрел ее. Он явно не разбирался в искусстве, но понимал, что Рихард не лжет ему.

— Надеюсь, вы не пожалеете, что потратили столько денег на свои новые игрушки, — иронично произнес на прощание эсэсовец, когда вернул после проверки картину обратно в багажник автомобиля. Они к этому моменту уже успели вернуться в Далем, где эсэсовец прощался с Рихардом. — Я заметил по вашему лицу, что вам изрядно надоело это приключение. И еще надеюсь, что ваша сентиментальность не заставила вас усомниться в верности политики рейха в отношении неграждан рейха.

Эсэсовец был чуть ниже, чем Рихард, и ему пришлось смотреть на него сверху вниз, когда тот встал перед ним, уставившись внимательно на его лицо. Но несмотря на разницу в росте, они были на равных в этой схватке взглядов.

— Я с радостью вернусь на фронт, чтобы отдать жизнь за Германию и ее народ, — уверенно и твердо произнес Рихард. И он ничуть не кривил душой в этот момент. Потому что понимал — если Германия проиграет в этой проклятой войне, возмездие обрушится на обычных немцев за все то, что творится сейчас в рейхе. Особенно со стороны Советов. Поэтому необходимо сделать все, чтобы Германия не проиграла, а если и потерпела поражение, то заключила бы мир на своих условиях, не пуская никого в свои границы.

Он с готовностью отдаст за это жизнь. За будущее народа Германии, но без фюрера. Ужасающая мысль, никогда прежде не приходившая ему в голову.

Русская, которую Рихард забрал из лагеря, оказалась беременной. Об этом он узнал, когда уже садился в автомобиль, но был остановлен разгневанным пастором.

— Вы привели в Божий дом развратную девку, господин майор! — взволнованно заявил священник и, поймав недоуменный взгляд Рихарда, пояснил. — Девица, которую вы привезли — беременна. Что мне прикажете делать с ней?

— То же, что и Христос с Марией Магдаленой, — отрезал холодно Рихард, когда сумел оправиться от этой новости, почему-то взволновавшей его. — Христос принял грешницу, я думаю, вам надлежит сделать то же. И не вам судить о честном имени этой несчастной. Хотите, я расскажу, что творят солдаты на побежденных землях? Я не думаю, что вам понравится этот рассказ.

— «Бэрхен» спасает только немцев, господин майор, — сказал пастор, сжимая упрямо губы. — Эти женщины не говорят на нашем языке. Что нам делать с ними? Их все равно рано или поздно отправят обратно. Все это не стоит усилий или внимания. Еще и эта русская девка с приплодом…

Позднее, когда он уже ехал по автостраде, направляясь в Тюрингию, Рихарду было стыдно за то, что он вышел из себя в те минуты. Пастор был человеком в годах, ровесник дяди Ханке. Но Рихард тогда не выдержал. Долго копившиеся в нем за эти дни эмоции взяли вверх. Он схватил пастора за ткань его пиджака на груди и притянул к себе в немой угрозе. Некоторое время молча смотрел в глаза пастора, стиснув зубы, и тот сдался — опустил взгляд, тихо проговорив «Я все понял, господин майор».

— Вам придется недолго давать убежище этим славянкам. На днях за ними придет кто-то из «Бэрхен». Им сделают рабочие карточки остработниц. Если вы знаете хорошие семьи, которые смогут взять их к себе, я не останусь в долгу ни перед вами, ни перед этими людьми, — сказал напоследок Рихард. А потом посмотрел пристально на пастора и добавил уже резче: — Но если человек от «Бэрхен» не найдет этих женщин здесь, когда придет к вам…

— За кого вы меня принимаете?! — яростным шепотом возмутился пастор. — Я бы никогда не сделал этого!

Но Рихард не мог уехать от этого человека, не убедившись в том, что тот понимает, на что обречет этих женщин, если им придется вернуться обратно. И рассказал ему все, что видел за эти три дня — настоящий ад на земле. Если пастор захочет, то расскажет своим прихожанам всю правду, которая скрывается от немцев за высокими заборами с караульными вышками.

— Это не может быть правдой, — проговорил пастор в конце рассказа Рихарда. Его заметно трясло, но не только осенняя прохлада была тому виной. — Газеты пишут совсем другое…

— А вы хотели бы, чтобы они написали вам правду? Напечатали фотографии этих несчастных или виселиц с трупами подростков? Я уверен, что даже сейчас я не знаю даже части того, что творится там. А эти русские не расскажут из-за незнания языка, — и впервые за все время Рихард вдруг пожалел, что рядом с ним стоит пастор, а не отец Леонард. Потому что вдруг почувствовал, что начинает терять еще одну нить, которая удерживает его на земле — его вера в Бога.

В Розенбурге долгожданного покоя и исцеления, которого жаждала его истерзанная душа, Рихард не нашел. Замок для него теперь походил на склеп, полный призраков — дяди Ханке и Лены. Рихард постоянно прислушивался к звукам в доме, ходил по пустым комнатам, разглядывал фотографии, понимая, что делает себе только хуже. Он думал отвлечь себя музыкой, но едва тронул клавиши, как вспомнил о том, что играл ради Ленхен, надеясь развлечь ее, и захлопнул крышку. Он ложился в постель каждый вечер, закрывал глаза и вспоминал, как она лежала рядом с ним, и буквально ощущал прикосновение ее пальцев к своему обнаженному плечу, как когда-то она «шагала» ими игриво.

Его маленькая русская… Его Ленхен…

Рихард так и не смог распаковать портрет Мадонны. Едва он сорвал часть бумаги, как увидел младенца, тянущегося к матери, и его внутренности снова скрутила ледяная рука боли. Он никогда прежде не задумывался о ребенке, но глядя на портрет сейчас, вдруг впервые понял, насколько велика его потеря.

У этого ребенка могли быть ее глаза и ее улыбка, а может, он был бы похож на него, Рихарда. Их маленькое продолжение, чья жизнь оборвалась, так и не начавшись, под скальпелем хирурга. Было ли Ленхен больно тогда? Сильно ли она мучилась перед смертью? О чем она думала в последние часы? Ненавидела ли она его за то, что он не спас ее, как обещал?

Ответ пришел неожиданно. Словно прошлое на мгновение шагнуло в настоящее вместе с почтой, которую в Розенбург привез пожилой почтальон на велосипеде. Рихард возвращался с прогулки с вахтельхундами, когда его окликнули на аллее парка.

— Какое счастье, что я встретил вас, господин барон, — проговорил почтальон. — Дороги совсем развезло от дождя, а мне еще нужно успеть в Дизендорф, на дальние хутора и вернуться обратно. Хорошо, что не нужно ехать еще и до замка! У меня для вас письма и телеграмма. Ну, по крайней мере, одно из писем точно. Мы нашли его, когда наконец-то разобрали завалы. Вы ведь слышали, что наш городишко-то разбомбили летом? Письмо чуток обгорело, но ваше имя читается… это же ваше, верно? Тогда много писем пропало. Начальника почты едва не арестовало гестапо…

У Рихарда чуть сердце не остановилось, когда он взял в руки опаленный огнем конверт, на котором почерком Лены было выведено его имя и номер его почты. Он не заметил, как уехал почтальон, попрощавшись с ним, и что собаки, прежде радостно бегающие вокруг него, уселись у ног, словно почувствовав его настроение. Рихарда больше не интересовало ничего, кроме письма, которое, к его счастью, огонь и вода уничтожили частями.

… минуты, проведенные с тобой — самые счастливые для меня… хочу разделить будущее с тобой… быть только твоей неважно в какой стране, потому что ты будешь моим миром… Я не верю, что ты оставил меня, потому что верю в тебя, мой любимый… Ты — единственное, что дает мне силы… Я ни о чем не жалею, слышишь? Я люблю тебя…. Если бы кто-то пришел и сказал: «Можно сделать все по-другому, только согласись» … отказалась. Потому что только ты и твоя любовь… Будь со мной рядом, и я переживу все, что уготовано мне судьбой…

Рихард думал, что станет легче, когда он получит ответы на вопросы, которые мучили его с тех пор, как он вспомнил Ленхен. Он ошибался. Ему приходилось останавливаться, чтобы хотя бы немного выровнять дыхание из-за тугой хватки в ребрах, но к концу письма боль и злость из-за собственного бессилия захватили его полностью. Скрутили с такой силой, что не смог выдержать, и ударил кулаком о ствол липы, испугав собак. А потом еще и еще, разбивая руку в кровь. Не чувствуя физической боли…

В телеграмме оказался вызов на фронт. Его направляли в дивизию, в составе которой он когда-то участвовал в битве за Англию и защищал рубежи новых границ рейха от налетов томми. Выехать надлежало сразу же по получении телеграммы без документов о выписке и заключения комиссии, которые будут высланы в медчасть полка позднее. Рихард так стремился на фронт и с удивлением отметил, что остался полностью равнодушным к этому долгожданному известию. Ничего не шевельнулось. Внутри впервые было пусто. Словно огонь боли, который только недавно бушевал в нем, сжег все дотла, оставив вместо себя голое пепелище.

Письмо от матери Рихард оставил в Розенбурге невскрытым, а вот послание от Адели бросил в саквояж, планируя прочитать в свободное время. Его дивизия теперь базировалась на севере Германии на военном аэродроме поэтому он без раздумий забрал с собой вахтельхундов, не желая оставлять их заботам Петера. И по пути забрал из храма урну с прахом дяди Ханке, намереваясь выполнить последний из своих невыплаченных долгов.

О, как же Рихарду не хватало всего этого — рева моторов, запаха масла и машин, товарищей и пронзительной высоты неба, в котором кружились белоснежные чайки! В нем впервые что-то дрогнуло внутри, когда он оказался на аэродроме и увидел силуэты машин и ангары. Его механик Ирвин и денщик Франц тоже были здесь, в Германии, ожидая его возвращения в эскадру. А вот число знакомых лиц заметно поубавилось, оставшись в эскадре только фотокарточками на пробковой доске, которую летчики завели еще в 1940 году после первых потерь. Под каждой фотокарточкой висела надпись с именем, званием и датой смерти. Сейчас эта доска, висевшая в комнате столовой, ужаснула Рихарда. Столько потерь за годы затянувшейся войны, особенно с тех пор, как томми и янки участили свои визиты в воздушное пространство Германии! И сколько их еще будет впереди…

— Не ожидал тебя увидеть снова, говоря откровенно. После того, как мы сняли твою карточку с доски, пошли слухи, что ты сломал позвоночник, как твой дядя, — сказал ему прямо один из ветеранов дивизии Отто Фурманн, с которым Рихард воевал бок о бок с самого начала войны. За месяцы, которые они не виделись, Отто как-то погрузнел. Потом Франц рассказал Рихарду, что Фурманн часто стал прикладываться к фляжке, которую постоянно носил в кармане.

— Рад, что ты вернулся. Гитлерюгендовцы, которых присылают нам в последнее время из летных школ, чертовы птенцы, а не соколы. Не с кем щипать американских и британских петухов! Они тут шарятся почти каждый день, так что нам будет чем заняться!

Отто не обманул. Янки и томми появлялись в воздухе так часто, что порой приходилось вылетать словно по расписанию раз в день. Но Рихард был только рад этому. Это в первый вылет, не боевой, а личный, когда он попросился подняться в небо развеять прах дяди над морем, у него были напряжены нервы настолько, что казалось, они вот-вот порвутся как струны. Он опасался, что доктора были правы, и он не только убьет себя, но и повредит машину. Он даже поднялся на предельную высоту, чтобы доказать самому себе, что был прав и может вернуться в небо. Никаких последствий после полетов. Только порой тяжелеет голова в затылке, но все исправляется обычными обезболивающими в случае самых ужасных приступов мигрени.

К Рихарду снова прицепилось прозвище «Безумный Барон», как когда-то год назад. О нем вспомнили именно «старики» их эскадры, когда в первый же после возвращения боевой вылет Рихард сбил «мебельный фургон», подлетев к нему так близко, словно хотел протаранить. Все вернулось на круги своя. Все летчики хотели знать его секрет, особенно молодые, как ему удается из каждого вылета возвращаться с победой. И только «старики» знали основу его успеха.

Ему просто было нечего терять, кроме жизни. Единственное — они все считали, что он патриот рейха, как раньше, который без раздумий был готов жертвовать собой ради Германии. Теперь же к этому присоединилось отсутствие страха перед смертью. Он не боялся умереть, потому что только в небе чувствовал себя живым.

— Только это? Других писем не будет? — поинтересовался Франц, когда Рихард наконец-то спустя пару недель передал письмо в Берлин для матери. Боль, чуть притупившаяся за эти дни, снова полыхнула жаром в Рихарде после слов денщика, но он только покачал головой. Но скрыть эмоции от Отто, с которым делил комнату, не удалось.

— Налет томми? — показал он головой на карточку Лены, которую Рихард закрепил за уголок зеркала, стоявшего на ночном столике у кровати. И разгадав ответ по молчанию, проговорил тихо. — Сочувствую, дружище…

В ту ночь Рихард спал плохо и забылся долгим сном только под утро. Наверное, потому что снова разбередили старые раны, а может, потому что долго думал о Ленхен во время бессонницы, ему приснился этот странный сон. Он высчитывал, когда бы появился на свет ребенок, если бы Лена все же уехала в Швейцарию, как он планировал. Скорее всего, она родила бы уже через три с половиной месяца, на Сретенье…

Ему снилось, что он открывает дверь и входит в залитую светом комнату, где, сидя у окна в кресле-качалке, Ленхен держит на колене ребенка, который пытается удержать спинку ровно и явно неуверенно чувствует себя сейчас. Волосы Ленхен заплетены в косу, которая спускается на грудь. Глаза сияют той самой нежностью и светом материнской любви и гордости, которую он видел в глазах Мадонны на портрете. Она держит за ручку ребенка, поддерживая его другой ладонью под спинку, и что-то приговаривает на русском нараспев. Мурлыкающе. Мягко. Она так красива сейчас, что у него наворачиваются слезы на глаза и перехватывает дыхание. А потом она сдувает прядь волос, которая падает ей на глаза, и смеется заливисто, когда эта прядь, отклонившись, щекочет щечку ребенка, а дыхание заставляет его зажмуриться и улыбнуться недоуменно.

— Мое сердце, мое самое любимое сокровище, — произносит Лена уже на немецком и целует ребенка в щеку. А потом смотрит на Рихарда поверх лысоватой головки так…

…что он просыпается и чувствует смесь горя и злости за то, что вообще проснулся. Ему до боли хотелось остаться там, в этой комнате, залитой светом, рядом со Леной и ребенком. Реальный мир с тяжелыми свинцовыми октябрьскими облаками после этого светлого сна кажется мрачным и бесцветным. Если бы Рихард не был католиком, и не жалел маму, то он бы давно направил самолет на один из «мебельных фургонов», несущих смерть, и протаранил его. Но все, что ему остается, подниматься в небо раз за разом и рисковать своей жизнью в воздушных дуэлях, выбирая самые опасные и рискованные моменты. Чтобы где-то в Германии упало как можно меньше бомб.

В этот раз Рихард поднимался со щемящим сердцем. Почему-то ему казалось, что он не вернется на землю, потому он дольше обычного трепал за ушами вахтельхундов, по заведенной за эти недели привычке провожающих его в небо. И с каким-то особым замиранием сердца схлестнулся с «тандерболтами»[112], которые сопровождали бомбардировщики на Мюнстер. Эти машины только с виду были неуклюжими и неповоротливыми, на деле они были очень маневренны и быстры. Сначала Рихард без труда сбил с хвоста одного из летчиков своего звена «тандерболта», превратив его в огненное облако меткими очередями. А вот потом завязалась ожесточенная борьба, когда сразу шесть янки прицепились к нему. Это было даже забавно — уворачиваться от них в воздухе, доводя до белого каления своей опасной игрой, чтобы потом уйти в «вертикальный штопор», который им был недоступен, а потом вернуться вниз и взять на прицел уже их самих.

Рихарду удалось сбить еще двоих (остальных разогнали Фурман и парочка молодых летчиков из нового пополнения), когда он почувствовал сильный толчок в хвост машины. От удара самолет вышел из-под контроля, который Рихард не мог вернуть, как ни старался. Что ж, оставалось надеяться только на чудо, потому что люк тоже заклинило, как он выяснил, опустившись на высоту в тысячу метров. Что ж, Рихард все равно не особо хотел прыгать сейчас в море. Слишком острыми были еще воспоминания, как он болтался около Сицилии. Зато машина от ударов более-менее выровнялась, что позволило Рихарду довести ее до аэродрома и сесть на «брюхо» рядом с полосой. Когда механик все же после усилий умудрился откинуть люк, и Рихард выбрался наружу, то заметил, что у самолета от хвоста остался один огрызок.

Он был уверен, что в этот раз останется в небе. После такого мало кому удается вернуться на землю. Не в этот раз. Он был на удивление спокоен. Даже руки не тряслись в отличие от Фурмана, который приземлившись, сразу же схватился за фляжку и припечатал этот случай самыми цветистыми ругательствами.

— Сейчас полковник тоже скажет пару ласковых, — сказал он Рихарду, указывая на командира крыла, который шел по полю к ним навстречу. По его бледному лицу можно было заранее угадать, что он явно не в расположении духа.

— Черт побери, фон Ренбек, это просто!.. Рад, что все обошлось! — произнес полковник Шмидт, когда поравнялся с ними. Он сжал плечо Рихарда и больше ничего не добавил. Только глаза горели на бледном лице. А потом он убрал руку с плеча Рихарда и заговорил уже более ровным тоном, пытаясь скрыть растерянность. — Господин майор, я получил распоряжение доставить вас под охраной в Берлин на суд верховного военного трибунала… Я не понимаю, фон Ренбек…

— Какого черта?! — ошарашенно воскликнул Фурман, тоже ожидавший из Берлина совсем других вестей, учитывая, сколько вражеских бомбардировщиков и истребителей сбил Рихард за эти недели.

Каждому свое.

Почему-то именно это всплыло вдруг в голове Рихарда в эти минуты, когда он опустил руку в карман и сжал фигурку балерины, которую носил с собой везде.

Всему есть своя цена, господин майор. И всем приходится платить…

Вот и настал, судя по всему, час его расплаты за четыре спасенные жизни. Одна к четырем — неплохая цена. Пусть кто-то из немцев и решил бы иначе.

Глава 41

г. Фрайталь, Саксония,

1944 год

Каждое утро, умываясь, она смотрела на свое отражение в зеркале над раковиной и задавала себе вопрос, сколько еще осталось в ней от той, кем была раньше. Разглядывала свое отражение, пытаясь уловить следы прошлого. И каждый раз задавала себе вопрос, кто все-таки она сейчас — Елена Дементьева или Хелена Хертц. Чужая личность с каждым прожитым месяцем захватывала, обволакивала словно паутиной и подчиняла себе, вытесняя настоящую.

От той юной девушки, которая когда-то носила косу по пояс, не осталось и следа. Лена всякий раз гадала, разглядывая свое отражение, узнал бы ее сейчас кто-то из прежних знакомых. Потому что первые дни после того, как ей отрезали по плечи волосы, а потом обесцветили их пергидролем, Лена и сама не узнавала себя в зеркале. Одевалась она теперь совершенно иначе — обтягивающие тонкую талию юбки, подчеркивающие изгибы бедер платья, высокие каблуки, которых избегала прежде. В гардеробе не было много нарядов, но все до одного они отличались от привычных ей некогда. Никаких девчачьих пастельных тонов или цветочных узоров. И что самое ужасное для прежней Лены, не смевшей и помыслить о макияже в прошлом, кроме сценического грима, теперь она красила губы яркой помадой, которую «достали» по знакомству на черном рынке, и подводила глаза, чтобы те казались еще больше.

За прошедший год Лена легко усвоила саксонский диалект, а акцент, выдававший ее происхождение, проскальзывал в речи только во время сильного волнения. Очень часто в последнее время она даже ловила себя на том, что думает на немецком языке. Словно почти полностью переродилась в Хелену Хертц, чистокровную арийку, уроженку Богемии, перебравшуюся к единственным родственникам во Фрайтале после потери родителей во время бомбардировки Рура.

Иногда Лена просыпалась на рассвете, под тиканье стрелок будильника разглядывала узкую комнату с немецкими книгами на книжных полках, и ей начинало казаться, что ей просто приснилась другая жизнь. Не было ни балета, ни родных в Минске, ни смертей, которые довелось увидеть, ни ужасов, которые довелось пережить. Ни любви, которая выжгла ее изнутри, оставив одно пепелище там, где должны быть чувства.

Первое время, когда Лена открыла глаза в каменном подвале этого «чистого» дома около года назад, жить вообще не хотелось. Там, в мороке, который ворожил ее своими обещаниями сладких грез и отсутствием боли, ей было гораздо лучше. Там она чувствовала себя живой и такой счастливой, словно действительно летала в небесах среди облаков.

Странно, но Лена не почувствовала ни страха, ни удивления, ни любопытства, когда увидела незнакомую пожилую пару, склонившуюся над ней. Ей было совершенно безразлично, кто они, как она сама здесь оказалась, и что ждет ее впереди. В те дни она решила, что дело в боли, которая настойчиво цеплялась когтями в ее тело, не желая отпускать добычу. Но боль уходила под воздействием морфина, а вскоре и тело восстановилось после физических ран и болезни. Однако это странное безразличие так и осталось в Лене, словно победитель в отвоеванном замке, вытеснив все другое на долгое время. До сих пор, спустя столько времени, оно жило внутри нее, превратив в ледяную статую, сердце которой слабо билось под толщей льда только в очень редкие моменты.

— О, деточка, здравствуй! — мягко произнесла женщина, прервав спор тихим шепотом, который вела над кроватью Лены, когда заметила, что та пришла в себя. — Я думала, что мы не вытащим тебя. Слишком много крови ты потеряла, и слишком много прошло времени от заражения. И если бы не подействовали лекарства Людо или кровь после переливания не подошла… Людо так переживал, что ошибся…

Мужчина фыркнул при этих словах и склонился над Леной, чтобы проверить ее пульс и коснуться уже не такого горячего, как прежде, лба.

— Зачем ты говоришь с ней? Может, эта русская не понимает тебя, — произнес он отрывисто и в то же время мягко.

— Она говорит не хуже, чем немцы, помнишь, что нам сказали? — возразила женщина, кусая пересохшие губы. Как позднее узнала Лена, это было признаком сильного волнения фрау Гизбрехт. Именно поэтому немец отвлекся на какие-то секунды от шприца в своей руке и коснулся успокаивающе руки жены. А вот руку Лены его пальцы сжали совсем неласково, когда он делал укол в тонкую вену на внутренней стороне локтя.

— Она все понимает, я вижу по глазам этой деточки, — проговорила женщина и, склонившись над Леной, погладила ее по голове, как когда-то гладила мама. Словно в противовес суровости немца. — Засыпай, деточка. Ты в безопасности здесь. Никто не причинит тебе вреда. Закрывай глаза. Боль сейчас уйдет. Ее прогонит сон. Засыпай, дорогая…

Когда Лена открыла глаза в следующий раз, каменная комната была полна солнечного света, который шел из небольшого оконца под самым потолком. А на полу рядом с матрасом, на котором она лежала, сидел Войтек. На нем была форма немецкого солдата, и он был непривычно чисто выбрит.

— Лена! — метнулся к ней тут же Войтек, нависая над матрасом. Его темные глаза сверкали ярко от радости. — Хочешь воды? Я могу принести.

— Как?.. — прошептала Лена тихо, и ему пришлось склониться над ней еще ниже, чтобы услышать вопрос. Она думала, что он уже давно в Польше, а если не удалось перейти границу, то растворился на просторах Германии, укрывшись от гестапо.

— У меня еще остались незавершенные дела здесь, — ответил Войтек, словно прочитав во взгляде ее невысказанный вопрос, почему он все еще был рядом, чтобы прийти ей на помощь. — Есть кое-что в лесах Тюрингии, что очень интересует британцев. И я не имею права пока покинуть Германию.

— Но как? — повторила Лена. Для нее сейчас казалось совершенно немыслимым ее спасение. И ей стало стыдно за то, что она думала о Войтеке после его исчезновения из Розенбурга.

— Я расскажу тебе все потом, — улыбнулся Войтек, заметив, что ей тяжело сейчас даже говорить — настолько она ослабла после болезни. Но Лена видела, что он держится как-то настороженно, а эта улыбка не коснулась глаз. — Я приду позже, вечером, если удастся, до комендантского часа. Я не знаю языка в той мере, чтобы ходить по городу одному, и если Штефан будет занят, то вернусь завтра или послезавтра. Мы сейчас в Саксонии, Лена, недалеко от Дрездена, в городе под названием Фрайталь. Это «чистый» дом. Можешь быть спокойна. Опасности нет.

Уже позднее днем Лену разбудила хозяйка дома, с трудом спустившаяся по деревянной лестнице, держа в руке миску с кашей на молоке и кружку эрзац-кофе. От запаха напитка Лену замутило, пустой желудок тут же откликнулся спазмами, а потом прошла волна тупой боли от низа живота.

— Очень больно? — обеспокоенно спросила хозяйка, ставя миску с кашей на табурет возле матраса. А вот кружку она оставила у лестницы, заметив отвращение пациентки. — Мы бы позвали доктора, чтобы он осмотрел тебя, ведь Людо не имеет степени, он обычный аптекарь. Но мы боимся, что доктор донесет полиции, что ты сделала аборт. А за это можно угодить в тюрьму сейчас.

Аборт! Ладони Лены тут же взметнулись к плоскому животу. Заледенело все внутри страшным воспоминанием о том, что случилось с ней и с ее ребенком.

Он тоже мертв. Как и Рихард.

— Прости, я не хотела напоминать тебе, — извинилась женщина, когда заметила, как Лена уткнулась лицом в подушку в попытке спрятать боль. Попыталась отвлечь ее разговором. — Меня зовут Кристль Гизбрехт, а моего мужа — Людвиг Гизбрехт. Я знаю твое имя, видела документы. Лучше не трать силы, поешь. Поляк принес молока, я сварила тебе кашу. Людо говорит, что тебе нужно хорошо питаться, чтобы восстановиться после того ужасного кровотечения.

Лена говорить не хотела. Как и есть. Происходящее до сих пор казалось каким-то нереальным. Этот каменный подвал, в котором она лежала на высоком матрасе среди полок со стеклянными банками, груд картонных коробок и прочего хлама. Тупая боль во всем теле, внутри которого еще заживали раны, нанесенные скальпелем немецкого доктора. Рыжеволосая пожилая немка, хлопочущая над ней. Хмурый пожилой немец, осматривающий ее каждое утро и вечер. Войтек, пришедший спустя пару дней навестить ее.

— Фрау Гизбрехт сказала, что ты ничего не ешь, — попенял он, устраиваясь на полу возле матраса Лены. — Если не будешь есть, как ты наберешься сил? Ты должна быть сильной, Лена. Такой как раньше.

Тогда Войтек и рассказал, что несмотря на то, что покинул окрестности усадьбы Розенбург, все это время старался знать о том, что происходит в замке. Он опасался, что связной все же заговорит под пытками гестапо о том, что ему приносила записки русская служанка из замка. Или немцы все же возьмутся за прислугу после его побега, справедливо решив, что он не действовал в одиночку.

— У меня не осталось никаких связей в городе и окрестностях, к сожалению, и потому вести доходили со временем. И о том, что тебя арестовали, я тоже не сразу узнал.

Войтек старался смотреть куда угодно, но только не на Лену. Она догадывалась о причине подобного поведения. Если Гизбрехты знали о том, что она перенесла аборт, то поляк тоже должен быть в курсе. Но она ошибалась. Причиной его нежелания смотреть ей в глаза оказалось чувство вины, как Лена прочитала в его взгляде, едва Войтек все же осмелился взглянуть на нее.

— Я не смог ничего сделать раньше, понимаешь? Если бы я мог…

— Как… тебе удалось… это? — с трудом произнесла Лена пересохшими губами. — Это же невозможно…

— Я не один здесь, в Германии, — признался Войтек после минутного колебания. — Пусть нас мало, и мы разрознены, но здесь есть наши люди, люди «Армии Крайовой», поляки. Кто-то бежал из нацистского плена и сейчас живет в Германии под другими документами. Кто-то по-прежнему работает на немцев, собирая данные. Все до одного хотят помочь в победе над нацистами, и все мы делаем одно дело, — произнес Войтек, сверкнув глазами. — Нам помогает Англия. Ты же помнишь, Польша и Англия — союзники против рейха. Я заявил всем, что ты — человек моей группы, несмотря на то что ты из Советов. И был уверен, что ты арестована из-за меня, что немцы все узнали о явке на Вальдштрассе. Я не мог не вытащить тебя. У нас, у людей из «Армии Крайовой», есть форма и поддельные солдатские книжки. У нас есть оружие. А еще у нас было достаточно денег, чтобы подкупить охрану и узнать, когда и куда тебя будут переводить и где будет остановка в пути. У меня были на руках документы для тебя. Мы все продумали. И как видишь — сделали и успешно.

— Это был… большой риск, — прошептала Лена, сжимая его руку слабо.

— Ты же знаешь, я пойду на любой риск ради тебя, — прошептал Войтек в ответ, и она поспешила закрыть глаза, чтобы скрыть за ресницами свое смущение и неприятие той горячности, с которой он произнес это. Он же решил, что она устала, и хотел уйти, но Лена задержала его. Ей было важно узнать все, особенно о той еврейке, которую перевозили вместе с ней. При вопросе о той несчастной настала очередь Войтека опустить взгляд, и Лена все поняла без слов. Демон войны, разбуженный нацистами, сожрал очередную жертву.

— Немцев было совсем мало в машине. Они не ждали засады здесь, на своей земле, и мы быстро управились с ними, — рассказал Войтек. — Наверное, ее задело случайной пулей. Она была уже мертва, когда мы залезли в грузовик. Я тогда подумал, что и ты… что и тебя мы тоже убили нечаянно во время перестрелки… ты была вся в крови.

Войтек замолчал на мгновение, словно от этого воспоминания о моменте нападения на грузовик у него перехватило дыхание. И Лена понимала, что он заново переживает тот момент, когда нашел ее окровавленную и без сознания на дне кузова рядом с трупами солдат и немецкой еврейки, так мечтавшей попасть в Англию, чтобы спрятаться от нацистов. Чтобы отвлечься, он скупыми обрывистыми фразами продолжил свой рассказ. Состояние Лены разрушило планы группы. Ведь предполагалось, что девушка уйдет вместе со всеми, а выходило, что ее пришлось уносить, и это сильно замедляло группу. Им пришлось разделиться. Войтек понимал, что не имеет права больше рисковать людьми. Он и Штефан Вачовски, еще один член подпольной группы и офицер «Армии Крайовой», организации польского сопротивления немцам, созданной правительством Польши в эмиграции, остались вместе с Леной, принимая риск. Остальные же ушли вперед, чтобы снова раствориться среди гражданского населения.

Путь от места нападения на машину, перевозившую заключенных в подлагерь «Бухенвальда» на границе Тюрингии, до небольшого города в Саксонии, Носсена, где была одна из перевалочных квартир группы, обычно занял бы около полудня. Но в этот раз он был особенно сложен. Приходилось двигаться в темное время суток, держась подальше от дорог. Лена бредила из-за жара и была неспокойна первую ночь. Порой она переходила с немецкого на русский язык, и полякам пришлось завязать ей рот, чтобы она не выдала их своими горячечными разговорами. Зато вторую ночь она была «тиха, как мышь», и только тогда стало понятно, что она умирает.

— Я когда-то читал в одной книжке, что люди всего мира знают друг друга через кого-то[113], — рассказывал Войтек, радуясь тому, что впервые заметил слабую искорку заинтересованности в глазах Лены. — Так и с Гизбрехтами. Из-за наших связей с лагерями немцев в Польше. Сын Гизбрехтов — политический заключенный. Они рады любой весточке от него, помимо лживых открыток, которые разрешено присылать родственникам. Чистокровный ариец, а словно еврей за колючей проволокой сейчас, можешь себе представить?

Лена не могла не подумать в этот момент о Рихарде, которому по законам рейха грозило заключение в лагере за связь с русской. Быть может, и к лучшему, что все так сложилось для него. По крайней мере, он умер, будучи героем своей страны, а не бесправным заключенным. Хотя, действительно, даже представить, что немец может находиться за проволокой в лагере, как несчастные в минском гетто, было сейчас сложно.

— Людо спас тебе жизнь. Когда Штефан привел его наше укрытие, в заброшенный сарай, неподалеку от Носсена, ты уже умирала, — глухо продолжил Войтек. — Мы не понимали со Штефаном, что происходит с тобой, и рискнули обратиться к этому немцу. Он и сказал после осмотра, что у тебя нет огнестрельных ранений, и что причина, скорее всего, в другом.

Лена отвернулась от него к стене и закрыла глаза, стараясь не думать о том, что произошло с ней. Пустота в ее теле отдалась тут же тупой болью внизу живота и протянула свои щупальца к сердцу.

— Я мог бы убить его, знаешь, — произнес Войтек тихо и зло. — Еще тогда, в Розенбурге, когда увидел вас в парке. Я хотел это сделать. Давно желал убить этого немчика. Потому что… как это по-русски?.. Я разгадал все. Еще до того, как увидел вас там, на дороге в парке… Сердце сказало.

Лена так резко повернулась к нему, что голова пошла кругом. Она сразу же поняла, о чем он говорит. Тот последний день перед отъездом Рихарда на фронт, когда она пыталась оправдаться перед ним и починить то, что разбилось на осколки. Недаром ей казалось, что за ними наблюдает кто-то из-за деревьев.

— Я думал, что мы уйдем вместе, — продолжал Войтек, распаляясь от злости с каждым словом. — Я видел, как ты выбежала из дома, и думал, что ты испугалась гестапо. Хотел найти и успокоить тебя. Но ты бежала не от опасности и не из страха! Ты бежала за ним, за своим немчиком. Что, он понял, что ты не так честна с ним, как ему бы хотелось?! Что ты шпионила не только для него, но и за ним! Это ведь был его ребенок, верно? Поэтому он сделал тебе документы? Скажи мне! Мне важно знать! Потому что мне бы очень не хотелось думать, что ты играла и с немцами, и с нами. Кто знает, не в две ли стороны ты работала?

— Ты думаешь, это я выдала немцам явку на Вальдштрассе? — вскинулась Лена, почувствовав слабую злость и обиду от этого несправедливого обвинения. Вспомнились тут же слова Ротбауэра о том, что дома ее также считают предательницей после гибели группы в Минске.

— Скажи мне тогда, что я должен думать! Кругом выходит, что так. Ради возможности сбежать из Германии, например. Я нашел паспорт. Куда ты планировала ехать — во Францию или в Швейцарию? Когда ты продалась, Лена? Это ради койки с немцем ты рассказала о связном? Или ради своей шкуры?

Лена не хотела отвечать на эти обвинения, потому снова отвернулась к каменной стене подвала и закрыла глаза. Теперь понятно, почему она находится в этом каменном мешке, а не в комнатах наверху. Она узница поляка и организации, которой он принадлежит, и, возможно, они вытащили ее из рук немцев, чтобы самим судить за предательство, совершенное по их мнению. Но ни страха, ни волнения за свою судьбу не было. Только горечь обиды при понимании того, как тесно сплелись ее настоящая вина — любовь к врагу — с той, которую ей приписывали по бездоказательным обвинениям.

— Я знал, что нельзя доверять русской! — желчно произнес Войтек перед тем, как уйти, буквально выплюнув последнее слово. Лена же только горько усмехнулась пересохшими губами после его ухода.

Наверное, нужно было вести себя с ним иначе. Кто знает, чем обернется для нее любовь к немцу — преступление в глазах поляка, за которое нет прощения? Ведь она сейчас полностью в руках Войтека и организации, с которой он работает. А потом эти мимолетные вопросы растворились как легкая дымка, ведь что бы ни случилось с ней, разве может быть хуже? Видимо, ей суждено быть виноватой за то, что она не совершала. И здесь, в Германии, перед Войтеком, и дома, на родине. И снова пришли в голову мысли о том, что лучше бы она осталась там, в грузовике, вместо еврейки, имя которой уже не помнила. Лучше бы та, другая, жила, а Лена приняла смерть. Ведь той девушке было ради чего жить, она хотела этого, а вот Лена…

Кристль вскоре разгадала настроение подопечной, когда в очередной раз обнаружила нетронутую миску с молочной кашей. Это привело ее в ярость — такой злой Лена видела немку впервые за время, проведенное в постели в этом каменном подвале.

— Не хочешь жить? — спросила Кристль, сжимая запястье Лены. — От истощения умереть желаешь? Это твое решение? Господь отнимает деток, это да, так бывает. Но не забывай о том, что у дерева, отпили у него один сук, неизменно появляется другой. Так и у тебя будут дети еще.

— Ты не понимаешь, сколько я потеряла… — слабо возразила ей Лена.

— А ты не понимаешь, какой дар тебе оставил Господь! Твою жизнь! Ради того, чтобы ты сейчас лежала в этом подвале, несколько человек рисковали своей жизнью. Их тоже могли потерять любимые…

— Не ради того, чтобы я жила, уж это точно! Ради мести… ради суда… вот почему я здесь, в подвале.

— Я слышала, как вы ссорились с поляком, — проговорила Кристль, беря миску в руки и запуская туда ложку. — Не знаю, что именно он сказал тебе, но точно знаю одно — он ради того, чтобы ты жила, совершил столько, что любой бы назвал невозможным. Он вырвал тебя из рук гестапо. Он провез тебя сюда, во Фрайталь, так рискуя собой. Он дал тебе свою кровь, когда Людо понял, что без переливания при твоей кровопотере не обойтись. Конечно, это был огромный риск, но иначе бы ты умерла, несмотря на лекарства и помощь Людо. Поляк сидел у твоей постели, пока не стало ясно, что кризис миновал. Нам с Людо сказали, что ты его невеста, но ведь не так, верно? А в подвале ты сейчас, потому что слишком громко плакала или бредила на русском языке в горячке. Если бы услышали соседи, они бы непременно донесли. И поляк успокаивал тебя, когда ты бредила. Говорил он с тобой. На немецком.

«Тихо, моя любовь, тихо, мое сокровище, мое сердце… я здесь, я с тобой…»

Лена помнила эти моменты смутно. Тогда ей казалось, что это Рихард обнимает ее в огромном облаке света, наполняя душу долгожданным покоем. А оказалось, это был Войтек.

— Ешь, деточка, — уже мягче произнесла Кристль, почувствовав в Лене нотки сомнения. — Тебе нужны силы, чтобы дойти до Польши. Штефан рассказал нам, что Войтек собирается уходить в начале осени, а до этого остается так мало времени…

Лена не была уверена, что Войтек заберет ее с собой в Польшу, учитывая обстоятельства, но промолчала, не стала возражать.

— Дитя, которое ты потеряла — от немца? — спросила Кристль тихо. — Поэтому ты думаешь, что осудят тебя, верно? Но если ребенок был зачат не по согласию, в этом нет твоей вины, деточка. Тебе простят, вот увидишь. Не думай об этом. Просто живи, раз Господь судил так.

Войтек пришел только через пару дней. Хмурый, с темными тенями под глазами, он выглядел измученным и усталым. Но был собран, спокоен и рассудителен, расспрашивая Лену о том, что его интересовало — как давно длилась связь с немцем, и насколько тот был осведомлен о деятельности небольшой группы в городке. Лена говорила скупо — ей не хотелось открываться перед Войтеком, да и раны были еще свежи, чтобы снова обновлять их воспоминаниями. Она не знала, поверил ли ей поляк, когда наконец закончила свой короткий рассказ о том, что ее отношения с Рихардом и помощь Войтеку никак не связаны между собой, что немец не знал ничего до ареста связного и появления в Розенбурге гестапо, и что она никого не предавала. Кроме Рихарда, больно кольнуло в который раз иглой в сердце, невзирая на возражения разума.

— Но он оставил тебе документы, — настаивал Войтек, пристально глядя в ее лицо, словно желал уловить хотя бы нотку лжи во время этого допроса. — А также деньги — много денег! — и продуктовые карточки. А еще адрес квартиры в Берлине. Зачем?

— Чтобы я могла бежать в случае опасности, — равнодушно ответила Лена, с трудом загоняя глубоко внутрь боль, вспыхнувшую при воспоминании о том последнем дне, когда она видела Рихарда. Сила его рук, взявших в плен, последний поцелуй, полный одновременно и сладости, и горечи, звук его голоса…

— После того, как он узнал, что ты работаешь на британцев? — с явным сомнением в голосе спросил Войтек. — Почему?

— А ты почему вернулся за мной, зная о моей связи с немцем? — ответила резко вопросом Лена, не сдержав эмоций. Поляк на мгновение потерял свою маску отстраненности и отвел взгляд в сторону, чтобы она не увидела на его лице целую гамму чувств.

— Что ж, теперь ты знаешь цену того, как путаться с нацистом! — ударил в ответ словами Войтек. Наотмашь. Вызывая в ней бурную смесь чувств, от которой перехватило дыхание. Но любовь к Рихарду перевесили тяжесть этого клубка из стыда, сожалений и вины после слов, которые бросал и бросал ей в лицо разозленный Войтек. — Стоило это того? Где был твой нацист, когда тебя взяли гестаповцы? Когда резали твое тело? Где он был? Кто вытащил тебя из всего этого дерьма, в которое ты попала из-за него? Он получил, что хотел, и ему просто было плевать на тебя!

— Он погиб в конце июня!

Лена не хотела говорить Войтеку об этом. Не желала видеть торжество и радость в его темных глазах. Но в то же время хотелось оправдать Рихарда. Хотя и понимала частичную правоту слов поляка. Ведь за несколько недель с момента своего отъезда и до гибели у побережья Сицилии Рихард так и не написал ей ни слова, верный своему обещанию.

— Значит, немцу удалось ускользнуть из Африки, но его все же таки сшибли у Италии, — проговорил злорадно Войтек. И Лена вдруг вспомнила, что перед своим побегом из замка поляк унес карту Средиземного побережья с пометками Рихарда для британцев. Отвела взгляд в сторону, чтобы не показать свою боль при мысли о том, что сама подарила Войтеку этот случай, которым он не помедлил воспользоваться. Неужели это из-за нее?..

— Твои документы у Гизбрехтов — и паспорт, и кенкарта. На случай проверки. Хотя это «чистый» дом, но всякое бывает, — сказал Войтек после короткой паузы. — Карточки я тоже отдал им, все равно мы бы не смогли ими пользоваться. А вот деньги я забрал на нужды «Армии Крайовой». Отдыхай теперь, — коснулся поляк через одеяло ноги Лены, и она невольно напряглась от этого прикосновения чужой ей руки. Но на него так и не взглянула, не желая показывать ему своих чувств. Такая короткая фраза, а зацепила острым крючком ее сердце и пропахала его насквозь, оставляя глубокую рану-борозду. А ведь когда-то сама желала Рихарду смерти, оставляя кровавый отпечаток на его фотографии…

— Ты должна набраться сил. В конце сентября, когда польет дождем, я хочу попробовать перейти в Польшу. В Варшаве я нужен больше сейчас. Я постараюсь найти для тебя человека, который поможет тебе идти дальше — в Советы. Если захочешь.

Войтек замолчал, словно ожидая, что Лена что-то скажет. Но она только закрыла глаза, показывая, что не будет возражать ему. Будь что будет. Ей не было никакого дела, что ждет ее в будущем. «Просто живи», сказала ей немка недавно, и Лена так и будет — просто жить. Просыпаться каждое утро. Есть и пить. Наблюдать за ходом облаков на небе или за каплями дождя в маленькое оконце под самым потолком. Засыпать, когда за толстым стеклом становится темно. Совершенно механически. Без желаний и мыслей. Без каких-либо планов на будущее. Словно время замерло в этом каменном мешке, и вместе с ним заморозило Лену.

Она так безропотно соглашалась на все, что ей говорили и предлагали, не возражая ни в чем. На протяжении последующей недели Кристль спускалась вниз и просила Лену подниматься с матраса и ходить по подвалу, разминая мышцы и перебарывая слабость. Но бледность и слабость девушки, несмотря на улучшенное по военным меркам питание — молочные каши, яйца и мясо курицы, беспокоили Людо все больше. Он переживал, что кровопотеря не прошла даром для хрупкого организма его пациентки.

— Какая же ты худая, — качал он всякий раз головой, когда спускался в подвал и пытался нащупать пульс на тонком запястье Лены.

— Я всегда была такой худой, — спешила развеять его тревоги Лена, невольно тронутая заботой пожилого аптекаря и неподдельной тревогой в его глазах. — Меня даже дразнили «тощей селедкой». Давно. Еще дома, до войны. Не переживайте на этот счет.

— Но, деточка, тебе нужны сейчас силы, — возражал ей на это Людо. — Я знаю, что ты планируешь перейти границу. Как ты пройдешь такие расстояния?

— Я выносливая, поверьте. И сильная, несмотря на худобу, — заверяла его Лена, стараясь не думать о давней травме ноги. Это единственное, что нарушало привычное состояние равнодушия. Она боялась, что задержит Войтека в пути, что что-то случится по ее вине, и все пойдет не так, как планировалось. Войтек заявил, что заберет ее с собой в Польшу уже через пару недель, как только она еще больше окрепнет. Через Лейпциг и Бреслау, потом Радом и наконец — Варшава. О том, что будет дальше, когда они наконец окажутся в Варшаве, они так и не говорили, обходя старательно эту тему стороной.

Лена достаточно окрепла, чтобы суметь подняться по крутым ступеням подвала, немцы устроили ей «помывочный день» в одну из ночей. Она почти ничего не видела и не запомнила из окружающей обстановки тогда, когда ее вели по темным коридорам дома глубокой ночью. Только светлый проем ванной с покрашенными белой краской стенами и узкой ванной на высоких ножках, куда ее усадила Кристль, стянув хлопковую рубашку. Лена долго сидела в теплой воде, поджав ноги к себе, и смотрела в воду, стараясь не думать о том, что эти стены почему-то сейчас напомнили ей об операционной комнате. Внутри все так и заныло при этом воспоминании. И на миг захотелось закрыть глаза и соскользнуть вниз, погружая голову в воду. Пуская ее через нос в легкие. Вытесняя ненужную жизнь из тела. Но в ванную комнату, словно почувствовав что-то, зашла немка, засуетилась-захлопотала над Леной, сетуя, что вода совсем остыла.

Тело можно было вымыть, стирая мочалкой все следы болезни. А вот с волосами, вымытыми настоящим мылом, а не подделкой, к удивлению Лены, случилась за неделю, проведенную в постели, совсем беда. Кристль долго дергала деревянной расческой в колтунах, в которые сбились волосы за время болезни, но все же сдалась.

— Волосы совсем перепутались, — с сожалением признала Кристль, оставив попытки расчесать очередной спутанный клубок. — Придется резать, моя деточка. Коротко резать.

«Волосы — истинная краса женщины», — любила приговаривать в свое время бабушка, когда водила расческой по длинным прядям маленькой Лены. Наверное, поэтому в голове отложилось убеждение, что короткая стрижка — совсем неженственно и некрасиво. Но сейчас Лена только плечами пожала. Чем неприметнее и уродливее она будет выглядеть, тем лучше для нее. И покорно подставила голову под ножницы Кристль и без сожалений смотрела на пряди волос на полу возле стула. Но в зеркало, поднесенное немкой, все же взглянула из женского любопытства и удивилась тому, насколько взрослой выглядела сейчас, совсем непохожей на ту, которой привыкла себя видеть. Под глазами залегли тени, скулы заострились от горя и худобы. Волосы стали теперь совсем непривычно короткими, как у актрисы в киноленте «Антон Иванович сердится», на которую ходила еще в Москве, в той прежней жизни до войны.

— Так намного удобнее, — попыталась успокоить ее Кристль, ошибочно решив, что Лена переживает из-за внешнего вида, и закрутила на палец короткую прядь. — Завьешь на ночь на бумагу, и будет очень красиво. Просто нужно завить…

— Так лучше. Я совсем не похожа на ту, что была раньше, — с удовлетворением в голосе заметила девушка, вспоминая вдруг с испугом, что ее может все еще искать Ротбауэр, разочарованный тем, что упустил из рук. — Так сразу меня не узнают…

— Если желаешь, чтобы не признали, можно еще сделать кое-что, — загадочно произнесла Кристль, коснувшись пальцами одной из прядей Лены. А потом она шагнула к стопке старых журналов в углу подвала и, достав один, показала Лене обложку с какой-то то ли артисткой, то ли певичкой с меховым боа на плечах и сигаретой в мундштуке. — Если бы я была моложе, я бы точно сделала перманент. И никто не узнает тебя уж точно с такими волосами!

Но незаметной, как хотелось, Лена точно не стала после того, как Кристль смесью пергидроля с нашатырным спиртом обесцветила ее волосы до светло-пшеничного цвета. Она действительно теперь походила на артистку на обложке журнала, но тем самым и привлекала внимание. Правда, Кристль была все-таки права — Лена изменилась. Она и сама первые дни не узнавала себя в зеркале с этим цветом волос и игриво завитыми локонами. И поначалу ей даже казалось, что это не пергидроль высветил пряди волос, а горе побелило их. Как высветлило пряди самой Кристль.

— Какая ты красивая, Хелена! — воскликнула Кристль, когда волосы Лены высохли и спускались к плечам легкими волнами после завивки на бумажные папильотки. Сама же Лена с прохладцей отнеслась к новой внешности. Теперь она понимала, почему преподаватели училища с негодованием относились к подобному обесцвечиванию волос, которым тайно грезили некоторые ее сокурсницы в прошлом. Такой цвет волос привлекал внимание к внешности, а не к мастерству или танцу, и был к месту перед кинематографической камерой, а не на сцене классического балета. «Синдром Серовой», так называли когда-то в другой жизни такую прическу, справедливо подозревая стремление ее обладательницы быть похожей на актрису.

— Тебе нужно только подобрать одежду, и ты станешь совсем как немка, деточка, — разглядывала ее Кристль и осеклась, когда заметила выражение лица Лены. Поспешила поправиться. — По крайней мере, никто в Германии и не подумает, что твоя кенкарта — искусная подделка.

А вот Войтек пришел в ярость, когда заметил новую внешность Лены. Нет, сначала он замер на какие-то секунды на последней ступени лестницы, а потом взорвался от злости. Ведь теперь Лена определенно привлекала ненужное им внимание.

— О чем ты только думала, Лена?! — горячился он. — Теперь у немцев могут возникнуть вопросы. Теперь тебе точно не пройти мимо незамеченной. Это настоящее безрус… безрассад…

Она поняла, что он хотел сказать. И сама осознавала, что совершила ошибку, обесцветив волосы. Но сделанного уже было не вернуть, потому смысла и обсуждать не было. Для того, чтоб вернуть прежний цвет волос нужно было постричься налысо, но это было худшим решением. Бритой женщина могла быть в Германии только будучи когда-то арестованной гестапо и осужденной на принудительные работы, пациенткой лечебницы психических болезней или после заразной болезни.

Но Войтек быстро забыл о своем недовольстве, взбудораженный новостями, которые он принес в укрытие Лены. Он отсутствовал несколько дней, и как выяснилось, был в Тюрингии, в земле, где стояла усадьба фон Ренбек. Принес с собой новости из Розенбурга.

— Я не понимаю почему, но после нашего шума не было никаких последствий, — рассказал Войтек Лене. Он выглядел не на шутку озадаченным, и сперва она решила, что это из-за этого. Но ошибалась, как поняла позднее. — Полная тишина. Словно и не было ничего. Кажись, Цоллер все утаил от начальства, потому и так. И потому его перевели на Восток. По разговорам, для немцев сейчас Восток — это синоним смерти.

Лена вспомнила, как заискивающе вел себя по отношению к Ротбауэру Цоллер, и как порой на его лице проскальзывало странное выражение. Он опасался старшего по званию эссэсовца, ведь тот мог не только наградить его переводом в Берлин, как обещал. Он мог и навредить карьере Цоллера, если бы что-то пошло не по его плану. Как и случилось. Вот почему Цоллер оказался на Востоке. И Лене было страшно даже представить, как этот жестокий до безумия эсэсовец будет вымещать свою злость на ее соотечественниках.

Она попыталась отвлечь себя от этих ужасающих мыслей и спросила о Кате, о которой так часто думала и за судьбу которой так переживала. Войтек заверил, что насколько он может судить по разговорам, с русскими служанками все хорошо.

— Быть может, мы… вы можете что-то сделать для нее? — поправилась Лена в словах, когда заметила взгляд Войтека. — Может, вы сможете вызволить ее из Розенбурга? Чтобы мы ушли из Германии все вместе.

Она прочитала в его глазах то, о чем он предпочел умолчать. Рисковать ради кого-то другого Войтек был не готов. И просить об этом было бессмысленно. Его не интересовала судьба советских девушек. Он нарушил свои правила только из-за нее, Лены, спасать которую из рук немцев было настоящим безумием. Как и поддерживать в ней веру на то, что поляки могут быть союзниками Советов в чем-либо. Так он и заявил тихо Лене.

— Я тебя не понимаю, — растерянно проговорила она. — Только недавно ты говорил, что наши страны должны вместе сражаться против нацистов, что я должна тебе помогать в этом, потому что этим я помогаю своей стране…

— Многое изменилось, Лена, — произнес Войтек глухо, глядя прямо в ее глаза. — Мы ошибались, когда полагали, что Советы могут быть союзниками. Они просто притворяются. Как жиды — обманывают ласковыми речами ради своей выгоды. Союзники! С такими союзниками не надо никаких врагов! После того, что Советы сделали под Смоленском, это невозможно! — запальчиво и зло произнес Войтек и, поймав ее вопросительный взгляд, рассказал о той информации, что стала известна всему миру весной 1943 года, когда немцы заявили о местонахождении расстрела польских военнопленных под Смоленском.

— Это неправда! — резко проговорила Лена в негодовании, не скрывая эмоции. — Это низко и подло, и я уверена, что это неправда! Неужели все действительно поверили в то, что говорят немцы? После того, что происходит сейчас? После того, что нацисты творят? Это просто немыслимо! И почему немцы заговорили об этом именно сейчас? Смоленск в оккупации с 1941 года, и только сейчас, спустя два года, когда наметился явный перелом в ходе войны, они вдруг заявили об этом! Подумай сам, чья выгода в этих нелепых обвинениях!

На лице Войтека мелькнула тень сомнения, но настолько мимолетная, что Лена решила, что ей показалось.

— Тогда зачем Советы убили Сикорского[114]? Не потому ли, чтобы заткнуть ему рот, когда он стал требовать от Британии разорвать любые отношения с Советами? — и Войтек рассказал о гибели главы польского правительства в авиакатастрофе, которая произошла чуть больше месяца назад. Он был уверен в своих подозрениях и совершенно глух к каким-либо словам Лены, потому она решила не расспрашивать его ни о чем, не желая бессмысленного спора. Ей почему-то привиделся в этом происшествии принцип «Разделяй и властвуй», о котором когда-то рассказывали на уроках истории и на политинформации во время комсомольских собраний. Но возможно, она тоже была неправа, обвиняя немцев во всех смертях, что происходили в мире, в том числе и случайных. У каждого была своя правда, каждый видел своего врага, потому Лена предпочла увести разговор к тому вопросу, который интересовал ее сейчас гораздо больше.

— Ты сказал, что все изменилось, — напомнила она Войтеку. Страшная догадка вдруг мелькнула в ее голове, и она хотела подтверждения, что это не так, что она по-прежнему может верить поляку. — Когда ты узнал, что Польша и СССР больше не союзники?

Войтек выдержал ее взгляд, даже в лице не переменился. Но Лена каким-то внутренним чутьем догадалась, что он знал обо всем еще весной, и ничего не сказал ей. Видимо, опасался терять ее как связного, ведь ему самому было нельзя бывать на Вальдштрассе. Если бы она знала тогда, в апреле, что их страны больше не союзники, то вполне возможно, она бы не оказалась в лесу в тот проклятый день, когда Шнееман решился на насилие. Опасные мысли, которые Лена поспешила отогнать прочь от себя. Нет, едва ли она отказалась бы помогать поляку, ведь он работал в совместной группе с англичанами, сражавшимися с нацистами вместе с ее родной страной.

— Поэтому я не могу забрать тебя с собой, Лена, — признался Войтек. — Я уверен, что ты не будешь в безпе… в безопасности в Польше. Ты не можешь быть там с немецкими документами, потому что немцев там люто ненавидят. И ты не можешь быть там русской. Ты должна быть полячкой и только так.

— Но как же я стану полячкой, Войтек? Кто сделает мне документы? Да я и языка не знаю совсем! Я не смогу притвориться никак!

— Ты сможешь стать полячкой, если выйдешь замуж за поляка, — проговорил тихо Войтек. Лена сначала решила, что он шутит, и едва сдержала смешок, который замерз на ее губах, едва она заметила его взгляд. — Ты можешь стать моей женой, и я клянусь, что никто и никогда в Польше не причинит тебе вреда!

У Лены еще оставалась надежда, что она просто его не так поняла. Войтек просто предлагает ей притвориться его женой, когда они будут в Польше, только и всего. Но он только покачал головой, когда она озвучила это.

— Именно женой. — Лена заметила, как он напряженно сжал челюсти, когда заговорил резко и уверенно. — Война совсем скоро закончится. Британцы уже вышвырнули немцев из Африки и из Италии. А скоро вместе с американцами погонят их и из Франции и дальше по Европе, загоняя их обратно в ту дыру, откуда они выползли. И в этот раз это уже не будет так, как после прошлой войны. Германии не станет как страны, а немцев не станет как народа. Так должно быть. Как воздаяние. Это будет новый мир, в котором не будет места никакой диктатуре! Неужели ты по-прежнему захочешь жить при коммунистах, Лена, в этом новом мире?

Они встретились взглядами, и Войтек первым отвел глаза в сторону, сдаваясь в этой молчаливой дуэли.

— Прости. Забудь об этом, — глухо проговорил он. — Я повелся не в ту сторону. Не хочу, чтобы ты запомнила меня вот так… Но я не солгал тебе ни в одном слове. Я до безумия хочу, чтобы ты стала моей женой. Но если кто-то узнает, что ты из Советов… даже я не смогу защитить тебя, если ты не будешь носить польское имя. Никому из Советов нет и не будет места в Польше[115]! Я понимаю, почему ты защищаешь свою страну, но признай! — снова настаивал Войтек упрямо. — Признай, что режим Советов похож на нацистский, что он тоже построен на крови и страхе, что между Сталиным и Гитлером…

Лена резко встала с места, не желая больше слушать этот ужасный поклеп на свою страну. Она верила всем сердцем — нет, она знала, что это невозможно, что это грубая ложь, чтобы восстановить против Советского Союза союзников. Очередной поклеп, который возводят на ее страну, чтобы выставить в черном цвете. Но ставить рядом ее страну и рейх… Это просто немыслимо и возмутительно!

— Наверное, поэтому ты так спелась с немцем!

Лена резко обернулась к Войтеку, услышав эти слова, готовая нападать в ответ. Напомнить поляку про раздел Чехословакии? Или про военное вторжение Польши в ее страну двадцать лет назад, когда молодое государство Советов только становилось на ноги? Но Войтек потупил взгляд, словно стыдясь своих слов, и она промолчала, не желая очередной ссоры.

— Мне очень жаль, что так выходит, — глухо сказал Войтек. — Никогда в жизни я б не оставил тебя, будь все иначе. Но я не могу… я просто не могу! Я нужен Польше сейчас! У меня был мучительный выбор между тобой и моей страной, и ты помогла мне его сделать сейчас. Я должен быть там, в Польше, когда власть рейха падет, а это случится в Варшаве, судя по последним вестям, очень скоро.

— Тогда просто проведи меня в Польшу, прошу тебя, просто переведи через границу в Советы, а дальше я сама проберусь домой, — попросила Лена, распознав нотки сомнения и сожаления в его голосе. — Помоги мне уйти из Германии!

— Поверь, Лена, я не могу поступить иначе, — произнес Войтек странным тоном и, видя, что так и не сумел убедить ее, добавил уже резче и злее: — Я не возьму тебя с собой! Я могу это сделать только под своим именем. Это так! Я не хочу видеть, как с тобой случится… Потому если так желаешь, можешь идти одна. Но я бы не советовал. Это точно самоубийство. И я ни за что не поведу тебя на него по своей воле.

Они оба понимали, что перейти в одиночку границу для нее было также равносильно самоубийству. Она еще могла бы попасть в Польшу каким-то образом, но дальше без помощи Войтека ей было не обойтись. Без знания языка и местности она ни за что бы не пересекла страну. И оба понимали, что она в тупике сейчас.

«Что я буду делать здесь? Где мне здесь укрыться? Как я буду здесь одна?» — мелькнуло в голове Лены горькое осознание. У нее на руках только кенкарта, райспасс и несколько продовольственных карточек. Ведь все марки Войтек забрал себе, потратив часть на ее спасение из плена. Она никого не знает в Германии, ей не к кому обратиться за помощью.

А потом вспомнила слова Рихарда про игрушечного медвежонка и про записку с адресом в Берлине, и снова вспыхнула надежда, что все-таки найдется для нее безопасное место. Рихард не только обеспечил ее документами и деньгами, но и позаботился о том, чтобы ей было куда идти в случае опасности. И тут же снова заныло сердце.

Рихард, мой дорогой, мой милый, мое сердце… Ты обещал защитить меня, и ты сделал это. Даже после своей гибели ты сумел помочь мне. Словно предвидел эти страшные дни, когда я останусь одна, без тебя…

Лена почувствовала острое разочарование, едва Войтек, пряча взгляд, признался, что сжег бумажку с берлинским адресом тогда же, когда забрал из «опеля» сверток с документами. Обсуждать им больше было нечего. Единственное, что мог пообещать Войтек, это спросить у Штефана, быть может, Лена может остаться на одной из конспиративных квартир в Дрездене. Но она услышала в его голосе неуверенность и поняла, что вряд ли ей стоить ждать помощи от поляков. Что ж, ей не было резона корить их за это — поляки и так многое сделали для нее. Теперь настала очередь позаботиться о себе самой. Раз она твердо решила, что не хочет быть под защитой Войтека.

Слезы. Это было самым верным способом добиться чего-то от мужчины, не выносящего женских слез. Но глаза Лены по-прежнему были подобны пустыне — пересохшие, без единой капли влаги. Только камень в груди, мешающий сделать полный вдох. Мешающий жить. Наверное, поэтому Войтек остался глух к ее просьбе изменить решение. Она видела по его глазам, что бесполезно его просить, и смирилась.

В ту ночь Лене не спалось из мыслей, которые кружились и кружились в голове в бесконечном фуэте. И как обычно бывало, она сдалась, не в силах успокоиться, и по давно заведенной привычке она поднялась с матраса, чтобы начать экзерсис. В этот раз Лена нарочно убыстряла темп, обгоняя музыку, которая звучала в голове, усложняла элементы и увеличивала амплитуду. Подъемы, плие, повороты, прыжки, вращения. Раз за разом. Быстрее. Шире. Резче. Пока усталость и ставшая слабее ноющая боль в ноге не заставили упасть на матрас, тяжело дыша. И тогда Лене захотелось вдруг плакать. Ведь в последние моменты вместе с неслышной музыкой ворвались нежеланные воспоминания, которые все еще вспарывали душу острыми когтями. Звуки Шопена, пальцы, бегающие по клавишам, взгляд голубых глаз и широкая улыбка, от которой замирало сердце.

Неужели это все? Неужели больше никогда она не увидит его лицо, не услышит его голос, не почувствует прикосновение рук? Неужели он действительно мертв?

Слезы как обычно застряли комком в груди, раздавливая пониманием тяжести потери. Но как бы Лена ни пыталась, не шли из глаз, не желали облегчить ее состояние. Задыхалась, стонала, кричала вполголоса, чтобы не услышали соседи Гизбрехтов, стискивая подушку и зажимая уголок зубами, но не плакала. Не могла. Так и лежала, даже когда затихла, выбившись из сил, слушая, как замедляется бешеный ритм сердца, и наблюдая в оконце под потолком, как светлеет луна на небе, и исчезают в утренней дымке звезды.

А утром решение вдруг нашло Лену само. Словно кто-то свыше принял решение. Кристль спустилась не одна в подвал, принеся скудный завтра как обычно. За ней шел грузно Людо, нахмурив лоб. Его появление удивило Лену — тот давно не приходил к своей бывшей пациентке, как только счел, что она полностью поборола инфекцию и встала на ноги. Немцы были настолько серьезны и сосредоточенны, что Лена даже испугалась, что что-то случилось.

— Я подслушала вашу ссору и потому говорила с Войтеком, — произнесла без хождения вокруг да около Кристль. — Он бросает тебя здесь. Чего еще можно было ожидать от поляка?

Людо кашлянул, выказывая молчаливо свое недовольство последним словам, и его жена поспешила продолжить:

— Мы знаем, что тебе некуда идти. И что ты не сможешь вернуться домой без помощи со стороны. Поляки не помогут тебе, деточка. Наоборот — ты рискуешь в Польше не меньше, чем здесь, в Германии, поверь. Ты многого не знаешь и не понимаешь. Мы жили в Данциге бок о бок с поляками, когда город перешел к Польше, мы знаем как никто…

Людо предупредительно взглянул на жену, все также молча и при этом весьма красноречиво, и Кристль переменила тему:

— Мы пожилые люди. Ты знаешь, что у нас никого не осталось рядом. Наш младший сын погиб на фронте, а старший — в лагере как коммунист. И мы… мы не знаем, когда он вернется, и произойдет ли это вообще. Нам очень нужна твоя помощь, Лена. Но если ты откажешься, если ты решишь, что не желаешь подвергать себя такой опасности, мы поймем с Людо. Сейчас каждому свою бы жизнь сохранить, что уж тут говорить о других. Нам становится все тяжелее и тяжелее содержать этот дом, следить за аптекой здесь, во Фрайтале, и хозяйством, а еще ездить в Дрезден. Да, мы закрыли бизнес в городе и квартиры друзей, за которыми присматриваем, пока они не вернутся, но проверять имущество просто необходимо сейчас. Мало ли что можно случиться. Ты могла бы остаться здесь, с Людо и со мной, пока… пока все не решится окончательно, — осторожно обошла в словах Кристль тот острый угол преткновений, который неизменно возник бы между ними при обсуждении финала войны, которую рейх вел против всего мира. А потом поспешила добавить. — Мы не хотим, чтобы ты принимала решение из чувства долга по отношению к нам, Лена. Ты нам ничего не должна. Помощь тебе — это самое малое, что мы могли бы сделать, это наш христианский долг, за который не должно быть возврата. Все во Фрайтале знают, что мы переехали в Германию из Данцига. Никто не удивится, что у нас появится родственница со славянским акцентом. Так ты сможешь использовать свои документы и зарегистрироваться на бирже труда, чтобы получать карточки. Как Хелена Хертц. Тем более, что тот, кто делал тебе документы, предусмотрел даже то, как объяснить твой акцент. Все будет официально. И тебе не придется больше прятаться в подвале, где уже становится слишком холодно…

Кристль замолчала, словно собиралась с мыслями и искала очередные доводы для убеждения Лены. Но эти доводы были совершенно не нужны сейчас. Лена не была глупой, она прекрасно понимала, что это самый лучший, если не единственный выход в том положении, в котором она оказалась.

— Прежде, чем ты что-то скажешь, — вдруг вступил в разговор Людо, молча до этого момента набивавший трубку табаком. — Мы должны рассказать еще кое о чем…

Глава 42

Лена очень часто думала об оберштурмбаннфюрере после разговора с Гизбрехтами. Не только потому, что понимала, что по-прежнему была мишенью его поисков. Если Цоллер действительно каким-то образом предпочел скрыть нападение на своих людей и ее исчезновение, то его недавний перевод на Восток означал, что Ротбауэр уже знал обо всем. Он будет искать ее, пока не найдет живой или мертвой. И он ни за что не успокоится из-за этой странной смеси чувств, которую Лена видела в нем кабинете Цоллера, и из-за того, что она снова ускользнула из его рук. То, что Лена снова ускользнула от него, только разозлит Ротбауэра сильнее прежнего. Недаром Цоллеру вместо Берлина достался Остланд, который считался у нацистов в 1943 году настоящим проклятием.

Но Лена вспоминала о нем не только потому. У нее из головы все никак не выходили слова, когда-то сказанные им в Минске. Они крутились и крутились, словно пластинка под застрявшей иглой.

В мире нет милосердия, Лена. Есть только игра в него тех, кто ищет своей выгоды. Всегда за имитацией людской доброты стоит чья-то выгода.

Вот и Гизбрехты предоставляли ей укрытие и защиту не просто так. Вовсе не милосердие двигало ими, как думала цинично Лена той же ночью после разговора с супругами. Они просто были нужны друг другу — Лене нужно было убежище до конца войны, а немцам — человек, готовый рисковать своей жизнью ради спасения других. И невольно лезли в голову мысли: согласилась бы она сама так легко помочь Гизбрехтам, если бы взамен не получала гарантию безопасности? Ей хотелось думать, что это вера в необходимость помощи ближнему и ненависть к нацистам толкнули ее без раздумий согласиться на предложение. А не тот факт, что у нее не было другого выхода или полное равнодушие к собственной судьбе.

Что в ней все еще осталось что-то от той юной комсомолки, которая так восторженно и с трепетом отвечала на вопросы по уставу ВЛКСМ, когда вступала в ряды организации? Верившей свято, что все люди друг другу товарищи и братья, что должны помогать без раздумий и просто обязаны бороться против любой несправедливости. Тяжелые мысли, на которые не хотелось знать ответ сейчас.

Лена и супруги Гизбрехт еще долго говорили в тот вечер, разрабатывая планы, как сделать так, чтобы она без особых подозрений вписалась в жизнь Фрайталя.

— Ты придешь сюда открыто, — предупредил Людо твердо, невзирая на неуверенность Кристль. — Иначе нельзя. Фрайталь — небольшой городок, здесь все на виду. Ты сама увидишь позднее.

Приготовления заняли всего лишь один день. Людо принес в подвал два чемодана с женской одеждой и обувью, в которых предстояло подобрать что-то, ведь у Лены не было ничего. Даже ночная рубашка и вязаная кофта, в которой была девушка, принадлежали пожилой немке. Лена понимала, что у них другого выхода, как подогнать ей одежду с чужого плеча, но в голове невольно возникло воспоминание, как похожие чемоданы отбирали нацисты у жителей Минска, которым было суждено отправиться в гетто. А потом отсылали те сюда в Германию, чтобы их женам, сестрам или матерям было чем похвастаться перед соседями, или продавали перекупщикам. Она всегда боялась этого — надеть платье той, кого, возможно, расстреляли в гетто или удавили газом в «душегубке». И вот сейчас…

Видимо, Кристль разгадала каким-то образом ее сомнения. Она напомнила о том, что владелица этих чемоданов все еще жива.

— Это наряды Эдны. Многие, как ты можешь видеть, почти новые. Эдна — большая модница. Фрау Мардерблат вечно сетовала на траты, ведь герр Мардерблат никогда не отказывал старшей дочери ни в чем. Эдна мечтала жить в Берлине, стать актрисой кино, к ужасу матери. А вот оно как жизнь повернулась-то…

И Лена уступила, понимая, что даже если немка лжет, у нее нет другого выхода, как надеть наряд из этого тряпичного богатства, которое лежало перед ней. И одежда, и обувь оказались большими — прежняя владелица была явно выше и шире худенькой и низкой русской. И если Кристль профессионально подогнала для Лены платье из шелка горчичного цвета, то с обувью пришлось сложнее. Пришлось набить носки туфель ватой, иначе Лена попросту теряла их со ступней, несмотря на застежку на щиколотке, настолько те были велики. Наряд дополнили плащ, белый тонкий берет, который Кристль надела Лене чуть набок, выпуская игриво локоны, небольшая сумочка из потрескавшейся кожи и чемодан, в который для веса положили несколько кирпичей, обернутых в полотенца. Немка принесла ярко-красную помаду, мазками которой создала легкий румянец на лице бледной после болезни Лены.

Они в огромном волнении дождались глубокой ночи, когда через заднюю дверь дома и далее по темной улице и ночному пустынному шоссе Лена ускользнула из Фрайталя, получив подробные инструкции от Людо. Ей предстояло пройти не меньше пяти километров, чтобы сесть на поезд линии Дрезден-Вердау на ближайшей станции. По легенде, которую они придумали вместе с супругами Гизбрехт, она ехала из самого Лейпцига, где во время одной из бомбардировок якобы погибли ее родители. Потом Лена планировала сойти на станции Фрайталь-Потчапель или Фрайталь-Хайнсберг в зависимости от того, на какой поезд успеет купить билет.

Все вышло благополучно. Едва она вышла на дорогу, кляня про себя туфли не по размеру, как ее подобрал один из бауэров, везущий дрова на продажу в Тарандт, городок, где Лене предстояло сесть на поезд. Правда, на самой станции пришлось задержаться — поезд до Дрездена задерживался из-за поврежденных путей на линии. Целый час Лена просидела на чемодане, пряча ладони в рукавах плаща от пронизывающего ветра, и изо всех сил старалась не думать о шупо, который прохаживался по станции, то и дело разглядывая пассажиров, собравшихся в ожидании поезда. Она боялась смотреть в его сторону, полагая, что тут же выдаст себя своим страхом, который предательски с каждой минутой разрастался в груди. Она понимала, что должна успокоиться, иначе нельзя — у полицейского нюх как у собаки, он чуял страх, и по этому страху обычно выявлял скрывающихся евреев. Но ничего не могла с собой поделать. И как прежде применила привычную для нее тактику — стала мысленно прокручивать в голове мелодичные звуки ноктюрна Шопена. И тут же вспомнила следом, как бегали по клавишам пальцы Рихарда, его широкие плечи и светловолосую голову с растрепанной челкой, падающей на глаза. Больно сжалось внутри при этом воспоминании. Словно кто-то ледяными пальцами коснулся самого сердца.

— Документы, фройлян! — вторгся в воспоминания неожиданно резкий приказ, и Лена невольно вздрогнула. Она даже не заметила, как к ней подошел шупо и теперь возвышался над ней, сидящей на чемодане. — Документы и билет на поезд.

На какое-то мгновение Лену обжег приступ паники, который вдруг тут же стих при звуке голоса, возникшем из другого воспоминания. Словно сам Рихард встал за ее плечо сейчас.

Хелене Хертц нечего бояться. Повторяй это про себя, когда видишь солдат или полицейских…

Лена открыла сумочку, нашла кенкарту и билет, который только что купила на станции, и протянула полицейскому, надеясь, что он не будет просить ее показать багаж. Иначе она тут же попадет под подозрение и ее арестуют. Но шупо не стал этого делать. Он просмотрел документы внимательно и покрутил в руках, хмуря лоб. Причина его недовольства была озвучена тут же — ему не понравилось, что Лена переменила прическу после того, как была сделана карточка на документы. И что у нее накрашены губой яркой помадой.

— Немецкая девушка прекрасна своей природной красотой. Ей не нужны всякие штучки. Раньше фройлян была гораздо красивее, — произнес он, недовольно поджимая губы.

К счастью Лены, показался поезд, и пассажиры засуетились на перроне, хватая чемоданы, узлы и саквояжи, подзывая к себе детей. В голове совсем не отложилось, как она доехала до нужной станции. Лена настолько погрузилась в себя, стараясь не замечать вокруг себя солдат и офицеров в форме вермахта, направляющихся домой в отпуск из стран Европы, что даже не замечала красот Саксонии, проносящихся за окном. Если пожилой проводник и удивился тому, что Лена вышла во Фрайтале, а не в Дрездене, куда направлялась согласно билету, то вида не подал. Помог ей спустить чемодан, пошутив насчет его веса («Кирпичи там, что ли, у фройлян?»), чем вызвал на ее губах легкую улыбку, впервые за последние дни.

Впрочем, эта улыбка быстро погасла, едва Лена заметила состав на соседних путях и военнопленных, грузивших уголь в открытые вагоны. Свои, родные! Она шла по перрону, жадно вслушиваясь в русскую речь, что изредка раздавалась на станции. И старалась не вздрагивать при резких выкриках, которыми охранники подгоняли работы, не обращать внимания на лай собак, рвущихся с поводков.

Ноги налились свинцом. Каждый шаг давался с огромным трудом. Особенно когда за спиной заработал хлыст, рассекая воздух со знакомым свистом. Вспомнился Саша Комаров и его большие карие глаза за стеклами очков. И его неожиданная смерть в лагере от заразы, которая в те дни убила немалую часть военнопленных. Внутри все больше и больше разгоралось желание хотя бы что-то сделать. Например, броситься на одного из охранников, выхватить у него оружие и убить хотя бы одного из нацистов, давая шанс своим бежать. Но рассудок возражал резонно, что это совершенно безрассудно, что она так ничем не поможет военнопленным, и что если бы это было разумно, то давно кто-нибудь из пленных бросился бы на охранника. И что даже если удастся убежать, то они находятся в сердце Саксонии. Уйти при том шуме, который случился бы при этом, было абсолютно нереально. Она бы только погубила их всех своим глупым поступком.

Но одно Лена знала твердо, когда удалялась на негнущихся ногах прочь от станции. Она найдет способ, как помочь им. Неважно, чего ей это будет стоить, но она поможет им выжить и, возможно, бежать из плена, как это удалось ей самой. Она непременно разыщет решение.

Сейчас Лена вдруг остро поняла, что жила словно за искусно расписанной ширмой последние месяцы. Красивая природа Тюрингии с ровными и аккуратными «пряничными» домиками как искусная декорация скрыла от нее ужасы войны. А любовь к Рихарду сделала на время слепой и глухой, заставила потерять память и умолкнуть совесть. Любовь заставила на время забыть и забыться, растворившись в своем запретном счастье. И вот сейчас ее словно с размаху бросили снова в ту ненавистную жизнь, где нацисты использовали русских как рабочую силу, относясь при этом хуже, чем к скоту. Где шла война, казавшаяся уже бесконечной. Где она сама была виновата за то, что позволила многому случиться в своей жизни.

Ненависть и желание сделать хоть что-нибудь только разгорались жарче, пока Лена шла по улицам Фрайталя, небольшого немецкого городка, где то и дело раздавался смех детей, хлопанье на ветру чистого белья или ярко-красных полотнищ с ненавистным знаком или звонок велосипеда очередного спешащего по делам немца. Это там, в портовых и промышленных городах уже дымились руины после зажигательных бомб союзников, это в Берлине уже начинали страдать от налетов английских бомбардировщиков. Здесь же, в Саксонии, было тихо и спокойно в последний день августа 1943 года. Словно и не было войны.

До Егерштрассе, где находился дом Гизбрехтов, Лена добралась без приключений. Кристль была права, в небольшом Фрайтале жизнь каждого была на виду. Даже на тихой улочке на окраине, она все равно попала под перекрестье взглядов жителей соседних домов. Кто-то копался в огородах, ставших популярными в последний год, когда сократилось продовольственное обеспечение, кто-то развешивал свежевыстиранное белье, кто-то прогуливался с ребенком. Теперь Лена понимала, почему из всех нарядов в тех чемоданах Кристль выбрала один из самых ярких — чтобы приезд их мнимой родственницы не остался незамеченным.

Лена до этого не видела дом немцев, который на годы вперед становился и ее домом. Поэтому с любопытством огляделась на месте. Это была небольшая двухэтажная постройка со светлыми оштукатуренными стенами под темно-коричневой крышей. Дом Гизбрехтов стоял почти в самом конце улицы. За дровяным сараем и садом позади дома, огороженным низким каменным забором, почти сразу же начинался лес, поднимающийся над городом к высоким холмам вдали. Неудивительно, что именно это место стало «чистым домом» — местом, где сбежавшие от немецких хозяев или из лагерей поляки могли найти временное убежище. Как сказали ей сами Гизбрехты, это случилось лишь дважды с момента, как в Германии появились цивильарбайтеры, и с ними связался поляк, старый знакомец по Данцигу, откуда оба супруги были родом.

Когда-то Людвиг и Кристль жили в соседних домах — стена к стене на узкой улочке Данцига, выросли на глазах друг у друга. Людо с самого детства мечтал стать доктором и упорно трудился в порту с тринадцати лет, чтобы заработать достаточно денег и пройти обучение в университете на медицинском факультете. И ему это почти удалось — Людо стал первым в семье потомственных рыбаков, кто получил не только школьное образование, но и сдал экзамены в университет. Но в 1910 году им пришлось пожениться — в результате их неосторожных свиданий Кристль забеременела, и денег на оплату курсов стало катастрофически не хватать. Пришлось оставить учебу на последнем курсе и снова идти работать, но на этот раз в аптеку. А потом случилась Мировая война, где Людо служил в медицинском батальоне фельдшером — долгие годы, когда Кристль приходилось одной воспитывать двух сыновей. Гизбрехты думали, что наконец-то заживут спокойно, когда было объявлено об ее окончании, несмотря на поражение их страны. Но Версальский договор напрочь разбил эти планы[116].

— Мы были в ужасе, когда узнали об условиях этого проклятого мира! — с горечью рассказывала Кристль, пока молчаливый Людо курил трубку, сосредоточенно глядя на табачный дым, словно этот рассказ его не касался. — В один миг мы потеряли все — свое прошлое, свою страну, свое гражданство… Хорошо хоть нам позволили сохранить свои вольности и язык, но мы все понимали, что рано или поздно поляки заберут то, на что нацелились — наш город, наш Данциг! Немцам становилось все труднее в городе, после того как он перешел под поляков[117]. Сначала вытеснили немцев из хуторов под городом — скрытно, под темнотой ночи, силой и огнем. Потом принялись за город. Нашим мальчикам пришлось сменить несколько школ, потому что поляки стремились закрыть как можно больше немецких школ под разными предлогами и открыть свои, польские. Потом принялись за почтамты, чтобы контролировать связь города с Германией. Немцы потеряли гордость города — наш порт — когда отказались разгружать оружие из Британии для поляков (против твоей страны, деточка, кстати!). Поляки просто построили порт по соседству и стали перехватывать все контракты. А потом и вовсе установили в городе гарнизон своей армии и построили военный склад. Мы все понимали, что рано или поздно Польша захватит город полностью, и что Лига Наций ей вовсе не указ[118]. Поэтому, как только Польша разместила гарнизон в городе, мы решили уехать в Германию. В настоящую Германию.

Гизбрехтам пришлось продать все свое имущество, когда они покинули Данциг в 1927 году, так рассказывала без особых эмоций Кристль, за давностью времени явно смирившаяся с потерями. За бесценок. Дом и почти все нажитое имущество, ведь железнодорожные перевозки тоже контролировала Польша, выставившая неподъемные расценки на грузовые перевозки для эмигрантов из города. Одинокие, без знакомых и родственников, со старыми родителями Людо и подростками-сыновьями на руках, Гизбрехты сначала поехали в Берлин, но тот в то время бурлил выступлениями различных партий на фоне экономического кризиса в стране. Поэтому жить в столице они не захотели, и через жребий выбрали Дрезден, где Людо обещали работу плотником. Но поработать рубанком ему пришлось совсем недолго — судьба, к огромному счастью Гизбрехтов, свела их с Шоломоном Мардерблатом.

Кристль до сих пор считала, что им несказанно повезло, когда Людо случайно зашел в аптеку Шоломона в Дрездене в поисках лекарства для заболевшего младшего сына и столкнулся с ее владельцем. Людо сам выбрал средство от кашля и даже поспорил с молодым провизором во время этого. Неудивительно, что Шоломон заинтересовался этим необычным покупателем, руки которого выдавали без слов, что прежде их обладатель не особо работал столярными инструментами. Они разговорились и удивились схожести их судеб. Оба были ровесниками, оба женаты по большой любви с юных лет. Оба хотели стать докторами, но опять же обоим не удалось этого сделать — Шоломону пришлось встать во главе семейного бизнеса «Аптеки Мардерблат» и принять на себя совсем другие обязательства.

Именно Шоломон дал Гизбрехтам все, что у них было сейчас. Именно благодаря ему они выжили в непростое время конца двадцатых — начала тридцатых годов, когда во всем мире разразился экономический кризис. Он помог оплатить обучение старшего сына Пауля на медицинском факультете в университете Берлина и достойно справить похороны родителям Людо, умершим один за другим в 1931 году.

Нет, нельзя сказать, что они дружили семьями — Мардерблаты все же держали дистанцию с ними как владелец бизнеса. Но их отношения вполне можно было назвать теплыми и доверительными. Настолько, что, когда в 1933 году нацисты взяли большинство голосов в парламенте, и начались бойкоты евреев и их бизнеса, Шоломон после раздумий переписал две аптеки в собственность Людвига Гизбрехта, полагая спасти имущество хотя бы частично. Дом и одну из аптек в Дрездене Мардерблат все же потерял, когда его вынудили оформить продажу имущества одному из чиновников Дрезденского гау за бесценок через четыре года. Как когда-то вынудили Гизбрехтов поляки продать все имущество. Все повторялось. Только в другой стране и с другими людьми. Быть может, поэтому в какой-то степени Гизбрехты так остро восприняли происходящее и совершенно без раздумий рисковали собой тогда. И продолжают это делать сейчас, как выяснила позднее Лена.

— В тридцать девятом году, после начала войны с Польшей, всех евреев стали депортировать в особые места для поселения, — продолжала Кристль свой рассказ. — Но мы уже знали, что под этими красивыми словами скрывается что-то вроде тюрьмы. Наш сын, наш Пауль… был заключен в подобное место в 1936 году как коммунист и враг рейха. Через два года он написал, что соседями по заключению все чаще становятся за преступления по крови, а не за действия или мысли. Людо разгадал его намеки, и мы спрятали семью Мардерблат. Нам удавалось прятать их более трех лет. Но, к сожалению, их убежище выдали, и они были арестованы. Их депортировали в Остланд осенью сорок первого. Это все, что мы знаем.

Лена при этих словах не могла не вспомнить Минск в сентябре того года, когда по улицам города прогнали колонну растерянных людей, говорящих на немецком языке[119]. Тогда им всем казалось удивительным, что нацисты сгоняют в гетто к евреям своих же соотечественников. Теперь же Лена понимала, что для нацистов эти несчастные были такими же лишенными права жить, как и советские евреи, невзирая на их общую страну и прошлое. А потом пришла мысль страшнее — Шоломон был таким же старым, как седой Людо. Большинство пожилых людей были убиты первыми по время погромов. Об этом ей рассказала Лея, потерявшая родителей во время второго массового погрома в ноябре, который нацисты приурочили словно в насмешку к празднику, годовщине Октябрьской революции. Именно после этого погрома стало ясно, что немцы намерены рано или поздно истребить всех жителей гетто до единого, и оставшиеся в живых стали делать для себя и своих семей «малины».

Но выживание для еврейских немцев в гетто было в разы сложнее, чем для местных. У многих советских евреев в городе и окрестностях остались верные друзья. Они старались с риском для себя найти способ передать в гетто еду или вещи для обмена. А вот немцев никого не было так поддерживать. Лея рассказывала, что советские евреи пытались помочь собратьям по несчастью, но общение с немецкими узниками гетто было строжайше запрещено на территории, к тому же им было запрещено работать в городе. Несчастные просто не имели шансов на выживание…[120]

— Почти сразу после начала войны в Минске сделали особое место для проживания евреев. Гетто. Но там были не только советские люди. Туда привезли и немцев, — Лена помолчала, собираясь с духом и пытаясь отогнать от себя любые воспоминания о том страшном месте. — Если ваш знакомый и его семья попали туда или в подобное место, то я бы не стала ждать их возвращения на вашем месте. Это место смерти. Вот для чего оно было создано.

Кристль вздрогнула, услышав эти слова. Людо же остался таким же хладнокровным, как и прежде. Он некоторое время молча курил, а потом сказал:

— Если Бог решит, что ему нужен такой хороший человек, как Шоломон, то таково будет Его решение. Я же буду молиться, чтобы Он сохранил жизнь. Думаю, сейчас для Бога все равны — евреи, коммунисты или истинно верующие. Но мы храним имущество Мардерблат не только для Шоломона, но и для его детей. Как бережно храним их самих. И для этого нам очень нужна твоя помощь.

Сначала Лена подумала, что неверно перевела слова немца. Но потом Людо продолжил:

— Шоломона и его жену Сару с младшими детьми увезли, и мы не знаем, что с ними. Господь даст, и они переживут все, что им уготовано в Остланде, и вернутся. Но его старшие дети, Эдна и Матиус, все еще здесь, в Дрездене. Я обещал когда-то Шоломону, что спасу его семью, и я намерен сделать это. Но я стар, а Кристль больна. Нам все сложнее добираться в Дрезден. Поэтому нам нужна помощь. Но ты должна знать — если об этом станет известно, нас всех арестуют и, скорее всего, повесят. Не каждый согласиться потерять свою жизнь ради чужого человека, потому мы поймем, если ты откажешься. В любом случае мы поможем тебе, что бы ты ни решила.

Лена раздумывала недолго. Вспомнился Минск, когда она почти каждую неделю ходила к забору из колючей проволоки и, невзирая на предупреждение на табличке, передавала Лее продукты и теплые вещи. Она знала по рассказам соседки, что творится там, видела своими глазами тени, в которые превратились люди за оградой, слышала по обрывкам слухов об их судьбе. Если раньше Лену нет-нет, но колола игла страха за свою жизнь, когда она помогала Лее, идя наперекор новым законам, установленным нацистами в Минске, то теперь внутри было совершенно пусто при мысли о наказании. Ни страха, ни тревоги, ни малейшей толики волнения. Смерть казалась всего лишь дверью из этой проклятой жизни, на которую Лена сейчас была обречена. Единственное чего бы хотелось, если все-таки это случится — быстрой смерти. И то только потому, что Лена опасалась не выдержать пыток и выдать нацистам какие-либо сведения.

В свою очередь Лене пришлось рассказать Гизбрехтам, что они тоже сильно рисковали, укрывая ее. Она открыто призналась, что у нее есть свой личный враг среди эсэсовцев, который не остановится ни перед чем, лишь бы найти ее снова. Он не даст так просто уйти ей в третий раз из своих рук, Лена точно знала это.

— Дважды умереть никто не сможет, — только и пожал флегматично плечами Людо в ответ на ее слова. Словно его не касалось вообще ничего из того, что рассказала Лена. Или он просто не поверил в то, что высокопоставленный эсэсовец мог настолько потерять голову из-за русской девушки. Да Лена и сама бы не поверила, что это возможно, еще какое-то время назад. Как не поверила, что сама потеряет голову от немца, служащего в войсках Германии.

Служившего, поправила себя в мыслях.

Проклятое прошедшее время, которое ей суждено упоминать всякий раз, когда она думает о Рихарде. Только прошлое. Никакого настоящего или будущего. Только прошлое…

Если Войтек и удивился тому, что встретил Лену не в подвале в очередной свой визит, а в жилых комнатах дома Гизбрехтов, то не подал вида. Он появился спустя пару дней после их тяжелого для обоих разговора, хмурый и сосредоточенный, в гражданском костюме, в шляпе и с портфелем, словно служащий конторы. Лена сразу почему-то поняла, что он пришел попрощаться. Они спустились в подвал, чтобы никто не услышал ни слова из их разговора, оставив Штефана наверху с немцами.

— Ты не изменила своего решения? — первым же делом спросил Войтек, и сначала Лена даже не поняла, о чем он. А потом покачала головой. Нет, стать женой поляка она не желала. Она была благодарна ему за все, что он сделал для нее, и за то, какой опорой был за время, проведенное в Германии, но это было бы совершенно ненужным для них обоих. И обоим разрушило бы жизнь. Так Лена и сказала открыто ему. Войтек поморщился, словно съел что-то кислое, но не стал больше говорить на эту тему.

— Есть одна квартира в…

— Не говори мне, — прервала его Лена. — Я не хочу знать этого, на случай если… если что-то пойдет не так. Гизбрехты предложили мне остаться с ними, здесь, во Фрайтале. И я приняла их предложение. Вчера я разыграла свой приезд к ним перед соседями. Теперь официально я их родственница, Хелена Хертц. Теперь тебе не нужно думать об этом. Все решилось.

Его глаза как-то странно сверкнули при этом, и Лене вдруг пришло в голову, не пожалел ли Войтек, что отдал документы немцам, а те в свою очередь передали их ей. После того как Лена узнала, что он скрывал от нее разрыв между их странами и ту волну ненависти, которая снова разделила два народа, она не доверяла ему полностью.

Войтек снова выдержал паузу, словно размышлял, что сказать ей в ответ. Но видимо, все-таки решил промолчать. Только полез в портфель, откуда достал стопку книг, перевязанную бечевкой. В одной из них, в вырезанном углублении страниц, словно в гнезде, лежал пистолет.

— Знаешь, как им пользоваться? — хрипло произнес Войтек, а потом показал быстрыми движениями, как зарядить и разрядить пистолет, объяснил, как им пользоваться, закончив наставлениями не стрелять «от живота» и помнить о количестве патронов. Потом переложил «люгер» в руку Лены и навел на стену, целясь в пятно солнечного луча. Он стоял так близко к ней, что ей вдруг стало неприятно, и она поспешила убрать пистолет обратно в тайник.

— Его нужно смазывать или чистить? — спросила Лена, вспомнив, как часто видела еще в Минске, как Йенс разбирал пистолет Ротбауэра и раскладывал на полотне, чтобы потом после определенных манипуляций собрать воедино снова.

— Если не стреляешь из него, то пистолет может лежать без чистки и смазки хоть десять лет, — ответил Войтек. У Лены внутри похолодело при мысли о том, в кого мог стрелять Ротбауэр в оккупированном городе. — Главное — храни его в сухом месте, чтобы порох не отсырел, и все будет с ним хорошо. Надеюсь, тебе не придется это делать, и что «люгер» так и останется без действия.

«Но даже если и не случится этого, то все равно не придется чистить пистолет», вдруг подумала Лена со странной решимостью, которой не было прежде. Последнюю пулю она пустит в себя. Если в Минске, когда она размышляла, сумеет ли убить себя или нет, и склонялась к тому, что вряд ли сможет, то здесь и сейчас она была готова к самоубийству. Лена много думала за эти несколько дней.

— Ты стала другой, — вдруг проговорил Войтек, поймав пальцами короткий светлый локон, спускающийся игриво на ее ухо. — Не та девочка, что приехала когда-то в Розенбург. Совсем другая сейчас. Не только волосы. Что-то другое.

Она видела в его глазах, что он хотел бы сейчас быть ближе к ней. Чтобы прощание вышло иным — с крепким объятием, таким, как он обнимал ее когда-то в Розенбурге. Но Лена протянула руку, чтобы проститься по-товарищески рукопожатием.

— Спасибо тебе за все, что ты сделал для меня, — она говорила от души, и оба знали это. До самого последнего дня она будет благодарна поляку за свое спасение. Ведь Войтек совершил поистине невозможное, как и обещал когда-то ей. — Береги себя. И надеюсь, ты еще выпьешь за конец войны, как и мечтал когда-то.

— Надеюсь, и ты выпьешь за победу союзников над нацистами. И скоро, — проговорил Войтек, принимая ее руку в свою большую мозолистую ладонь. Он помолчал немного и добавил: — Прости, что оставляю тебя здесь одну.

Но Войтек не просто пожал ее руку, как она предполагала. Лена решила не протестовать, когда он неожиданно поднес ее ладонь к губам, обжигая прикосновением горячих сухих губ. Потом что-то проговорил по-польски и поднялся из подвала в жилые комнаты, громко стуча каблуками ботинок по лестнице.

Больше им не довелось поговорить наедине. Поляки принесли с собой настоящий подарок — кусок говяжьей вырезки, и немцы в знак благодарности пригласили гостей к столу. Лена вызвалась помогать своей «тете», постепенно привыкая к своей новой роли: сначала нарезала хлеб, потом сервировала стол в столовой и принесла из кухни пузатую фарфоровую супницу, которую поставила прямо в центр стола.

Она вспомнила, как еще недавно с интересом разглядывала комнаты — с тяжелой явно старинной мебелью в гостиной, с коваными кроватями в спальнях и фаянсовыми умывальниками в ванных комнатах, с ярко-желтым абажуром потолочной лампы над овальным ореховым столом в столовой. Гизбрехты были положением намного проще, чем хозяева Розенбурга, но все равно их благосостояние удивляло Лену — собственный дом, полный мебели, фарфора и стекла. Пусть на кружеве салфеток, украшающих комод и изголовье кресел у камина, и виднелись следы ремонта, а обивка мягкого гарнитура была потерта, было заметно, что Гизбрехты все же жили лучше, чем, к примеру, соседи Лены по квартире в Минске. И снова невольно приходило в голову — зачем немцы вообще пошли войной на Советы? Чего не хватало им?

Лену вообще многое удивляло в этом доме помимо этих деталей. К примеру, Гизбрехты говорили на польском языке, пусть и не так свободно, как Штефан или Войтек. А она сама с трудом понимала разговор за столом, и теперь ей требовался переводчик — Кристль на немецком или Войтек на русском поясняли ей, о чем идет речь. А с панно фотокарточек над камином на диверсантов «Армии Крайовой» и беглую восточную работницу смотрел молодой темноволосый солдат немецкой армии. Он стоял, улыбаясь широко и открыто, с букетом полевых ромашек в руках. Любой другой бы счел фотографию очаровательной из-за этой улыбки и красивой внешности немецкого солдата, но не Лена, которая знала какие зверства могут творить люди в подобной форме.

— Это наш младший сын, Вилли, — пояснила Кристль тихо, заметив, что Лена из-за стола разглядывает семейные карточки и особенно эту. Но потупила взгляд, так и не смогла посмотреть девушке в глаза, и причина этого стала ясна, когда Людо добавил скупо и сухо, что он пропал без вести почти год назад на Восточном фронте.

По правилам вежливости после этих слов требовались слова сожаления. Но Лена никогда не смогла бы их произнести. Она не сожалела ни на толику о судьбе этого солдата, сгинувшего в окопах на ее родной земле. Единственный сын Гизбрехтов, к которому она испытывала сочувствие, был старший, находившийся в лагере столько времени, ведь был ее товарищем, коммунистом.

Ужин прошел довольно скоро. К явному облегчению немцев, Штефан и Войтек спешили уйти из Фрайталя еще до сумерек, поэтому они отказались от кофе и сухого печенья, которое еще днем испекла Кристль. Лена вдруг неожиданно для всех, в том числе и самой себя, выразила желание проводить поляков хотя бы до конца пустой в этот вечерний час Егерштрассе, и Гизбрехты, поколебавшись, согласились. Войтек же никак не выразил своих чувств, когда услышал об этом, и даже обращался только к немцам и Штефану на пороге дома.

— Я думаю, что теперь мы только привлечем лишнее внимание, если дом по-прежнему будет «чистым местом», — произнес он глухо после ожидаемых вежливых слов прощания. — Здесь уже и так будет постоянный «левый» жилец. Не будем испытывать судьбу. Спасибо, что дали убежище нашему товарище Лене, герр и фрау Гизбрехт. Это ваша последняя услуга для нас.

Штефан взглянул на него удивленно, но ничего не сказал. А вот немцы встревожились этой новости не на шутку, когда Штефан перевел им слова своего спутника.

— Что это значит? — побледнела Кристль, а Людо только сильнее стиснул зубами мундштук трубки. — Вы больше не доставите нам писем от Пауля? Вы больше не будете помогать ему там, в Польше?

— Не беспокойтесь, — заверил их Войтек, глядя куда-то в сторону, в темноту леса, шумевшую за домом за их спинами. — Мы не оставим вашего сына без помощи в лагере.

Потом он кивнул на прощание немцам, надел шляпу и зашагал прочь от дома, даже не глядя, идут ли за ним Штефан и Лена. Словно его не волновало это вовсе. Так и шли они некоторое время, удаляясь от дома Гизбрехтов. Сначала Войтек в длинном плаще, шляпе и с портфелем в руках, затем Штефан в кепке и короткой куртке под руку с Леной, подражая прогуливающейся парочке. В конце Егерштрассе, у самой границы леса, улица уходила в дорогу, по которой можно было выйти на шоссе к Тарандту и дальше к Хемницу, Цвиккау и в Тюрингию. Или можно было уйти с этой дороги в лес, а оттуда к станции, чтобы сесть на поезд до Дрездена и пересесть на другой, идущий в Герлиц, город, когда-то принадлежавший Польше как часть Силезии. Об этих путях ухода из Фрайталя Лене рассказал Людо в ночь перед ее мнимым приездом, чтобы она понимала, куда ей можно бежать в случае опасности.

Штефан не стал задерживаться. Пожал на прощание руку Лены и отошел от нее в сторону. А вот Войтек наоборот остановился и обернулся к девушке. Встал на расстоянии, молча и без единого лишнего движения. Молчала и Лена, впервые за это время вдруг ощутившая чувство потери. Да, поляк многое скрывал от нее и порой использовал «вслепую». Но он был все же своим, товарищем по несчастью, которому тоже довелось пережить плен и рабство нацистов. А еще он спас ей жизнь, позволив начать все заново.

Так и стояли некоторое время — без слов глядя друг на друга с расстояния в несколько шагов. И все сильнее разгоралось в Лене пламя сомнения в верности принятого решения. Как можно было оставаться с немцами, которых она знает всего лишь несколько недель? Быть может, лучше согласиться на предложение Войтека?.. И тут же вздрогнула от этих мыслей, прогнала их прочь, ужасаясь этой слабости. Нет, только не на таких условиях. Как товарищ, как подруга, как сестра. Но только не как жена.

Потому что всем своим существом она принадлежала лишь одному. По своей воле и без принуждения. Навсегда…

— Пора, — тихо заметил Штефан, прерывая это странное прощание, и Войтек кивнул, соглашаясь с ним. Потом взглянул на Лену в последний раз, вскинул к полям шляпы руку, сложив вместе два пальца — указательный и средний, словно отдавая ей честь. Лена не успела ничего сделать или сказать, так он быстро развернулся и зашагал прочь. Даже кивнуть на прощание не успела в ответ этому странному жесту или поднять руку в знак прощания.

Лена не могла не вспомнить с тревогой о Войтеке через год, под осень 1944 года, когда по Германии прокатятся слухи о восстании Варшавы против нацистов. Сами же немцы официально объявят о произошедшем спустя несколько недель, когда станет ясно, что полякам суждено потерпеть поражение в этом противостоянии. Ей так и не довелось узнать, пережил ли Войтек период восстания или сгинул во время боев на разоренных улицах или позднее, когда нацисты жестоко мстили за подобное безрассудство, проявляя невероятную жестокость. А может, он погиб еще раньше, так и не сумев добраться до Польши. Вестей получить об успехе или неудаче было неоткуда — больше в дом Гизбрехтов никто из поляков не стучался, прося об убежище или помощи. То ли Войтек сдержал слово, то ли действительно группа попалась в руки гестапо. И коротких весточек из лагеря в Польше больше не приходило, что вызывало в немцах часто приступы отчаяния и бессилия из-за неизвестности, которая поселилась отныне в их доме. Да, из лагеря приходили редкие открытки со скупыми посланиями «Жив. Не болею часто. Надеюсь на скорейшее исправление», но этого было так мало. Да и Кристль не верила, что это почерк ее сына — слишком уж кривым и неровным тот стал за эти годы.

— Обманули поляки, ей-ей! — иногда взрывалась она. — Знала весь, что так и будет. Нужны мы им были с Людо, вот и помогали. А как без пользы стали, так и вон! Может, Пауль уже и мертв давно, а мы все дураки старались…

Первое время Лена пыталась оправдать поляков. Говорила, что неизвестно, как и что произошло с ними. Но потом перестала, понимая, что ее голос звучит неубедительно совсем, так и мелькает в нем нотка сомнения из-за той червоточины, что сидела внутри ее самой. Да и сами немцы постарались забыть об этом, сосредоточив свое ожидание на этих открытках из неизвестного им местечка Дахау.

Тот день Лена назвала бы «днем гостей», если бы ее попросили о том. Ведь к Гизбрехтам наведались в дом не только поляки с последним визитом. Предусмотрительная Кристль зазвала в полдень к себе на знакомство с «родственницей» многочисленных соседок на чашку кофе и домашнее печенье. Лене пришлось около часа сидеть в напряжении и подбирать тщательно слова, пока ее разглядывали и расспрашивали, сочувственно охая ее мнимой потере родителей.

— Никому не доверяй, — предупредила Лену Кристль еще утром, когда замешивала тесто для печенья. — Особенно молодой фрау Дитцль, что живет в доме по соседству. И даже Ильзе нельзя говорить многого. Ты поняла меня? Она будет выглядеть дружелюбной и даже может стать твоей подружкой. Но не шибко ей верь. Просто делай все, что она говорит, и соглашайся со всем.

Так Лена и делала. Она старательно помогала Кристль во время этой короткой трапезы, подавала всем бутерброды с маслом и печенье и изредка отвечала на вопросы, обращенные к ней. Ей до сих пор верилось с трудом, что все эти немки — пожилые матери и молодые жены с крохами на руках, могли приветствовать убийства, которые творили их сыновья и мужья на родине Лены. Но она все еще хорошо помнила, как восторженно отзывалась Биргит о службе старшего сына на оккупированных территориях и как Урсула радостно распаковывала посылки с награбленным добром.

Но не потому Лене тяжело дался этот визит соседок дома на Егерштрассе. И не потому, что приходилось тщательно обдумывать слова и при этом говорить бегло и без ошибок (хотя некоторые из женщин и сами коверкали язык, как с удивлением отметила Лена). Глядя на младенца молодой фрау Дитцль («Ах, у нас почти одинаковые имена! Мой муж зовет меня Ленхе! Краткое от Магдалены»), которого та баюкала на руках, Лена не могла не чувствовать глухой боли в глубине животе, где когда-то еле ощутимо шевелился ее собственный ребенок. Она пыталась укрываться от этой боли за стеной убеждения, что, наверное, так даже лучше, что ему не удалось родиться. Какая судьба ждала в будущем ребенка немца и русской, независимо от того, чем закончилась бы эта казавшаяся нескончаемой кровопролитная война?

Но Лена не могла не думать о другом будущем, которое могло бы случиться, когда наблюдала из своего окна ярко освещенные комнаты соседского дома. Все дома на Егерштрассе стояли почти стена к стене, между боковыми сторонами была всего лишь пара метров, не больше. Теперь Лена понимала, почему Гизбрехты поместили ее больную в подвал, откуда неслышно было лишних звуков. И почему она открыто показалась в комнатах только после мнимого приезда. Соседка была как на ладони сейчас в окне, и Лена застыла в темноте, не в силах оторвать взгляда от этой картины. Магдалена Дитцль укачивала светловолосого младенца на руках, одновременно что-то показывая в книжке своей старшей двухгодовалой дочери, сидящей рядышком. Картина материнского счастья, поневоле заставляющая думать о том, не совершила ли Лена ошибки, отказавшись уехать в Швейцарию. Ей нет теперь дороги домой — в Минске ее считают предательницей, коллаборанткой и виновницей в смерти группы. Когда она так боялась сделать выбор, опасаясь никогда больше не получить возможности вернуться в Союз, этот выбор был сделан за нее задолго до этого. И теперь ее отказ выглядел совершенно бессмысленным. И она не сумела сберечь своего ребенка…

На следующий день, к вечеру, в дом Гизбрехтов постучалась Ильзе, которую Кристль ждала с каким-то странным нетерпением. Эта девушка была когда-то невестой их младшего сына Вилли, они встречались еще со школьной поры и были неразлучны до ухода Вилльяма в армию.

Ильзе оказалась симпатичной, чуть полноватой шатенкой, ровесницей Лены. На ее голове были мастерски уложены «коки» — два валика надо лбом, шелковое платье в крупные маки игриво ходило волнами широкого подола. У нее были даже настоящие чулки на ногах, сокровище для любой женщины в эту пору дефицита. Губы, накрашенные ярко-красной помадой, то и дело растягивались в широкую улыбку, от которой на щеках появлялись игривые ямочки. Она не была красавицей, но она привлекала мужское внимание без особого труда. Неудивительно, что в нее когда-то влюбился Вилльям без памяти, и неудивительно, что сейчас у нее было множество знакомых в разной среде — от администрации гау до обычных фермеров, у которых Ильзе покупала продукты в обход карточной системы. Поэтому именно к ней и обратились Гизбрехты, надеясь на помощь в трудоустройстве для Лены.

— Никаких сложностей! — заявила Ильзе, даже не задумавшись ни на секунду. — В редакции в отделе объявлений нужен человек. Я думаю, наш старый Дитер будет только рад взять человека от знакомых, а не с улицы. Зарплата, конечно, слезы, по нынешним временам, но зато карточное довольствие чуть лучше. Ты ведь умеешь печатать на машинке, верно? В твоих документах так написано. Жаль только, что у тебя нет трудовой книжки, но я что-нибудь придумаю с этим.

К счастью, для Лены Рихард, выбирая профессию для кенкарты, попал невольно в точку. Месяцы работы в штабе АРР научили ее печать на немецком алфавите пусть и не так быстро, как профессиональная машинистка, но довольно сносно. А вот азам стенографии она обучена не была, потому пришлось с деланным смущением признаться, что стенография хромает на обе ноги.

— Ну и не надо! — отмахнулась Ильзе. — Там главное — каракули бауэров да рабочих разобрать порой сложно, а так работа, скажу прямо, непыльная. Особенно сейчас, когда все чаще РАД[121] требовать занятости от женщин. Ты же не хочешь на завод или на папиросную фабрику пойти к остам, правда?

— Значит, решено! — обрадованно ударила в ладоши Кристль, боясь, что Лена вдруг выдаст себя лицом при упоминании остработников. — Если все сложится удачно, то мы будем так благодарны тебе, Ильзе, будем так обязаны…

— Полноте, фрау Гизбрехт, какие долги, — произнесла в ответ молодая немка. — Мы ведь почти стали родственниками с вами. Главное, чтобы Лена еще понравилась нашему редактору. А рекомендации я ей сама дам преотличные.

Как и договорились, в ближайший же рабочий день Лена села на поезд рано утром, чтобы встретиться на вокзале в Дрездене с Ильзе. Та специально отпросилась с работы, чтобы провести Лену в незнакомом пока городе до здания редакции и помочь с устройством, и Лена была благодарна ей за это. Сама бы она ни за что не смогла пройти по Дрездену, не держи ее Ильзе под руку. Слишком много было красных полотнищ. Слишком много шупо, солдат и сотрудников гестапо, которых Лена без труда по привычке выцепляла взглядом. Ей казалось, что вот-вот один из них укажет на нее пальцем и прикажет схватить ее как русскую шпионку с поддельными документами. Поэтому снова воскресила в памяти голос Рихарда, когда-то сумевший погасить ее волнение. Помогло и в этот раз — когда они с Ильзе подошли к зданию редакции, ее дыхание было почти ровным, а кровь не бушевала в жилах от страха.

Собеседование Лена прошла без особых проблем, как и предсказывала Ильзе. Пожилой редактор был только рад взять «своих», а не со стороны. Он не беседовал с ней долго, удовлетворившись рассказом Ильзе. Потом она и вовсе в конце увела разговор о трудоустройстве в сторону, упомянув, что ей знакомый бауэр из Перны обещал продать несколько жирных гусей к приближающемуся празднику[122]. И даже в отделе кадров также не возникло сложностей, несмотря на то что из всех документов у Лены на руках были только кенкарта и райспас. Без всяких вопросов поверили, что трудовая книжка и рекомендации Лены с прошлого места сгорели в огне пожарищ от зажигательных бомб.

— Как же ты теперь замуж-то пойдешь? — покачал головой лысоватый инспектор отдела, когда прочитал анкету, заполненную Леной ровным и аккуратным почерком. — Снова будешь заказывать анненпас[123]? Мне все равно нужна твоя родословная, чтобы принять тебя в штат. Вдруг будет проверка? Мне еще нужно уведомить гестапо, что у тебя нет полного комплекта документов.

— Когда у нас была проверка последний раз, герр Ланс? Я вас умоляю! — с легким смешком игриво произнесла Ильзе. — И зачем вам лишний раз беспокоить по такому пустяку сотрудников гестапо, когда у них и так сейчас много работы по выявлению врагов рейха? Тем более должность машинистки отдела объявлений — это не работа с государственными тайнами. Лене сделает анненпас со временем и принесет вам, чтобы вы подшили его к остальным документам. Тем более, если соберется замуж, он ей непременно понадобится.

— А вы собираетесь замуж, фройлян? — вдруг насторожился инспектор. И его вопрос был вполне закономерен. Как узнала позднее Лена, до нее в отделе объявлений работала девушка, уволившаяся в три дня — ровно столько дали ее жениху отпуска для вступления в брак, который по новым законам свершился в ускоренные сроки. — Есть жених? Здесь, в Германии, или на фронте?

— Нет, я не собираюсь замуж, — твердо сказала Лена, ощущая, как противно что-то сжалось в животе при этих словах. — Ни в ближайшее время, ни в дальнейшем.

Ее голос дрогнул помимо воли при этих словах, и Ильзе, и инспектор отвели взгляды в сторону от ее изменившегося на секунды лица. И оба промолчали. Только Ильзе спросила позднее, когда уговорила Лену зайти в небольшое кафе неподалеку от редакции, о том, что угадывалось без труда под этими словами.

— Пропал без вести или погиб? — теперь ее глаза не светились прежней улыбкой, она словно погасла на какие-то секунды.

Я видел, как горел Рихард… Видел, как он упал в море…

— Он просто остался в небе, — повторила Лена слова Рихарда из письма о своем друге и сослуживце, погибшем в Крыму. Ей хотелось думать, что он действительно сейчас где-то там, среди облаков, а не остался лежать без могилы на дне Средиземного моря.

Ильзе ничего не ответила на это, и Лена была благодарна ей. Расплатились за обед они также в полном молчании, каждая погруженная в свои мысли. Вернее, расплатилась Ильзе, отдав кельнеру деньги и свои карточки, от которых тот отрезал нужное количество.

— Потом отдашь, — отмахнулась она от возражений Лены. — Когда тебя поставят на довольствие.

Ильзе настояла на том, чтобы присутствовать при регистрации Лены в арбайтсгау[124]. Она опасалась, что Лене достанется не то распределение на общественные работы, какое бы она хотела для родственницы Гизбрехтов. И действительно, после короткого обмена любезностями с чиновницей, которой Ильзе сунула под папки на столе несколько плиток шоколада, Лене досталось «очень выгодное распределение по условиям трудовой обязанности». Правда, сначала ее едва не прикрепили к одному из многочисленных госпиталей, где солдаты вермахта проходили лечение.

— Я не смогу! — вырвалось у Лены помимо воли. Помогать выздоравливать немецким солдатам, зная, что они творят на ее родной земле! Это немыслимо!

— Видите, как она боится крови? — нашлась Ильзе в какие-то секунды, чтобы снять напряжение в воздухе, повисшее после бурного возражения Лены. — Лене готова на подвиги ради рейха, но от нее не будет ни малейшего толка в операционной или при перевязках. Можно ли ее поставить на какие-нибудь другие работы?

— У меня осталась только помощь при разборе завалов после повреждений бомбардировками, — пролистала немка бумаги, поправив краешек платка в кармане пиджака. На ткани рядом с ним висел значок Имперской службы, и Лена то и дело смотрела на этот красно-черный знак. С другой стороны, это было гораздо лучше, чем смотреть на портрет Гитлера, висящий на стене за спиной чиновницы. — Но это грязная работа, да еще и с остами. Вряд ли вашей подруге это придется по душе.

— Запишите ее туда, — решительно кивнула Ильзе, а потом пояснила Лене, растерянный взгляд которой расценила как недовольство работой бок о бок с остработниками. — Все знают, что Дрезден и окрестности никогда не будут бомбить. Так что считай, тебе несказанно повезло.

— Я рада, что ты оказалась не такой, как я себе представляла, — сказала Лене Ильзе, когда они ехали в поезде обратно во Фрайталь. Мест в вагоне не было, и они стояли в тамбуре, у самой двери, глядя, как мимо проносятся поля, на которых полном ходом шла уборка урожая, и деревья с редкой позолотой осени кое-где. — Когда Кристль позвонила в редакцию и попросила о помощи своей родственнице, я решила, что ты такая же, как эти фольксдойче, которые просто заполонили Дрезден после возвращения Силезии. Но ты другая. Похожая на меня.

Ильзе сначала коснулась рукава горчичного платья Лены, а потом провела рукой от своего плеча вниз к подолу платья из ярко-красного крепа, показывая, что говорит о внешнем виде. Они действительно отличались от других женщин в вагоне, типичных сельских тружениц и домашних хозяек — стройные, красивые, обе в ярких модных платьях. Проницательная Кристль знала, чем зацепить внимание Ильзе, и это действительно сработало.

Лена только улыбнулась в ответ уголками губ, словно соглашаясь с ней. Внутри же все так и трепетало от ледяного гнева о подобном сравнении. Пусть внешне они и похожи, как Лена видела в отражении стекла вагона — модная прическа, алые губы, одинаковый силуэт платьев, маленькие сумочки в руках. Но внутри они были разными. И по-другому не может быть.

На станции точно так же, как день назад, работали военнопленные. Лена специально задержалась, делая вид, что у нее расстегнулась туфелька, чтобы после отхода пассажирского поезда в Цвиккау посмотреть на соседние пути. Только в этот раз они уже не грузили уголь в вагоны. Их строили в ровные колонны, подгоняя дубинками особо зазевавшихся. От резких выкриков, летящих с противоположной стороны, у Лены всякий раз внутри сжималось от негодования.

— Пойдем, — схватила ее, застывшую на опустевшей платформе, под руку Ильзе. — Мы успеем зайти в аптеку к герру Гизбрехту. Она как раз рядом с администрацией — занесем твои бумаги. Обожаю мятные леденцы, которые продаются в аптеке Гизбрехтов! Вилли часто приносил мне их. Пойдем! Не бойся этих русских! До Дрездена не больше пяти километров. Можно купить тебе велосипед, чтобы ты не ездила поездом. Это и дешевле, и намного удобнее — не будешь привязана к поездам, они вечно задерживаются! Пойдем же…

Тридцать девять. Военнопленных было ровно тридцать девять. Лена успела сосчитать их наскоро, пока Ильзе щебетала о велосипеде, а потом и вовсе перескочила на рассказ о ближайшем собрании «Веры и красоты»[125], где она познакомит Лену «со всеми девочками».

Ильзе не осталась ночевать у Гизбрехтов, как ни уговаривали ее те. Уехала последним вечерним поездом в Дрезден, где снимала квартиру вместе с девушками-коллегами из редакции. Людо лично проводил ее до станции, оставив жену и Лену убирать со стола и мыть посуду. Первое время они делали это в полном молчании, пока Кристль не произнесла тихо:

— Через три дня — суббота. По субботам я обычно навещаю кое-кого. Мы поедем вместе, если все будет хорошо за эти три дня. Пришло время передать тебе дело.

— Почему вы не попросили Ильзе? — не могла не спросить Лена. — Вы сами говорили, что она вам как близкая родственница. Почти как дочь. Почему не она?

Кристль долго молча вытирала мокрую посуду, которую принимала из рук Лены, и девушка уже не ждала ответ, когда немка снова заговорила. Поставив тарелки ровной стопкой и аккуратно сложив на них приборы, она вдруг подняла голову и посмотрела куда-то в вечернюю темноту за окном, где мелькал огонек трубки возвращающегося со станции Людо.

— Потому что когда-то я уже имела глупость быть с ней откровенной, — коротко ответила Кристль, и Лена поняла по ее тону, что предупреждение быть осторожной с Ильзе не просто слова. — Больше я такой ошибки не сделаю. И ты тоже помни об этом.

После ужина Гизбрехты и Лена разошлись по своим комнатам, пожелав спокойной ночи. Это была не первая ночь Лены в этой новой спальне, но почему-то сон не шел к ней. То ли это сказывалось волнение из-за первого дня работы завтра, то ли пережитые за сегодня события никак не давали покоя. Она все ворочалась и ворочалась в постели, сбивая простыни, пока не услышала крик ребенка, заставивший сесть на кровати, а потом и вовсе подойти к окну.

В этот раз не фрау Дитцль качала малыша. В этот раз успокаивал плачущего сына мужчина. Лена видела только его стриженный светловолосый затылок и широкую спину в белой рубашке. На стуле рядом с кроваткой висел знакомый серо-голубой мундир, при виде которого ее сердце даже застыло на какие-то мгновения в груди. Правда, нашивки на кителе были совсем другого цвета, но разве это имело значение для ее памяти, вечной мучительницы?

Я хочу быть твоим мужем. Хочу, чтобы у нас был дом, где всегда будет светло и уютно. Хочу иметь двух детей с твоими большими глазами — мальчика и девочку.

Если бы Лена верила в Бога, то, наверное, решила сейчас, что все это послано ей в наказание за эту любовь к врагу, которой не должно было быть. Смерть Рихарда, потеря ребенка, невозможность вернуться домой, чужое имя и личность. Жизнь, которая стала настоящей пыткой — бессмысленной и беспощадной. Словно кто-то снова и снова цепляет корку засохшей крови на затянувшейся ране и пускает кровь. Чтобы потом снова повторить это, причиняя боль и не давая зарубцеваться шраму.

А потом, под утро, когда над Фрайталем начал алеть рассвет, пришла такая ясная и простая мысль, которая вдруг поставила все на свои места.

Тридцать девять. Она будет жить сейчас ради тридцати девяти жизней, раз у нее отняли другое. Во искупление тех жизней, которые Рихард когда-то отнял в небе над Крымом. Во искупление своей запретной любви.

И неважно чем это может обернуться для нее самой. Потому что она уже давно мертва. Ее сердце замедлило свой ход, когда самолет Рихарда загорелся в воздухе, и медленно умирало, пока скальпель немецкого доктора не вырезал из нее последнее, что давало силы жить. Она умерла именно тогда, и неважно, что она по-прежнему слышит стук сердца в ее теле, гоняющего кровь по жилам.

Искупление. Это единственное, что ее будет держать на этом свете сейчас.

Глава 43

Каждое утро Лена выезжала из Фрайталя в Дрезден на велосипеде, не забывая сделать первое время крюк в сторону станции. И каждый вечер, возвращаясь из Дрездена, поворачивала к железнодорожным путям. На протяжении нескольких дней она пыталась таким образом отследить работы пленных, но ни разу не заставала их. К пятничному вечеру Лена даже совсем пала духом из-за своей неудачи. Вот если бы она целыми днями могла быть во Фрайтале и наблюдать за станцией в течение всего дня! Это было бы совсем другое дело!

Но Лене нужно было уезжать из городка рано утром, чтобы успеть в редакцию в Дрездене к восьми утра, когда начинался рабочий день. Там она заряжала ленту в машинку и готовила стопку бумаги и остро наточенные карандаши для посетителей ее отдела. В девять начинали пускать желающих дать объявление в газету, и все они сначала шли именно к столу Лены, где она объясняла всю процедуру подачи и стоимость печати.

Частенько немцы ворчали после объявления цены — «тридцать пфеннигов за десять слов! Да сама ваша газетенка стоит пятьдесят!», но покорно шли к кассе, оплачивали и возвращались с квитанцией и листком, на котором излагали суть своего дела. Обычно это были объявления о продаже — одежды, обуви, книг, мебели. Иногда о поиске работы или работника. Реже были объявления другого характера — оповещения о каких-либо творческих кружках или постановке в театре. Правда, со временем к ним прибавился и другой род объявлений, в которых искали пропавших без вести родных и друзей, надеясь, что они просто уехали в безопасный Дрезден из Берлина, Лейпцига, Франкфурта и других городов, которые британцы и американцы бомбили с завидной периодичностью. Печатая эти строки, у Лены невольно сжималось сердце всякий раз, особенно когда искали родственников-детей. Она ненавидела нацистов в целом, но так и не научилась не сочувствовать этим потерям детей. Странная смесь чувств. Удивительное сердоболие…

Все оказалось намного проще, как в субботу поняла Лена. Она только время потеряла зря. И как только она не додумалась этого прежде? Она дважды видела работы и знала время и день недели. И график отгрузки, скорее всего, был постоянный, если она уже дважды была свидетелем работ на станции именно в субботу. Судя по опыту близкого общения с немцами, Лена уже знала, что они предпочитают строгие рамки и планы, упорядочивая порой даже самые мелочи жизненного уклада.

Именно в ту субботу, когда Кристль, как и обещала, повезла Лену в Дрезден, военнопленные были на станции и загружали уголь. Девушка очень старалась не смотреть в их сторону, как это делали немцы, ждущие поезд на Дрезден на платформе, но то и дело косилась на них. С тревогой и болью отметила, что часть из пленных мужчин выглядела совсем худыми и изможденными. А еще, что число их изменилось. Теперь уголь загружали тридцать восемь человек. И на протяжении всего пути в Дрезден, позднее, когда они с Кристль заняли места в вагоне третьего класса, самом дешевом и неудобном, Лена гнала от себя мысли о том, что могло случиться с тридцать девятым. Ей казалось, что ее внимание к пленным на станции и к тем остработникам, которых они с Кристль встретили по пути в нужный район Дрездена, не так явно. Но Лена ошибалась.

— Ты должна научиться не смотреть так на них, — отметила Кристль, когда они вышли из трамвая и пошли пешком вдоль многоэтажных квартирных домов по Каролиенштрассе. — Ты выдаешь себя своим сочувствием к ним. Я понимаю, что это очень сложно для тебя, но… Вокруг Дрездена около десятков предприятий, где работают остработники и военнопленные из Советов. А ферм и того не сосчитать. Не говоря уже о квартирах и домах Дрездена, где держат в услужении русских. Ты должна перестать сочувствовать им и думать о них как немка. Иначе ты выдашь себя рано или поздно. И заодно и нас с Людо. И детей Мардерблатов.

Лена промолчала, хотя внутри нее вспыхнула настоящая буря при этих словах. Но не спросить про военнопленных, которых видела на станции, не могла.

— Они принадлежат угольной шахте неподалеку от Фрайталя, — явно нехотя сообщила Кристль. — Когда-то под Фрайталем было множество шахт, но многие их них закрыли из-за опасности обрушения после того, как однажды в одной из них засыпало бригаду шахтеров. Так они и стояли закрытыми пару десятков лет. После сорок первого года часть из законсервированных снова были пущены в работу. В них-то и работают русские. Мой тебе совет, Лена, забудь и о них тоже. Помогай тому, кому можешь. Им же помочь нельзя никак и ничем, — она замолчала на некоторое время, переводя сбившееся дыхание, а потом показала рукой на арку, ведущую во двор одного из квартирных домов. — Мы пришли. Вот нужный дом.

Видя, как сложно дался Кристль путь из Фрайталя сюда, в Дрезден-Йоханштадт, Лена теперь понимала, почему немцы попросили ее о помощи. Пожилой немке пришлось даже сесть на ступени крыльца парадной, чтобы перевести дыхание и собраться с силами перед подъемом по широкой лестнице на четвертый этаж.

— Сердце, — пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Лены. — Мое сердце уже совсем не такое, как когда-то было в молодости. Приходится принимать порошки каждый вечер, которые готовит Людо.

Пока они поднимались медленно по лестнице к двери нужной им квартиры, Кристль шепотом инструктировала девушку, которой предстояло в будущем приезжать сюда одной. Запомнить все следовало строго — время визита, особый стук в дверь и то, как нужно было вести себя внутри квартиры. От этого многое зависело.

На площадке четвертого этажа Кристль достала из сумочки связку ключей и заговорила нарочито громко. Лена сначала решила, что это делается специально для тех, кого они пришли навещать, но она ошиблась. Немка чуть помедлила, а потом решительно постучала в дверь квартиры, за которой слышались звуки радиопередачи. Через какие-то секунды та распахнулась, и из квартиры высунулась голова женщины средних лет, на которой под тонким ситцем косынки угадывались валики бигуди.

— Добрый день, фрау Маллер, так и знала, что вы дома, — улыбнулась приветливо Кристль. — Хотела познакомить вас с моей родственницей, фройлян Хеленой Хертц. Чтобы вы не подумали чего, когда она придет проверять квартиру вместо меня.

— О, фрау Гизбрехт, — расплылась в искусственной улыбке женщина. Ее глаза при этом остались холодными, взгляд быстро пробежался по лицу и фигуре Лены. — Как я рада вас видеть! Давно не встречались… с месяц вас не было видно, верно? Что-то со здоровьем?

— Две недели, — подтвердила Кристль, кивая словно в подтверждение своим словам. — Прихватило сердце. Моя кузина из Богемии… Она переехала после воссоединения[126] в Кельн вместе с семьей. К сожалению, я ее потеряла, а моя несчастная Лене потеряла мать. Томми! Будь они прокляты со своими бомбардировками!

— Какое несчастье! Сочувствую, моя дорогая! И вам, фройляйн, — покачалась сочувственно голова с бигуди. Лена с трудом сдержала нервный смешок, настолько было забавно видеть только одну эту голову в двери, когда остальное так и оставалось невидимым за дверью. — Слава Господу, он сохранил жизнь этой очаровательной фройлян! А как Вилли? Как поживает герр Людо? Как идут дела в аптеке?

Лене пришлось приложить усилия, чтобы не выдать лицом никаких эмоций, когда Кристль стала говорить о том, что они только недавно получили письмо от Вилли, и что тот вполне жив и здоров. Неужели немцы обманули ее, когда говорили о том, что младший сын пропал без вести? Неужели для того, чтобы завоевать ее доверие, они пошли на этот ужасный обман, когда их сын здравствует на Восточном фронте?

— Рвется в отпуск, чтобы поскорее жениться да сделать нам внучка на радость. Но все никак — сложно сейчас с этим. Если бы служил во Франции или Бельгии, на худой конец… Так нет же, занесла нелегкая в Россию! — ответила Кристль, а потом взглянула на Лену внимательно, давая взглядом понять, чтобы та молчала сейчас и ничем не выдала ни себя, ни ее.

Женщины еще недолго поболтали о карточках, о ценах, о том, что Дрезден заполонили донельзя остовки и военнопленные из Франции и Англии. Потом соседка скрылась в своей квартире, захлопнув дверь, а Кристль повернулась к другой квартирной двери, напротив. Дернула ручку с шумом, сначала постучала ключами по замку — один длинный и один короткий, затем стукнула костяшками в косяк двери одним коротким и зазвенела нарочито громко ключами в замочной скважине. Толкнула дверь в квартиру и прошла первой, поманив за собой Лену.

— Постарайся не шибко стучать каблуками сейчас, — прошептала Кристль девушке. — Ступай одновременно со мной, чтобы не испугать их. А лучше постой у двери и не шевелись пока.

В квартире было пусто на первый взгляд. Пахло чем-то неприятным, несмотря на лавандовые саше, которые были разложены во всех трех комнатах. Кружились пылинки в своем замысловатом танце, поблескивая в лучах солнечного света. А тишину нарушали только приглушенные звуки музыкальной радиопередачи в соседней квартире да редкие детские выкрики со двора, где, как заметила Лена, развлекалась играми ребятня. Эти крики стали громче, когда Кристль решительным шагом прошла к окнам, задвинула плотные шторы, но при этом распахнула створки окон настежь, впуская и другие звуки улицы — шум двигателей проезжающих машин, тихие голоса прохожих, далекое треньканье трамвая. Затем она прошла к этажерке, на которой стоял граммофон, и опустила иглу на пластинку. Квартиру тут же наполнил мурлыкающий голос певички, поющей задорную песенку. И только потом Кристль шагнула к высокому дубовому шкафу, распахнула дверцы и, раздвинув в стороны вешалки с одеждой, постучала в заднюю фанерную стенку. Снова определенный ритм — два коротких, один длинный и два коротких.

Задняя стенка отъехала в сторону, открывая взору небольшое пространство чулана или встроенного шкафа, который когда-то был превращен в тайное укрытие. Первым вылез осторожно темноволосый молодой человек лет, едва перешагнувший пору совершеннолетия. Потом он помог выбраться сестре, женщине лет двадцати пяти — тридцати. У них была типичная внешность евреев, по которым нацисты безошибочно определяют тех — широкий и высокий лоб, узкое лицо, крупный и длинный нос. Они оба по очереди крепко обняли Кристль и забросали ее вопросами шепотом, но при этом постоянно косились тревожно на Лену, по-прежнему стоящую в дверях комнаты.

— Тихо, не так сразу, дети, — оборвала их вопросы Кристль и поманила Лену подойти ближе. — Это Лена. Теперь она будет приходить сюда. Лена, это Эдна и Матиус Мардерблаты, я рассказывала тебе о них. С их семьей ты уже знакома.

По предупреждающему взгляду Кристль Лена поняла, что молодые Мардерблаты не знают о том, какая участь постигла их мать, отца и других братьев и сестер. Позднее, когда они спросили о письмах от родных, а Кристль посетовала на свою забывчивость и увела разговор в сторону, стало ясно, что ее догадка была абсолютно верна.

Они пробыли в квартире на Камилиенштрассе не больше двух часов — торопились на поезд, чтобы вернуться обратно во Фрайталь до заката. Этого времени было одновременно и мало, и много для людей, которые почти безвылазно сидели в убежище за шкафом. Только во время таких коротких визитов они получали возможность наспех воспользоваться ванной комнатой, чтобы смыть с себя пот и грязь, и наконец-то пустить воду в уборной. Теперь Лена понимала, что за неприятный запах еле уловимо был в квартире, приглушенный запахом лаванды. И ужаснулась, понимая, как это было тяжело, наверное, для молодых Мардерблатов жить вот так, добровольными узниками, на протяжении долгих лет. В полной тишине, боясь выдать себя звуком, взаперти в темной квартире и в большинстве времени практически без движения.

Наверное, поэтому все время, что Лена провела в квартире на Камилиенштрассе, чувствовала на себе тяжелый взгляд Эдны. Сначала она решила, что молодая женщина недовольна, что Кристль отдала ее наряды, часть из которых была абсолютно новой. Настоящее богатство — два чемодана! У самой Лены до войны было всего три платья, несколько блузок и юбок — весьма аскетичный гардероб, в сравнении с тем, что остался от Эдны. А когда все же решилась неловко спросить, не против ли хозяйка, что Лене пришлось взять ее вещи, Эдна только рассмеялась тихо с какой-то странной интонацией в ответ:

— Носи хоть все! Они и так лежали без дела столько лет. Я только рада, что их достали из чемодана на свет. Хоть у них есть такая возможность, — Эдна помолчала немного, а потом продолжила уже без прежних резких ноток решительно. — Забирай всю одежду. Если я выйду отсюда, я не хочу брать в свою новую жизнь ничего из старой. Ничего из вещей. Только своих родных. Если Бог даст.

Перед уходом Кристль еще раз проверила запасы еды, которые принесла с собой, и попросила Матиуса заткнуть пробками сливы раковин в кухне и ванной комнате и набрать в них воду.

— Лишняя никогда не будет, — приговаривала она, когда наблюдала за тем, как паренек выполняет ее распоряжение. Лена в это время заменяла саше из лаванды новыми, со свежим запахом, который наполнил тут же воздух, едва наглухо закрыли окна. Словно снова закрывая эту квартиру от всего мира, который по-прежнему жил за оконным стеклом, когда внутри этих стен время застыло на одной отметке.

— Вот, возьми, Матиус. Это на всякий случай, — вдруг у самого порога задержалась Кристль, чтобы достать из кармана небольшие ампулы с маленькими кристаллами, которые Лена сперва приняла за мелкий сахар. Говорила она шепотом, еле-еле слышно, ведь теперь в квартире стояла прежняя тишина. Их она вложила аккуратно в ладонь паренька. — Не открывай, если не уверен, и держи подальше от влаги. И не отдавай Эдне. Мне не нравится ее настроение.

— Лучше бы ты принесла мне пистолет, Кристль, как и обещала. Чтобы я мог хотя бы кого-то убить из них, если что-то случится, — недовольно скривил рот Матиус, но ампулы спрятал в кармане. Кристль проследила взглядом, как он скрылся в шкафу, дождалась полнейшей тишины и только тогда шагнула за порог, поманив за собой Лену.

Когда Лена вышла на залитую солнечным светом улицу из парадной квартирного дома, она никак не могла отделаться от ощущения, словно вышла из мрачного подземелья тюрьмы. И это ощущение не покидало ее очень долго, несмотря на приподнятое настроение прохожих и ясное небо над головой.

— Как давно они живут вот так, взаперти? — осмелилась спросить Лена Кристль только, когда они сидели на лавочке на одной из платформ Дрезденского вокзала в долгом ожидании поезда, который уже отставал от расписания на полчаса. Вокруг стоял такой шум, что можно было говорить без опаски быть подслушанным со стороны.

— Почти три года, — ответила немка после минутной паузы, когда Лена уже и не ждала ответа. — По документам эта квартира принадлежит Вилли. Он передал нам ключи, когда уходил на фронт. Ради этой квартиры он написал донос на ее бывшего владельца, старого доктора. Тот работал в больнице неподалеку и когда-то лечил мое больное сердце. В 1940 году ему не посчастливилось попасться на глаза Вилли, когда он возвращался из госпиталя неподалеку. Я не знаю, как Вилли сумел договориться и с кем, были ли это его знакомые или помогла Ильзе со своими связями. Но в тот день он написал донос не только на доктора-еврея, который жил под чужим паспортом. Он выдал семью Мардерблатов, выторговав себе взамен эту квартиру. Он обманул нас с Людо, сказав, что нашел убежище гораздо безопаснее и намного теплее, чем то, в котором мы укрывали Шоломона с женой и детьми. Эдна и Матиус каким-то чудом опоздали к назначенному месту, где вместо убежища их ждал грузовик с солдатами гестапо. «Я сделал это ради вас с папой», так нам сказал тогда Вилли. Чтобы у нас осталась навсегда собственность Мардерблатов. Чтобы мы жили почти в центре Дрездена в квартире с канализацией и горячей водой. И чтобы мы наконец-то простили его. Людо тогда только плюнул ему под ноги и ушел. Вот таким было его родительское благословение перед тем, как Вилли отправился на Восток. Как только Вилли уехал, мы перевезли Эдну и Матиуса в эту квартиру, а соседям всем рассказали, что держим квартиру для сына. Что он по-прежнему служит на Восточном фронте и переедет сюда с женой, как только зарегистрирует брак в первый же свой отпуск. Так и повелось с тех пор.

— Чтобы вы простили его? Он сделал все это для вас, чтобы вы его простили? — тихо переспросила Лена, в глубине души уже догадываясь о том, что скажет Кристль в ответ на это. Поэтому не удивилась и не дрогнула внутри, когда немка стала рассказывать. Открыто и без утайки. Как на исповеди, которой она ждала столько лет. Ведь ни с кем, даже с Людо, закрывшемся от всех в своем горе и разочаровании, она не могла поговорить об этом. А ей это было нужно. Потому что ее будто ржавчиной разъедало изнутри.

У них с Людо появились на свет совершенно разные сыновья, как оказалось со временем. Или это так повлияла на них оккупация Данцига и последующий переезд, который им довелось пережить? Они оба сильно переживали отъезд из своего родного города, но только Вилли рвался отомстить за пережитое, по его мнению, «унижение его семьи и его страны». Братья были абсолютными противоположностями друг другу. Пауль хорошо учился в школе, много читал, тянулся к знаниям, потому неудивительно, что в университете Берлина стал первым на медицинском факультете. Пережитое во время оккупации Данцига навсегда оставило в нем неприятие любой несправедливости или ущемления прав. Потому в отличие от большинства будущих выпускников их курса Пауль не принял политику нацистов и открыто негодовал, когда из университета уволили профессоров «неарийского происхождения». Чем определенно повредил своей будущей карьере хирурга, как оказалось впоследствии. Да и самой жизни тоже.

А вот Вилльям был ленив до крайности и едва-едва получил аттестат — и то благодаря своим успехам в Гитлерюгенде, где он всегда занимал призовые места в соревнованиях по атлетике, рукопашному бою и стрельбе. Новые порядки Германии позволили ему дерзить учителям-евреям, а позднее и вовсе издеваться над ними и угрожать им, открыто требуя хороших оценок. Вилльям не стремился поступить в университет, в отличие от Пауля. «Я сам себе выстрою судьбу, без ваших книг», дерзил он родителям с подросткового возраста и грезил карьерой в вермахте. Неудивительно, что Вилли пошел добровольцем на фронт, едва ему исполнилось двадцать лет в 1939 году, и очень жалел, что пока его распределяли в вермахте, война с Польшей закончилась, не успев начаться. К тому времени, старший Пауль уже был пару лет как арестован как член Коммунистической партии Германии и находился в лагере. Даже тот факт, что Вилли сообщил гестапо о том, что его брат — последователь Тельмана[127], а значит, террорист и преступник рейха, не смыл «пятно позора» с его биографии. Вилльям мечтал служить в войсках СС, а ему из-за этого досталось место в сухопутных войсках вермахта.

— Враги рейха стали врагами Вилльяма. Он ненавидел люто евреев, коммунистов и славян и поклялся их уничтожить. В знак возмездия за то, что мы претерпели в Данциге. Так он сказал нам с Людо, когда пришли за Паулем по его доносу. Именно Вилли показал при обыске, где брат прячет антигосударственные книги и свой билет коммуниста. Из-за Вилли Пауль оказался в лагере. Сначала Бухенвальд, а полгода назад Аушвиц. На нем стоит клеймо неисправимого, потому его не выпустили, когда некоторых коммунистов сочли «перевоспитавшимися» и вернули в общество[128]. И боюсь, что они никогда уже отпустят Пауля…

Лена испугалась вдруг, заметив, как побелели губы Кристль. Это было единственным, что выдавало ее эмоции сейчас, во время этой неожиданной исповеди. Ей стало жаль эту женщину, жизнь которой разрушил фюрер с его проклятым нацизмом. В отличие от большинства немок ее разум не был замутнен ненавистью, потому что ей пришлось не по своей воле побывать на обеих сторонах, на которые разделила четкой линией политика Германии.

И даже с Ильзе, которая оказалась, как и предупреждала Кристль, убежденной девушкой рейха и последовательницей политики фюрера, на удивление Лены, они сошлись очень быстро за рабочими обедами и легкой болтовней в течение дня. Немка умела располагать к себе и казалась совершенно дружелюбной и бесхитростной, но Лена отлично помнила наставления Кристль. Потому их отношения были всегда поверхностными и не затрагивали чего-то более глубокого в душевном плане, как это бывает порой у близких людей. Ильзе относила это на счет пережитой потери Лены родных и жениха, потому вскоре оставила попытки перевести их приятельство на другой уровень. В конце концов, красивая подруга Ильзе была совсем не нужна…

Кроме того, у девушек были немного разные взгляды и на образ жизни. Лена всегда торопилась после работы во Фрайталь, а вот Ильзе любила вечером посидеть в баре или сходить на вечеринки или в кино с многочисленными кавалерами, которых вокруг нее крутилось постоянно огромное количество. Это были и журналисты их редакции, и сотрудники администрации гау, и отпускники вермахта, приехавшие в отпуск с фронтов. Круг ее знакомств был обширный, и первое время она постоянно пыталась вовлечь в него Лену.

— Ничего не случится страшного, если ты сходишь с нами посидеть вечером, — уговаривала Ильзе в начале их приятельства. — Тебе нужно развеяться и забыть обо всем! Когда, если не сейчас?

Но Лена уверенно отвечала на это, что у нее много дел после работы. Ей нужно было помочь Людо в аптеке с бумагами и ревизией, которую тот проводил дважды в неделю. А Кристль не управлялась одна с домашними делами из-за своего нездоровья. Но самое главное, то, что озвучивать Лене было больно — со дня гибели ее названного жениха, как она представила Рихарда когда-то, не прошло и полугода. Ильзе в ответ только пожимала плечами:

— Не уверена, что вы часто виделись с тех пор, как началась война в тридцать девятом, — резко говорила она. — Сколько времени вы провели за эти годы, если посчитать дни? Месяц? Два? Я лично считаю, что я потеряла Вилли, как только началась польская кампания, а не в сорок втором в России. Поэтому, наверное, извещение о том, что он пропал без вести, приняла легче, чем должно быть. Я стала забывать его еще раньше. Ставлю сотню марок, ты и лицо своего помнишь только потому, что у тебя есть карточка.

Ильзе замолчала задумчиво после этих слов, словно что-то свое обдумывала сейчас. Только крышкой портсигара щелкала в такт своим мыслям. А потом вздохнула и бросила:

— Ладно, хватит об этом. Обед заканчивается, нужно в редакцию возвращаться. У меня только одна просьба будет — не говори Гизбрехтам ничего из того, что я сказала о Вилли. Они все еще надеются, что он вернется. Мать всегда будет верить, что ее сын жив. А он мертв. Я знаю это, чувствую. Почти все отпускники с Восточного говорили, что если это случилось, если пропал на фронте в России, значит, все, значит конец. Никогда не вернешься из этой проклятой страны. Но не говори герру и фрау Гизбрехтам о том, что я… что я уже не жду его. Обо всех этих вечеринках и посиделках в баре. Я бы не хотела, чтобы они знали. Я хочу, чтобы они думали, что я как истинная подруга солдата рейха всегда буду верна Вилли.

Может быть, в словах Ильзе была толика правоты. А может, она так просто прикрывала собственные чувства горя и потери. Но Лена в очередной раз убедилась, что они совершенно разные. Да, если сосчитать дни, которые они с Рихардом провели вместе, их было слишком мало. Кто-то скажет, что невозможно полюбить за такое количество дней, и все-таки будет неправ. Потому что Лене не нужна была карточка, чтобы помнить о Рихарде. Он проник куда-то так глубоко внутрь нее, что порой даже мельчайшие детали напоминали о нем. И время не лечило, как обещала поговорка. Только безжалостно отмеряло время без него.

Или потому что порой даже самая мельчайшая деталь напоминала о нем. Как петлицы на чужом мундире, который она до сих пор ненавидела.

В тот первый день визита в квартиру на Каролиенштрассе уже во Фрайтале, когда шли медленно к дому, Лена снова получила очередной удар исподтишка от памяти, бережно хранящей в глубине множество деталей-крючков, раздирающих душевную рану. Неожиданно их с Кристль обогнал офицер люфтваффе, тот самый, которого Лена видела в окно несколько дней назад. Со спины в ладно сидящем серо-голубом мундире с нашивками люфтваффе этот светловолосый немец был так похож на Рихарда, что Лена с трудом удержалась от того, чтобы догнать его и коснуться хотя бы краешка рукава кителя. Острое желание, помноженное на странную злость к себе за него, заставило Лену шумно вдохнуть и сцепить руки так, что побелела кожа ладоней.

— Это Эрнст Дитцль, наш сосед, — расценила Кристль ее реакцию, как страх перед офицером. — Он служит в войсках воздушной обороны Дрездена, в Райдеболе. Магдалена до сих пор не может поверить в свое счастье, что муж не на фронте, а рядом с ней. Я думаю, все женщины Фрайталя втайне ненавидят ее за это. Особенно те, кто уже успел стать вдовами. Тебе не нужно его бояться, Лена. Пока он не знает, что ты беглая остработница…

Позднее, когда Лена снова наблюдала через открытые обзору окна соседнего дома домашнее счастье четы Дитцль и их детей, она осознала полностью смысл недавних слов Кристль. Тот, кто когда-либо терял свое счастье, действительно может ненавидеть за то, что оно есть у кого-то другого. И в который раз Лена подумала, что их учили совершенно правильно в школах, когда говорили, что Бога нет, и его придумали люди. Иначе почему он может быть таким слепым и вознаграждать простыми человеческими радостями тех, кто совершенно недостоин того? Почему он не защищает сейчас хотя бы невинных детей от того зла, который несет с собой это проклятое племя нацистов, озлобленное в своей мнимой правоте? И почему позволяет нацистам творить его? Почему не остановит все это?

Видеть в ярко освещенных окнах соседей по вечерам было невыносимо. Но и не подглядывать за ними Лена просто не могла почему-то. Особенно за материнскими хлопотами молодой немки. Лену словно магнитом тянуло с наступлением темноты подходить к окну и скрытно наблюдать за окнами соседки. При виде младенца у Лены постоянно начинало неприятно тянуть внутри, словно пустота напоминала о недавней потере. Ее ребенок родился бы в феврале. Она просчитала срок, расспросив Людо об обычном течении беременности. Он был бы похож на маленького Рихарда, каким она видела того на фотокарточках в альбоме, Лена точно знала это. Те же голубые глаза, тот же овал лица и ямочка на подбородке.

А потом Лену вдруг захлестывало ненавистью, острой и обжигающей, какой еще прежде она не чувствовала. За все ее невосполнимые потери. За то зло, что было принесено в ее страну. Опасной ненавистью, ведь помнила, как Яков учил ее когда-то в Минске, что нельзя питать в себе эту бурлящую лаву. Она должна быть холодной, эта ненависть, чтобы не мешать голове трезво думать. Сам Яков и был примером для Лены, когда сумел обуздать животное чувство мщения к офицерам айнзацкоманды, понимая, что это ни к чему хорошему не приведет. Нужно было успокоиться. Выдохнуть. Выпустить свои эмоции, рвущие сейчас на части душу.

И Лена спускалась в подвал, занимающий почти все открытое пространство под домом, и до изнеможения танцевала. Особенно ей нравилось танцевать партии Одиллии — вариации и фуэте, прогоняя почти все ее партии из постановки, которые помнила назубок. Проходила их раз за разом почти каждый вечер, выгоняя усталостью и болью в мышцах иную боль, стараясь пригасить чувства. Теперь она знала, чувствовала каким-то чутьем, что справилась бы с этой ролью, символом зла и темного соблазна, без особых трудностей. Теперь танцевать зло Одиллии было гораздо проще, чем наивность Одетты или горе Жизель. Последнее Лена попробовала лишь единожды воскресить в памяти, но в самом начале танца вдруг провалилась неожиданно для себя в такую тяжелую истерику — без слез, с невероятным по силе сдавливанием в груди, что с трудом успокоилась.

Иногда в подвал спускалась Кристль, садилась на первые ступени лестницы и наблюдала за Леной, стараясь оставаться незаметной по возможности и не шевелиться лишний раз, словно боясь спугнуть. Порой она все же позволяла себя восхищенно заметить, что это было очень красиво, на что Лена всякий раз отвечала, что все же недостаточно для того, чтобы быть тем самым идеальным танцем, который должен быть.

— Порхаешь, как бабочка прямо, — выдохнула Кристль как-то однажды, когда девушка закончила вариацию Жизели, и Лена вспомнила, как когда-то ее так назвал Рихард. Прошло уже около полугода с момента его смерти, и за окном уже опали с деревьев листья, а внутри все еще ныло, усиливаясь при любом воспоминании о нем. Но если раньше — после гибели Люши и потери мамы, Лена мечтала, чтобы время притупило ее память, стирая боль, то сейчас она не смогла бы определиться так легко, действительно ли хочет забыть обо всем или все еще не хочет отпускать от себя даже мельчайшую деталь из прошлого, позволяя при этом боли разъедать себя изнутри.

Если Кристль была открыта с Леной и часто просила ее даже посидеть после ужина и поболтать о чем-нибудь, то Людо по-прежнему держался особняком. Они практически не виделись. Днем оба были на работе — Лена в редакции, а Людо в аптеке в центре Фрайталя. За ужином они почти не разговаривали друг с другом, сохраняя дистанцию. А после ужина, пока позволяла погода, немец предпочитал курить трубку на крыльце в полном одиночестве и наблюдать за звездами, чтобы после сразу же пойти в свою спальню. Когда же поздняя осень прогнала его с любимого места, он стал уходить к себе сразу же, не задерживался даже у радиоприемника, чтобы послушать музыку или спектакль. И Лена со временем поняла, что причиной этому была она сама. Чужая, не желанная гостья в его доме, чье присутствие немец был вынужден терпеть исключительно из нужды. Он сам вдруг открылся в этом, когда однажды в начале ноября из лагеря при угольных шахтах бежали русские военнопленные.

Этот побег, словно гнойник, вскрыл истинное отношение Людо к Лене и к русским в целом. В очередной раз она получила напоминание, что доверять полностью немцам нельзя, как бы ни хотелось того, как бы ни обманывалась их якобы добрым отношением к себе. У нее не укладывалось в голове, как это могло быть — Людвиг когда-то спас ей жизнь, рискуя собственной, но это вовсе не означало, что он проникся какими-то добрыми чувствами к ней.

Как и любой немец по соседству, с которым работали русские пленные, каждый житель Фрайталя подозревал, что рано или поздно, но заключенные сбегут из лагеря. Так сказала Кристль Лене, когда однажды заметила ее явный интерес к военнопленным, когда однажды поздней осенью тех вдруг неожиданно погнали по Егерштрассе в обход обычного пути.

Гизбрехты и Лена тогда возвращались из аптеки, где по субботам помогали Людвигу, и им пришлось посторониться, практически прижаться к стенам домов, чтобы пропустить колонну, которую гнали как скот охранники. Лена тогда так и не сумела сдержаться, как ни пыталась смотреть на носки туфель. Впервые за недели она видела так близко своих родных, советских, что можно было протянуть руку и коснуться плеча или руки. Она вспомнила о записках, которые кто-то из этих заключенных оставлял для нее в тайнике между бревнами, и стала вглядываться в худые, изможденные, состаренные раньше времени болезнями и лишениями, порой с печатью отрешенности лица этих пленных.

Кто из них? Кто ведет с ней диалог на клочках бумаги с недавних пор? Кто всякий раз находит теплые слова утешения, когда она пишет, что больше не может жить среди немцев? Кто помогает не забыть родной язык, когда она уже начала ловить себя на том, что думает на немецком языке? Кто написал ей в последней записке первые четверостишия из призыва Пушкина к Чаадаеву, который когда-то учили наизусть в школе?

Кто из них? Или они все?.. Все двадцать девять человек знают, что где-то во Фрайтале есть девушка из Советов, которая каждую субботу ходит на станцию рано утром, пока городок еще спит, и украдкой прячет между сложенных горкой бревен немного скудной еды, иногда лекарства, которые крадет из аптеки Людо, для тех, кто уже начал кашлять страшным заливистым кашлем, и неизменную записку, которую подписывает простым русским именем «Катя». В память о той, которая все еще была в рабстве у нацистов. И чье имя только и было достойно стоять в записке к пленным соотечественникам.

Выявить день, когда пленных можно было увидеть на станции, оказалось легко. Двух недель оказалось достаточно, чтобы убедиться, что погрузка угля осуществлялась по графику — в субботний полдень, во время прихода пассажирского поезда на Дрезден. Дело оставалось за малым — понять, каким образом можно связаться с пленными, и, если представится возможность, передать им еды, как когда-то делала в Минске. Она знала, что питание пленных организованно из рук вон плохо, но вовсе не из-за ограничений продовольствия, которые с недавних пор появились в Германии.

Первое время Лена наблюдала. Три недели она подмечала распорядок погрузки угля на станции, зная, насколько на счету у пунктуальных немцев каждая минута. Ее не интересовала длительность работ. Ей хотелось узнать, есть ли у пленных короткие минуты отдыха, когда они предоставлены сами себе прежде, чем их погонят обратно в лагерь. И насколько в это время к ним внимательны охранники. От этого зависело, сможет ли Лена осуществить свой план, который тщательно придумала за недели, прошедшие с момента, когда она увидела своих соотечественников первый раз.

Пленных пригоняли на станцию почти в одно и то же время ровной колонной, вслед за ними на грузовой путь тяжело въезжали грузовики с углем. Весь необходимый инструмент для погрузки выдавался пленным из небольшого складского здания, где хранился под замком. Сама процедура погрузки угля в вагон занимала около двух-трех часов. После этого пленным давали ровно пять минут передышки, когда охранники, будучи в хорошем настроении, забавлялись тем, что бросали пленным окурки, которые единицы из пленных подбирали с земли, не в силах побороть тягу к курению. Если же настроение было плохое, время отдыха сокращалось до трех минут, и пленным не давали даже глотнуть воды из бочки возле склада. А потом гнали их обратно к шахтам. Грузовики же возвращались с пустыми кузовами, что всякий раз злило Лену — ведь можно было посадить пленных, места в нескольких машинах хватило бы всем. Но нет, немцам эта идея не приходила в голову. Или они делали нарочно, чтобы уставшие люди в прохудившейся обуви и тонкой не по сезону одежде шли пешком около пяти километров в гору.

Мысль о том, как можно связаться с пленными, а также по возможности оставить немного еды, пришла, когда Лена заметила, что пленные рассаживаются отдыхать в одном и том же месте, прячась от пронизывающего ветра возле ровной горки из сложенных бревен, оставшихся с какой-то погрузки. Она внимательно обследовала это место, приехав на станцию в воскресенье, когда жизнь в городке, как обычно в выходной, замерла, а улицы опустели. Между бревнами нашлась небольшая щель, в которую можно было легко просунуть маленький сверток и записку. Что Лена и сделала в следующую субботу ранним утром, когда ехала в Дрезден на работу. В свертке было несколько картофелин, сваренных в мундире, и кирпич хлеба, порезанный на небольшие квадратики — ровно по количеству пленных. Этого было мало для взрослых мужчин, Лена понимала. Но это было все, что она могла достать, не вызывая подозрений у Людо или Кристль, зорко следившей за их скудными запасами, чтобы хватило прокормить пятерых человек, двое из которых вообще не получали карточек на продовольствие.

Записка была короткой. Лена думала, что написать всю ночь, и в итоге в голову не пришло ничего, кроме нескольких предложений. Что ее год назад угнали из Минска, что она живет в местечке неподалеку от станции, и что она готова помочь, чем сможет. И в завершение добавила несколько строк, которые услышала буквально пару недель назад, когда Кристль поймала новую радиоволну, на которой вещали с недавних пор представители «Свободной Германии»[129].

Об этой радиопередаче немка прочитала в листовке, которую ей тайком передала одна из знакомых на рынке, тоже потерявшая сына на Востоке. Листовка приехала в Германию тайком с самого фронта, где была сброшена с советского самолета. Если бы ее нашли в руках немца, того бы неминуемо ждали застенки гестапо или расстрел, как за хранение запрещенной агитационной литературы. Но Кристль и ее знакомая не боялись смерти, потеряв без вести сыновей в далекой России. Для них эта листовка стала лучом надежды, ведь в ней писали о том, что немецкие антифашисты, перешедшие на сторону Советов, готовы на многое лишь бы остановить эту проклятую войну, и что они помогут найти матерям сыновей, попавших в советский плен. Каждую радиопередачу «Свободная Германия» твердила, что война — бессмысленна, что необходимо мобилизоваться на месте, в Германии, в борьбе против преступного режима Гитлера и обещали амнистию его сторонникам в случае отречения от «гитлеризма». Но Кристль интересовали вовсе не эти обещания, когда она слушала в подвале радио, жадно ловя каждое слово из тихой речи диктора. Ее привлекали в этих передачах списки военнопленных немцев, которые Советы передавали в комитет антифашистов, и она надеялась, что когда-то среди имен назовут и имя Вилльяма среди тех, что зачитывали в конце радиопередачи. А вот Лена так жадно вслушивалась в другое — в сводки положения дел на фронте. Ведь то, что нацисты называли в газетах или по радио «временным изменением дел» или «передислокацией войск вермахта» на фронте, в передаче из Москвы озвучивали как «освобождение советских городов».

Орел, Белгород, Харьков, Таганрог, Мариуполь, Новороссийск, Брянск…[130] Словно музыка для ушей одно только слово — «освобождены», пусть и на немецком языке. Они свободны от врага. Это значит, свобода, которая шагала широкими шагами все ближе и ближе к довоенным границам Советского Союза. А это означало только одно — конец войне!..

Именно об этом Лена написала в своей записке для пленных, желая дать им ту же надежду, что теплилась в ней приятным огнем после каждой радиопередачи «Свободной Германии». Теперь дело оставалось за малым — дождаться хоть какого-нибудь ответа пленных. Или быть обнаруженной немцами. Одно из двух — либо пан, либо пропал, как любила говорить тетя Оля когда-то, в другой жизни Лены. Но если случится последнее, если ее записку обнаружат, а саму ее поймают у этого импровизированного тайника, она надеялась, что ей удастся выкрутиться. В записке не было ее имени, а сама Лена будет отрицать до последнего свое авторство и твердить, что ее попросила какая-то русская работница проверить тайник. Это было слабым оправданием, она прекрасно понимала это, но все-таки…

Лена настолько была взволнована этими мыслями и переживаниями, что едва дышала, когда проверяла тайник спустя сутки. Вздрагивала при каждом движении на станции или звуке, который доносился до ее слуха. Но и подумать не могла, что тайник будет нетронутым — и сверток, и записка лежали на том же месте, где она оставила их. Понадобилась неделя долгого и томительного ожидания, чтобы военнопленные рискнули взять сверток из этого импровизированного хранилища. И около двух недель, чтобы они рискнули ответить на Ленино послание короткими скупыми фразами, написанными кривым, еле разборчивым почерком.

Три недели спустя после первого ответа на ее записку, в промозглый день, когда серое небо моросило мелким противным дождем, пробирающим до самого нутра, пленных гнали по улицам Фрайталя. Под бешеный лай собак, рвущихся с поводков, под возмущенный ропот наблюдающих эту процессию прохожих, недовольных, что их тихие улочки коснулась грязь «унтерменшей». И вдруг глядя на эту колонну, Лене пришло в голову, что возможно, среди этих пленных мог быть ее брат. Совершенно удивительная и непонятно как пришедшая в голову мысль, заставившая ее жадно всматриваться в лицо каждого из тридцати четырех человек, оставшихся в живых к этому дню. Она и сама позднее не могла объяснить, что на нее нашло. Наверное, сказалась такая близость к пленным. Словно кто-то вдруг запустил в голове Лены пульсирующую от страха мысль увидеть брата среди этих несчастных. Или Котю, о котором тут же потянулись воспоминания следом. Воспоминания, которые вызывали сейчас острую вину перед ним и жгучее чувство стыда.

Что бы он сказал о ней сейчас, когда уже совсем не стало той девочки-балерины, о которой он так заботился когда-то и самым преданным другом которой когда-то был?

Лена вглядывалась в лица, страшась и одновременно надеясь увидеть знакомые черты в каком-то из них. Все эти мужчины попали в плен в прошлом году, под Харьковом, ее брат или Котя вполне могли быть на фронте к этому моменту. Сумела ли бы сдержать себя и не броситься в колонну пленных, если бы узнала в этих лицах брата или Соболева-младшего? Но их там не было. Ни Коли, ни Коти. Только чужие лица. Пугающее, но в то же время приносящее невероятное облегчение понимание. И Лена долго еще в тот вечер ходила словно оглушенная, а в ушах так и стоял лай овчарок, которые сторожили военнопленных.

В тот вечер Людо впервые не ушел в свою спальню один после ужина. Он поманил за собой жену вглубь дома, сказав, что хочет поговорить, и когда за ними закрылась дверь, Лена слышала, как они ссорятся, пока мыла посуду. Она не разбирала слов, но хорошо распознавала гневные ноты в голосе Людвига и слабые возражения Кристль. Лена понимала, что речь идет именно о ней, русской, присутствие которой в доме ставило под удар их собственную безопасность. И Людо не стал скрывать своих мыслей, когда настала очередь Лены для серьезного разговора.

— Кристль призналась мне, что ты уже давно знаешь о том, что на шахтах работают русские пленные, — без всяких предисловий начал он. — Я видел твое лицо сегодня. Надеюсь, ты не задумала ничего такого. Держись от них подальше, Лене, я предупреждаю тебя. Когда они побегут — а они побегут, я точно знаю по своему опыту прошлой войны, русские упрямы и безумны! — ты не должна даже думать о том, чтобы бежать с ними.

Лене мысль об побеге прежде даже не приходила в голову, о чем она честно и открыто сказала Людвигу. Но это предположение вдруг зацепилось в ней, укореняясь с каждым днем все крепче и крепче.

Она не могла бежать с Войтеком. Бежать одной было сродни самоубийству. Но вот бежать со своими, с русскими… Это было вполне реально. И это могло получиться!

А то, что пленные могли действительно скоро планировать побег, вполне было возможным. Недаром в одной из первых записок ее попросили написать, какие немецкие города находятся поблизости. Лена хорошо помнила, как когда-то сама выясняла эти детали, планируя бегство из Розенбурга. Да, тогда побег завершился, едва начавшись, но в этот раз они гораздо ближе к границе с Польшей, а оттуда было совсем недалеко до родины.

Но чего никак не ожидала Лена, что этот побег случится даже раньше ее следующего визита на станцию к тайнику. Пленные бежали в начале недели, в ночь на 10 ноября, воспользовавшись тем, что предыдущий день в Германии был всеобщим выходным по случаю праздника[131], и охрана лагеря была урезана вдвое, да еще и к вечеру позволила себе расслабиться. Никто еще не хватился беглецов, не звучал сигнал тревоги над тихим Фрайталем, который в тот холодный осенний вечер, казалось, вымер — все сидели по домам у каминов, слушая радиопередачу из Мюнхена, в котором традиционно устраивалась праздничная церемония. В доме на Егерштрассе тоже слушали передачу, вернее, ее финал, когда перечисляли имена тех нацистов, кто погиб несколько лет назад во время неудачной попытки захвата власти. Лена, к своему неудовольствию, знала эти имена наизусть — так часто они звучали в преддверие праздника на собраниях «Веры и Красоты». Слушать, как их произносит диктор, изображая священный трепет голосом, сил не было. Лена сослалась на то, что в камин и в бойлер нужно подбросить дров, мол, она сходит в сарай и наберет их в тележку. Это была работа Людо, как мужчины, и он стал сперва возражать, но потом сдался, решив, что поможет Лене после передачи.

— Смотри, чтобы тебя не увидел Дитцль. Дурно для немки не слушать «последнюю перекличку»[132], — с легкой иронией в голосе произнес Людвиг, попыхивая трубкой. В этот день он по случаю праздника позволил себе выпить, оттого был в более благодушном настроении, чем обычно. Даже засиделся после ужина в гостиной вместе с женой и Леной. — Он и так уже интересуется, почему ты закрываешь окно шторами каждый вечер. Для него это подозрительно. Спросил прямо при мне у бургомистра, не кажется ли и ему это странным.

— И что ты ответил? — встревожилась Кристль тут же.

— Что Лене, наша скромница, боится увидеть что-то лишнее, вот что! — заявил Людо и хлопнул по колену, заливаясь смехом от своей шутки. Кристль только укоризненно покачала головой и махнула смущенной Лене, мол, иди смело да не бери в голову слова Людвига.

Лена не сразу поняла, что в сарае кто-то есть. Позднее она сама удивлялась своей невнимательности. Но в момент, когда девушка распахнула дверь дровяного сарая, в голове не было даже отголоска мысли, что внутри ее может поджидать опасность.

Глава 44

Наверное, она слишком торопилась проскочить через задний двор в темноте вечера, чтобы поскорее спрятаться от взгляда соседей, которые, как выяснилось, внимательно следили за всем, что могло бы показаться подозрительным. Это было неудивительно. Все чаще в газетах печатали сообщения о шпионах томми, которые прятались под личиной обычных граждан рейха, чтобы потом во время налетов сигналами показывать точки сброса бомб на немецкие города. Налеты за последнее время участились настолько, что немцы, не ожидавшие никак подобного на своей земле, были на взводе. Порой полиции и солдатам приходилось в буквальном смысле отбивать английских и американских летчиков, которым не посчастливилось быть сбитыми в небе над Германией, чтобы сохранить тем жизнь. И те уже знали, что им следует прятаться от местного населения, иначе вместо плена их ждала смерть.

А плен для британцев и американцев был совсем не таким, какой был у советских военнопленных. Лена видела своими глазами разницу, ведь рядом с Дрезденом располагались несколько лагерей для них. Часто встречала их в городе на работах или по пути на заводы, где они трудились как подневольные рабочие. Британцы и американцы выглядели вполне здоровыми и сытыми, и пусть на их лицах порой мелькали следы побоев, они не были такими изможденными и больными, как советские пленные. Форма на них всегда была чистой, волосы аккуратно зачесаны. Они позволяли себе с явным интересом разглядывать проходящих мимо немок, коллег Лены, возвращающихся в редакцию с обеда. А однажды кто-то из них даже бросил немкам маленькую плитку шоколада, которую ловко поймала Ильзе, звонко рассмеявшись под неодобрительным взглядом одного из конвоиров пленных, пожилого унтер-фельдфебеля. Лену тогда так поразил этот контраст между содержанием пленных, когда она увидела пленных англичан на улицах Дрездена, что она несколько раз сделала ошибки во время работы после в течение дня.

У советских пленных не было возможности часто мыться или стирать выцветшую одежду. Поэтому от них с ужасом шарахались чистоплотные немцы, когда встречали колонну заключенных на улице, как недавно это случилось во Фрайтале. Неудивительно, что советских пленных считали «красными варварами», которые не умеют даже следить за собой в отличие от англичан или американцев. Особенно тех, кто не был похож чертами лица или цветом волос на славян — грузин, казахов, узбеков и других народностей.

Именно по запаху, такому уловимому в свежести прохладного вечера на фоне аромата опавших листьев, и определила Лена соседство чужих людей в сарае, когда набирала дрова, чтобы отнести к тележке, стоящей во дворе. Она резко выпрямилась, с грохотом роняя поленья, и хотела уже развернуться, чтобы лицом встретить опасность, как ее шею обхватили в тугой захват, давящий на горло и мешающий дышать. Лена пыталась сбросить с себя эту руку, чувствуя, что вот-вот лишится сознания, а то и вовсе — жизни. Забила ногой с силой по голеням того, кто прижимал ее к своему телу в этом страшном захвате.

— Аккуратнее! Не убей только! — воскликнул чей-то хриплый голос на русском языке, но ему тут же возразил другой, в котором так и звенела злость:

— Души ее, суку! Сдаст же!

«Свои!» — мелькнуло страшное осознание в голове Лены. И она стала хрипеть, пытаясь выдавить хотя бы еле уловимое в этом хрипе: «Не надо!.. Пожалуйста…», чувствуя, как постепенно темнеет в глазах, а сознание ускользает по мере недостатка воздуха. Неожиданно раздался короткий приказ: «Отставить!», и рука ослабила хватку, позволяя ей сделать вдох, а потом другой и третий, наполняя легкие в полной мере. Но девушку по-прежнему удерживали в тугом обхвате, не позволяя шевелиться. А когда ясное сознание вернулось к Лене, из темноты сарая на нее обрушился с вопросами голос, который она услышала первым несколько минут назад.

— Можешь говорить на русском? Кто ты такая? Что делаешь здесь?

Объяснить своему невидимому собеседнику (а по сути — нескольким, ведь Лена угадывала, что за ее спиной гораздо больше теней, помимо ее пленителя) вкратце правду о том, как она оказалась во Фрайтале, было сложно. Да и показалось опасным — непонятно, кто вообще скрывался в темноте сарая сейчас — то ли свои «советские», то ли кто-то еще русскоговорящий. Потому Лена избрала самый простой путь, который определила для себя в эти минуты. Поэтому она ответила, что она — остарбайтер, пригнанная в Германию более года назад.

— Работница! — с явным недоверием произнес третий голос, который Лена еще не слышала прежде. — Посмотри на ее туфли! Работницам хрен кто даст такую дорогую обувь. Это я точно могу сказать!

Туфли действительно были хорошими — из крашенной в яркий красный цвет кожи, с блестящими пряжками на застежках. У Лены никогда раньше не было таких туфель, потому она надевала их с огромным удовольствием и носила даже в доме, как приучила Кристль со временем, пряча их в ненастную погоду от грязи и дождевой воды за резиной удобных бот. Сейчас боты свалились с ног, видимо, во время ударов по голеням напавшего на нее мужчину, и в полумраке сарая застежки были ясно видны в свете луны, льющимся через дверную щель.

— Честное комсомольское… — начала Лена, но испугалась, когда рука, по-прежнему лежащая на ее шее, вдруг шевельнулась, чтобы надавить на ее горло с силой, как раньше, и замолчала. В панике ее мысли метались в голове, пытаясь найти те самые слова, которые помогут ей сейчас в сложившемся положении. А потом уцепилась за единственное, что показалось самым верным.

— Вы из лагеря угольной шахты? На станции грузите уголь? Я — Катя! Катя! — воскликнула в панике Лена, когда рука стала только усиливать захват при высказанном предположении о том, откуда бежали эти русские. Хватка чуть ослабла, но и этого хватило, чтобы Лена каким-то чудом вывернулась из-под руки и бросилась подальше от своего мучителя. Но только врезалась в темноте на другого мужчину, который сжал больно предплечья и тряхнул ее с силой.

— Докажи! — потребовал он зло, и Лена поняла, что потеряла своего защитника, узнав в этом голосе того, кто приказал сохранить ей жизнь. И она начала читать Пушкина, запинаясь от страха. Правда, совсем не те строки, которые ей пару недель назад, кто-то из пленных написал на обороте ее записки. Это были единственные слова, которые всплыли в голове через пелену паники:

— Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья…

Мужчина разжал руки, не стал ее удерживать, и Лена опустилась на колени на земляной холодный пол, с трудом борясь с истерикой, вдруг атаковавшей ее в этот момент.

— Я думал, ты другая, — произнес кто-то из темноты. Уже четвертый голос. Слабый и еле слышный, с короткими паузами между словами. — Не такая…

— Какая сейчас на хрен разница? Такая — не такая! — взорвался яростным шепотом третий голос. — Нам нужны бинты или что-нибудь для перевязки. Сможешь достать?

— Смогу, — тихо ответила Лена. Для того чтобы успокоиться ей пришлось с силой вонзить ногти в нежную кожу ладоней. Она обещала им помощь в самой первой записке. Время сдержать свое обещание пришло.

— Тогда давай! — ее обхватили за плечи чьи-то ладони и поставили на ноги. — Но если кому-то хоть слово!..

Лену не надо было предупреждать. Она бы и сама никого не выдала. Быстро, как только было можно, она пробежала в дом, чтобы в столовой достать с буфета коробку с лекарствами и перевязочными материалами, которые Людо держал в доме. А потом так же быстро бросилась вон из дома, радуясь, что «последняя перекличка» все еще идет, а значит, Гизбрехты еще заняты у радиоприемника. Русские все так же ждали ее в сарае и держались подальше от полосы света луны, льющейся в щель неприкрытой двери, и Лена могла разглядеть только темные силуэты. Один был прямо за ее спиной, у двери, готовый броситься на любого, кто зайдет следом за ней, двое сидели у противоположной стены, а еще один был в самом дальнем углу сарая. Самый первый голос, который услышала Лена. Именно его обладатель обратился к Лене чуть напряженным тоном:

— Что ты принесла? Света взять не догадалась? Хоть спички есть?

И Лена действительно не догадалась взять с собой ни керосиновую лампу, ни коробок спичек. Единственное, что она могла предложить — это либо вернуться в дом, либо шире распахнуть дверь, чтобы пустить свет луны.

— Кто еще в доме? — грубо спросил второй голос, все еще недовольный и напряженный, и когда Лена ответила, что только двое пожилых немцев-супругов, обратился к кому-то. — Что делаем, командир?

— Времени нет. Перевяжем Поэта и уходим, — произнес тот, кого Лена услышала самым первым в темноте сарая когда-то. Мысленно Лена назвала его «Командир». — Катя, дверь приоткрой. Катя! Оглохла?

Лена не сразу сообразила, что это обращаются к ней. Она поставила коробку на земляной пол, чтобы вернуться в дом и взять керосиновую лампу, которую держали на случай проблем с электричеством из-за возможных налетов. Но пройти далеко не успела — задержалась в дверях, едва шагнула на порог сарая.

Лена не подозревала, что Кристль заволновалась, увидев брошенную одиноко тележку у двери сарая. Той показалось, что она слышала звук захлопнувшейся двери, потому пошла проверить, где задержалась Лена, и действительно ли она заходила в дом. И увидела только по-прежнему пустую тележку на заднем дворе. Поэтому она уговорила Людо выйти на ноябрьскую прохладу, чтобы проверить, не случилось ли чего. И вот сейчас едва Лена распахнула дверь сарая, в ее грудь уперся ствол охотничьего ружья.

— Кто в сарае, Лене? Поляки? — тихо, чтобы слышала только она, проговорил Людвиг жестким и твердым голосом, все еще невидимый тем, кто остался в темноте сарая. — А ну! Отойди в сторону!

Лена замерла в дверях, не зная, что ей делать дальше. Уйти сейчас в сторону и показать пленных в сарае — Людо без сомнений пустит оружие в ход. Одного единственного выстрела было бы достаточно, чтобы сюда прибежал сосед, гауптман зенитной службы, со своим табельным оружием. И сосед из дома напротив также с охотничьим ружьем. Часть беглецов убьют здесь, часть загонят в городке или в окрестностях. Лена сразу же вспомнила, как это было прежде, более года назад, еще в Тюрингии, когда по сигналу от властей поднялись почти все мужчины-немцы. Нет, этого никак нельзя было допустить!

— Там никого нет, — попробовала солгать Лена, по-прежнему не двигаясь с места, но она видела по лицу Людвига, что тот не поверил ей, а только сильнее сжал ружье.

— Отойди! — уже громче сказал он, не заботясь, что его могут слышать в сарае русские.

— Людо, прошу тебя, — быстро бросила Лена, надеясь на милосердие немца. Уперлась руками в проем двери, твердо решив, не пускать его внутрь любой ценой. Она кожей ощущала то напряжение, которое возникло за ее спиной при звуке немецкой речи. «Какого хрена? Она привела немца… Сука…» — прошелестело тихим шепотом, заставляя что-то внутри болезненно сжаться от обиды. И даже еле слышное «Подождите вы!» в ее защиту не смогло унять этой боли.

— Значит, это русские. Откуда они? — Людо бросил взгляд на лес за своим участком и горы вдали, где располагались шахты. — Они с шахт? Это пленные? Отойди, Лена, надо запереть дверь и сообщить об их побеге!

— Нет! Пожалуйста, Людо! Не делай этого! — взмолилась Лена, не зная, как уговорить немца отступить от своего намерения. На пороге задней двери дома появилась Кристль, кутаясь в шаль от пронизывающего холодного ветра. Быть может, она могла бы помочь убедить своего мужа, но пришлось бы кричать, чтобы она подошла ближе. А криком только лишнее внимание привлекать сейчас…

— Если ты сделаешь это, если не позволишь им уйти отсюда, я выдам Мардерблатов!

И сама окаменела от жестокости своих слов, холодея, что смогла выговорить это. Разумеется, Лена вряд ли бы была способна на такое предательство, но надеялась, что немец не знает ее достаточно хорошо. И что она сумеет выторговать жизни пленным взамен на те, что были дороги Гизбрехтам.

— Ты не сделаешь этого, — покачал головой после короткой паузы Людо. Свет луны падал ему со спины, и Лена не могла разглядеть его лицо при этом. — Ты знаешь Матиуса и Эдну несколько месяцев, а сколько знаешь этих русских? Пять минут?

— Дело не в этом, — упрямо произнесла Лена, старательно выговаривая слова. Она ненавидела себя за то, что говорит сейчас, но другого выхода не видела. — Неважно, сколько я их знаю. Ты и сам понимаешь это. Они — свои для меня. Мардерблаты — немцы, пусть и евреи.

Людо поколебался некоторое время, но все же опустил ружье и сделал пару шагов назад.

— Ты совершаешь большую ошибку, — произнес он. — Кто даст гарантии, что эти русские не убьют тебя перед тем, как уйти отсюда? И ты подумала, что будет, если кто-то найдет их здесь? Например, их заметит Дитцль? Нас всех повесят как пособников! Подумай хорошенько, стоит ли это того? Ты ведь их даже не знаешь! Просто однажды увидела на улице!

Лене не нужно было думать. Она уже приняла решение, едва увидела этих мужчин когда-то на станции. И она видела их не единожды. По крайней мере, достаточно, чтобы запомнить некоторых внешне.

— Сколько им нужно времени, чтобы убраться отсюда? — спросил Людо после короткого раздумья, и Лена разгадала в этом вопросе предвестие своей победы.

— Я не знаю. Один из ранен, судя по всему, но я не видела, насколько это серьезно. Нужен свет, чтобы понять.

— Керосинка стоит в шкафу в коридоре у задней двери, — проговорил Людо, но Лена сдержала свой порыв тут же направиться за лампой. Она не доверяла сейчас немцу ни на грош, и он угадал ее неверие и добавил. — У меня есть коробок спичек в кармане. Подойдет? И скажи этим русским, что если они задумали что-то худое в отношении меня, моей жены и тебя, то я выстрелю без раздумий. Я думаю, им не нужен лишний шум.

— Они не причинят мне вреда, — сказала в ответ на это Лена, удивленная тем, что Людо вспомнил и о ней в своей угрозе. Стараясь забыть, что еще недавно эти беглецы чуть не придушили ее.

— Ты знаешь их только пять минут, — напомнил упрямо Людо, бросая ей коробок спичек, который достал из кармана вязаного кардигана. — Сколько их человек внутри? Я не хочу, чтобы ты оставалась наедине с ними. Не закрывай дверь сарая и держись у порога, чтобы я видел тебя. И переведи им мое предупреждение. Я не шучу — одно лишнее движение, и я выстрелю.

Лена отступила в сарай, стараясь не выпускать из вида немца, по-прежнему держащего ружье в руках. Как и человек рядом, который укрывался за дверью и подглядывал за всем происходящим через щель. Пока они беседовали с Людо, за спиной Лены велось обсуждение яростным шепотом, из которого она не услышала ни слова, занятая собственным диалогом. Теперь же оно сразу смолкло, и эта тишина показалась ей угрожающей вдруг.

— Что вы задумали с немцем? — спросил строго напряженный голос Командира, и Лену покоробило это «вы с немцем». Но ничем не выдала своих эмоций — ровным тоном передала требования Людо перевязать товарища и уйти с их участка, пока не зазвучал сигнал тревоги над Фрайталем. А еще о том, что она должна стоять в дверях, чтобы немец ее видел.

— И говоришь, что просто арбайтер для фрица? — насмешливо переспросил тот, кто приметил ее обувь. Его Лена обозвала «Обувщиком» про себя. Тот, кто остался у двери — «Силач». Горло еще саднило, и голос хрипел после того страшного захвата. Был еще «Поэт», она запомнила это прозвище. И кто знает — быть может, еще кто-то, по-прежнему невидимый для нее в темноте?

Лена была права. Когда кто-то из мужчин взял из ее рук коробок спичек и зажег первую, хорошо освещая пространство сарая, она заметила еще двух пленных, сидящих у стены, устало опустив голову. Другой — видимо, Поэт, темноволосый худенький юноша, лежал на земляном полу, подложив под затылок поленья и свернутую валиком куртку одного из товарищей. Его лицо было бледным и мокрым от пота, увидела Лена, когда чиркнули второй спичкой о коробок.

— Ты что-нибудь знаешь о ранениях? — спросил у нее мужчина со спичками, «Обувщик», как узнала она по голосу, но Лена только головой покачала, и он выругался матом, заставляя ее смутиться. Коренастый пленный, самый старший из всех, в одной грязной и рваной майке, несмотря на ноябрьский холод, тоже поджал недовольно губы, но промолчал. Только подтянул к себе коробку и стал рыться в ней, пока ему светил спичками «Обувщик». Когда он спросил у Лены, что за средства во флаконах из толстого стекла, которые показались ему по запаху знакомыми, она узнала в нем «Командира». Найдя перекись водорода, которое Лена подсказала ему как средство дезинфекции, он присел на корточки перед Поэтом, наблюдающим за девушкой безотрывно, и распахнул куртку на его тощем торсе. И Лена не сумела сдержаться — ахнула сдавленно, чувствуя невыносимое горе при виде темно-синих следов побоев на этом худеньком мальчишечьем теле. Но больше ее испугало темное пятно на груди и ключице.

— Фриц! Сюда идет фриц! — резко бросил от двери «Силач», который на самом деле оказался не таким высоким и крепким, как показался Лене по силе рук. Она обернулась к нему и заметила, что тот занес над головой полено, готовый размозжить Людо голову, едва он ступит на порог. Поэтому выставила вперед руку, останавливая тем самым Гизбрехта на полпути.

— Все хорошо! — поспешила сказать ему Лена. — Я просто увидела… рану….

Она думала, что Людо этим удовлетворится, но он тут же задал вопрос о том, как она выглядит, и насколько серьезно ранен кто-то из русских. А когда девушка призналась, что не понимает этого, снова сделал шаг к сараю.

— Переведи им, что я — доктор, и что я хочу взглянуть на раненого, — попросил он Лену, но не оборвал жестом руки ее запальчивую благодарность шепотом. — Чем скорее ему помогут, тем быстрее они уберутся отсюда, разве нет?

Пленные недолго обсуждали предложение Гизбрехта, когда Лена передала слова немца. «Обувщик», русский с грязным лицом, на котором засохли разводы крови, настаивал на том, чтобы не принимать помощи («И он тебе не товарищ! — оборвал он зло Лену, когда она так назвала Поэта. — Никто тебе тут не товарищ, поняла?»). Остальные колебались, несмотря на уверения девушки, что немец действительно хочет помочь. Все решил, как обычно в этой группе, «Командир», после короткого раздумья кивнув головой молча. И именно к нему обратилась Лена шепотом, когда все внимание было сосредоточено на Людо, осматривавшим и аккуратно ощупывающим юношу, закусившего губу, чтобы не стонать во время этого осмотра.

— Возьмите меня с собой, — она запнулась, не зная, как обратиться к нему, после недавнего злого выпада «Обувщика». — Возьмите меня отсюда, прошу вас. Я знаю, как идти от Дрездена до границы с Польшей, до Герлица. А там дальше через Вроцлав и Люблин до наших. Товарищ, вчера взяли Киев! Наши взяли Киев![133]

У Лены вдруг сдавило в груди от нахлынувших эмоций, грозя приближением знакомой сухой истерики. Из-за того, что наконец-то говорила на русском языке со своими, родными. Из-за освобождения Киева, в котором видела близкую долгожданную свободу и для Минска. Из-за успехов Красной Армии, которая победоносно двигалась к прежним границам. И из-за обиды и горечи от фразы, брошенной сквозь зубы «Обувщиком», вызвавшую в ней прежние свои сомнения.

— Откуда знаешь? — схватил ее больно за руку «Силач», невысокий, но крепкий грузин, и этой болью заставил отступить истерику и прийти в себя.

— Я слушаю Москву, — произнесла Лена, и все пленные посмотрели на нее как-то иначе при таком родном имени столицы их общей страны.

— А Ленинград? Что с Ленинградом? — вдруг спросил «Обувщик» дрогнувшим из-за волнения голосом, в мгновение ока растеряв свою прежнюю браваду и злость. Но Лена не знала ничего про Ленинград. Про него «Свободная Германия» молчала в своих радиопередачах. Как и про Брянск и Одессу[134], откуда родом оказались до того момента молчавшие пленные. Она уже думала, не сказать ли ей о том, что не обо всех городах сообщают, потому все может быть, но ее уже позвал тихо Людо. Лена с тревогой отметила, что тот при скудном свете луны стал собирать в коробку и бинты, и флаконы, которые до того вынул «Командир». Словно он не собирался ничего делать. Это же заметили также пленные, и атмосфера в сарае снова стала напряженной и злой.

— Пожалуйста, Людо, — прошептала умоляюще Лена. — Помоги ему.

— Я не могу, — ответил Гизбрехт, старательно закрывая крышку коробки и не глядя при этом ни на кого. Лена заметила, что его ладони дрожали при этом.

— Почему? Почему не можешь? — она не озвучила причину, которая вспыхнула в голове огнем, чтобы не провоцировать пленных. Но эта причина ясно угадывалась между слов.

Потому что он — «унтерменш», «недочеловек», не заслуживающий твоей помощи?

— Потому что я — не Господь Бог! — обрубил резко и зло Гизбрехт и потянулся к ружью, но то успел прежде вдруг схватить «Силач» и направить на немца. Людо даже не дрогнул при этом, только чуть опустил веки на миг, а потом заявил твердо испуганной происходящим Лене, глядя при этом прямо в глаза Командиру, стоявшему рядом с ней. — Даже если этот русский меня убьет, это ничего не изменит. Только их всех погубит. Их мальчик умирает. У него… — он запнулся, посмотрел на Лену и подобрал более легкое слово на немецком языке, заменяя научный термин. — У него все внутри разбито. Кровь течет не снаружи, а внутри. Он уже не может идти. Через час-два он потеряет сознание. Еще три часа — он умрет. Лена, почему ты молчишь? Почему не переводишь? Переводи им, Лена, у них совсем нет времени. Им нужно избавить мальчика от мучений, а себя от груза.

Наверное, «Командир» понял все по тому, как резко прервалось у нее дыхание, мешая ей произнести все из этих жестоких в своей правоте слов Людо. Но осознал страшный смысл невысказанных слов не только он. Потому что «Силач» вдруг размахнулся и с силой ударил прикладом немца прямо в лицо, сбивая его с ног. Лена инстинктивно качнулась в сторону Гизбрехта, сама не понимая, чем сможет помочь ему сейчас, но была остановлена одним из пленных, поймавшим ее за локти и удержавшим на месте. При этом она четко понимала одно — что бы ни случилось, она не может выдать криком беглецов, потому закусила губу больно, ощущая, как медленно рот наполняется металлическим привкусом крови.

— Отставить! — коротко, но хлестко произнес «Командир», когда «Силач» занес приклад над лежащим на полу Людо для второго удара. А потом уже мягче. — Отставить. Мы — не они.

— Он — фриц! — прошипел в ответ тот с рокочущей яростью в голосе.

— Он — безоружный старик, — проговорил «Командир», забирая ружье из рук «Силача» и передавая то одному из пленных. Потом он опустился на корточки к недвижно лежащему немцу и проверил пульс на его шее. Кивнул пленному, держащему Лену за локти, и когда тот отпустил ее, дрожащую от холода и волнения, обратился уже к ней. — Твой немец жив, Катя. А теперь повтори мне все, что он сказал про Поэта, только каждое слово и без лишних эмоций. И расскажи, что знаешь о пути на восток, к нашим.

Он похлопал ладонью по земле рядом собой, приглашая Лену подойти ближе, и она подчинилась. Присела рядом с ним на земляной пол, обхватив руками плечи, чтобы согреться и обуздать эмоции, раздирающие ее сейчас на части. Выслушав про состояние молодого товарища, «Командир» даже не дрогнул лицом, словно уже знал то, что определил Гизбрехт. А вот во время короткого рассказа про путь от Дрездена до западных границ Союза забросал ее вопросами. Особенно после того, как она упомянула, что поляки могут быть не рады такому проходу через их земли.

Вопреки совету Людо и здравому смыслу русские собрались уходить, унося с собой своего умирающего товарища. Немцу никогда было не понять неразумности этого поступка, но Лена с огромным облегчением и без удивления встретила такое решение Командира, когда он объявил об этом после короткого совещания пленных в сарае. Им нужно было торопиться — в любой момент в лагере могли обнаружить побег, а их разделяли всего шесть километров.

Людвиг все еще не пришел в себя после удара «Силача», и русские считали его своим заложником во время того, как Лена спешно собирала в доме в тканевый рюкзак банки консервов и «кирпич» хлеба. К счастью для нее, Кристль вопросов не задавала, хотя прочитала в тревожном молчании Лены и в торопливости движений, что что-то произошло. Единственное, о чем она спросила, угрожает ли опасность ее мужу, и когда девушка заверила, что Людо жив, поставила стул в коридоре у входной двери и предупредила:

— Я не знаю, что происходит. Но чувствую, что что-то не так. И если через полчаса вас не будет в доме, я обращусь в полицию.

Лена не стала ничего говорить в ответ на это, только кивнула согласно, боясь, что если заговорит, снова сорвется в истерику, настолько были сейчас напряжены нервы. Перед тем, как выйти из дома, она после коротких раздумий стянула с крючков вешалки штормовку, которую Людо носил во время работы в огороде на заднем дворе. Но «Командир» отверг куртку из толстой ткани сразу же — вещи немца были аккуратно помечены нашивками с фамилией и инициалами. То же самое было вырезано и на прикладе ружья.

— Я не могу привести сюда гестапо. А срезать метку с куртки или сцарапывать ее нет времени, — произнес он и, заметив встревоженный взгляд Лены, обращенный к немцу, поспешил успокоить ее. — Он очнется с минуту на минуту. Возможно, будет сотрясение, но жить определенно будет. Не переживай.

Он замолчал и показал знаком товарищам, что пора собираться. Настало время уходить. Расставание вдруг стало таким осязаемым сейчас, что у Лены перехватило в горле. Попрощаться с русскими для нее означало снова остаться здесь в полном одиночестве, среди врагов. Снова говорить и думать на немецком языке, притворяться, что разделяет их мысли и убеждения, быть не собой. Наверное, поэтому она сорвалась — схватила за руки «Командира», чем заставила всех невольно напрячься.

— Возьмите меня с собой!

— Нет! — резко и твердо заявил «Командир». Он выпростал руки из ее хватки, а потом сам взял ее холодные ладони в свои большие и мозолистые, покрытые ссадинами и мелкими царапинами. — У меня нет времени объяснять тебе очевидное, потому послушай внимательно. Я не могу рисковать тобой, потому не возьму тебя с нами. Ты сказала, что наши освободили Киев. Это значит, что скоро — через месяц, два или три — наши будут уже здесь. Тебе нужно просто дождаться. Всего чуть-чуть. Мы вернемся, я обещаю тебе.

— То же самое мне обещали, когда мы уходили из Минска в сорок первом, — вырвалось помимо воли у Лены в приступе отчаяния. — И вместо этого я оказалась здесь.

— Где неплохо-таки устроилась! Спишь на перине, жрешь от пуза! — бросил прислушивающийся к разговору «Обувщик» зло. — Не то что мы! Почти голыми руками выгребающие уголь из стен шахты! На своем горбу таскающие телеги эти проклятые! Знаешь, что с Поэтом случилось? Его тележкой раздавило в шахте сегодня утром! Его напарник умер сразу же, а он вона как. Да что ты вообще знаешь о том, как под немцем быть?

Лену хлестнуло наотмашь этими жесткими и злыми словами. Он был и прав, и не прав одновременно. В животе снова засосало противно от пустоты, которую уже ничем было не заполнить. Вспомнился белый кафель, блеск инструментов и кусок ярко-голубого неба в оконце операционной. Скрутило все внутри тут же острой болью, от которой исказились черты лица.

— Отставить, — тихо прервал его «Командир» и для верности взял «Обувщика» за руку и чуть подтолкнул в сторону раненого, мол, помоги товарищам поднять его. Но тот подчинился не сразу. Бросил напоследок все так же отрывисто и зло, сплюнув на пол Лене под ноги:

— Аккуратнее с ней, Командир. Кто знает, что она делала, чтобы вот так при немцах ходить? Не своя, не советская она все-таки… Не наша!

«Командир» помолчал немного, наблюдая, как медленно и осторожно поднимают с земли бледного «Поэта», на лице которого уже лежала явная печать смерти. Потом подобрал свою куртку и вернулся к по-прежнему замершей Лене.

— Я не могу тебя взять, — твердо сказал он. — Потому что здесь ты будешь в большей безопасности, чем в моей группе. Ты сама видишь это. Сейчас не время для разбирательств, кто свой, а кто чужой. После. Мы будем разбираться в этом после. Но тебе лучше остаться здесь и достаться конца войны. Я обещаю, мы заберем всех из немецкого плена. Никто не останется на чужбине.

Он, видимо, ждал возражений, потому сделал паузу, предоставляя Лене такую возможность. Но она молчала, понимая бессмысленность уговоров. Все повторялось, как тогда с Войтеком, несколько месяцев назад. Только в этот раз не было никаких условий.

Она была просто «чужая» без каких-либо оговорок.

— Ты продолжай то, что делаешь, — продолжил «Командир». — Это правильное дело. Можно даже не класть хлеба или другой еды. Последний раз нас вдруг обыскали перед уходом. Мы ведь не все съедаем сразу на станции, несем остальным. По очереди, чтобы не рисковать. Двое из наших сейчас в карцере. Фрицы решили, что они украли где-то хлеб. Но ты продолжай, слышишь? — повторил он твердо, заметив, как побледнела от ужаса Лена при понимании, как подставила своих под наказание нечаянно. — Для нас женское слово сейчас даже важнее, понимаешь? Что кто-то думает о нас, ждет, поддерживает. Словно из дома каждому пишут. Ради этого жить хочется, понимаешь? И быть человеком, а не животным с рефлексами. Ну, чего ты нюни тут распустила? Только-только вон какая смелая была, а тут…

Лена с удивлением поняла, что действительно плачет. Словно где-то внутри открылся наконец шлюз, не позволяющий ей прежде выплеснуть всю накопленную боль в слезах, получая долгожданное облегчение. А потом этот тихий плач только усилился, когда «Командир» вдруг положил ей ладонь на затылок и привлек к своему плечу.

— Тихо, тихо, успокойся, — шептал он. — Сейчас нет времени для слез. Потом. Ты выплачешь все потом. Я же вижу, что ты тоже натерпелась, что нелегко было и есть. Но сейчас не время, понимаешь? Потом поплачем над своими бедами и обидами. После победы.

«Командир» был совершенно прав. Времени для оплакивания своей боли, своих потерь и обид не было. Она их только задерживала сейчас, ухватившись за рукав лагерной куртки «Командира», а медлить им было нельзя. Не в такой близости от лагеря. Не с таким тяжелым раненым на руках. А еще ведь где-то в доме напряженно отмеривала минуты Кристль, угрожавшая вызвать полицию при задержке.

— Вы сказали, что носили остальным еду, — отстранилась Лена от него, позволяя разуму взять верх над эмоциями. Затолкать их обратно за створки шлюза и закрыть наглухо. — Вас не тридцать человек? Вас больше?

— Нас сто шестьдесят три, — произнес глухо «Командир». — Теперь сто шестьдесят три. Есть и другие. Пиши для них! Не бросай только, слышишь? Это важно!

Она вспомнила, как жадно вглядывалась в лица пленных, когда их гнали по улице Фрайталя, и не могла не схватить снова за рукав куртки «Командира».

— Дементьев Николай… Там есть Дементьев Николай? — голос сорвался при имени брата, но «Командир» все же услышал и только головой покачал, к огромному облегчению Лены. И следом прошептала второе имя, которое страшилась услышать не меньше в ответе. — А Соболев? Константин Соболев?

— Соболев? — задумался «Командир», и сердце Лены ухнуло куда-то вниз. — Возможно. Не уверен… вроде бы…

Он окрикнул ближайшего к нему товарища, того, кто когда-то спрашивал про Брянск. Тот сообщил быстрым шепотом, что, кажется, во второй бригаде шахтеров есть Соболев. Только имени он не помнит, все звали пленного просто «Соболь». По имени всех звать было просто нереально — в одной только бригаде было шесть Василиев и три Николая.

— Вот что, — решительно заявил «Командир», обеспокоенно взглянув на луну в небе, выглянувшую из-за темного облака сейчас и залившую Фрайталь ярким светом. — Ты напиши нашим и спроси. Так будет вернее. «Поэт» ушел с нами, но думаю, кто-то все равно ответит тебе. Только напиши! Как тебя зовут? По-настоящему? Ты ведь не Катя.

— Лена. Я — Лена Дементьева, — даже не раздумывая, прошептала Лена. Он шагнул вслед за остальными из сарая, кивнув на прощание. А потом вдруг вернулся и обхватил Лену в крепком, но коротком объятии, подняв над землей как куклу.

— Береги тут себя, товарищ Лена Дементьева, — прошептал он ей в ухо, заставляя горло пересохнуть от эмоций, вспыхнувших при этом обращении. — И спасибо за географию места. Без тебя не было бы этого побега, слышишь?!

Отстраняясь, он вдруг улыбнулся широко и открыто впервые за это время, и Лена вдруг поняла, что он совсем не такой старый, как ей показалось из-за седины в волосах и шрама на щеке. Просто война и плен превратили его в старика преждевременно.

— И вы берегите себя, товарищ командир, доброго пути…

Лена так и не поняла, услышал ли он эти слова, когда убегал за забор в темноту леса за участком Гизбрехтов, догоняя своих товарищей. Ей хотелось, чтобы он услышал их, чтобы их путь действительно был добрым, и чтобы они все добрались, хотя и понимала, что молодой «Поэт» уже никогда не попадет на родину. Вспомнив о нем, Лена снова заплакала, горько и тихо, а потом вытерла резко слезы, боясь испугать Кристль, за которой поспешила в дом. Вместе они привели в чувство Людвига и помогли ему подняться в спальню, где уложили в постель. Он был слаб, но невероятно зол. Лена слышала приглушенные звуки спора супругов после того, как с лица Людо смыли кровь, вправив сломанный нос, и уложили в постель. Она понимала, что сейчас немцы вправе выгнать ее вон из дома. Но всячески гнала от себя мысль о том, что будет дальше, если это все-таки случится. Думать об этом было страшно, как и о том, что происходит сейчас с группой пленных. Потому Лена закрыла глаза и стала искать в глубинах памяти какую-нибудь мелодию, чтобы отвлечься. И нашла. Только не привычное фортепьянное исполнение, как слышала когда-то в Москве, а с легкими струнными нотками и мягким баритоном, звучавшее в одной из гостиных Розенбурга:

«Leise flehen meine Lieder Durch die Nacht zu dir; In den stillen Hain hernieder, Liebchen, komm zu mir!..»

Лена даже не заметила, как в комнату вернулась Кристль, как шагнула к ней, рыдающей без единого звука горькими слезами, и как прижала к себе, гладя по голове. И Лена не помнила, долго ли плакала еще потом в этом объятии, выплескивая накопившееся горе, свои страхи и горечь от своего нынешнего положения. Они обе вздрогнули, когда ночную тишину над городком разорвал отдаленный звук сирены, предупреждающий граждан об опасности — возможности встретиться с беглыми заключенными.

— Быстрее! — потянула Кристль Лену за руку за собой наверх тут же. — Скоро придут сюда. Нам нужно переодеться в ночное.

Кристль была права. Вскоре на улицах Фрайталя послышался звук автомобильного мотора и голос, усиленный громкоговорителем, объявляющих о побеге «опасных заключенных» и призывающих всех мужчин городка оказать «активное содействие в поиске и преследовании». И следом за этим призывом раздался громкий стук в дверь, с которым в дом на окраине вошли солдаты во главе с офицером, высоким и таким худым, что он был похож на палку. Глаза его были холодными и злыми, и Лена невольно поежилась, радуясь, что ее жест можно было отнести на счет прохлады, царившей в доме и пробравшейся под тонкую ткань ночной рубашки и атлас халата. Он короткими и хлесткими словами спросил женщин, не заметили ли они ничего подозрительного, а также попросил разрешения осмотреть задний двор и постройки на нем.

— Ваш дом наиболее близок к лесу. Заключенные могли попытаться найти здесь укрытие, — произнес он, стараясь сделать голос мягким при этих словах, чтобы успокоить женщин при этом известии. Кристль ахнула «потрясенно» при этих словах, а вот Лена словно окаменела от испуга и забыла, что ей тоже следует играть сейчас роль испуганной фройлян. Она боялась, что солдаты найдут что-то, что подсказало бы о недавнем пребывании беглецов здесь, ведь даже маленького клочка формы было достаточно.

— Я думаю, вам стоит взглянуть на это, господин обер-лейтенант! — окликнул один из солдат от задней двери офицера спустя время, показавшееся целой вечностью Лене. Они старательно не смотрели друг на друга с Кристль при этих словах. — Мы кое-что нашли. Кровь!

— О, — смущенно произнесла Кристль, отвлекая на себя тем самым внимание шагнувшего к задней двери офицера. — Это кровь моего мужа, полагаю. Сегодня он пошел за дровами и не прихватил с собой лампу. В темноте налетел на дверь. Сломал себе нос и получил легкое сотрясение мозга, мой неуклюжий супруг.

— Вы сказали, что он болен, — напомнил офицер, прищурив глаза. — И что потому не может спуститься вниз.

— А как бы вы себя чувствовали, если бы получили сотрясение мозга, господин обер-лейтенант? — ответила вопросом на вопрос Кристль. Лена тоже взглянула на офицера, стараясь выглядеть совершенно спокойной при этом диалоге. Тот только кивнул в ответ, но скорее своим мыслям, а не в знак согласия словам немки, а потом развернулся и резкими шагами поднялся на второй этаж. Теперь оставалось надеяться только на то, что Людо повторит ту же самую версию своей травмы, которую озвучила Кристль. И только сейчас Лена осмелилась посмотреть на немку, и та улыбнулась ей мягкой успокаивающей улыбкой.

Спустя пару минут на лестнице раздались тяжелые шаги офицера, который, спустившись, короткими приказами погнал солдат прочь из дома и, коротко простившись с Кристль и Леной, вышел сам. Взревел мотор на улице. Застучали сапоги под каменной мостовой. Снова запустилось сердце Лены, в испуге замершее до этой поры, и постепенно выровнялось до мерного стука.

И в этот раз смертельная опасность скользнула мимо, лишь похолодив своим дыханием.

Но на Кристль все же взглянула несмело, чувствуя в душе неопределенность сейчас после всего, что случилось за какой-то короткий час, как показывали часы на стене кухни, разгоняя тихим тиканьем напряженную тишину.

— Как Людо? — спросила Лена, и это не был просто вопрос вежливости. Ее действительно волновало здоровье пожилого немца, несмотря на неприязнь, которую тот питал к ней и которая сейчас только возросла после этого происшествия.

— Он поправится, — мягко проговорила Кристль. — Теперь главное, чтобы русские не проговорились, где им помогли, когда их поймают солдаты.

Сердце Лены тревожно сжалось при этих словах. В отличие от немки, она надеялась, что у беглецов все же есть шансы вырваться из плена и сохранить свою жизнь.

— Пойдем спать, Лена, — легко сжала ее плечо Кристль. — Тебе рано вставать. Еще будешь сонная на работе завтра.

Этими будничными словами было сказано очень многое сейчас. Словно и не было ничего из того, что случилось вечером. И даже тех страшных слов, за которые Лене до сих пор было стыдно. Именно поэтому уже на втором этаже, перед тем как разойтись по спальням, девушка сказала Кристль, запинаясь от волнения:

— Те слова, что я сказала Людо… про Мардерблатов… Это неправда. Я бы не смогла…

— Я знаю, — только и ответила немка перед тем, как скрыться в темноте спальни, где ее ждал раненый муж. — И Людо тоже отлично это знает.

В ту ночь Лене не спалось до самого рассвета. Из-за тревоги о судьбе беглецов и из-за собственных волнений на фоне слов Кристль. Выходило, что Людо ни на минуту не поверил в то, что она может предать Мардерблатов, но все же не выдал сбежавших русских. Это ставило ее в тупик при его отношении к коммунистам, которое немец никогда не скрывал. Людо винил во всех бедах именно коммунистов, даже в том, что его старший «заразился» этими идеями словно какой-то болезнью, источником которой считал родину Лены.

— Все наши беды из-за проклятых коммунистов! — приговаривал он изредка, горячась после выпитой вечером кружки пива или стопки шнапса. — Из-за русских, которые придумали эту чуму!

Лена могла бы возразить ему еще тогда, что истоки коммунизма лежат именно в Германии, но ей были ни к чему лишние споры, и она благоразумно молчала, понимая, что в первую очередь, Людвигом в те минуты двигала в первую очередь не ненависть к русским, привычная сейчас для каждого жителя рейха. Он до сих пор не мог простить сыну, что твердые убеждения привели того в лагерь, из которого не было возврата. И что сделали его с женой зависимыми от поляков, надежно привязали его пустыми обещаниями и подставили под удар. Иногда Людо случалось встречать на улицах Дрездена бывших товарищей Пауля, которые когда-то тоже попали в лагерь вместе с тем, но сейчас были свободны. И он отчаянно ненавидел их тоже и ругал всякий раз в баре за кружкой пива. «Проклятые коммунисты!» — твердил Людо, и все остальные кивали, соглашаясь, и пили за здоровье фюрера и за победу над коммунизмом, не подозревая, что их собеседник так же остро ненавидит и Гитлера.

Вести о пленных пришли в дом Гизбрехтов вместе с соседом, обер-лейтенантом Дитцлем, постучавшимся рано утром. По его словам, его «дорогая супруга» сладко спала вместе с детьми, запершись изнутри на засов, и он не решился стучать громко, опасаясь перебудить всю улицу. Если фрау Кристль угостит его чашечкой горячего эрзац-кофе по-соседски перед тем, как ему отправиться на службу, он был бы очень благодарен ей. Тем более, он всю ночь выполнял свой долг — вел охоту на сбежавших заключенных «ради блага и безопасности всех соседей». Лена подслушала его в коридоре, когда спустилась вниз, готовая отправиться на работу в Дрезден. Найти в себе силы ступить в кухню, где обер-лейтенант рассказывал Кристль об «охоте» на пленных, она не смогла. Просто стояла и смотрела на ровно постриженный светловолосый затылок, на знакомую форму, пусть и с другими нашивками на вороте, и с трудом отгоняла от себя ощущение, что это именно Рихард сидит сейчас и пьет эрзац-кофе, хвастаясь тем, лично застрелил одного из пленных метким выстрелом в голову. От слабости задрожали колени, и пришлось сесть на ступени. Но затылок взглядом не отпустила. Так и смотрела, вслушиваясь с болью в такие страшные слова.

Кто это был? Кто пал от пули, пущенной этим хвастливым немцем? «Командир»? «Силач»? «Обувщик»? Или кто-то так и оставшийся неизвестным для нее?

А потом в ответ на мелькнувшую в голове мысль, что Рихард никогда бы не принял участие в подобной охоте, как этот гауптман, шагнула из тени до сих пор державшаяся поодаль терзающая душу правда. Рихард все равно убивал русских. Пусть это не были обессиленные недоеданием и непосильным трудом пленные, пусть это было в равном бою, когда каждый мог, неверно рассчитав ход боя, не вернуться из него. Но все-таки… Пусть она раньше, как могла, отгоняла эти мысли в дальний угол своего разума, пряча его за пеленой других мыслей и чувств. Невольно притворялась, что он по-прежнему воюет где-то на Западе, чтобы не терзаться муками совести и чтобы не потерять то, что было между ней и Рихардом, как когда-то под прошлый Новый год. Никогда не спрашивала ни о чем, чтобы не получить ответов, после которых сердце будет ныть еще сильнее, а совесть добавит еще больше камней в ношу, что суждено пронести до конца дней.

Именно тогда, казалось сейчас, совсем в той другой жизни, Рихард говорил, что этот момент настанет. Она еще вспомнит о том, что он нацист, что он убивал ее соотечественников, как часть той огромной махины, которая вторглась уничтожать все и вся на своем пути на ее земле. И вот он, этот миг настал, заставляя ее опуститься на ступени лестницы без сил, а сердце в груди так больно сжаться, что перехватило дыхание. Не столько от понимания, что она любит человека, который принес кому-то горе потери на ее родной земле, что она предала свою кровь и свою страну, разделяя постель с врагом. Сколько от мысли, что Рихард ошибался. Потому что именно в эту минуту, сидя на лестнице и глядя на этот ровно постриженный светловолосый затылок над воротом сине-серого мундира люфтваффе, Лена осознала несколько вещей.

Она ненавидит нацистов. Ненавидит их так, что будь ее воля, вцепилась бы сейчас в ткань мундира, в волосы, уложенные бриолином набок, разодрала бы кожу лица и шеи ногтями, чтобы причинить боль. За того, кого Дитцль убил и чьим убийством так хвастал, словно совершил подвиг, убив безоружного изможденного человека.

Но не Рихарда. Должна бы, как положено ненавидеть советской девушке захватчика своей страны, но нет. Даже сейчас, принимая в свое сознание страшное для нее понимание, что он убивал советских летчиков, она не питала к нему ненависти. Даже сейчас чувствуя пустоту вместо биения маленького сердца ребенка внутри, убитого скальпелем нацистского хирурга, она не переносила вину за это на Рихарда, как он когда-то пророчил ей. Или, например, убийство советских пленных в лагерях поблизости от Фрайталя. Она знала его, чувствовала сердцем и не верила, что он может хладнокровно, как Дитцль выстрелить в затылок человеку. Пусть и не знала, что происходило там, в Крыму.

Он был солдатом проклятой Германии. Он был нацистом. Любовь к нему навсегда останется маленьким пятном на ослепительной поверхности этого необъятного чувства, которое, как казалось, только разрослось после потери Рихарда до немыслимых размеров и уже не греет, а жжет больно всякий раз, до стона, до мучительного крика, оставляя никак не зарастающие раны…

И все-таки она любила его. До сих пор. Несмотря ни на что. И все бы отдала только за то, чтобы сейчас в дверь домика на Егерштрассе, постучались, и на пороге появилась мужская фигура. В ненавистном мундире люфтваффе. С наградами за победы на фронтах несправедливой войны.

— Лене, ты будешь завтракать? — вторгся в мысли девушки голос Кристль. Ее заметили из кухни, и теперь за ней наблюдали сразу двое — фрау Гизбрехт и гауптман, одна с тревогой во взгляде, другой с удивлением и любопытством. Теперь, когда немец повернулся к ней лицом, стало немного легче и в то же время тяжелее.

Это был не Рихард. Определенно не Рихард…

— Нет, тетя, не буду, — отказалась Лена, поднимаясь со ступеней и расправляя ладонями юбку. — Я уже и так опаздываю в редакцию. А на улице подморозило знатно и затянуло льдом мостовую кое-где. Дольше добираться буду сегодня.

— Ты можешь ехать поездом до Дрездена, — предложила Кристль, взглянув на часы на стене кухни. — Успеешь дойти до станции.

— Сегодня я навещаю «друзей» в Дрездене, — именно так они называли Мардерблатов. «Друзья». Лена старалась приходить в квартиру на Каролиенштрассе каждую неделю, чтобы обновить запасы еды и проверить трубы отопления. Пусть и еле-еле, но начинали уже топить в котельной дома. Потому Гизбрехты опасались, что может что-то случиться с трубами, и тогда коменданту дома придется вскрыть двери в квартиру, как это произошло с одной из квартир нижнего этажа.

— Ты же знаешь сама, поезда сейчас ходят с большими задержками. Не хватало не успеть вернуться до наступления комендантского часа. Потому на велосипеде гораздо удобнее.

— Я могу подвезти вас, фройлян Лене, — внезапно предложил гауптман. — За мной приедет служебная машина через четверть часа. Могу подбросить вас до Дрездена. В какой район вам нужно? Нойешдат?

— Нет, спасибо, — чуть резче, чем следовало, ответила Лена, надеясь, что не выдала тем самым неприязнь к нему. — Я все же поеду сама, на велосипеде.

Дитцль ничего не сказал в ответ. Только голову склонил, принимая ее отказ.

— Так уж она воспитана, наша Лене, — вмешалась Кристль, спасая положение. — С незнакомыми и малознакомыми мужчинами в авто не сядет ни за что.

— Это похвально, — улыбнулся гауптман, выйдя в коридор и вставая напротив Лены, обувающей на туфли боты. Те самые боты, которые потеряла в сарае прошлым вечером (а казалось почему-то — несколько лет назад). От той жесткой хватки на шее так и осталась краснота, и Лене пришлось повязать на шею платок, скрывая следы недавнего нападения.

— Арийская девушка должна быть добродетельной во всем. Мне отрадно, что даже в окружении дикарей-славян вас воспитали в истинном духе арийской чистоты, фройлян.

Дитцль при этом зачем-то протянул руку в ее сторону. Наверное, желая из вежливости поддержать за локоть, когда она выпрямлялась, как потом решила Лена, когда уже крутила педали велосипеда, направляясь в сторону Дрездена по узким улочкам просыпающегося Фрайталя. Но в полумраке коридора Лене вдруг привиделась кровь на его ладони, и она испуганно отшатнулась в сторону, вызывая в гауптмане явное недоумение.

— Нервы, — сухо произнесла Лена, понимая, что должна хоть что-то сказать сейчас. — Это была очень напряженная ночь. До сих пор трясет…

Ни слова лжи. Исключительно истина.

— Вам нечего бояться, фройлян, — улыбнулся тот. — Русские варвары уже давно не угроза нашему славному городку и его жителей. Все они либо убиты, либо уже повешены в назидание остальным. Ручаюсь, этого больше не повторится. Вам не нужно больше бояться. Ни один русский никогда не шагнет в жилые районы Фрайталя.

…наши освободили Киев. Это значит, что скоро — через месяц, два или три — наши будут уже здесь. Тебе нужно просто дождаться. Всего чуть-чуть. Мы вернемся, я обещаю тебе…

Именно эти слова «Командира» вдруг вспыли в голове Лены при этих словах. Они и помогли улыбнуться широко и открыто и кивнуть в знак согласия. Неважно, удалось ли кому-то из группы беглецов уйти от преследователей или они все были убиты здесь, в саксонской земле. Она верила в силу этих слов, которые прозвучали сейчас клятвой для нее.

Глава 45

Сначала казалось, что обошлось. Что больше дом на Егерштрассе не побеспокоит своим присутствием никто, кроме его обитателей. И первое время так и было, что позволило хотя бы на какие-то дни забыть о побеге русских пленных и о том, что произошло в дровяном сарае. Людо постепенно выправлялся после травмы, но все так же сторонился Лены. Словно ее присутствие в доме стало ему совсем нестерпимым, и девушка подозревала, что так оно и было на самом деле. Недаром он устроил ей спустя некоторое время допрос, едва она вернулась из Дрездена с работы. Будто бы искал в ее поведении что-то, что могло бросить на них тень, как на порядочных немцев и подвести их под подозрение гестапо. Людвигу Гизбрехту не в чем было упрекнуть Лену. На каждый вопрос она спокойно и честно давала ответ, который вызывал его слабый кивок.

Как идет работа в редакции? Нет ли у начальства к ней замечаний? Насколько она близка с девушками-коллегами в редакции?

Начальство редакции было довольно работой Лены. Редактор даже предлагал ей перевод в другой отдел. Но Лене было проще печатать тексты объявлений, чем набирать тексты статей о доблести бравых солдат рейха, о близкой победе нацистов или лживых сообщений о том, какой прекрасной стала жизнь в Остланде после «освобождения» от коммунистов и каким прекрасным будет мир, когда не останется ни одного еврея или коммуниста. Потому она неизменно отказывалась от этих предложений, ссылаясь, что не желает менять коллектив машинисток, к которому успела привыкнуть за прошедшие месяцы. Хотя Лена по-прежнему держалась закрыто с другими девушками-машинистками. Рихард и здесь выступил своего рода щитом для нее — его гибель стала прикрытием такой замкнутости, которую понимали и принимали без слов или подозрений.

А с Ильзе? Насколько она близка стала к бывшей невесте Вилли?

И Лена честно отвечала, что Ильзе ближе всех из девушек. Немка по-прежнему опекала ее — например, лишний комплект карточек выбивала в профсоюзе на ткань для платья или на обеды в соседнем кафе. А то доставала дефицитные чулки или туфли по размеру, так необходимые Лене. И все не оставляла попыток вывести ее из «состояния бессмысленного траура», как Ильзе называла настроение Лены, и очень часто приглашала провести вечер «в интересной компании». Но Лена отлично помнила наставление Гизбрехтов о том, что доверять особо невесте их младшего сына не стоит.

Ходит ли Лена на собрания «Веры и Красоты», как «истинная арийка»? Вносит ли взносы помощи фронту, чтобы не вызвать лишних подозрений? Не говорит ли чего такого о политике или о войне, что опасно по нынешним временам?

Еженедельные собрания организации рейха для девушек ее возраста Лена также посещала. И почти старалась не пропускать. Правда, значок с ненавистным символом на грудь так и не цепляла, как бы ни стреляла в нее острым взглядом руководительница группы. Ильзе, не желавшая портить ткань платьев или блузок, помогла ей и в этом, полагая, что Лена отказывается крепить значок по той же причине — связи молодой немки позволяли ей делать такие маленькие допущения. Как и приходить всего лишь на два собрания из четырех-пяти в месяц, как положено.

— Моя любовь к фюреру живет в сердце и подтверждается поступками, группенфюрерин, — всякий раз отбивалась от замечаний наставницы Ильзе. — Значок на груди не сделает ее сильнее, чем это возможно. Только испортит платье, которое я смогла получить только благодаря фюреру и его заботам о нации. Вы же сами учили нас, что мы должны бережно относиться к тому, что дает нам фюрер.

— Именно поэтому у нас есть форма, которую мы носим по желанию, фройлян Ильзе, — поджимала губы глава группы, ярая нацистка, носившая в кармашке кошелька фотокарточку фюрера вместо карточек мужа и детей, которых у нее никогда не было и не будет. Всю свою жизнь группенфюрерин посвящала своему священному долгу воспитать достойных женщин для рейха. И терпеть не могла, когда находились такие, как Ильзе, до конца не понимающие свое истинное предназначение немецкой женщины, который заключался вовсе не в том, чтобы быть поклонницей тряпок, пудры и яркой помады.

Но группенфюрерин все же не трогала Ильзе и Лену, робея перед знакомствами первой в администрации гау. Наверное, поэтому смотрела сквозь пальцы и на отсутствие у девушек формы, повязки или значка, или на пропуски собраний. Именно Ильзе, порой после работы предпочитающая идти в бар, а не в «кружок по бабским интересам», научила Лену, что можно порой «забывать» о собрании или ссылаться на «плохое самочувствие по причине ежемесячного нездоровья», чем Лена и пользовалась иногда.

Правда, надо признать, что некоторые собрания Лене даже нравились, как она признавала мысленно к своему стыду. В «Вере и Красоте» основными направлениями были подготовка жен и матерей нации — девушек обучали кулинарии, ведению быта и уходу за детьми. Эти навыки были полезны, и Лене было интересно слушать о той стороне жизни, которая могла бы у нее быть, будь все иначе. Если она попадала на них, то могла даже притвориться перед самой собой, что это просто уроки домоводства.

Но были и другие собрания, которые Лена не могла слушать без настоящей бури внутри и которые просто ненавидела. Основы идеологии рейха, история Германии с заучиванием имен «немецких мучеников»[135] и самое невыносимое — изучение традиций и наследия нордической расы, когда от занятия к занятию поднимали тему расеншанда[136]. Девушкам постоянно напоминали о запрете связи с человеком другой расы, особенно еврейской или славянской, и о том, что ответ за это преступление не минует даже тех, что не по своей воле осквернит себя этим.

— Расовое осквернение — это бескровная смерть! — твердила девушкам руководительница группы, Хеннриетта Боэр, с каждым словом входя в эмоциональный раж. — Вступая в плотские отношения с человеком низшей расы, вы отравляете свое тело ядом! И вам никогда не избавиться от этого яда. Он будет отравлять вас всю оставшуюся жизнь! Вы будете потеряны для своего народа! Навсегда! Отравлены! Осквернены!

Группенфюрен зачитывала вслух данные о количестве выявленных преступлений с момента принятия закона и о наказании, которое ждало провинившихся, с наслаждением подчеркивая, что треть из них — а это было около пяти сотен и только в одной Саксонии! — отправилось прямиком в лагерь для врагов рейха. И даже изнасилование не было смягчающим обстоятельством. А под конец той проклятой лекции, которая настолько врезалась в память Лены, что она долго еще помнила каждое слово, немка, гордо подняв голову, произнесла:

— Плод такого порочного союза — жалкое существо, недостойное жизни из-за своей ущербности. Дегенерат, для которого самым лучшим будет вовсе не рождаться на свет.

Лена тогда еле сдержалась, чтобы не выдать ярости, вспыхнувшей в ней при этих словах, воскресивших уже почти забытую боль в животе. А потом эта ярость сменилась отчаянием и ощущением, что у нее больше нет сил жить в этом мире жестокости и бесчеловечности. Ее ребенок не мог быть дегенератом. Он бы ничем не отличался от других детей, Лена была уверена в этом. Ведь даже в фильме, где Серова играла американку с темнокожим сыном, мальчик был совершенно такой же, как остальные дети. Без видимых дефектов и повреждения разума, как бы ни твердила группенфюрен Боэр обратное и как подозревала Лена, твердили всем немцам, а значит, и Рихарду когда-то.

Лена еще долго стояла, затворив замок на двери уборной после этого собрания, распахнув окно в октябрьские сумерки. Хотелось до дрожи в коленях забраться на подоконник и прыгнуть вниз с высоты пятого этажа на камни дрезденской мостовой. Чтобы все наконец-то закончилось. Ни ненависти, ни боли, ни страха. Ничего.

Все переменил снег, который вдруг россыпью белой крупы посыпал с серого неба, напоминая о той рождественской ночи, когда Рихард впервые поцеловал ее. Эта россыпь ударила в лицо, отрезвляя и возвращая на мгновения в прошлое, такое желанное и всегда недосягаемое.

Береги себя, моя маленькая русская…

Как заклинание из былого вдруг пронеслось в голове. Заставило отступить от окна, уступая напору ветра, швырявшего ей в лицо снежинки и смешивая их со слезами на лице. А потом вспомнилось когда-то принятое решение помочь дожить до конца войны и Мардерблатам, заживо запертым в шкафу, как в гробу, и пленным, которые даже во время своего страшного заключения не теряли силы духа. И именно это в конце концов вынудило закрыть створки окна и выйти вон из уборной в коридор, где ее уже устала ждать Ильзе, торопившаяся на встречу с очередным поклонником, приехавшим в отпуск с фронта.

Потом. Она сделает этот прыжок потом. Когда все будет наконец-то хорошо у других. Потому что для них еще все возможно. Когда для нее уже все кончено…

И Лена вспомнила об этом случае и собственных мыслях в тот день при разговоре с Людо и тут же помрачнела. Не смогла она помочь пленным, как получилось. Даже об оружии, которое прятала в подвале до сих пор, как последняя дура, не вспомнила. Быть может, если бы у пленных был тот «люгер», те смогли бы сделать хоть что-то против немцев. Забрать с собой чью-то жизнь взамен своих. Хотя бы так…

— Ты не должна больше бывать на станции, когда там работают пленные, — резюмировал Людо допрос, который устроил Лене. — Мы же говорили тебе, что нужно быть осторожной. Сейчас все следят за всеми. И каждый второй — доносчик гестапо. Если твой интерес к ним заметил кто-то, к нам не преминут явиться «гости». А таких «гостей» не нужно никому.

Позднее Лена думала, не подсказал ли судьбе своими словами дальнейший путь Людо. Ведь следующим же вечером после этого разговора, когда Лена открыла входную дверь в дом на Егерштрассе, то обнаружила, что ее возвращения ждали совсем не Гизбрехты. Сразу же в темном коридоре ее встретил солдат в форме с нашивками СС. Она не успела даже переступить порог, как он шагнул к ней из глубины коридора и крепко схватил за локоть, лишая возможности любых маневров. Наверное, уже привык, что многие пускались в бега, едва только замечали его, потому поспешил лишить ее такого шанса.

Сердце Лены упало сначала куда-то в живот, а потом подпрыгнуло резко вверх к горлу, мешая дышать. Ротбауэр! Он все-таки разыскал ее и снова пришел за ней!

И с удивлением отметила, что в гостиной, куда ее практически протащил солдат от самой входной двери, ее ждет совсем незнакомый молодой оберштурмфюрер с темными набриолиненными волосами, так блестевшими в свете люстры над столом.

— Вы задержались, фройлян, — без приветствия и без представления обратился к Лене офицер, едва ее силой усадили на стул напротив за противоположной стороной стола. — Вы ведь заканчиваете работу в шесть, верно? И приезжаете домой в начале восьмого. А сейчас уже время к началу девяти.

— Собрание «Веры и Красоты» закончилось позднее обычного, — ответила Лена, быстро окинув взглядом комнату. Никого из Гизбрехтов в ней не было. Только офицер гестапо и солдат, застывший в карауле на пороге. Несмотря на внешнее хладнокровие, которое Лена изо всех сил старалась сохранить, ее просто разрывало сейчас от самых разных эмоций. В висках вместе с ритмом сердца отбивались вопросы.

Что произошло? Что с Гизбрехтами? Кто-то из соседей все-таки услышал звук радиопередачи «Свободной Германии»? А может, это Дитцль снова «поделился» с кем-то своими подозрениями? Ее видели, когда она прощалась с русскими военнопленными на заднем дворе? Или все-таки Ротбауэр нашел ее каким-то образом снова и вот-вот шагнет из темноты соседних комнат, улыбнется холодно и торжествующе и спросит: «Ты действительно думала, что сумела спрятаться от меня?»

Никогда еще Лена не была так рада, что действительно была на собрании нацисткой организации, а не навещала Мардерблатов в их убежище. Вопросы так и сыпались один за другим, но Лена, не раз уже подвергавшаяся подобному, была готова к этому и четко давала ответы, стараясь не затягивать с ними и не думать о Ротбауэре, затаившемся где-то. Она подробно рассказала о теме собрания (еще один крючок, распахавший ее душу — уход за младенцами), назвала имя группенфюрерин и Ильзе, с которой сидела рядом и которая проводила ее почти до окраины Нойештадта, откуда Лена поехала на велосипеде домой. Рассказала о работе, которую выполняет в редакции, о своих коллегах, с которыми сидит в кабинете (к удивлению Лены, офицер задавал вопросы и о них). Затем разговор свернул на личность самой Лены, но и тут она отвечала уверенно и четко. Только раз споткнулась — когда офицер спросил, почему в отделе кадров редакции в ее деле собраны не все документы.

— После аншлюса мы переехали в Эссен к родителям моего отца. В марте этого года после одной из бомбардировок[137] я потеряла не только документы, но и всех своих родных. Осталась только сестра матери — тетя Кристль.

— Вы делали запрос о документах для подтверждения происхождения в рейхспротекторат[138]? — хлестнул вопросом эсэсовец, резко крутя карандаш пальцами. За все время он ни разу не открыл папку, которая лежала перед ним на столе. И ничего не записывал, как когда-то делал во время Цоллер. Словно он уже заранее знал ответы Лены или они попросту не интересовали его.

Эти резкие движения карандаша не могли не заставлять нервничать поневоле, на что, судя по всему, и рассчитывал ее собеседник. Лена до сих пор не могла понять, что было причиной этого визита и такого интереса к ее персоне и чувствовала, как медленно разрушается стена, за которой она попыталась скрыть панику в глубине души.

— Пергидроль, — вдруг показал карандашом на ее ровно завитые локоны гестаповец. Ее ответ, что она подала все необходимые запросы, как только потеряла метрику и другие документы, он словно пропустил мимо ушей. — Сейчас обесцвечивают волосы только еврейки. Стараются скрыть свою жидовскую сущность.

— В моем роду одни чистокровные немцы и ни капли примеси нечистой крови! — возразила ему Лена, мысленно прося прощения у отца, русского по происхождению. Ее голос дрогнул при воспоминании о папе, и она надеялась, что офицер отнесет это на счет негодования от этого сравнения. На ум пришло воспоминание о том, как Кристль показывает ей журнал с актрисой на обложке, и Лена ухватилась за него сразу же как за ответ.

— На какую актрису вы хотели быть похожей? — последовал вопрос тут же, едва не поставивший ее в тупик. Несмотря на частые приглашения Ильзе, она была в кинотеатре всего один раз за последние месяцы. Этого было недостаточно, чтобы знать имена популярных актрис рейха. Потому Лена назвала то имя немецкой актрисы, которое запомнила когда-то. Она не ожидала, что немец вдруг резко поднимется с места, перегнется через стол и ударит ее по лицу. От этой пощечины у нее даже зазвенело в ушах. Из носа тут же потекла струйка крови, Лена почувствовала ее соленый вкус на губах.

Разве такое могло случится с немецкой девушкой? Значит, они точно знают, что она не та, за кого себя выдает. Отсюда и эти расспросы, как игры кошки с мышкой, и отсутствие Гизбрехтов в доме. Наверное, их уже арестовали, дожидались только ее…

И Лена вдруг расплакалась, стыдясь этих слез, которые срывались с ресниц и стекали по ее лицу. Ей было страшно и больно. Но еще больше — от обиды, что все закончится вот так, очередным арестом гестапо, из которого ей уже не выбраться. А значит, она никогда не узнает, был ли в лагере рядом Котя, как она подозревала после разговора с бежавшими пленными. И так и не найдет способ связаться с Катей, оставшейся в Розенбурге. И Мардерблаты… Теперь их ждет верная смерть — не важно от голода или от рук нацистов.

— Арийская девушка как будущая мать нации не должна иметь подобных желаний — быть похожей на проститутку и подстилку янки! — холодно произнес оберштурмфюрер, тряхнув рукой, чтобы поправить съехавшие на запястье при этом резком ударе часы. Лед его голоса только усилил панику и страх Лены. Поэтому она удивилась безмерно, когда офицер вдруг поднялся со своего места и, обогнув стол, чтобы встать рядом с ней, протянул ей белоснежный платок.

— Мне жаль, что я вспылил, фройлян. И жаль, что не рассчитал силы. Прошу, успокойтесь. Мне сейчас нужна ваша ясная голова, — проговорил он равнодушно. Ему пришлось нетерпеливо качнуть рукой, вынуждая ее принять платок из своих пальцев, настолько Лена растерялась сейчас. А еще, поморщившись раздраженно, указать на кровь, стекающую из носа девушки тонкой струйкой.

— Я не стану выносить предупреждений, фройлян, не переживайте. Не в этот раз. И начальник вашего отдела, и группенфюрерин Боэр дали вам только положительные характеристики, как настоящей дочери нации. Правда, вашей группенфюрерин следует тщательнее следить за моральным образом своих подопечных. А вам позаботиться о том, чтобы иметь на руках анненпас. Сейчас мы так часто разоблачаем жидов-перекрестов, фройлян, вы даже представить себе не можете. Мало ли чем обернется отсутствие этого документа. Не все могут быть столь благодушны, как я.

Позднее Лена решила, что именно слезы, которые она не смогла сдержать до самого конца беседы с оберштурмфюрером и которые, смешиваясь с кровью, все капали и капали на ткань безнадежно испорченного платья, помогли ей в тот вечер. А может, эсэсовец решил, что реши она притворяться немкой, не выдала бы себя так глупо, назвав имя Марлен Дитрих. Или его мысли были заняты другим делом, по которому он приехал во Фрайталь из Дрездена, сетуя, что ему приказали заниматься такими «пустячковыми» заданиями — опросом свидетелей и сбором данных.

— Вы когда-нибудь видели этих людей, фройлян?

Оберштурмфюрер впервые за этот вечер, открыл папку, лежащую перед ним на столе, и выложил на полотне скатерти фотокарточки. Лена не смогла смотреть на них долго и отвела взгляд в сторону, стараясь тут же выбросить из памяти то, что видела.

Мужчин на фотокарточках было сложно назвать людьми — скорее, их подобием из ночных кошмаров. Они были покрыты кровью, волосы торчали клоками, глаза заплывшие, а у одного был сломан и свернут в сторону нос, уродуя и без того страшное избитое лицо.

— Я понимаю, все это неприглядная картина. Ваша соседка, фрау Дитцль, даже упала в обморок, увидев эти ужасы. Но это враги рейха, фройлян, поэтому ваш долг вглядеться в каждое из этих лиц и сказать, видели ли вы их во Фрайтале? А конкретно — на Егерштрассе, потому что у нас есть сведения, что одного из них видели именно на этой улице. Этого.

Палец с ровно обстриженным и полированным ногтем указал на одну из карточек. И Лена заставила себя посмотреть на человека на ней повнимательнее. Ей вдруг пришла в голову ужасающая мысль, что это мог быть Войтек, которого она несколько месяцев назад проводила до окраины городка. Но нет, это был не он. Она была уверена в этом, поэтому с явным облегчением отвела взгляд снова в сторону, не в силах смотреть на несчастных, искалеченных в стенах гестапо.

Эсэсовец еще некоторое время мучил Лену вопросами, не видела ли она просто незнакомцев на улице, не происходило ли чего-то странного или подозрительного в последнее время. Но был вынужден отступить, понимая, что едва ли добьется от нее ответов, которые ему были так нужны.

— Я надеюсь, вы помните, фройлян, как вам надлежит поступить, если вы столкнетесь с незнакомым вам лицом или заметите странное поведение ваших знакомых или соседей? — спросил оберштурмфюрер, завязывая папку. Лена знала. Им твердили об этом на каждом собрании «Веры и Красоты» или напоминали изредка в конце политических собраний на работе.

Незамедлительно сообщить в ближайшее отделение полиции порядка или отделение гестапо. Не считать мелочью даже самое незначительное. Даже по сущей мелочи можно разоблачить врагов рейха.

— Все верно, — сказал эсэсовец, когда она произнесла все это чисто механически, вытирая слезы. Он уже был готов уйти и смотрел на Лену сверху вниз. Она ясно читала в его взгляде отражение его мыслей в эти минуты.

Пустоголовая дурочка, вытравившая себе перекисью водорода не только цвет волос, но и мозги.

Но девушка была только рада этому заключению. Пусть думает, что она дура. Это ей, как оказалось, только на руку. Пусть думает, что угодно. Лишь бы она по-прежнему не попала в руки этих палачей. Именно сейчас, глядя на знаки смерти на околыше фуражки, Лена поняла, как отчаянно ей нужно выжить сейчас, чтобы завершить то, что наметила себе, стоя когда-то у распахнутого в ранний снегопад окна.

Оказалось, все это время Гизбрехтов держали на втором этаже, причем в разных комнатах. И допрашивали их тоже отдельно. Они спустились вниз сразу же, как только закрылась за нежеланными для любого немца визитерами дверь. Кристль бросилась к Лене, не скрывая своей тревоги при виде разбитого лица девушки, а вот Людо задержался у порога комнаты. Лена не могла не отметить, что события последних недель не могли не оставить свой след на нем. Он как-то сгорбился, отчего стал казаться ниже ростом, а руки тряслись мелкой дрожью.

— Что ты им сказала, Кристль? — спросил он первым делом, в то время как немка причитала над Леной, стирая кровь с ее лица. Та удивленно обернулась к мужу с растерянным «Ничего». — Ты не выдала себя ничем? Не назвала имен?

— Чьих имен, Людо? — насторожилась Кристль. — Кто были эти люди?

— Никто. Если ты не узнала их, то никто! — тут же резко отрезал Людо. Он достал кисет из кармана кардигана, и принялся набивать тот табаком. Но руки дрожали, выдавая его волнение, табак просыпался на пол, и Людо бросил вскоре это дело. Сел на ближайший к нему стул и закрыл лицо трясущимися ладонями.

— Прости меня, — произнес он глухо сдавленным тоном, в котором угадывались невыплаканные слезы, застрявшие где-то в горле и от которого у Лены прошла дрожь плохого предчувствия по позвоночнику. — Прости, что я втянул нас во все это. Я просто хотел помочь нашему Паулю, понимаешь? Потому и связался с этими проклятыми поляками! Потому и привел в наш дом эту русскую! И теперь… Мы ничего не сможем сделать теперь. Нам остается только ждать, пока рано или поздно они обо всем узнают и придут за нами. Прости меня, что так подвел тебя…

Кристль быстро подошла к мужу и обняла его крепко, поцеловав быстрым поцелуем взлохмаченный седой затылок.

— Успокойся, мне не за что тебя винить, — проговорила она твердо. — Мы единое целое, помнишь? Я так клялась тебе тридцать шесть лет назад. И я знала на что иду. Твоя судьба — это моя судьба, Людо, а твой крест — это мой крест.

Услышав эти слова, немец вдруг заплакал, по-прежнему пряча лицо в ладонях, и Кристль крепче прижала его к себе, утешая своим объятием, как утешают детей. Наверное, Лене надо было встать и уйти от этой не предназначенной для чужих глаз сцены, но она почему-то даже пошевелиться не могла сейчас, одновременно и смущенная этими эмоциями Людо, и испуганная ими. Кто были люди на фотокарточках? Были ли они ей знакомы? Как ни пыталась судорожно Лена воскресить в памяти изображения и соотнести с лицами Войтека и Штефана, не могла вспомнить ничего, кроме страшного вида изображенных на карточках.

Спустя некоторое время Людо преодолел свой эмоциональный приступ и снова стал привычно холодным и рассудительным.

— Гестаповцы обходили всю улицу от первого до последнего, нашего дома. Значит, могут не знать, что те приходили именно к нам. Значит, еще есть шанс. С этого дня мы будем реже навещать Мардерблатов. Не стоит вызывать к себе внимание частыми визитами на Каролиенштрассе. И с этого дня ты больше не будешь слушать московскую передачу, Кристль! А ты, Лене, — его взгляд был острым и решительным. — Ты будешь держаться подальше от русских пленных! И никогда не покажешься на станции во время их работ. Я уверен, что не просто так русские появились у нас. И видел, как ты общалась с ними. Как с давними знакомцами. Теперь этого не будет! Я не позволю тебе разрушить все, что и так шатко сейчас.

— Пожалуйста, я прошу вас, Людо, — взмолилась Лена, надеясь, что на его снисходительность. Немцы не понимали, как можно рисковать своей жизнью ради незнакомцев, но зато особенно чтили близкие родственные связи. На что и был расчет сейчас, за что мысленно Лена заранее попросила прощения у пары, которую ей предстояло обмануть. — Я узнала, что там, в лагере, может быть мой брат. Пожалуйста, мне нужно хотя бы только узнать… только раз передать записку и получить ответ!

— Ты слышала меня! — отрезал Людо. — Мне жаль, но я вынужден поступить так. Я предупреждал тебя, чтобы ты держалась подальше от пленных, но ты все равно поступила так, как хотела. И привела их сюда, в мой дом, подвергнув наши жизни с Кристль опасности. Если ты и дальше будешь такой упрямой, то я буду вынужден выгнать тебя вон. Скажу соседям, что ты оказалась пустоголовой профурсеткой и сбежала с каким-то отпускником с Западного фронта во Францию.

При этих словах Лена почему-то почувствовала одновременно и страх перспективы остаться в Германии одной, без посторонней помощи, и облегчение, что ей больше не нужно будет притворяться.

— Либо ты принимаешь эти условия, либо уходишь вон из моего дома! — заключил Людо твердо, заставив одним решительным взглядом умолкнуть вступившуюся за Лену жену. — Видит Бог, я никогда не жалел, что спас твою жизнь. Не заставляй меня делать это сейчас!

— Вы не боитесь, что, уйдя из этого дома, я пойду прямо в гестапо и расскажу им тогда обо всем, что знаю? — спросила Лена, не удержавшись.

— Не боюсь, — отрезал Людо. — Ты можешь говорить, что угодно, но ты по своей воле никогда не причинишь никому вреда. Нет в тебе этого. Как бы ни притворялась.

И Лена покраснела, вспоминая, как шантажировала Людо когда-то, что выдаст убежище евреев, в стремлении спасти русских пленных. Ей до сих пор было стыдно за эти слова и больно, что все было впустую. Она заметила, что Кристль подает ей знаки из-за спины Людо и кивает, мол, давай, соглашайся. Но как она могла это сделать, зная, что возможно, Котя там, в шахтах под Фрайталем, в плену у нацистов? Как можно было отказаться от возможности узнать хоть что-то о его судьбе?

Но прежде, чем Лена открыла рот, немка вдруг твердо выпалила, что девушка согласна с Людо, и что сделает все, что он хочет.

— Если ты хочешь, если так нужно, мы сделаем, Людо, дорогой, — произнесла она, целуя мужа в седую макушку. И подала знак Лене промолчать, когда заметила, что та уж было открыла рот для возражения. Девушка прочитала в ее взгляде что-то такое, что заставило ее подчиниться. Тем более, Людо не требовал от нее никаких обещаний и удовольствовался высказанными угрозами.

Позднее ночью, когда Лена по привычке выплескивала свою злость и разочарование в очередной вариации Одиллии, которая стала ей такой близкой своей смелостью и напористостью движений. Ей нравилась резкость туров, ей нравились фуэте, которые сейчас, Лена чувствовала это, удавались ей, как никогда раньше. Без «вульгарности кистей рук», как делала ей замечания Мария Алексеевна когда-то. Раньше она действительно не понимала, что движет Одиллией, теперь же чувства, раздирающие грудь, словно подпитывали ее энергией, когда она делала фуэте раз за разом.

— Я помогу тебе, — сказала Кристль в финале танца, когда Лена замерла на месте, возвращаясь обратно из мира знакомой каждой нотой музыки Чайковского, только-только отгремевшей беззвучно в голове. — Я пойду на станцию и узнаю у пленных о твоем брате. И если он там, в лагере, я помогу ему и дальше. Не бежать, нет. Это бессмысленно. Я помогу ему выжить и дождаться русских. Ты же слышала, они столько отвоевали уже своих городов. И Людо ничего не должен об этом знать!

— Почему? — только и смогла произнести Лена, все еще пытаясь выровнять дыхание после танца. Сначала она думала, что Кристль ей не ответит. Так и уйдет молча наверх, из подвала. И только на самой последней ступени немка произнесла тихо:

— Считай это моей жертвой, которую я приношу ради моих мальчиков. Быть может, кто-то там, в Советах, поможет моему Вилли. Или Паулю в этом проклятом лагере в Польше. Господь, он же все видит. Он будет милостив, я верю. И он вернет мне сыновей.

Военнопленные и в этот раз выдержали паузу, опасаясь ловушки. Только спустя три недели, под самое Рождество, Кристль нашла в тайнике ответ русских, написанный на клочке бумаги, испачканном углем. Вместо простого ответа на вопрос Лены о том, есть ли среди них Константин Соболев, ей написали имена и года рождения всех, кто попал в плен немцев и трудился в глубине немецкой горы под Фрайталем. Она читала их, и сердце сжималось больно с каждым прочитанным именем. Ни ее брата, ни Коти не было среди пленных. Но ее боль не угасла к концу списка, не сгорела в короткой вспышке радости от понимания этого. Наоборот — в финале длинного списка, который занимал полностью две стороны запачканного углем обрывка бумаги, это чувство только усилилось. Потому что там были и имена, помеченные крестами.

Страшный знак, что человека, носившего это имя, больше не было в живых.

«Чтобы наши родные знали. Передайте, Катя!», — написал кто-то еле разборчиво в конце этого длинного списка. Сначала Лена не поняла, зачем ей написали это, ведь у нее никак не было возможности осуществить эту просьбу сейчас. И только спустя несколько минут осознала страшную и горькую подоплеку этих слов. Пленные написали это, понимая, что до долгожданного освобождения могут не дожить, не вытерпев голода и издевательств, с которыми каждый день сталкивались в лагере. У нее, оставшейся на свободе, пусть и обманчивой, было больше шансов встретить своих после долгожданной конца войны, который маячил на горизонте сладким обещанием после стольких побед, названных в радиопередачах из Москвы.

Лена переписала этот список трижды своим ровным и красивым почерком. Один раз на немецком языке, на всякий случай, и два на русском. Спрятала эти списки по своим тайникам в доме Гизбрехтов — в книгу под «люгер», который до сих пор было боязно брать в руки, в щель пола в своей спальне и за буфет в столовой.

— Ну? — спросила шепотом Кристль тем же вечером, когда плечом к плечу занимались мытьем посуды после ужина. — Твой брат. Он там, в лагере?

Лене недолго пришлось думать над ответом, глядя в мыльную воду так, словно там, где-то между тарелками было спрятано решение вставшей перед ней дилеммы. Сказать, что в лагере нет ее кровного родственника, означало забыть о любой возможной помощи пленным, которую могла дать Кристль. Но иначе означало обмануть немку и этим обманом подвести ее под риск заключения в тюрьме, а возможно и того хуже. Позднее, когда дом погрузился в полную темноту за светомаскировочными шторами, Лена долго и тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку.

Можно было убедить себя со временем, что это Людо вынудил ее обмануть немку. Или что это просто возмещение своего рода за то зло, что младший сын Гизбрехтов творил на ее родной земле. Но факт оставался фактом — она обманула Кристль, предложившую свою помощь. И теперь ей оставалось только найти силы смириться с этой ложью и научиться в нее верить. Ради тех, кто сейчас в первые зимние холода вырубал уголь из стен немецкой шахты.

Но эта ложь давила на Лену огромным камнем, напоминая о том, как она изменилась эти годы и как предала все прежние идеалы, с которыми воспитывалась когда-то. Всякий раз, когда Кристль разрезала на маленькие кусочки («чтобы твоим русским было удобнее брать хлеб, чтобы ни одной крошки не пропало») свежеиспеченный хлеб, ледяная рука сжимала сердце Лены. Но особенно, когда немка, аккуратно сложив свертки с хлебом и кусочками сваренного в мундире картофеля на дно корзины для покупок, отправлялась в город, где как обычно прятала в тайнике на станции скромную снедь для пленных и маленькое письмо. Лена порывалась сказать ей правду, но понимание того, что эта помощь прекратится в тот же миг, надежно запечатывало ей рот. Как и записки, которые советские военнопленные передавали в ответ.

Из этих записок Лена узнала, что в лагерь вернули после побега избитого «Обувщика», которого повесили в назидание остальным и чей труп не снимали с виселицы до первого весеннего тепла. Его имя было Дмитрий Гончаров, он был из Ленинграда. И теперь возле его имени стоял страшный крестик, которые ей приходилось теперь ставить самой в своих списках с каждой запиской из лагеря. Про остальных беглецов пленные ничего не знали, но ходили слухи, что «Командиру» (старшему лейтенанту Андрею Самойленко) и «Силачу» (Илиа Гогилава, 1912 года рождения, село Мухури) удалось все же ускользнуть от преследователей. Лена надеялась, что это было действительно так, что кому-то все же повезло вернуться домой, к своим, после всего пережитого ужаса в лагере нацистов.

И наверное, они уже знают, что предположение о том, что советская армия вот-вот перешагнет границы рейха через считанные месяцы, оказалось ошибочным. Ведь даже под Новый 1944-й год, на чудо праздника которого так надеялась Лена, ничего не случилось. Даже наоборот — радиопередачи из Москвы больше не говорили о победах, предоставив Берлину обещать «переломный момент в ходе военных действий» при помощи «чудо-оружия», разработанного рейхом. Девушка слушала эти известия в радиосводках из столицы Германии, слушала обсуждения этого в редакции и впадала в отчаяние с каждым днем. Значит, нацисты действительно нашли способ переломить ход войны в свою пользу. Значит, эта война, кажущаяся сейчас, бесконечной продолжится еще дальше.

Особенно тяжело морально стало к Рождеству. Нет, этот праздник в доме Гизбрехтов ничем не напоминал прошлогодний день в Розенбурге. Людо, с недавних пор боящийся любого намека в гестапо на свою нелояльность к рейху, запретил ставить рождественскую ель («не хочу притворяться, называть ель деревом Йоля и вешать на него не христианские символы»). Единственное, что позволил сделать жене — украсить дом просто еловыми ветками в вазе. Никакого намека на религиозное торжество, к явному огорчению Кристль. Муж даже запретил ей идти в церковь на службу, несмотря на все ее уговоры, и всем пришлось остаться дома в тот вечер перед Рождеством.

Лена не знала радоваться ли этому или нет, ведь ужин под звуки поздравления бонз рейха и ненавистного фюрера тоже не принес ей особого удовольствия. Радио Людо тоже не позволил включать — он терпеть не мог измененные рождественские гимны, которые теперь прославляли режим и фюрера. Поэтому праздничный вечер прошел в почти в полной тишине, только потрескивали фитили свечей в светильниках Йоля[139] и звякала бутылка настойки о стакан, к которому все чаще прикладывался в последнее время заметно сдавший Людо, все чаще и чаще нарушающий тишину положенным коротким «За благополучие!».

Как знала Лена, дела в аптеке шли плохо. Администрация гау с последних пор строго контролировала поставки медикаментов населению, списки доступных, пусть и по карточкам лекарств значительно сократились. Все шло на фронт или в госпитали, которые как грибы разрастались в Дрездене и в окрестностях города — даже во Фрайтале открылся один, и Лена первое время опасалась, что ее привлекут туда медсестрой «трудового фронта», несмотря на то что она была записана в списках совсем по другому профилю работ.

Кроме того, в Людо поселился страх. Он появился после визита сотрудников гестапо в дом и никуда не делся после. Просто заполз в укромное местечко около сердца, чтобы пустить свои щупальца в каждую клеточку тела и отравлять дальнейшую жизнь. Остроту этого страха и злость на себя из-за него Людо все чаще гасил алкоголем — то зайдет в пивную после закрытия аптеки, то приложится к бутылочке шнапса, который умудряется достать через знакомых. Лена была уверена — попроси поляки Людо о помощи ей сейчас, он бы без раздумий отказал, не желая навлекать на себя лишнее внимание.

Наверное, это было к лучшему, что все сложилось именно раньше. Так следовало думать Лене позднее в тот рождественский вечер, когда она лежала в темноте спальни и смотрела на ясное звездное небо в щель между светомаскировочными шторами. Иначе она бы была уже мертва.

«Все приходит в свое время», — вспомнилась одна из немецких поговорок матери. Именно это мама сказала Коле, когда тот сообщил, что его супруга беременна, и они не знают, что делать с этой нежданной беременностью. Они оба не хотели пока иметь детей, планировали свою жизнь посвятить стройке коммунизма, но к их разочарованию только-только отдельным декретом запретили аборты в стране, независимо от обстоятельств[140]. Тогда только из-за этих слов мамы и ее решения воспитывать ребенка молодых Коля отговорил жену от нелегального аборта, и Люша появилась на свет.

Чтобы спустя несколько лет погибнуть в поле под налетом нацисткой авиации.

«Я знаю точно, что у меня не будет детей сейчас, пока в мире идет война. Это не то время, чтобы рождались дети», — так когда-то сказал Лене Рихард. И боль только усилилась, стала острее. Словно кто-то стал царапать в кровь едва зажившие раны.

Почему он оставил ее? Почему позволил этому всему случиться? Еще до своей гибели. Получая отчаянные письма от нее. Мог ли Цоллер перехватывать и его письма, не позволяя им попасть в ее руки? Или все же Рихард, как и обещал, вычеркнул ее из своей жизни, словно ее никогда и не было?

Она не хотела об этом думать. Но мысли постоянно возвращались и тревожили своей настойчивостью. Особенно сейчас, в период зимних праздников, когда прошлое снова и снова приходило воспоминаниями при даже самых мельчайших деталях. Запах хвои в доме, белые хлопья снега за стеклом окна, мягкий огонь свечей, знакомая до боли форма на редких встреченных летчиках в городе, которых отпустили на время праздника к родным. Все это пробуждало память о звуках голоса, нежности прикосновений, мягкости взгляда.

Время не стирало ничего. Не лечило, как обещала поговорка. Просто отмеряло ровные промежутки жизни.

Под Новый год Гизбрехтам неожиданно пришла весточка с Востока, из Польши, где располагался лагерь для преступников рейха. Людо сначала даже испугался почему-то этой открытки с десятком штампов служб досмотра корреспонденции и почтовой пересылки. Хотя эту открытку, как и редких ее близнецов прежде, принес седой почтальон, старый знакомый немцев, Гизбрехту отчего-то виделся в этом подвох. Зато Кристль так и просияла, когда спустилась вниз после дневного отдыха и нашла на столе это послание в несколько фраз из неизвестности.

— Я знала! — произнесла она таким торжествующим голосом, что Лена невольно оторвалась от книги, которую читала, сидя возле пылающего камина — одного из редких теплых уголков в доме. Уголь, как и многое другое сейчас, был в дефиците, а дров раздобыть для старика и двух женщин было практически невозможно. Лена, конечно, пробовала собирать хворост в лесу за городком, но она не одна занималась таким промыслом. Приходилось уходить все дальше и дальше в лес, пока однажды по городку не разнесся слух, что охрана лагеря на другом краю леса получила команду стрелять по каждому, кто приблизится на расстояние сотни метров до ограды.

— Я знала, что он жив, мой мальчик! — Кристль все водила и водила пальцами по строчкам на обороте карточки с маркой с лицом фюрера. Словно не в силах поверить своему счастью. А вот Людо наоборот выглядел недовольным. — Я знала, что рано или поздно придет весточка. Пусть поляки больше и не приносят сюда ничего…

— Я же сказал тебе — никогда больше не вспоминать о них! — вдруг вспылил Людо, стукнув кулаком по столу, отчего дрогнули даже стекла в буфете.

— Людо, посмотри же! Это наш Пауль! Он поздравляет нас с Рождеством и просит выслать ему денег, чтобы он мог купить себе в лавке лагеря сахара и сигарет. Вот гляди же!

— Это кто-то из лагерных охранников решил сыграть на твоей доверчивости и только! Наши сыновья мертвы! Оба! И чем скорее ты поймешь это, тем лучше! И не смей отсылать ни марки в лагерь! Мы и так сводим еле-еле концы с концами. Говорят, с января снова урежут нормы по карточкам. И тогда мы точно вряд ли сумеем прокормить еще два лишних рта! Каждая марка на счету. Каждая! И думать не смей даже, Кристль!

И этот праздничный ужин, состоящий из тушеной капусты, отварного картофеля и худосочного цыпленка, прошел совсем не в том настроении, как должно. Людо точно также часто подливал себе крепкого пива, отчего быстро захмелел и когда настало время выходить из-за стола, едва держался на ногах. Он был тяжеловат для того, чтобы Лена и Кристль увели его вверх по лестнице в спальню на втором этаже, потому женщины, посовещавшись, решили оставить Людо спать в кресле у камина. Здесь ему было бы точно теплее, чем в плохо протопленной спальне на холодных простынях.

— Я хочу кое-что тебе подарить, — сказала Кристль в конце вечера, когда до полуночи оставалось всего несколько минут, и они вдвоем уже управились с уборкой со стола и мытье посуды. Лена была даже благодарна этим обычным хлопотам за то, что они отвлекали ее от мыслей о прошлом.

Ровно год назад она осмелилась навсегда переменить свою жизнь, отдав всю себя Рихарду — душой и телом.

Эта фраза пожилой немки на какие-то секунды заставила Лену растеряться. Она знала уже, что немцы обмениваются подарками на Рождество, потому была готова, что Гизбрехты что-то преподнесут ей и заранее купила небольшие сюрпризы для них — Кристль получила от нее фартук с вышивкой, а Людо футляр для трубки, расшитый бисером. В ответ пара немцев вручила ей связанные Кристль митенки, чтобы не мерзли руки во время работы в редакции, пушистый шарф и плитку шоколада, которую купили у подруги Кристль, чей сын приехал на Рождество в отпуск из Бельгии.

Но на Новый год Лена не была готова к обмену подарками. И поэтому растерянно и даже с легким чувством вины наблюдала, как Кристль полезла в карман вязаной кофты и достала странные вещи, которые и протянула девушке — две очень длинные ворсинки от какой-то щетки и тускло сияющая в свете лампы пуговица.

— Это на счастье, Лене, — проговорила немка, улыбаясь неловко. — Если на Сильвестра получить в подарок щетину щетки трубочиста и пуговицу от его мундира, то это непременно принесет счастье.

Лена не верила в Бога. И почти не верила в приметы и другие суеверия, на которые обращали внимания ее мама и тетя Оля, не говоря уж о тетиной домработнице — малообразованной деревенской девушке. Почти — потому что все же балет был совершенно другим миром, в который она погружалась с головой и в котором входила на сцену только с верной ноги, никогда не смотрела в зеркало поверх плеча соседки по гримерке и знала, что случайно оброненную шпильку или что-нибудь другое, поднимать нельзя.

Потому-то Лена с трудом скрыла свой скептицизм за легкой улыбкой. Как ей могут принести счастье две щетинки и чья-то старая пуговица? Но странный подарок взяла из рук немки и положила после на тумбочку у кровати, не зная, как с ним нужно обращаться по немецкой примете. Видимо, пуговица на этом месте попала под луч лунного света, пробравшимся в прохладу комнаты через щель между шторами. Потому что, когда Лена внезапно проснулась ночью словно от толчка, кругляш, начищенный до блеска, светился как волшебная звезда в ночной темноте. И ей вдруг захотелось, чтобы слова немки оказались верными, и чтобы эти странные предметы действительно могли осуществить ее желания и принести ей счастье, которого так отчаянно хотелось сейчас, после очередного сна-возврата в прошлое.

Когда забывалось все вокруг, отходило куда-то далеко за линию горизонта, потому что один-единственный человек становился твоим миром, наполняя тебя до самых кончиков пальцев таким счастьем, от которого перехватывало в горле, а тело становилось таким легким, словно пушинка…

— Я хочу, чтобы война… пусть закончится скорее, просто закончится, — прошептала Лена этой волшебной звезде, и она мигнула ей в темноте в знак согласия, девушка готова была поклясться в этом. Лена почувствовала, как прохлада скользнула по плечам, несмотря на вязаную кофту, в которой она спала поверх сорочки, и потянула вверх одеяло, чтобы спрятаться под ним от холода ночи. При этом движении по телу прошла волна легкой, но приятной боли — Лена дольше обычного сегодня занималась в подвале, стараясь не думать о бессмысленности этих занятий.

— Хочу вернуться в театр. Не хочу уходить из танца, не хочу! — прошептала девушка сияющей звезде на тумбочке, гоня от себя мысли о нелепости своего обращения к пуговице.

Желание само было из разряда тех, которые ни за что и никогда не осуществятся. Да, она почти каждый день после работы спускалась в подвал для экзерсиса и прогона после него каких-либо вариаций, чтобы не потерять навык. Работала «до пота», как говорила Мария Алексеевна. Но надо бы все же, наверное, уже признать, что все это бессмысленно, и похоронить хрупкие надежды о будущем в балете. Вместе с памятью о Рихарде, который когда-то зажег это пламя в ней.

Похоронить Рихарда.

Даже мысленно произнести эти слова было сложно. Особенно когда тело и душа все еще хватались за отголосок сна, в котором все еще было возможно.

— Я хочу увидеть…

Тонкие лучики морщинок у глаз, когда он улыбался так обаятельно и так открыто. Колючая щетина, редкая гостья, которая вызывала невероятные ощущения при прикосновении к ее нежной коже лица и тела, вплоть до мурашек. Ослепительная синева его глаз, словно небо, которое он так любил. Густые ресницы, которые изумили ее своей длиной, когда она наблюдала тайком за спящим Рихардом в первую их ночь ровно год назад. Ямочка на подбородке, придающая ему такой волевой и решительный вид, особенно когда он сжимал челюсти в недовольстве чем-то, и ходил по щеке желвак.

— Не хочу… не хочу прощаться… не хочу! — взмолилась шепотом Лена в очередной, совершенно немыслимой и невозможной просьбе к звезде на тумбочке.

Она знала, что Ильзе права. Чем сильнее она будет цепляться за прошлое, тем сильнее и дольше душевная боль будет терзать ее. И что, наверное, следовало подумать о том, что Катя была права — все, что произошло, только к лучшему. Что ждало бы их после войны? Какое будущее ждало бы их нерожденного ребенка, который считался бы дегенератом у немцев и свидетельством ее падения для своих советских? И все же…

— Не хочу отпускать, слышишь?!

«Поцелованный Богом».

Именно так бабушка Соболевых называла людей с явной ямочкой на подбородке и дразнила Котю, у которого такая ямочка была еле-еле заметна: «Тебя Боженька еле чмокнул при рождении, Костенька, торопился, вестимо». Тот только раздражался в ответ без злобы, легко: «Какой Боженька, бабушка? Век коммунизма на дворе!»

Воспоминание о Коте и прошлом отрезвило, вырвало в один момент из этого странного состояния. Как пощечина выбивает из истерики. Резко, без капли жалости, но только из благих побуждений. И Лена накрылась одеялом с головой, скрываясь от соблазна надежд, которые проснулись в ней какие-то секунды назад.

Бессмысленно просить у пуговицы об исполнении желаний. И вдвойне бессмысленно надеяться на возвращение тех, кого эта война проглотила в своей ненасытной жажде крови.

Рано утром, собираясь на работу в редакцию, Лена положила на стол в кухне перед Кристль большую часть ее накопленных сбережений, которые она откладывала марку за маркой, экономя на всем, что могла. Она копила на билет до Эрфурта, до той самой станции в Тюрингии, на которой когда-то столкнулась с Рихардом во время неудачного побега. Возможно, ей бы удалось пробраться в Розенбург, не встретив ни латыша, «цербера» замка, ни Биргит, ведь она знала все тайные тропки в лесу вокруг замка и дорожки через парк. Навестить Катю, чтобы дать той знать, что Лена жива, что с ней все в порядке, и что до прихода своих осталось всего несколько месяцев, убедиться, что никак не отразился арест Лены и с ней ничего не произошло за это время. Долгими бессонными ночами Лена планировала эту поездку в деталях, старательно отгоняя от себя мысли, что ее тянет в Розенбург не только из-за Кати.

Вдруг он вернулся туда, в замок? Вдруг он выйдет к ней из парка как когда-то в сопровождении Артига и Вейха? Улыбнется ей своей невероятной улыбкой и скажет, чтобы она не боялась. И тогда она шагнет к нему, обнимет крепко-крепко и заверит его, что она уже ничего не боится. Потому что он рядом. Под ее руками…

— Что это такое? — хрипло прошептала Кристль. Лена заметила, как дрогнули руки немки от волнения, когда она поставила чашку с травяным чаем.

— Здесь сто десять марок, — ответила девушка, стараясь не выдать голосом свои эмоции. Не хватало только расплакаться сейчас. — Людо прав. Мы не можем сейчас тратить лишние деньги. Неизвестно, что будет дальше с продовольствием, а нам нужно немало для Мардерблатов и для… ты понимаешь…

— Что это, деточка? — повторила Кристль, опускаясь на стул рядом, словно ноги ее не держали сейчас. — Откуда?

— Это две трети моих сбережений, — призналась Лена. — Я хотела купить билет и съездить в Тюрингию. Туда, где я… где он…

— Тогда езжай! — Кристль решительно подвинула Лене марки. — Езжай, деточка, раз так требует сердце. Быть может, ты найдешь его… того немца… своего…

— Вашему сыну они нужнее в лагере! — марки снова проехали по столу и остановились у руки Кристль. — А я накоплю еще. Тем более, их бы все равно не хватило на билет — цены снова подскочили в декабре. И тем более… тем более, он мертв! Возьми эти деньги и отправь! Там они нужнее!

Прости меня, Катя. Прости и подожди еще немного. Я все равно попаду в Розенбург и найду тебя. Жаль, я не знаю никого, кто бы мог сделать документы для тебя… жаль, что не могу вытащить тебя из этого рабства, как сделал это Войтек для меня. Но я попытаюсь… я попытаюсь… сделать хоть что-то…

Лена проспала в то утро, провалившись в сон, только когда в щели между шторами наметилась полоса рассвета. Потому и крутила педали велосипеда быстрее обычного, стараясь успеть в редакцию до прихода начальника, вечно недовольного всем и вся, по особой квоте, избежавшего призыва на фронт. Ей не нужны были выговоры, как и сокращение часов отработанного времени, который тот неизменно ставил в табеле при опозданиях. Сейчас ей нужна была каждая марка, она понимала это точно, но не жалела ни на толику, что отдала часть сбережений Кристль. В конце концов, Пауль был коммунистом и страдал за их общие идеи, ее долг был помочь ему хотя бы в чем-то.

Лена опаздывала, но не могла не остановиться на берегу неширокой и неглубокой реки, что вилась рядом с дорогой почти до самого Дрездена, журча по камням. Девушка нащупала в кармане пальто пуговицу и ворсинки от щетки, которые забрала с тумбочки. Она боялась надежд, которые вспыхнули в самом отдаленном уголке души ночью при отблеске лунного света на пуговице. Обмануться было слишком больно. Понимать, что они бессмысленны и невозможны — еще больнее. Поэтому-то и размахнулась, чтобы бросить эту проклятую пуговицу в воду журчащей реки. На самое дно, где и место надеждам и мечтам сейчас.

И все же не смогла это сделать. Не сумела. Вспомнила тот манящий свет, который так обнадеживающе подмигивал в ответ на произнесенные желания. А вдруг эта пуговица действительно может приносить счастье? Вдруг война и правда закончится быстрее, если она сохранит эту пуговицу при себе?

Пуговица вернулась в карман пальто, а Лена снова принялась крутить педали, здороваясь с вежливой улыбкой с теми, кто встречался ей на пути или кого осторожно огибала на велосипеде.

Не обращая внимания на восхищенный свист и выкрики из обогнавшего ее на дороге грузовика, который вез солдат из госпиталя во Фрайтале на станцию в Нойештадте[141], чтобы там те погрузились на один из проходящих военных поездов и отправились на фронт.

Торопясь побыстрее приехать в Дрезден, чтобы поправить помаду на губах и приняться за работу под стрекот пишущих машинок и болтовню девушек-коллег об предстоящем очередном урезании продовольствия по карточкам, о последней цветной кинокартине одной из самых дорогих немецких киностудий[142], о том, как сложно стало найти хорошую помаду или краску для волос. Тему частых бомбардировок Германии в их кабинете старательно обходили стороной.

Думая с тоской, что через несколько дней будет очередное собрание «Веры и Красоты», на котором новая группенфюрерин (прежнюю сняли с должности после визита гестаповца в дом Гизбрехтов, и Лена подозревала, что это произошло из-за ее промашки) будет раз за разом требовать повторить клятву верности нацистской партии. И ее придется произносить не только тем, у кого совершеннолетие наступало в ближайший месяц, а всем членам группы. Лена всякий раз при этом просто открывала рот, притворяясь, что говорит слова вместе со всеми, и думала с ужасом о том, что в сентябре, когда ей самой «стукнет» двадцать один год, настанет ее очередь. Единственная ее надежда была на то, что Советская армия все же придет до осени 1944 года, прекращая этот затянувшийся ненавистный спектакль.

Я сошла с ума — верю в силу пуговицы трубочиста.

Я становлюсь немкой…

Глава 46

В конце января 1944 года билеты на поезд снова подскочили в цене, а жалование Лены осталось на том же уровне. Кроме того, из-за частых бомбардировок крупных городов центра Германии и самой столицы многие из немцев устремились на запад в поисках безопасного места, где можно было не бояться налетов и голода. Слухи о возможном урезании продовольствия по карточкам оказались правдивы. Поезда из «житницы рейха» — захваченных территорий Советского Союза, который активно грабили на протяжении нескольких лет, больше не прибывали на вокзалы Германии. Это не могло не радовать Лену, потому что это было первым знаком правдивости сообщений «Свободной Германии». Правда, в последнее время радиопередачи мало говорили о сводках с фронта, только зачитывались списки немецких пленных, которые Кристль внимательно слушала.

— Ничего страшного, — не пала духом Кристль, когда Лена сообщила о новом размере гражданского довольствия. — Придет весна, посадим во дворе картофель, капусту и кабачки. Главное — до конца весны дотянуть. А там будет легче — будет молодая крапива и какие другие травки. Мы уже переживали такие голодные времена, верно, Людо? Нам не впервой затягивать пояса потуже.

Но мрачный, как обычно в последнее время, Людвиг не поддержал ее оптимизма. Деньги таяли с невероятной скоростью, чтобы обеспечить пропитание пятерых человек. А дела в аптеке держались еле-еле на плаву только благодаря краскам для волос, которые пожилой немец умудрялся находить в страшном дефиците войны, микстурам от кашля, кофеину и снотворному. Хорошо, что людям по-прежнему нужны были лекарства, а женщинам — средства для поддержания красоты, несмотря на дефицит продовольствия и угля, практически исчезнувшего в середине зимы из свободной продажи.

Работы у Лены при этом только прибавилось — люди активно продавали свое имущество, чтобы пойти на «черный рынок» и найти хотя бы что-то, чтобы прокормиться самим и прокормить свои семьи. И обогреться хоть как-то в «фюрерову» погодку, как украдкой между собой немцы называли установившуюся удивительно холодную зиму, пробирающую до самых костей. Лена то и дело видела по пути на работу или на Каролиенштрассе, где навещала Мардерблатов, как во дворах кто-то рубит на доски ненужную мебель для растопки.

Сплетничали даже, что стали разбирать ночами, несмотря на ограничение передвижений в темное время суток, деревянные заборы. Полицейские расклеили листовки с угрозами, что эти действия будут приравниваться к мародерству, а те, кто попадется за этим будет расстрелян на месте. Но Лене казалось все это глупыми слухами, ведь Дрезден по-прежнему жил своей привычной жизнью. Ходили трамваи по улицам, сновали на велосипедах туда и сюда занятые дрезденцы и жители окраин, в театрах ставили постановки, а афиши кинотеатров зазывали на комедии и мелодрамы. Единственное, что напоминало о войне — это заклеенные крест-накрест стекла (и то — не везде), яркие полотнища флагов на стенах зданий, офицеры и солдаты, следовавшие к месту службы и делающие пересадку в Дрездене, и заголовки газет, кричащие об очередной «кровавой бомбардировке» британцев или победе рейха, в которую люди уже верили с огромным трудом. Правда, о количестве жертв или масштабе разрушений газеты неизменно молчали.

— Строго запрещено печатать такое. Считается, что это уронит дух нации, — сообщила за одним из скудных обедов в столовой редакции Ильзе, знающая все последние новости.

В начале января она по достижении совершеннолетия вступила в партию, что отчасти позволило ей занять должность секретаря заместителя главного редактора. Но уйдя из кабинета машинисток и заняв это важное место в приемной, она не забыла о своей приятельнице, и они с Леной по-прежнему общались. Правда, они уже давно не выходили на перерыв в кафе или бистро на дрезденских улочках неподалеку от редакции. Сейчас быстрее было пообедать в столовой редакции, где за талоны от профсоюза наливали тарелку жидкого супа и чашку еле теплого чая или эрзац-кофе, чем искать ресторан, где по карточкам можно было пообедать.

Именно Ильзе сумела раздобыть для Лены билеты на постановку Гзовской «Принцессу Турандот», афишу которой девушка увидела однажды на пути на работу. Даже чуть не попала под проезжающий мимо автобус, когда прочитала знакомое имя на тумбе и завиляла от волнения рулем. Пришлось остановиться и перечитать, что она не ошиблась. Все было действительно так, и это привело Лену в такое волнение, что она то и дело делала опечатки в тексте, отчего тот приходилось начинать заново. И за обедом она была рассеянна как никогда, слушая Ильзе вполуха, что той явно не понравилось.

— Что происходит? — не могла не спросить та по окончании обеда, когда торопились по лестнице каждая на свой этаж — Ильзе на второй, где располагалось руководство, а Лена на третий, где сидели машинистки. — Ты что кого-то встретила?

Лена возмущенно вспыхнула отчего-то при этом предположении. Ей показалось это совершенно кощунственным — испытывать что-то к мужчине, когда после смерти Рихарда прошло так мало времени. Но Ильзе не отставала, перегородила ей путь на лестнице, вынуждая краснеть из-за любопытных взглядов, снующих вверх и вниз сотрудников редакции и ее посетителей. Пришлось признаться.

— Балет! — фыркнула Ильзе одновременно недоверчиво и насмешливо. — Ты так взволнована, потому что увидела афишу балета?! Эти непонятные танцульки?

Лена оскорбилась до глубины души. Отшатнулась от Ильзе и все-таки сумела резко обогнуть ее, уходя от ее руки. Убежала к себе в кабинет, где с яростью стучала по клавишам машинки, набирая текст. Она была настроена решительно — как только закончится рабочий день, она поедет на Театральную площадь и узнает, сколько стоит билет на постановку. У нее даже кровь бурлила в венах от предвкушения этого.

Единственное, к чему она не была готова, так это к тому, что столкнется с неудачей. Несмотря на то, что шла война, билеты на спектакль оказалось сложно купить. Лене пришлось около часа простоять в очереди, опасаясь, что заветное окошко вот-вот закроется, и она останется ни с чем. Но даже подумать не могла, что дешевых билетов на бельэтаж, которые только и были доступны сейчас ей при скудном жаловании, не будет, когда она наконец приблизится к кассе. Оставались места в партере, за которые Лене нужно было отдать все, что осталось у нее сбережениями, и то с трудом бы хватило на дальние ряды. Немыслимая сумма, потратить которую ей показалось излишеством при той цели, которую она наметила себе — приехать в Розенбург, к Кате, за которую в последнее время стала переживать особенно. Наверное, из-за встреч с девушками-остработницами со знакомыми нашивками на груди, которые происходили все чаще и чаще не только в Дрездене, но и в небольшом Фрайтале.

В тот вечер Лена дольше и ожесточеннее работала, прогоняя раз за разом первую вариацию Эсмеральды, чтобы за усталостью и болью в натруженных мышцах забыть о своей неудаче. И не поддаться соблазну забрать из тайника последние марки и купить билет в партер, чтобы снова ощутить неповторимую атмосферу сцены. Пусть только зрителем. Хотя бы так!

В день премьеры Лена не думала ни о чем другом, кроме сцены и танца. Весь день она думала об этой постановке, гадая, что именно придумала Гзовская. И совсем не ожидала, что Ильзе, которую Лена не видела последнюю неделю, поднимется в кабинет машинисток, улучив минуту, и положит деланно небрежно на край ее стола билеты.

— Ты даже не представляешь, чего мне это стоило! — произнесла немка. — После того, как по слухам Гзовская попала под наблюдение гестапо в прошлом году, ее постановки, наоборот, вызывают небывалый ажиотаж у публики. Странный интерес! Эти контрамарки мне достались таким трудом, что я даже сто раз пожалела, что тогда обидела тебя невольно. Ты простишь меня, Лене? Иногда я веду себя совершенно ужасно… Хотя я до сих пор не понимаю, отчего ты так разъярилась.

Лена могла бы ей рассказать о своем прошлом, связанном со сценой. Придумать, что танцевала в балете, разумеется, в рамках своей придуманной биографии. Но она помнила о том, что такая, казалось бы, маленькая деталь когда-то помогла Ротбауэру найти ее, и промолчала. Только сказала, что очень любит балет, и Ильзе удовлетворилась этим ответом.

У Лены даже руки тряслись от волнения, когда они приехали на Театральную площадь вечером. Ей до последнего не верилось, что она переступит порог здания, которое так старательно прежде избегала. Закружилась голова от восторга, когда переступила порог Дрезденской оперы и, пробираясь в многочисленной толпе, направилась к лестницам на балконы. Это было одновременно и знакомо ей, большую часть своей жизни посвятившей сцене, и незнакомо. Блеск бриллиантов вокруг, бархат и шелк вечерних нарядов, в сравнении с которыми шелковое платье Лены, одолженное Ильзе, к которой они заехали на квартиру перед выходом в театр, выглядело слишком просто, гомон речи и звон бокалов, в которых, несмотря на ограничения последнего года, щедро плескалось игристое вино. И множество нацистских мундиров, окружение которых тут же приглушило восторг и от которых больно сжималось в висках. Почему-то стало казаться, что вот-вот она увидит лицо Ротбауэра над воротом мундира с ненавистными знаками на вороте. Но нет, это были совсем другие эсэсовцы, которые на часы забывшие об остальном мире и своей роли в нем, решили погрузиться в мир балета.

Ильзе, впрочем, не разделяла ее эмоций, как видела Лена. Ее больше привлекала возможность выпить бокал, а то и два дефицитного шампанского в буфете, увидеть дрезденскую публику высшего эшелона и, возможно, познакомиться с кем-то из офицеров высоких чинов, которые могли быть в театре во время своего отпуска. А Лену буквально потряхивало от волнения и страха. Потому и потянула Ильзе побыстрее занять места в бельэтаже.

Впрочем, страх Лены длился недолго. Едва грянули первые звуки музыки, и с тихим шелестом поднялся тяжелый занавес, едва на арьерсцене показались декорации, а после на сцену в легком и плавном шаге танца вышли артисты балета, Лена позабыла обо всем. Даже о сидевшей рядом Ильзе, которая, откровенно скучая, разглядывала в партере и ложах дорогие туалеты женщин и привлекательных мужчин. Сначала Ильзе пыталась привлечь внимание Лены к тому, что ей показалось интересным, но Лена не реагировала на ее реплики, погруженная в действо на сцене с головой, и она вскоре оставила эти попытки.

А Лена действительно буквально провалилась в происходящее на сцене. Она жадно ловила каждое движение, особенно солистки, пытаясь запомнить, чтобы повторить позднее вечером в подвале. И удивлялась особенностям постановки, ведь она отличалась от той, которой привыкла Лена. Мастерство Гзовской как постановщика не могло не восхищать, и потому, когда после финала спектакля зрители встали на ноги, горячо аплодируя артистам балета и вышедшим на сцену балетмейстеру и композитору фон Эйнему Лена тоже вскочила на ноги и бурно захлопала, выражая свой восторг. Она вглядывалась в худощавую и грациозную русскую на сцене и вдруг вспомнила, как когда-то говорил о той Рихард, на какие-то мгновения воскресив в ней надежду на возможное будущее на сцене.

…Сейчас она не готова говорить о том, чтобы расширить труппу. Но вот после войны — вероятно. Она передала эти пуанты для тебя и сказала, чтобы ты не теряла навык…

И сердце Лены вдруг забилось сильнее прежнего. А что, если сейчас подойти к Гзовской и попросить ее о возможности просмотра? Ведь она пыталась поддерживать форму на протяжении последнего года, а последние месяцы работала как проклятая в ограниченном пространстве подвала. Быть может, ее смогут поставить в кордебалет. Лишь бы снова вернуться на сцену! Теперь, когда она носит немецкое имя, для нее это возможно, разве нет?.. Мысль, потянувшая ее магнитом, выйти и разыскать балетмейстера за кулисами театра.

А следом в памяти, когда она уже торопилась вместе с остальными к выходу, чтобы пройти за кулисы, вдруг всплыли другие слова Рихарда.

…Мне бы хотелось увидеть это. Как ты танцуешь… Останься. Я бы очень хотел провести эти часы с тобой. Когда дом затихает, и остаемся только мы с тобой…

Воспоминания о Рихарде вдруг вытеснили все остальное, пригасили эмоции и заставили мыслить ясно.

Удивительно ли потому, что Лена так обманулась, едва Ильзе вдруг толкнула ее локтем, когда они спускались по лестнице в толпе, покидая балконы бельэтажа.

— Смотри, какие красавцы! — толкнула она Лену локтем, когда в море мундиров и ярких расцветок платьев на лестнице влились зрители из нижних ярусов, где располагались ложи. Вдруг в этом смешении красок мелькнули фигуры в серо-голубой форме с желтыми петлицами люфтваффе, и Лена на какое-то мгновение задержала взгляд на летчиках, идущих впереди всего через несколько шагов. И вдруг она уловила что-то знакомое в повороте головы светловолосого летчика, когда тот прислушался к словам своего товарища. Она не видела лица, но узнала это движение. Этот рост. Светловолосый затылок. Эти широкие плечи, обтянутые тканью мундира. Перехватило дыхание, и ноги ослабели с ту же секунду, когда мелькнула невероятная мысль.

Это Рихард. Это же он! Он жив! Жив!

Позабыв о своем желании найти Гзовскую в тот же миг, следуя за своим сердцем, Лена резко направилась вниз по лестнице, даже не глядя на ступеньки, рискуя при этом оступиться и свернуть себе если не шею, то ноги, ее достояние и сокровище в прошлом. Она лавировала между людьми, механически произнося дежурные слова извинения, когда толкала их плечом или наступала на чьи-то ноги. И упорно старалась удерживать взглядом светловолосую голову летчика впереди, боясь потерять ее из вида.

Что-то выкрикнула Ильзе громко позади нее, и Лена всего на короткие секунды повернулась назад, чтобы взглянуть, как та с трудом пробирается через толпу зрителей вслед за ней. Но и этих секунд оказалось достаточно, чтобы потерять из вида компанию летчиков. Лена долго и безуспешно потом металась и искала их в толпе, толкущейся перед гардеробом, но не видела никого похожего на летчика, который привлек ее взгляд. А потом она обратила внимание на то, как выходят некоторые мужчины из театра, чтобы скоротать время за сигаретой, пока остальные получат из рук гардеробщика пальто или шинель. И не раздумывая, выбежала в темноту февральского вечера, в надежде, что тот светловолосый летчик точно также курит у здания театра.

Нет, не так. Это Рихард курит там, на улице, возле театра, обсуждая с товарищами постановку. Это определенно он. Должен быть он. Она ведь загадала это в новогоднюю ночь.

Он был там. Стоял к ней спиной, о чем-то болтая со своими товарищами, и курил. Те секунды, которые заняло у Лены в несколько быстрых шагов дойти до него и схватить за рукав, она даже не помнила позднее. Словно это был один миг. Между радостным ожиданием и моментом, когда ее надежда разбилась как стекло.

Конечно же, это был не Рихард. Совершенно другой мужчина, с явным удивлением обернувшийся к Лене, когда она коснулась его. Даже ниже ростом Рихарда и уже плечами, что могло подсказать об ошибке еще раньше, до того, как она тронула его за рукав.

О чем она думала, когда преследовала этого немца? Рихард был мертв. Он умер прошлым летом, когда его самолет сбили над Средиземным морем. Пора было признать это. Пора перестать надеяться какой-то маленькой частичкой сердца на то, что он мог выжить тогда. Дура, она просто дура! Как можно было поверить в чудеса старой пуговицы?..

И все-таки пуговица выполнила два из трех желаний Лены, как она поняла позднее. По-своему. Не так, как хотела сама Лена. Ведь в начале февраля она вернулась в театр, практически погрузилась в танец, пусть и не творя его на сцене сама. А спустя две недели, возвращаясь из очередного визита к Мардерблатам в квартиру на Каролиенштрассе, увидела Рихарда, как и просила у пуговицы. Он был одновременно и похож, и не похож на себя на этой открытке, которая стояла в витрине книжного магазина. Именно знакомая улыбка, которую не перепутаешь с ни одной другой, награды на мундире и поза зацепили взгляд. Эта карточка стояла в рамке на столике в одной из гостиных Розенбурга, ее особенно любила баронесса, которая планировала даже заказать по ней портрет маслом, чтобы повесить тот на стену одной из гостиных замка. Именно на этой карточке Лена оставила кровавый отпечаток, словно проклиная летчика на фотографии.

Интересно, вспомнила ли мать фон Ренбек о своем намерении сейчас, когда все, что осталось от Рихарда — лишь его фотокарточки? Мелькает ли в ней хотя бы изредка сожаление о том, что она убила ребенка своего сына, тем самым уничтожив род?

Лена не хотела думать о баронессе. И вспоминать тот ужасный день, когда та отдала ее в руки Ротбауэра. Потому поспешила толкнуть дверь под легкий звук колокольчика и подойти к продавцу с просьбой продать ей эту открытку.

— Это целый набор, фройлян, — поправил ее продавец, старик в клетчатом жилете и нарукавниках как у конторщика. — Вот, смотрите сами. Тут все асы нашего доблестного люфтваффе. Если хотите одну открытку, то придется взять все остальные.

Все открытки Лена не хотела, но другого выхода не было, и она отсчитала целых пять марок за стопку ненужных ей изображений офицеров люфтваффе. Она быстро нашла потом ту, что искала и достала ее из стопки, желая убедиться, что это действительно Рихард, и ей не привиделось в этот раз.

— А, Рихард фон Ренбек, «Сокол Гитлера»! — заглянул на открытку продавец, перегнувшись через прилавок. — Давненько о нем ничего не писали газеты… Странно даже как-то, обычно он часто мелькал в сводках или статьях с фронта. Наверное, он попал в передрягу и сейчас восстанавливается где-нибудь в Альпах.

— Он погиб, — прошептала Лена, чувствуя, как сжимаются голосовые связки, словно не желая издавать эти страшные слова.

— Фройлян что-то путает, — произнес неуверенно старик и взял из ее рук карточки, чтобы найти нужную ему. А потом показал Лене другого летчика со схожими наградами на форме. — Вот, это Генрих Витгенштейн. Это он погиб совсем недавно, в январе. А ведь только недавно получил очередную награду фюрера. Ужасная потеря для рейха! Лучший ночной летчик-истребитель! О нем была еще статья-некролог в «Фолькишер Беобахтер» почти на половину страницы. Если бы «Сокол Гитлера» погиб, то об этом бы тоже написали не меньше! Более того — сообщили бы по радио в сводках, я уверен!

— Его семья не пожелала такой известности, — проговорила в ответ рассеянно Лена, чуть разозлившись настойчивости старика переспорить ее. — У его дяди больное сердце. От него попытались скрыть смерть Рихарда. Чтобы не стало хуже.

И чтобы не слушать возражения старика, поскорее ушла из книжной лавки, оставив остальные открытки на прилавке. Лене были совсем ни к чему они и совершенно безразлично, что подумает о ней продавец. Наверное, сочтет очередной поклонницей красивого летчика. Среди ее коллег-машинисток было немало таких, увлеченных, как артистами кино, героями нации — летчиками или подводниками, который так славило министерство пропаганды.

Наверное, не стоило этого делать. Ильзе была права. Время стерло бы лицо Рихарда из памяти Лены, помогло бы забыть прошлое, по-прежнему цепляющее острыми крючками за душу. Наверное, нужно было спрятать эту карточку подальше, пытаясь успокоить сердце, растревоженное недавним обманом зрения. Нужно забыть. Как о странном сне, похожим на качели — то в верх от восторга, то вниз от ужаса. Не цепляться за ускользающее прошлое, а просто отпустить его. Ведь эта смерть случилась ей только на благо, как твердила Лене когда-то Катя. Теперь можно было забыть о том, какое страшное преступление совершила против своей страны, полюбив немецкого летчика и подарив ему то, что должна была хранить для другого. Вычеркнуть все это из памяти и притвориться, что ничего это не было, когда наконец-то советская армия ступит в Германию и принесет долгожданный мир.

Только вот сможет ли она сделать? Когда так невозможно даже карточку убрать в ящик столика, следуя поговорке «С глаз долой — из сердца вон».

А в том, что советская армия рано или поздно придет сюда, в этот маленький городок под Дрезденом, у Лены уже не было больше сомнений. «Ленинград освобожден!», писала она восторженно на клочке бумаги, который передавала военнопленным, всего несколько недель назад. Осада города на Неве, о которой она узнала уже здесь, в Германии, и которая длилась так невыносимо долго, наконец-то завершилась победой советских войск.

Хотя нет-нет, но все равно порой возвращалось привычное сомнение — по радио обе немецкие стороны твердили почти одно и то же только на свой счет. Нацисты уверенно заявляли о своих победах, а «Свободная Германия» в пику им твердила немцам, что советские войска уверенно движутся к бывшим границам своей страны, и что вот-вот откроется второй фронт союзников. От этой противоречивой информации и от вида Дрездена, который по-прежнему не попадал под налеты британской и американской авиации и жил обычной жизнью, создавалось ощущение правоты нацистов и бесконечности этой ужасной войны. К тому же вести из шахт тоже не способствовали хорошему настрою — каждый раз, как записка возвращалась от военнопленных, список имен погибших множился, и это приводило Лену в ужас. Из более сотни человек к началу весны 1944 года в шахтах осталось всего шестьдесят восемь мужчин.

Но не лгать Кристль каждый раз, когда та, видя заметно побледневшее лицо девушки, спрашивала: «Как там твой брат? Он жив?», не могла. Одной ей ни за что не справиться. Особенно сейчас, когда все стало так плохо с продовольствием, что пришлось открыть второй чемодан нарядов Эдны, к которым так и не прикоснулась, и через Ильзе продавать ее знакомым девушкам тайком от Людо. Те, тесно общающиеся со служащими администрации гау или офицерами Дрезденского гестапо, могли себе позволить новые наряды и обувь, выменивая их на карточки или на продукты у Лены. В основном, Лена старалась получить муку. Из этой муки они с Кристль сами ночами пекли хлеб, пусть без дрожжей, масла и сахара. Потом из этого хлеба они сушили сухари, чтобы позднее передать в узелке советским военнопленным. Иногда Лена ухитрялась вложить микстуру от кашля, зная, как часто их мучает бронхит, в большинстве случаев перерастающий в воспаление легких.

«Фюрерова погодка» мучила многих в ту холодную пору и не только в простуженных насквозь бараках военнопленных. Даже весной она ухитрялась проморозить до костей и достать до самого нутра, чтобы человека захватила в свои объятия болезнь. Это произошло и с Эдной, которая неожиданно заболела в середине марта. Людо чуть с ума не сходил от тревоги, что соседка, «вечно сующая во все свой нос» фрау Маллер услышит ее громкий кашель и донесет куда следует. Вернувшись как-то раз, после очередного осмотра девушки, Людо долго молчал за ужином, бросая на встревоженную жену мрачные взгляды. И только к концу, когда настало время привычной после ужина трубки, немец нарушил молчание:

— Эдне не становится лучше. Слава Богу, жар не вернулся, и легкие чистые. Но ее кашель… Рано или поздно нам придется подумать о том, чтобы вывезти Мардерблатов из Дрездена. Если ей не станет лучше, конечно.

— Вывести из Дрездена? — переспросила его Кристль. — Но куда? Мы больше не знаем мест, где можно спрятать их. Где мы их укроем?

— Я что-нибудь придумаю, не бери в голову, — выдавил из себя тихо Людо, отводя взгляд в сторону. Но при этом он встретился глазами с Леной, которая наблюдала эту сцену внимательно, и в той тени, что мелькнула на его лице, девушка прочитала ответ свои подозрениям, возникшим при этих словах. Ей вспомнилась еврейка из тюрьмы, которую когда-то укрывали немцы и которую попросили в итоге уйти, испугавшись последствий своего преступления перед рейхом. Уж слишком похожей показалась ситуация сейчас.

Неужели Людо способен на это? Неужели его страх перед рейхом настолько силен, что он решится выбросить Мардерблатов на улицу, как неугодных щенят?

Думать об этом было не по себе. Раньше Лене казалось, что Людо отличается от остальных немцев — смелый и решительный настолько, что когда-то не побоялся сотрудничать с поляками, да еще спас ей, беглой пленной, жизнь. Но вот прошло некоторое время, и он превратился в совсем другого человека. И Лена опасалась, что ради спасения своей жизни он может пойти на крайние меры. Оставалось только надеяться, что момент, когда ему придется делать этот страшный выбор, никогда не настанет. И что война закончится в скором времени.

Лето вступило во Фрайталь свежестью зелени, поздним цветением яблонь, первыми всходами огородов на любом свободном клочке домов. А кроме того — началом освобождения Белоруссии и высадкой союзников в Нормандии. Пусть нацистские газеты продолжали твердить, что Атлантический вал[143] несокрушим, что союзники будут остановлены и опрокинуты в море! Пусть в редакции все озадаченно обсуждали происходящее и были категорически недовольны, уже не скрывая своих эмоций и мыслей, как раньше. При этом Лена старательно гнала от себя мысли, что именно июнь, принесший ей долгожданные вести, когда-то отнял у нее двух дорогих людей — маленькую Люшу и Рихарда. Однажды «Свободная Германия» все же произнесла их в середине июля.

Минск освобожден от нацистских войск в начале июля. Советская Армия значительно продвинулась в западных землях своей страны.

Лена не смогла дослушать это сообщение до конца. Ее не волновал список пленных нацистов, в который так внимательно вслушивалась Кристль. Ей не хотелось видеть никого из Гизбрехтов почему-то, хотелось остаться одной, чтобы снова и снова прокручивать в голове эти слова, но только на русском языке.

Минск освобожден.

Лена сидела на заднем крыльце и сжимала дрожащие руки, чтобы хоть как-то успокоить себя сейчас. Ее буквально колотило. Сердце билось как бешеное в груди, словно вторя этим двум словам. Это значит, что скоро точно сюда придут советские войска. Значит, и ее, и остработниц, которые так часто попадались ей в Дрездене и во Фрайтале, и военнопленных с тех проклятых шахт спасут. Вернут домой, где она первым делом направится на Кальварию, чтобы убедиться, что могила папы и Люши нетронута. А потом узнает, где похоронена ее мама, чтобы перенести ее прах туда, где лежат родные. Узнает, где сейчас Коля, и постарается разыскать его. И Котя… Наконец-то узнает, что случилось с Котей.

Да, Ротбауэр назвал ее предательницей. Объявил, что она словно Иуда продалась за блага, которые рейх так сладко обещал предателям. Но ведь можно все решить… во всем разобраться… Так должно быть! Она сумеет оправдаться по этому обвинению, ей казалось, что точно сумеет. Но вот как оправдать ее любовь к врагу? При том, что она сама не готова была отрекаться от этой любви, которую война и подарила ей, и так безжалостно разрушила.

— Минск освобожден, — прошептала Лена позднее ночью Рихарду, глядящему на нее с широкой обаятельной улыбкой с открытки. — Скоро войне конец… Почему ты не сумел?.. почему не вернулся?.. Почему?

И что было бы дальше, Ленхен? Что было бы с нами дальше? Ты уже распланировала свое возвращение в СССР. Помнишь, там, на крыльце?

— Потому что все, что у меня осталось — там, — ответила Лена шепотом голосу Рихарда, прозвучавшему у нее в голове. Словно диалог с ним вела, как когда-то прежде, когда он был жив.

А если бы я был жив? Если бы я сумел вернуться из того вылета? Что бы было тогда? Что бы было с нами?

Вопрос, на который она до сих пор не знала ответа. Потому и промолчала сейчас, вдруг разозлившись на этот неслышный никому кроме нее голос.

Нам рано или поздно придется сделать выбор, Ленхен. Помнишь, как я сказал это в усадьбе в горах Тюрингии? Катя права полностью. Моя смерть — твое будущее, мое сокровище. Спокойное будущее… Потому что тебе не нужно будет выбирать между мной и своей страной. Скоро войне конец. Пуговица трубочиста и щетинки от его щетки сотворили волшебство…

Следующим днем Лена не могла не думать об этом странном сне, который видела прошлой ночью. Ведь не сошла же она с ума, верно? Значит, эта ночная беседа была только лишь сном, который напомнил ей, что она уже начала забывать голос Рихарда. Оттого и собирала мысленно, словно бусины на нить нанизывала, воспоминания, связанные с ним. А еще не могла не думать о тех вопросах, которые всплыли в подсознании прошлой ночью. И была настолько рассеянна, что несколько раз делала ошибки в работе, отчего пришлось перепечатывать листы заново и задержать подачу в печать, а начальник бюро пригрозил ей общим выговором на еженедельном собрании, которое должно было состояться послезавтра.

— Вы стали работать не так усердно, как ранее, фройлян Хертц, как я заметил, — выговаривал он Лене в конце рабочего дня в своем кабинете. — Быть может, вы считаете, что раз сидите в конторе на теплом месте, то можете витать в облаках? Поэтому вы отвергли остальные места, которые вам предлагались? Чтобы не работать в полную силу? О чем вы там думаете? О женишках с фронта? О том, как достать помаду? Посмотрите на себя! Вы ходите по самому краю, чтобы вас не обвинили в «непатриотичном виде»! Вы хотите потерять это место? Хотите попасть на военный завод? Я вам это быстро устрою!

— Он явно хочет, чтобы ты проявила к нему благосклонность, толстый ублюдок! — скривила губы Ильзе. Она была наслышана уже о «вызове на ковер» от других машинисток, потому дожидалась Лену у выхода из редакции в конце рабочего дня.

— Сам спрятался от фронта за справками с несуществующим диагнозом и смеет еще говорить о патриотизме! Хочешь, я поговорю об этом с главным редактором? Уверена, если в это дело вмешается герр Рихтер, то этот толстый ублюдок забудет даже твое имя! Говорила я тебе, нужно продвигаться дальше из этого бюро! Когда у тебя совершеннолетие? Вступишь в партию, и я похлопочу о хорошем месте для тебя. Мне предлагали перейти в администрацию гау через пару недель. Освобождается место из-за беременности одной из сотрудниц. Я могу узнать, может, там для тебя найдется вакансия? Машинистки нужны везде. Сейчас столько приказов и распоряжений! И ты точно не будешь больше продавать свои вещи. Обеспечение в администрации совсем не такое, как в редакции, уж поверь! Вот кто не знает нужды ни в чем! Единственное — нужно придумать что-то насчет анненпаса. Гау — не редакция. Здесь нужно иметь кристально чистое происхождение. Ты уже выслала запрос в Протекторат? Что-то они совсем обленились там. Если бы не границы и специальные разрешения, то можно было бы съездить самим. Я никогда не была в Богемии! А ты бы показала мне места, где выросла!.. Я что-нибудь придумаю за это время!

Разговор с Ильзе не успокоил Лену. Наоборот, напомнил ей о том, о чем она старательно не думала, чем ближе подходило время. Уже был почти конец июля. Осталось совсем немного времени, когда настанет совершеннолетие, а значит, момент вступления в партию нацистов. Лена не была уверена, что ей удастся так просто увильнуть от этого. Да еще и собрание в бюро, к которому начальник уже подал запрос в отдел кадров, чтобы те предоставили ему документы Лены. Словно так и хотел найти что-то такое, что поможет ему уличить ее в недостойном поведении. И ведь ему удастся! Стоит только увидеть, что у нее нет доказательства чистоты арийской крови…

Или Ильзе все-таки достанет разрешения на въезд в Протекторат. И что тогда? Куда Лена повезет ее? Что можно придумать такое, почему ей не хочется «возвращаться» в родные места?

От переживаний и мыслей у Лены настолько разболелась голова, что она еле добралась до дома. Едва она поставила велосипед у крыльца, как дверь распахнулась, и на пороге появился бледный как смерть Людо, схвативший Лену за руку и буквально втащивший ее внутрь.

Кристль попалась при очередной передаче военнопленным!

Это было первым, что пришло в голову Лены, когда Людо закрыл за ней дверь, окинув улицу за ее спиной внимательным взглядом. Но нет, Кристль ждала ее возвращения в гостиной, напряженно замерев у радиоприемника, который молчал. Ее спина была такая ровная, а лицо таким белым, что это без лишних слов говорило, что что-то стряслось.

— Ты услышала имя? — вырвалось у Лены. Это единственное, что пришло в голову сейчас, глядя на нервозность Гизбрехтов.

— Какое к черту имя? Ты что-то слышала уже? — тут же откликнулся Людо, и Лена поняла, что и тут не догадалась о причине поведения немцев. — Надеюсь, ты ничего не сказала такого? Не выдала себя ничем? — и видя ее недоуменный взгляд, пояснил. — Только что Берлин объявил, что сегодня на жизнь фюрера было совершено покушение.

— Он мертв?!

— Видишь! Хорошо, что я сказал тебе об этом! — вперил в нее палец Людо. — Такая надежда и радость на лице, что прямо и лишних слов не надо! Сколько сейчас вот так выявят врагов рейха — уму непостижимо! Нет, он жив. Сказали, что он получил только легкие ожоги и царапины. Провидение спасло его для великих дел, так заявил Берлин. Позже он сам выступит, чтобы развеять какие-либо слухи.

— Почему не сейчас? — не хотела терять надежды Лена. Если Гитлер действительно мертв, то это означает, что все, война закончится гораздо раньше, чем она полагала. Это ли не счастье? — Он может быть действительно мертв. А все это так, для отвода глаз…

— Нет! Нет! — потряс головой Людо, кривя рот, словно съел что-то кислое. — Это все специально! Я думаю даже, что никакого покушения не было вовсе. Что он просто придумал все это, чтобы побольше выявить тех, кто против рейха и его политики. Это все хитрый ход и только! Потому мы должны быть очень осторожны сейчас. Я не пойду в пивную, там только и будет ненужных разговоров, а потом каждый донесет на соседа по стойке. И мы все даже носа не кажем сегодня на улицу. И шторы задернем. А если будут спрашивать завтра, что мы слышали или вообще думаем обо всем этом, будем молчать как рыбы. Говорить сейчас что-то в какую-либо сторону — подобно самоубийству. Ни за что не угадать, кто стоит за всем этим и для чего это было сделано. Затаимся и будем молчать. Тот, кто ничего не делает, кто просто переживает, вот кто выживет сейчас.

— Как крысы в щелях! — не удержалась Лена, видя этот ничем неприкрытый страх на лице Людо. В отличие от него Кристль казалась совершенно спокойной. Хотя это ей сейчас полагалось принимать сердечные капли при ее болезни, а не ее супругу.

— Крысы в щелях! — едко передразнил Лену Людо, задетый за живое этим скрытым намеком в свою сторону. — Ты сама сейчас живешь, как эта самая крыса, смею напомнить! Не ты ли бросила своих русских, когда поняла, чем тебе это грозит? Ради своей жизни, разве нет?

В этот раз Лене пришлось отвести взгляд в сторону первой, чтобы не выдать себя с головой при этих словах. Людо вовсе не следовало знать о том, что происходит за его спиной. А думать о ней он может все что угодно.

— Я думаю, что это всего лишь уловка фюрера, — настаивал на своем Людо, раскуривая трубку в попытке успокоить нервы. — Или гестапо. Чтобы выявить всех, кто против рейха. Помяните мое слово, это всего лишь уловка.

За ужином от волнения никому кусок в горло не лез. Нервы были напряжены настолько, что вздрагивали при каждом шорохе, доносившемся с улицы. Но эти звуки были редкие — казалось, Фрайталь весь вымер в ожидании, когда радио снова заговорит.

Около часа ночи спустя несколько напряженных часов ожидания радиоприемник проснулся и заговорил голосом, с теми самими ненавистными оттенками, которые Лена успела хорошо узнать. Сомнений не было. Гитлер был действительно жив. И покушение действительно было, Людо ошибся на этот счет. Иначе фюрер не позволил бы себе той странной истеричной интонации, которая все же вырвалась при упоминании заговорщиков.

…маленькая клика тщеславных, бесчестных и преступно глупых офицеров, не имеющих ничего общего с Германскими вооруженными силами, а тем более с германским народом, организовала заговор с целью устранить его и одновременно свергнуть верховное командование вооруженных сил. Бомба, подложенная полковником графом фон Штауфенбергом, взорвалась в двух метрах от него и серьезно ранила нескольких преданных сотрудников, одного смертельно. Сам он остался цел и невредим, если не считать незначительных царапин и ожогов, и он рассматривает это как подтверждение воли Провидения, чтобы он продолжал дело всей своей жизни — борьбу за величие Германии. Теперь эта крошечная кучка преступных элементов будет безжалостно истреблена…

Слова, от которых у всех в гостиной на Егерштрассе пробежался холодок по коже. Потому что каждый здесь понимал, что это не просто слова. Это реальные угрозы.

— Начинается «охота на ведьм», — произнес Людо глухо, отводя воротник рубашки от шеи, словно ему не хватало воздуха. Лена только позднее поняла смысл его слов, когда само время показало, что он имел в виду.

Разумеется, начальник бюро и думать забыл о том, что хотел «публичной порки» Лены на завтрашнем собрании. Вся редакция гудела, как встревоженный улей, передавая сведения о «неофициальной» стороне покушения тайком в курилках или в углах кабинетов.

— Рехнуться можно! — раскуривала Ильзе сигарету, отойдя от остальных на приличное расстояние. Она вызвала Лену из бюро на короткий разговор, чтобы успокоить ее, сообщив, что ее данные так и не запрашивали в отделе кадров. — Ты ведь слышала вчера?.. Это просто рехнуться! Говорят, это просто кучка заговорщиков, но это не так. Граф фон Штауфенберг! Его расстреляли прямо там, на месте, вместе с его адъютантом фон Хафтеном. Все сплошные «фоны»! Да еще и почти все генералы, как говорят! Недаром нам твердили, что все эти «фоны» совершенно ненадежные в политическом отношении. Фюрер был прав во всем. Сейчас пойдет чистка везде, Лене. Мести будут без особого разбора, потому будь осторожна. Не обсуждай ни с кем это покушение. А лучше — осуждай его яростно. Даже в вашем бюро есть те, кто слышит и записывает все лишнее.

— Ты же знаешь, что я…

Но Ильзе не дала ей договорить. Оборвала на полуслове, резким щелчком отправив в ведро окурок.

— Я знаю, Лене. Но все равно!..

Ильзе оказалась права. Германию залихорадило, причем так, что удивляло Лену всякий раз. Каждый день выходили газеты с сообщением о «каре», которая постигла тех, кто был причастен к заговору (многие кончали жизнь самоубийством) или о том, что гестапо арестовало очередного заговорщика. Месть рейха пала не только на них, но и на всю семью, вплоть до двоюродных братьев и сестер. «Кровная месть»[144]. Так называли газеты этот варварский способ наказать тех, кто планировал переворот и потерпел в этом поражение.

Людо белел всякий раз, когда читал эти новости, словно ему самому грозило разделить эту участь. Лену же удивляло, сколько среди этих людей, которых осыпали проклятиями в статьях газет, тех, кто принадлежал к кругу фон Ренбек. Некоторые имена она узнала — они были на письмах, приходивших на имя баронессы, а у одного графа та даже как-то провела несколько дней в австрийском имении. Заговор шел не только из дворянского круга, он был зарожден и воплощен в армии, среди высокопоставленных лиц. Невольно приходил в голову вопрос, как бы поступил Рихард, будь он жив на этот момент.

Знал бы он о том, что происходит в его кругах? Принимал бы в этом участие? Или он остался бы по-прежнему верным присяге, которую когда-то дал своему фюреру? Вопросы, на которые ей уже никогда не узнать ответов. И наверное, это было только к лучшему…

Через неделю на фоне начавшихся казней заговорщиков и продолжающихся арестов, которые буквально наводнили газеты своими страшными заголовками и фотографиями казненных (отчего Лена бросила даже мельком просматривать листки), Германию снова встряхнуло. Едва успел начаться рабочий день, когда вдруг было приказано прекратить работу и прослушать объявление рейхсминистра Геббельса, недавно назначенного уполномоченным по тотальной мобилизации. Сообщение шокировало многих и вызвало настоящую волну тревожных шепотков, которые не утихали еще несколько дней. Все понимали, что означает «тотальная мобилизация». Если в 1943 году она только слегка проредила ряды сотрудников редакции, то сейчас это будет совсем не так. Рейху не хватало солдат и рабочих рук на военных заводах. Все другие источники пополнения резервов были исчерпаны.

— Я видела списки, — успокоила Лену Ильзе, когда они обедали вместе спустя три дня после этого объявления, в первый же рабочий понедельник. — Я боялась, что твой начальник включит и тебя в них, но он, видимо, решил не убирать тебя из бюро. Не пришлось даже вмешивать в это дело знакомых…

Речь шла о списке людей, которые увольнялись из редакции. По негласному распоряжению Геббельса необходимо было уволить не менее половины персонала. Счастливчики, которые не попали в этот список, не сумели скрыть своей радости, хотя и испытывали смутное чувство вины перед теми, кто с завтрашнего дня должен был обратиться в бюро трудоустройства и по распределению рабочего фронта занять место на военном заводе независимо от пола и возраста. Как и обещала Лене Ильзе, ее имени в этом списке не было. Она по-прежнему оставалась в редакции в своем бюро машинисток.

Судьба снова оказалась к ней благосклонна, или, по словам Кристль, Господь был милостив и спас от напастей. И это же немка повторила через месяц, когда на Фрайталь обрушилась британская авиация.

Это случилось совершенно неожиданно. Едва Лена вернулась из столовой с обеда, который как обычно разделила с Ильзе, на улицах завыли сирены, а в редакции заговорило висящее на стене радио, озвучивая предупреждение о налете. Давно позабытые звуки войны, ввергающие на мгновения в бесконтрольную панику, которую с огромным трудом удалось обуздать и заставить себя спуститься в подвал здания редакции. Никто не верил, что будут бомбить Дрезден. Все только и сетовали, что эта воздушная тревога лишь отвлекает от дел, и многим придется остаться после окончания рабочего дня, чтобы завершить начатое. После увольнения половины состава персонала работы не убавилось, а вот страх быть уволенным и отправиться на заводы плотно засел под кожу. Потому и строго придерживались рабочей дисциплины и еще тщательнее выполняли обязанности.

Налета действительно не было. Быть может, в подвале была удивительная шумоизоляция, но никаких звуков, напоминающих бомбардировку, не доносилось. Спустя несколько минут дали сигнал отбоя. Кто-то даже ушел из убежища раньше, как отметила Лена с удивлением. Это в Берлине боялись налетов, а в Дрездене слепая убежденность в безопасность города царствовала в умах даже сейчас.

— Это Фрайталь! — нашла Лену на рабочем месте Ильзе, едва они вернулись к работе. — Бомбили Фрайталь. В основном, старались попасть по станции, но досталось и городку. Я пыталась дозвониться до аптеки, но никто не ответил.

Тревога за Гизбрехтов моментально вспыхнула в душе. Они оба, выходит, попадали под удар. За военнопленных Лена почему-то сейчас не так сильно переживала — был четверг, а разгрузка угля происходила строго по субботам. Значит, больше шансов попасть под налет было у пожилых немцев.

Удивительно, но начальник отдела отпустил ее без лишних объяснений. И дело было не только в родственниках, которые были во Фрайтале. Лена была записана в отряд по разбору завалов после бомбардировок и должна была занять свое место в отрядах рабочих добровольцев, как только налет прекращался.

Она с трудом добралась до Егерштрассе. Руки и ноги и так тряслись от волнения и тревоги, а при подъезде к городку, над которым еще издалека были заметны столбы дыма горящих домов, эти эмоции только усилились. Дышать было сложно не только из-за дыма горящих домов и пепла, который уже начинал першить в горле, но и из-за комка эмоций в груди. Она и думать забыла, как это страшно, когда вокруг царят смерть и ужас, и вот война вторглась в ее хрупкий, пусть и обманчивый насквозь мир снова.

Лене надлежало нацепить на рукав повязку добровольца, как только въехала во Фрайталь, но она торопилась прежде узнать, что с Гизбрехтами все в порядке, когда уже пешком, катя велосипед рядом с собой, пробиралась по улицам городка между обломками от домов, ямами от воронок и глыбами вздыбленного асфальта. Осторожно огибая раненных, сидящих тут же на земле, суетящихся добровольцев и остработников, разбирающих завалы.

Первой на ее пути была аптека, которая располагалась стена в стену со зданием администрации городка. Теперь же от обоих домов осталась только общая стена и осколки боковых стен. Конторки с лекарствами были похоронены под балками. Лене оставалось надеяться, что Людо ушел из аптеки в убежище, едва услышал звуки тревоги. Иначе он определенно бы не выжил при попадании бомбы.

А вот Егерштрассе не пострадала вообще, как выяснилось, как и часть других улиц, лежащих подальше от центра и от станции. Лена нашла взволнованных Гизбрехтов внутри их небольшого домика. Как выяснилось, Людо при первых же звуках сирены запер аптеку и побежал домой изо всех сил, зная, что Кристль будет переживать вдвойне, если он не будет рядом во время налета. Так и пересидели бомбардировку в подвале рядышком, надеясь, что бомбы томми упадут в стороне от их дома, и они выйдут из подвала живыми. С ними же пережидала налет и фрау Дитцль с детьми, потому что в ее собственном доме не было такого подземного этажа, а лезть в маленький погреб с двумя детьми было затруднительно.

И Лена снова как завороженная уставилась на ее младшего сына — светловолосого пухлого бутуза в полосатом комбинезоне, который скоро уже должен был сделать свои первые шаги. Она старательно избегала встреч с соседями на протяжении нескольких месяцев. Слишком больно было видеть их, слишком напоминало о том, что у нее отняли когда-то. Ей казалось, что дыра в ее животе, которая образовалась после насильного аборта, уже затянулась. Но нет, стоило увидеть ребенка, и снова противно заныли шрамы, которые, видимо, так и остались где-то внутри.

— Я должна идти помогать при разборе завалов, — вспомнила Лена, отстраняясь от рук Кристль, которая обняла ее за талию и никак не могла отпустить от себя. Ускользнуть от обязанностей рабочего фронта было невозможно, особенно после усиления условий «тотальной войны». Любой проступок вел к увольнению с привычной работы и пополнению работниц военного завода. А помогать нацистам производить оружие… Уже лучше пойти разбирать завалы, несмотря на тошноту, подкатившую к горлу, при виде последствий, которые нанесла бомбардировка. Особенно пострадала станция, где в тот момент ждали поезда для дальнейшего пути на запад беженцы с восточных земель Германии. Сложившаяся крыша здания станции погребла под собой тех, кто успел добежать до убежища. Остальных бомбы настигли прямо на перроне. Лена старалась не думать о том, что перешагивает не только чей-то брошенный багаж или вещи, которые вывалились из распахнутого чемодана.

Лена думала, что никогда не доведется пережить это снова. Столкнуться лицом к лицу с последствиями страшного налета авиации, несущего только смерть и горе. Слышать стоны боли вокруг, плач детей и женщин, крики растерянных выживших, которые искали тех, кто был рядом, но потерялся в вале огня и взрывов. Видеть кровь и страшные раны, кого налет навсегда оставил инвалидом, поставив свою ужасную метку.

Она словно вернулась назад во времени, когда стояла на горевшем поле, растерянная и оглушенная горем, которое так неожиданно ворвалось в ее жизнь. Видела личико Люши, поникшей в траве безвольной куклой и по-прежнему сжимающей в пальчиках тот проклятый бумажный самолетик…

— Какого черта?.. — толкнули вдруг Лену больно в бок пожилые мужчины-добровольцы, несшие носилки с раненой женщиной. Только тогда она поняла, что на какие-то мгновения застыла столбом посреди площади, заваленной битым кирпичом, какими-то бумагами и багажом беглецов и поспешила отойти, уступая дорогу носилкам. При этом бросила на раненую взгляд и тут же пожалела об этом — все лицо несчастной было залито кровью, один глаз выбит, а кисть руки была оторвана и висела на лоскуте кожи. Женщина бережно прижимала ее к себе, словно ребенка, явно не понимая, что осталась калекой после сегодняшнего дня. Понять ее возраст было сложно — волосы несчастной были покрыты серо-белой пылью, как у старушки.

— Где ваши инструменты, фройлян? Что вы принесли с собой? — налетел тут же на отвернувшуюся в ужасе Лену другой немец, гораздо моложе, в черной форме с партийным значком на груди. Она видела его несколько раз на улицах Фрайталя, этот однорукий немец был инструктором у отряда местного гитлерюгенда. Лене все время хотелось прижаться к стене, когда они попадались ей навстречу, эти маленькие немцы, которых растили для того, чтобы они убивали ради фюрера. Эти мальчики, так похожие на Руди, проходили мимо нее строевым шагом за своим инструктором и кричали с пустыми глазами заученные ответы на вопросы.

— Кто пойдет в атаку первым и без страха? — Я, мой группенкомандер!

— Почему вы пойдете в атаку? — Чтобы убивать врагов ради моего фюрера!

Неудивительно, что сейчас, когда этот эсэсовец схватил Лену за руку, она так отшатнулась от него под его ругательство. Он руководил здесь спасательными работами и был недоволен всем — нерасторопностью пожилых добровольцев, слабостью немецких женщин, непониманием его команд остработниками, преимущественно женщинами и девушками, которых согнали со всей округи. Только его «птенцы» были шустры и послушны, как обычно, впрочем, стараясь держаться от самых опасных мест из-за обрушения балок или горящей кровли.

— Где ваша лопата? Чем вы будете работать? Обломки стен иногда приходится разбивать, чтобы добраться через завал до несчастных. Вы будете делать это руками, тупая курица? — орал на нее эсэсовец во все горло, отчего ей хотелось вырвать локоть из его хватки единственной руки и уйти прочь. Она не обязана помогать им вовсе! И это возмездие им за все то горе, что они творили на чужих землях — эти смерти и увечья!

Мимолетная мысль, после которой Лену обожгло чувством обжигающего стыда, когда она увидела поверх плеча немца детского плюшевого мишку, лежащего в огне на развалинах здания. Что бы ни творили взрослые, дети не виноваты и не должны страдать. Никогда!

Наверное, это чувство стыда и погнало Лену без страха туда, куда побоялись влезть даже мальчики, готовые отдать свою жизнь за фюрера. Она даже не раздумывала толком тогда в те минуты, словно ее вел кто-то свыше пролезть под грозящими обрушиться останками стен, словно инвалидов, ищущих опору друг в друге, под возвышающимися над ними горящими балками остова крыши. Она медленно двигалась на детский голос, чтобы спасти этого маленького ангела, не пустить его на небо к остальным, которых забрала к облакам эта проклятая война, как когда-то Люшу.

Ее звали Лотта. Маленький светловолосый ангел, который вернул ей Рихарда с небес.

Или это было очередное волшебство щетинок щетки трубочиста и пуговицы с его формы?

Глава 47

Если бы это случилось на какие-то месяцы позже, закончилось бы все гораздо печальнее. Его не спасло бы ни положение, ни заслуги перед рейхом, ни связи семьи и высокопоставленные знакомства. Всего какие-то месяцы предопределили всю дальнейшую судьбу. Словно Господь решил, что все должно было случиться именно тогда, поздней осенью 1943 года, когда еще можно было выскочить на ходу бешено вертящейся карусели, которая называлась «следствие по делу преступления против рейха» и не сломать при этом себе шею. И не остаться калекой, что тоже было немаловажно при тех способах дознания, которые там выбирались.

Первым делом подумалось, что все-таки авантюра с посещением лагерей не обошлась без последствий. Хотя у Рихарда даже не забрали оружие, к его безмерному удивлению. Поезд на Лейпциг он дожидался в вокзальном кафе за чашкой кофе, пусть и под пристальным надзором сопровождающих солдат и унтер-офицера, в которых только по нашивкам можно было определить сотрудников гефепо[145]. А в самом поезде разместился в комфортном купе, вытянув ноги и откинув голову на бархатный подголовник. При этом Рихард был абсолютно спокоен, и это спокойствие помогло сконцентрироваться на главном — на вопросах, которые сейчас крутились в его голове.

Что произошло? Что стало причиной его ареста? Были ли действительно тому виной неосторожные поиски Лены в лагерях рейха? Или это последствия ареста одного из людей системы «Бэрхен» несколько недель назад? И если заговорил в гестапо этот «подводник», что рейху уже известно?

В любом случае, Рихард надеялся узнать обо всем по приезде на место, понимая, что едва ли его разместят под домашним арестом. Он вдруг неожиданно вспомнил во время этой поездки, как когда-то одного из его сослуживцев арестовали по подозрению в «спекуляции» в 1941 году во Франции, когда тот обменял несколько банок консервов и куль муки из своего пайка на рулон шелка, чтобы послать матери и сестрам. Проклятые французы сдали его товарища сразу же, как сами попались на перепродаже немецких консервов на городском рынке. Тогда вся эскадра встала горой за этого летчика (жаль, он не мог вспомнить, кто именно это был), и военной полиции пришлось отступить. Сначала этого сослуживца посадили под домашний арест на время следствия по его делу, а потом всего лишь понизили в звании с вынесением предупреждения.

Наверное, поэтому и сейчас арест Рихарда произвели втайне от всех на аэродроме. Только ограниченный круг лиц знал о том, зачем он уезжает из части в сопровождении солдат гефепо. Интересно, что им скажут после, если он не вернется? Просто объявят его преступником рейха, не вдаваясь в причины? Или все-таки скажут, что Рихард предал нацию, помогая спасаться евреям? Или расскажут о преступной связи с русской, что так позорит его мундир и его нацию?

Будут ли презирать Рихарда за это те, с кем еще недавно он делил суровые военные будни и кого он так прикрывал и в небе, и на земле? Будут ли стыдиться прежнего товарищества или поймут причины, которые толкнули Рихарда на это?

Арест явно был не домашним. В Лейпциге их маленькая группа не стала ждать поезда на Берлин, а нашла присланный за Рихардом транспорт, в котором его доставили в небольшой город Торгау. Рихард сидел на заднем сидении авто рядом с унтер-офицером, почти плечом к плечу. Барабанил по стеклу и по крыше кузова ноябрьский холодный дождь, зарядивший стеной, чему Рихард был несказанно рад — в непогоду определенно не будет вылетов, а значит, сегодня томми и янки дадут наконец-то передышку его родной Германии.

Наверное, это была совокупность моментов — погон с буквами ГФП буквально перед глазами, цвет формы люфтваффе и шелест дождя, которым встретил их Торгау, когда машина въехала за высокие стены форта Цинна, где, как оказалось позднее, теперь располагалась военная тюрьма. Но Рихард вдруг, при выходе из машины во дворе форта, провалился на несколько секунд в другую реальность, когда шагнул под холодный ливень.

Оглушающе громкий звук выстрела. К его ногам падает тело мальчика. Худого, щуплого парнишки, под грязью на лице которого все еще были видны веснушки — маленькие отметины солнечного лета. На лице не просто капли дождя, щедро поливающие эти проклятые земли, превращая аэродром в непролазную грязевую жижу, мешающую нормально взлетать. На лице капли крови. Он чувствует ее на своем лице. Ощущает ее на своих сухих растрескавшихся губах…

Это короткое воспоминание было настолько реальным, что выбило Рихарда своей жестокостью на некоторое время из происходящего сейчас. Он совершенно машинально отдал оружие и личные вещи, которые были при себе. Потом точно так же машинально снял с себя мундир с наградами, когда ему было объявлено, что отныне он недостоин носить эту форму и должен остаться только в форменных брюках и рубашке.

Могло ли быть так, что он совершил преступление против гражданского? И потому он находится здесь, в стенах этой военной тюрьмы, где за ним с противным лязгом закрыли дверь камеры с маленьким окошком? И где это произошло? Вряд ли это была Сицилия с ее удушающей жарой или Тунис, где местные мальчишки были так непохожи на того мальчика из видения.

Значит, Восточный фронт…

Остаток дня, пока сигнал не возвестил о том, что тюрьма погружается в сон, Рихард провел в полном одиночестве и в попытках вытащить из памяти что-то еще, помимо тела мальчика у своих ног, звука выстрела и крови на своем лице и мундире. К его удивлению, его оставили в покое на эти долгие часы. Только изредка отодвигалась задвижка в оконце, и в камеру заглядывали чьи-то глаза. Да принесли ужин — вязкое тягучее варево и жидкий эрзац-кофе, к чему Рихард даже не прикоснулся из брезгливости.

Но все попытки вспомнить что-то новое были безуспешны. Только разболелась адски голова от этих усилий. Как обычно, заломило в затылке и висках и затошнило от этой боли. Но подходить к грязному клозету Рихард не желал — лежал на неудобной узкой кровати и боролся с этим приступом, как мог, сдавливая виски и кусая ткань рукава в особо жестоких наплывах боли. Этот приступ затмил все остальное и заставил отбросить в сторону попытки вспомнить хотя бы что-то еще из пребывания на Восточном фронте, кроме воздушных дуэлей с «Иванами», непролазной грязи под ногами, невероятной красоты природы — моря и гор, над которыми так часто пролетал, и моментов, когда падал с неба.

Это случилось дважды. В первый раз у него случилась авария двигателя, и машина стала полностью неуправляема. Но он до последнего не выводил ее из боя, Рихард точно помнил это, потому что…

О Бог, в этом бою погиб Лютц! О Бог! Одно дело, когда ты просто вспоминаешь, что твой друг погиб как строчку из газеты. Просто знание и все. И совсем другое, когда ты снова переживаешь это, как наяву!.. Когда перед глазами снова проносится тот жуткий момент, когда видишь, как загорается в воздухе машина, как Лютц выпрыгивает из кабины, и как кружат вокруг «Иваны», которых ты никак не можешь отогнать, потому что собственная машина не слушается твоих рук. Ты ничего не можешь сделать! Не захотел отпускать без себя группу… вылетел, несмотря на предупреждения механика… не смог спасти…

Рихард вспомнил, как с трудом собирая остатки сил и превозмогая боль, шел неровной походкой по дощатым переходам на аэродроме, перекинутым мостками над грязью. Его только-только привезли на землю, подобрав из вод Черного моря, болтающегося как чертов поплавок. Он наотрез отказался ехать в госпиталь, понимая, что не успокоится, пока не увидит Лютца, упавшего с высоты камнем вниз, на побережье, из-за того, что парашют был пробит очередью. До последнего оставалась надежда, что Лютц жив. Пусть перелом позвоночника, пусть инвалид, но живой!..

Самое страшное — это когда тело уже не держит формы из-за того, что практически все кости скелета сломаны, и когда во рту не остается целых зубов. Вроде бы на вид, все тот же человек, но его даже сложно поднять с земли и переложить на носилки, потому что это уже не человек, это просто мягкая масса…

Лучше бы он никогда не вспоминал этого! Не в таких деталях!

Лучше он будет помнить, как они все — Лютц, Вальтер и он сам — когда-то, еще будучи фенрихами, так горячо мечтали о боевой славе, о свободе полета, о мощи истребителей, о популярности у женщин. Как почти не дышали во время тренировочных полетов друг друга — курсанты нередко совершали ошибки и разбивались, поэтому со смертью, караулившей в небе летчиков, они познакомились рано. Как вместе с Вальтером волочились за француженками и пили коньяк во Франции, как вместе поднимались в небо в одной связке, сбивая томми. Как с Лютцем играл в снежки во дворе Розенбурга и слушал поздравительный марш по случаю своего юбилейного вылета, стоя плечом к плечу с ним в окне глиняной развалюхи, которую отвели под казармы в России…

Они пришли ночью, когда Рихард только-только заснул, измученный головной болью из-за горя от пережитой заново потери. Лязгнул ключ в замке, громыхнула дверь, застучали сапоги по бетонному полу. Рихард даже не успел ничего сообразить, как его стащили с жесткой кровати и бросили на пол.

— Встать! — последовал резкий приказ. — Назвать свое имя и преступление против рейха!

Рихард поднялся на ноги перед этими огромными и плечистыми унтершарфюрерами. Назвал свое имя, но вот в ответ на второе требование промолчал, пока не понимая, по какой именно причине оказался в этих стенах, но твердо зная, что пока следует молчать. За это его дважды ударили — сначала в грудь, потом в живот, лишая на мгновения возможности дышать.

— Не называй чин, потому что здесь ты не имеешь права зваться майором рейхсвера! Назови свое преступление против рейха!

Унтершарфюреры возвращались дважды за эту ночь, и дважды все повторялось — те же самые вопросы и избиение — аккуратное, не наносящее сильных травм или переломов, но ощутимое, кровоподтеками разливающееся по телу под грязной уже рубахой. Они явно знали о его недавних ранениях, потому что били целенаправленно в тело, стараясь не попасть в голову. Один держал за локти, выворачивая руки, а второй профессионально отвешивал удары, как заправский боксер «груше» в тренировочном зале. Не в полную силу, как сказал на прощание один из унтершарфюреров. Чтобы пока просто показать, что ждет впереди в «основном меню».

Когда за окном уже было светло, Рихарда, провалившегося в глубокий сон под утро, снова разбудили грубыми толчками, нацепили на руки наручники и толкнули к выходу из камеры, даже не дав ему минуты, чтобы оправиться и привести себя в порядок. После долгих переходов по коридорам форта мимо камер с маленькими оконцами и решетчатых дверей его привели в комнату допросов, где ждал уже следователь — гауптштурмфюрер с узким бледным лицом и аккуратно уложенными бриолином темными волосами. Он сидел за единственным столом в комнате, прямо под портретом Гитлера, и просматривал бумаги из папки, лежащей перед ним.

— Доброе утро или, вернее, уже день, — посмотрел на циферблат наручных часов тот. Рихард понял по яркому свету, проникающему в комнату через окошко почти под самым потолком, что сейчас действительно могло быть за полдень. — Ну, что вы в самом деле, Хольст? Майора да в наручники! Снимите немедленно!

— Располагайтесь, майор, — указал офицер на стул по другую сторону от стола, за которым сидел, когда унтершарфюрер, знакомый Рихарду по прошлой ночи, расстегнул металлические браслеты на его запястьях. — Надеюсь, вам будет удобно. Как устроились? Как провели ночь? Не желаете ли закурить? А, совсем позабыл. После травмы доктора запретили вам курение по возможности. Кстати, как вы себя чувствуете? Выглядите вы немного неважно. Плохо спали?

Рихард не стал утруждать себя ответом, желая узнать, чем закончится это представление, которое сейчас разыгрывал перед ним следователь. Несмотря на всю его деланную любезность и радушие, глаза его оставались цепкими и жесткими, и это означало, что можно пропустить смело все эти прелюдии к основному, что ждало впереди.

— Не мучает ли вас мигрень, майор? Я читал, что у вас бывают часто приступы головной боли. Особенно на фоне физической усталости. Если желаете, наш доктор может предложить вам что-нибудь из своих запасов. Мне говорили, что эти приступы очень мучительны, и порой даже не все лекарства могут облегчить такие страдания. Мы готовы вам помочь. Если вы готовы помочь нам, в свою очередь, разумеется.

— Я не понимаю, чем я могу помочь вам, — произнес Рихард, понимая по установившейся в комнате паузе и по прямому взгляду следователя, что наступила его очередь вступить в разговор. — И не понимаю, почему я оказался здесь.

— А почему майор люфтваффе может оказаться в тюрьме? — ответил вопросом на вопрос следователь спокойным располагающим к себе тоном. — За государственную и военную измену, шпионаж в пользу противника, пособничество врагу, а также за особые случаи разложения военной мощи. Это не на выбор, все это относится к вам. Вы улыбаетесь, майор, как я вижу? Вам забавен мой ответ?

— Просто желаю запомнить все это, чтобы этой ночью, когда меня снова потревожат в камере, я ответил именно то, что от меня хотят услышать. Потому что ровно до этого момента и подумать не мог о том, что меня могут обвинять в подобном. Это просто абсурдно!

Следователь некоторое время пристально смотрел на Рихарда после этих насмешливых слов, а потом поднялся с места и подошел к окну, где стоял и смотрел в небо.

— Мне кажется, вы не совсем понимаете, что сейчас происходит, майор, — произнес он через минуту. — Вы все еще живете вчерашним днем, когда были бароном, кавалером Рыцарского Железного креста, героем нации и «Соколом Гитлера». Теперь вы никто из всего перечисленного. Вы — предатель фюрера, рейха и своей нации, а потому вы — никто. Позвольте мне прояснить, что вам грозит сейчас: виселица, если вас лишат звания и исключат из рядов вермахта, а дело передадут в Народный суд, или расстрел по решению Имперского военного суда, если все-таки повезет сохранить свое положение в рядах армии. Поэтому я настоятельно рекомендую вам сотрудничать со следствием, быть откровенным по всем вопросам, в том числе касательно ваших сообщников и тем самым получить снисхождение. И возможно, приговор будет не так суров.

Снисхождение. Это прозвучало так, словно Рихард уже был заранее осужден, и теперь оставалось только решить, каким должно быть наказание. Перечисленным преступлениям перед рейхом он мог найти только одно соответствие — помощь «Бэрхен». За исключением шпионажа, пособничества противнику и прочего. Разве это похоже на правосудие?

— Правосудие? — сухо рассмеялся следователь в ответ на его озвученное вслух последнее замечание. — Право и закон — лишь благороднейшая форма приказа фюрера, майор. А приказ фюрера довольно ясен. Искоренять предательство самым жестоким образом, особенно если оно влечет за собой разложение военной мощи рейха. Ваша беда, как я погляжу, что вы все еще во власти своих собственных суждений. Устаревших напрочь и совершенно вредоносных.

Допрос был начат с совершенно простых вопросов и продолжался несколько часов. Сначала следователь расспрашивал Рихарда о моментах его биографии, об учебе в гимназии и дальнейшем обучении в летной школе. Это были простые вопросы, которые, впрочем, порой вызывали у Рихарда затруднения. Он порой путался в именах сокурсников или в званиях инструкторов. Затем он обнаружил, что у него практически полностью стерлись из памяти события войны в Испании, где он когда-то летал добровольцем, желая получить военный опыт. Не смог назвать, за что именно и когда получил Испанский крест и медаль за эту кампанию.

— Как это должно быть сейчас удобно, — отметил гауптштурмфюрер с иронией в голосе, вызвав этими нотками глухой приступ раздражения в Рихарде. — Можно легко уходить от ответа, сославшись на амнезию, правда?

— Разве у вас нет подтверждения от докторов о моей травме и ее последствиях? Я полагал, вы хорошо подготовились к нашей встрече, — не мог не хлестнуть в ответ Рихард, вспыхнув в момент, как это часто случалось теперь. — Или вы полагаете, что я сам подстроил тот момент, что меня сбили в Сицилии? Чтобы получить «золотой знак» и едва-едва не остаться калекой, который не может говорить внятно и только и делает, что ходит под себя?!

— А вот это уже интересный момент, вы правы, — улыбнулся ему в ответ следователь издевательски, отчего в голове Рихарда еще пуще запульсировала кровь. В висках и затылке тут же сдавило, словно кто-то затянул потуже невидимый шнурок, завязанный вокруг головы. — Давайте тогда поговорим с вами о недавнем времени. Когда последний раз вы бывали в Дрездене?

Вопрос был настолько неожиданный, что Рихард не мог не моргнуть удивленно. К чему тут вообще Дрезден? Ладно бы, Берлин, Веймар или Лейпциг. Но все же попытался разыскать в уголках своей памяти ответ на этот вопрос, что удалось, к его огромной радости. Честно рассказал, что в Дрездене живет троюродный брат по линии отца, семью которого он навещал в отпуске еще в 1940 году, когда у того родился первый ребенок. После этого не был ни разу в Саксонии, даже проездом, к своему стыду.

Потому что последние два отпуска он не желал тратить ни на что, кроме того, чтобы быть с Ленхен. Только она занимала все его время, как и мысли, и желания. Только с ней он так страстно желал быть, что презрел все остальное. И даже упустил последние дни жизни дяди Ханке и не поздравил родственника с рождением второго сына этим летом.

Гауптштурмфюрер задал еще несколько вопросов, касающихся адресов в Дрездене и окрестностях, но Рихард никогда не бывал в этих местах. И был уверен в этом почему-то, несмотря на свои проблемы с памятью. Тогда следователь разложил перед ним несколько фотографий, словно карты в пасьянсе.

— Вы узнаете кого-нибудь из этих людей? — последовал за этим вкрадчивый вопрос. — Постарайтесь напрячь свою память, майор. Потому что очень многое в вашей судьбе зависит от этих ответов.

Это было довольно сложно для Рихарда, учитывая последствия его травмы. И в то же время все значительно упрощало. Даже если он и знал прежде этих людей, на которыми неплохо «поработало» гестапо перед тем, как сделать эти карточки, он бы даже и бровью и не повел сейчас. Потому что не увидел ни одной знакомой черты, несмотря на ссадины, сломанные носы и кровь, заливающую лица. Одно Рихард мог сказать определенно — Удо Бретвица среди них не было, и это давало надежду, что он по-прежнему вне подозрений. А это был единственный контакт в «Бэрхен» для него. И значит, что дело может быть вовсе не в помощи евреям.

— Очень жаль, что вы нам совсем не помогаете, майор, — покачал головой следователь, когда Рихард заявил, что не знает никого из тех, кто изображен на карточках. — Если тому виной амнезия, то я бы посоветовал приложить все усилия, чтобы одолеть этот недуг. Пока не стало слишком поздно.

В эту ночь Рихард решил не спать. В прошлый раз унтершарфюреры захватили его врасплох, когда он проваливался в сон, не ожидая их прихода. В этот раз Рихард будет умнее. Кроме того, будет достаточно времени, чтобы попытаться воскресить в памяти, замешан ли он действительно в таких серьезных преступлениях против рейха, в которых его обвиняли сейчас.

Нужно рассуждать логически. Нужно отбросить в сторону все тревоги и опасения, что сейчас «закончат» в соседней камере, откуда доносились звуки ударов и мужские крики даже через глухие стены и толстую дверь, и примутся за него. Нужно собрать воедино и сопоставить все, что он точно знал сейчас, отбросив в сторону все эмоции и чувства, мешающие работе разума.

Если он виновен перед рейхом, то только в том, что когда-то был так неосторожен. Что не сумел заподозрить Лену в том, что она шпионит против него и его страны. Что из-за него англичанам попали сведения о расположении завода в Варнемюнде, который как он слышал, все еще неуспешно пытаются уничтожить томми. Забыл, что нельзя доверять русским…

Эта фраза вдруг воскресила в голове отголосок воспоминания, потянув за собой на Восточный фронт. Туда, куда ему даже в мыслях не хотелось возвращаться. Словно что-то отталкивало. И это неудивительно учитывая воспоминание прошлой ночи. Но мальчик, этот несчастный мальчик, был русским. Рихард был уверен в этом теперь, когда в голове вдруг мелькнула туманная картинка.

«Нельзя доверять русским». Именно эту фразу произнес офицер со знакомыми буквами ГФП на погонах. «Нельзя доверять русским, господин гауптман. Они улыбаются вам в лицо, а за спиной держат нож. Взгляните сами, вы зря защищали этого маленького русского волчонка, зря так рисковали своим положением ради этого зверька» …

Именно эту фразу Рихард вспомнил, когда сидел в гостиной Розенбурга и смотрел на Лену пристально, стараясь понять, что там скрывается за этими красивыми голубыми глазами. «Нельзя доверять русским, господин гауптман». Это всплыло вдруг так отчетливо в голове, словно он переместился на время из камеры форта Цинна в поместье в Тюрингии. В тот майский день, когда все окончательно рухнуло, словно обломки стен дома после бомбардировки. И ясно ощутил все то, что чувствовал в те проклятые минуты, когда открыл тайник Лены и обнаружил в нем карту с обозначениями баз люфтваффе и других войск рейхсвера в Африке и в Италии. Обжигающую злость, горечь, острое разочарование и страх, что гестапо вот-вот раскроет ее роль в истории со шпионами томми, а значит, она погибла. Рихард, впрочем, понял все еще тогда, до раскрытия ее тайника. Когда стоял на лестнице замка, а Цоллер сообщил между делом, что в доме связного обнаружили полусгоревшую форму шупо. На куски разворачивая душу Рихарда. Разрушая его до самого основания…

Что могло быть большим доказательством ее вины тогда, чем собственное недавнее признание в нападении на нее шупо? Признание, в котором было больше скрытого все же, чем должно быть в таком случае.

Она была виновна. Она обманывала его. Предавала его. Каждым словом. Каждым жестом. Но он все равно не мог позволить, чтобы ей причинили вред, чтобы хотя бы волос упал с ее головы или пролилась хотя бы капля крови. И был готов на все, чтобы отвести от нее гестапо…

Сейчас это воспоминание всплыло из глубин памяти со всеми подробностями и ранило не менее больно и остро, чем тогда.

Ужасная особенность амнезии, как он понял с недавних пор — переживать заново забытые моменты. Даже те, которые разум с удовольствием затолкал подальше в самые дальние углы.

Сердце искало оправдания. Даже когда Рихард нашел в тайнике вместе с запрещенными книгами карту, сердце до последнего вело борьбу с разумом. Все твердило, что это просто какая-то ошибка. Что его хрупкую и нежную Ленхен просто заставили предать его той весной. Разве иначе она бы смогла? Понимая, чем грозит ему это предательство. Его ждала смерть в двух случаях из трех. И глупо было бы ожидать, что наступит тот самый благоприятный, третий из всех альтернативных, когда группа шпионов томми была раскрыта еще тогда, в начале мая этого года.

— Вы знаете, что это такое? — именно таким был первый вопрос следователя на следующий день Рихарду, когда его провели узкими тюремными коридорами в уже знакомый кабинет. В ту ночь ему впервые удалось выспаться. Измученный приступами головной боли, от которой спасся только тем, что разорвал на полосы грязную простыню, смочил в ледяной воде в тазу для умывания и замотал голову, Рихард заснул почти сразу же после этого холодного компресса. Надзиратели словно решили, что с него хватит и мучительной мигрени, потому оставили его в покое, к его удивлению.

— Есть какие-нибудь предположения? — снова задал вопрос следователь, когда Рихард промолчал, глядя на небольшую стопку из листов бумаги, которую положил на стол эсэсовец. И только когда ответил, что не имеет понятия, следователь с явным удовольствием затронул нежеланную почему-то для Рихарда тему Восточного фронта.

— Это рапорты некоторых ваших сослуживцев в Остланде. Признаюсь откровенно, прочитать их было занятно.

— Я здесь из-за преступления против местного населения на Востоке? — не мог не спросить Рихард, следуя настойчивой мысли об убийстве мальчика, которое недавно появилось в его голове и не оставляло его в покое.

— В Остланде нет иных преступлений, кроме нарушения присяги рейху и фюреру, — резко ответил гауптштурмфюрер. — Но могу сказать, что вы бы определенно вернулись с Востока майором, если бы не было вот этих бумаг. Вы знали о наличии этих рапортов? Подозревали, о чем сообщали ваши товарищи по полку?

Нет, Рихард не подозревал. Для него казалось немыслимым, что кто-то мог пойти за спиной другого в гефепо и написать рапорт, выплескивая на бумагу сведения о чужих поступках. Донос. Аккриминация. Сигнал о каком-то нарушении. Как ни назови это, смысл остается один. Тот, кто поднимался с ним бок о бок в небо, кто сражался против русских, кого, вполне возможно, он прикрывал от очереди, привлек на его голову внимание гестапо. Подобное выбивало из равновесия и больно ударяло по вере в сослуживцев, с которыми вместе вставал на линию огня раз за разом.

— Не имею понятия, — честно признался Рихард, сохраняя привычное хладнокровие, чтобы не показать, насколько он задет одним наличием этих бумаг, даже не зная об их содержимом. Эти листки оскорбляли мундир люфтваффе своим существованием. И должно быть действительно что-то из ряда вон, иначе…

— Вы же знаете, мои травмы порой…

— Да-да, — отмахнулся нетерпеливо следователь с явным неверием в голосе. — Помню про вашу амнезию и в который раз удивляюсь, как это удобно. Что же, давайте вместе освежим с вами память о вашем пребывании на Востоке.

Почему-то именно этот отрезок остался большим туманным пятном среди остальных облаков памяти Рихарда. И он чувствовал, что не особо стремится восстановить прозрачность этих моментов. Особенно при том воспоминании о русском мальчике и его крови на своей коже. Но выбора не было, потому он изо всех сил напряг мозг, пытаясь вытащить из глубин памяти события начала этого года.

Рихард помнил, что прибыл в Остланд не сторонним транспортом, а лично перегнал самолет, поступивший с завода в Варнемюнде. Новая модификация. «Густав». И тут же ударило невероятной остротой воспоминанием разговора с дядей во время ужина в столовой. И взгляд Лены, собирающей посуду на поднос, который он то и дело ловил.

Внимательный и цепкий. Выдававший ее явный интерес к деталям разговора, как он сейчас вдруг осознал. К заводу, на котором собирались новые самолеты люфтваффе.

Он настоящий идиот. Весь вечер, как последний кретин, он думал о своем сюрпризе, который приготовил ей — ключ от бального зала как места для занятий балетом. Чтобы подарить ей возможность получить обратно свое утерянное будущее на сцене. А она в это время старательно запоминала каждое слово, произнесенное им, чтобы позднее передать своим британским союзникам. Ему несказанно повезло, что мама уговорила выехать позже, иначе он бы непременно попал под бомбардировку британцев, обрушившихся тогда как саранча на эту область Балтийского побережья. Из-за того, что он был слишком откровенен и открыт. Из-за того, что слишком доверял ей.

— Удивительно, но ваш первый же день отметили в рапорте, — отметил следователь, беря в руки одну из бумаг. Своими словами возвращая Рихарда из прошлого, причинявшего невыносимую боль, в настоящее. — Вы отказались выполнять приказ…

— Это не был прямой приказ, — к облегчению Рихарда, его память вдруг заботливо подсказала, на что именно намекает гауптштурмфюрер вкрадчивым тоном. — Я спросил об этом и получил прямой ответ от командира полка. Мне была предоставлена полная свобода действий, а озвученное было лишь рекомендацией, которую я отверг вследствие того, что видел в ней прямую угрозу своим товарищам.

Рихард помнил, что прибыл на аэродром не в лучшем настроении. И как старался не думать о том, что каждый чертов день, проведенный в Остланде, показавшимся ему тогда мрачным, серым и полным противной слякоти, в которую проваливаешься стоит только сойти с плит летной площадки, отдаляет его от Ленхен.

Глупец! Тогда ему казалось, что они оба так открыты друг перед другом… что каждый только и думает о другом…

Но то, что случилось в штабе полка вовсе не было связано никаким образом с его русской и чувствами к ней. Это полностью противоречило его собственным принципам, в которых он был воспитан, которые впитал в себя как наследник старого прусского рода.

Как выяснилось, Рихарду отводилась роль «зондер-егера», своего рода, охотника за русскими летчиками. В редких случаях, это могли быть обычные «Иваны», но чаще всего — опытные асы, о которых доносила разведка. Он не мог вылетать вместе с остальными немецкими летчиками, а только в исключительных случаях, которые сочтет подходящими для «охоты». Предполагалось, что приманкой для такой охоты станут его коллеги, а сам он будет атаковать внезапно, выходя из-за облаков или со стороны солнца в зависимости от погодных условий.

— Прошу прощения, я должно быть плохо расслышал, — переспросил Рихард тогда, с трудом веря в то, что ему озвучивают сейчас. И когда убедился, что не ошибся, вспылил, не узнавая самого себя в том резком монологе из-за несвойственной ему горячности.

Нет, он не будет нападать из-за угла, как какой-то бандит из подворотни. Небо не позволяет подлостей, а воздушный бой — это дуэль, так их всегда учили в летной школе. Летчики — элита рейхсвера, а не обычная пехота, чтобы действовать такими подлыми методами. И уже тем более, он не станет подвергать риску своих товарищей по полку, используя их как наживку. Он прибыл сюда сражаться с русскими наравне с ветеранами неба и новичками, недавними выпускниками летной школы. Он приехал, чтобы встать во главе своей эскадрильи и вместе с ней вылетать в бой. И так должно быть.

— Вы не можете этого делать. Вам запрещено строжайше вступать в открытый бой с русскими, — напомнил условия нового пребывания на фронте командир полка. — Это придумано не мной, гауптман фон Ренбек. Это распоряжение самого рейхсмаршала.

— Это письменный приказ рейхсмаршала? Могу ли я ознакомиться с ним? — настаивал Рихард упрямо. И когда получил ответ, что это всего лишь «устная рекомендация», заявил решительно, что его долг — выполнять приказы, а не рекомендации.

— Теперь я понимаю, почему вы все еще гауптман, — проворчал командир полка (Рихард как ни силился, не мог вспомнить до сих пор его имени). — Что ж, будь по-вашему. Если хотите рисковать своей жизнью — милости прошу, дело ваше. Только я умываю руки, так и знайте! И если возникнут какие-либо проблемы из-за этого, то я так и заявлю, что это было исключительно ваше решение, господин гауптман!

И только потом, когда Рихард уже выходил из его кабинета, тот позволил себе сменить тон с раздосадованно-резкого на тихий и мягкий, с нотками сожаления:

— Вы думаете, я не понимаю и не разделяю ваше мнение? Думаете, не поступил бы также, будь на вашем месте? Мне тоже это все не нравится, как и вам. Только тут есть одно «но», господин гауптман. Забудьте обо всем, что было на Западном фронте. Забудьте обо всем, что видели прежде. Забудьте, как воевали раньше. Здесь все совершенно другое. Здесь, в России, у нас другая война. И правила здесь другие. И чем быстрее вы поймете это и начнете следовать этим правилам, тем легче вам будет. Не усложняйте себе жизнь. Просто делайте, что должно, и не думайте ни о чем.

К удивлению Рихарда, Людвиг повторил ему почти то же самое слово в слово, когда выслушал недовольство друга услышанным от командира полка. Да и сам Тайнхофер казался тогда другим, не тем, что был в Германии. Словно там, на родине это был другой человек, а здесь Рихарда встретил незнакомец с лицом друга.

Первое их разногласие произошло вовремя первого боевого вылета группы на перехват русских штурмовиков. Когда один из «Иванов» покинул горящую факелом машину, вырывая у судьбы возможность выжить после падения прямо в эпицентре кружащихся друг за другом в страшной карусели самолетов, среди которых даже и не разобрать сразу, где свои, а где чужие. Но Рихард предельно четко уловил тот момент, когда один из немецких летчиков выпустил очередь по «Ивану». К счастью, для русского — дал промашку, снизил высоту и пошел на второй заход, явно решив оставить бой с равными себе соперниками, защищенными сталью машин, чтобы убить именно беззащитного летчика.

— Отставить, двадцать первый.

— Но, господин гауптман!..

— Отставить, двадцать первый! Вернитесь на боевую высоту!

— Со всем к вам уважением, господин гауптман…

— Делай, что считаешь, нужным, Малыш Ралли, — раздался в наушниках голос Лютца Тайнхофера. — Выводи «Ивана» из строя.

Расстрелянный в воздухе летчик оказался майором русской авиации. Его тело упало недалеко от немецких зенитных орудий. И спор, развернувшийся на земле между Рихардом, Людвигом и командиром полка, стал еще ожесточеннее и яростнее.

Майора относило на позиции немцев. Рихард понимал это ясно по направлению ветра. Даже если бы он открыл парашют позднее, почти у самой земли, надеясь, что все-таки попадет в горы и сможет укрыться где-то от противника, он все равно попал бы в плен, сомнений у Рихарда в этом не было. А майор авиации — это отличный трофей в качестве пленного, который может сообщить много интересного. И даже командир полка признавал его правоту, но…

— В армии есть негласный приказ — убивать русских, господин, гауптман. При любой возможности. Независимо с оружием они в руках или нет. Чем больше их убить, тем быстрее у этого «красного» тирана Сталина закончатся люди, и тем быстрее закончится война в России. И тем быстрее мы вычистим всю эту «красную» плесень с земли. Да, пилот ослушался вашего приказа как старшего по званию, и я вынесу ему выговор за это. Да, всего лишь выговор! Потому что он принадлежит эскадрилье Тайнхофера, а значит, тот является его командиром во время боя, а не вы. И ваш приказ был изначально противоречащим нашей основной задаче здесь, в России. Я знаю ваше твердое убеждение не стрелять по беззащитному в воздухе. Но это касалось британцев. Я уже говорил вам, что нужно теперь помнить — здесь у вас совсем другой противник и фронт. Здесь действуют другие правила.

И снова то же самое напомнил Рихарду Лютц, зашедший за ним, чтобы позвать в город «отметить очередной разгром русских».

— Ты многое увидишь здесь, Ритц, — произнес он тихо, но твердо. — Многое, что тебе не понравится, я знаю. Но ради великого будущего рейха, ради победы над коммунизмом, ради наших родных в Германии ты обязан забыть обо всем, что знал ранее, и стать другим, не таким, каким был прежде. Потому что все здесь совсем иначе. Никакого благородства с нашей стороны, потому что русские не понимают, что это такое. Малыш Ралли поступил подло?! А ты видел, что было в финале боя, как они вели себя? Как точно так же расстреляли Каубица, когда тот прыгнул с парашютом? И как один из «Иванов» сшиб Баумхауэра, протаранив его? Он не оставил несчастному Габи не единого шанса! Разве это не было подло?

— А ты ожидал иного после того, как мы убили их майора, расстреляв его в спину в воздухе? Ты думал, они будут действовать иначе после этого убийства? Напомню, что в начале боя один из наших тоже покидал машину, и в него не стреляли «Иваны» почему-то.

— Я не понимаю, ты защищаешь русских сейчас, Ритц? — недоуменно взглянул на него друг. — Не стоит. Не приписывай им нашего немецкого благородства. То, что они не стреляли тогда в Шулле — лишь случайность. Ты просто их не знаешь еще, как я. Их подлую сущность и звериную жестокость, на которую их толкает слепое идолопоклонничество своему кровососу Сталину. Они все отравлены до самых костей этим ядом, и ничто не поможет уже этим животным стать людьми. Они действительно не люди, Ритц. Поэтому с ними нельзя вести себя так, как с французами и даже с поляками. И чем скорее ты поймешь это, тем лучше. А еще мой тебе совет — лучше поехать сейчас в Керчь с остальными и разделить с ними сегодняшний успех. Мы разгромили сегодня «Иванов» почти наголову, и в определенной части этому твоя заслуга, несмотря на все возникшие маленькие разногласия. Мы ведь все так ждали твоего приезда, чтобы потом говорить своим детям, что летали с самим Рихардом фон Ренбек. Ты — ас, Рихард, ты мастер воздушного боя! Ты лучший из лучших, и я уверен, что сейчас где-то там у себя русские обсуждают твое появление здесь, и скоро на тебя самого начнется охота, когда ты сам отказался от подобного. О, поверь, они хорошо знают наших асов и будут рады любой ценой избавиться от тебя. И у них не будет никаких сантиментов, как у тебя, что нападать из-за облаков или заходить со стороны солнца — подло и недостойно. Ты — герой нации и фюрера! Ты — «Сокол Гитлера», Рихард! Помни об этом и делай все, чтобы твоя семья, наш народ и наш фюрер по-прежнему гордились тобой! Любой ценой, Рихард, даже переступая через себя!

Глава 48

Следствие по делу Рихарда длилось медленно. Промозглый и дождливый ноябрь сменился холодным декабрем, принесшим морозы, проникающими в каждый угол каменной тюремной камеры и пробирающими буквально до костей. Каждое утро после ночи, проведенной под одеялом, тонким как лист бумаги, приходилось разбивать пленку льда, которой покрывалась вода в тазике для умывания. И охранники, и тюремный доктор, навестивший Рихарда после того, как того, как и несчастного в соседней камере, свалил жесткий бронхит, удивлялись этому медленному течению дела.

Обычно все происходило быстрее, рассказывал ему шепотом доктор при осмотре, обдавая то и дело неприятным запахом перегара. В форте Цинна задерживались недолго — от пары недель до месяца максимум. Камеры здесь не пустовали никогда. Изменников рейха хватало, особенно в последние месяцы. Кто-то позволил себе бросить неосторожную фразу «пораженческого характера» или хранил при себе запрещенные книги или листовки, кто-то был замешан в действиях против безопасности рейха, кто-то отказался выполнять приказы начальства, а кто-то дезертировал с фронта или уклонялся от призыва, не желая воевать. В форте содержались не только ожидающие суда, но и те, кто уже побывал перед лицами судей и получил свой приговор: отправку на фронт для продолжения службы в рядах «испытательных войск 500», так называемых штрафных батальонах, пересылку в исправительные лагеря для дальнейшего заключения или расстрел во дворе тюрьмы. Рихард хорошо запомнил тот самый первый день, когда он услышал залп выстрелов, и затем дикий нечеловеческий вой отчаяния и злости других узников, прокатившийся по тюрьме от окна к окну. Никто не знал, чем закончится заключение в этих стенах, но всем было ясно одно — отсюда никто не возвращался на свободу. И короткое следствие с последующим жребием о том, как быстро ты умрешь и насколько мучительно, казалось одновременно и благом, и злом. Потому для всех было так удивительно, что узник камеры под номером 27 так долго задержался в ней в ожидании суда.

— Полагаю, что вашу судьбу определенно решают не здесь, — доверительно шептал доктор, когда прослушивал легкие Рихарда. Ему повезло — бронхит отступил, пощадил его, в отличие от соседа в камере 28. Тот сгорел от пневмонии буквально за считанные дни, простудившись в холодных стенах форта либо в камере, либо под ледяным душем в подвале, куда водили заключенных раз в неделю. Только тогда, во время еженедельной помывки, и можно было отследить, как часто меняются соседи по камерам.

Говорить друг с другом было строжайше запрещено, потому узнать, кто и за что из них оказался в этих стенах, было нельзя. Но все же иногда можно было переброситься шепотом, чтобы хотя бы не сойти с ума в том, что их окружало. Например, узник камеры 28 был осужден за то, что привез с Восточного фронта листовку со списком попавших в плен товарищей и призывом прекратить войну. Ему было всего девятнадцать, это был глупый мальчик, выросший единственным ребенком в семье и не видевший жестокости, пока не попал на фронт. Он заметил имя сына соседей в этой листовке и сохранил ее, чтобы показать тем, когда попадет домой в ближайший же отпуск после ранения. Именно соседи и донесли на этого мальца, как рассказал Рихарду всезнающий тюремный врач.

А вот в камере по другую сторону от Рихарда содержался настоящий хищник СС, которого без труда выдавали наколки на теле и острый взгляд. Он держался особняком от всех и был уверен в своей невиновности. Доктор рассказал Рихарду, что этот сосед был обвинен в дезертирстве, и судя по всему, будет расстрелян во дворе форта после суда. Поверить в это было очень сложно, и Рихард не мог не усомниться в словах эскулапа, купить расположение которого было так просто, как выяснилось.

— Но это действительно так, — обиделся доктор, заметив это недоверие. — Он и правда самовольно оставил расположение своей части в Остланде, где-то под Смоленском, напился как свинья и попытался уехать в Германию. Как говорит, сдали нервы, нужно было отдохнуть, а отпуск не давали уже год. Я не видел более уравновешенного человека, если говорить откровенно, когда осматривал его при поступлении. Но судя по его рассказам, от его должности у любого рано или поздно случится срыв. Если только он не последний шизофреник, — и поймав вопросительный взгляд Рихарда, пояснил. — Он был заместителем командира одной из зондеркоманд и лично участвовал в каждой из операций. Вы ведь служили в Остланде. Должны понимать, что это такое. Так вот, был момент слабости, когда ваш сосед устал убивать, и из-за этого короткого момента он и находится здесь.

— Вы так откровенны со мной, — иронично произнес Рихард, стараясь не отвлекаться на знакомое название подразделения, которое снова едва не затянуло в воспоминания из Остланда. Если другие возвращения памяти он приветствовал и сам помогал восстанавливать по крупицам моменты прошлого, то эти он ненавидел всей душой и не пытался даже помогать разуму.

— Знаете, мне это ничем не грозит, по сути, — в том же тоне ответил ему явно задетый его словами врач. — Вы, конечно, можете донести на меня, но вашу участь это ничем не облегчит. Поэтому все сказанное мной отправляется сразу в могилу, ведь каждый в этих стенах стоит там одной ногой. И вы в том числе, фон Ренбек.

Кто еще был подкуплен матерью, помимо тюремного врача и надзирателей? Рихард не смог бы ответить на этот вопрос. Видимо, баронесса долго искала выход, как помочь сыну в тюрьме и в итоге все-таки его нашла, в очередной раз совершив невозможное, по мнению Рихарда. В начале декабря в его камеру принесли ночью посылку с постельным бельем, книгами, шахматной доской, теплой одеждой и порошком от вшей, которые за пару недель просто замучили. А вместо ужасной тюремной еды ему теперь приносили раз в день скудную, но нормальную пищу, чтобы поддержать силы. Но самым важным было то, что доктор навещал его во время приступов головных болей и лично размешивал для него порошки, облегчая страдания.

— Я не могу оставить вам лекарства. Если с вами что-то случится, я рискую своим местом, — оправдывался тюремный врач, когда собирал лекарства в свой чемоданчик, унося с собой. — А я ни за что на свете не хочу попасть на фронт. Лучше здесь, в Германии…

…вправлять вывихнутые конечности и поддерживать жизнь в избитых после допросов заключенных, чтобы те могли дожить до суда и получить «заслуженный» приговор рейха.

Рихард не мог не дополнить мысленно эту фразу, но не озвучил ее. Что толку для того? Каждый сам выбирал свой путь. Тюремный доктор пошел по своему. Господь ему судья на этом направлении. А что рано или поздно этот суд будет, у Рихарда не было сомнений.

Только вера в Бога сейчас и удерживала самого Рихарда от того, чтобы наконец закончить свой собственный. И в то, что, если он все-таки разобьет голову о каменные стены или бросится в пролет с лестницы, как это сделал один из заключенных пару недель назад, когда их вели на еженедельную помывку, Рихард попадет в ад. Нет, не адские муки пугали его. А понимание того, что он будет лишен возможности найти там, за той самой чертой, Ленхен, чтобы провести с ней Вечную жизнь. Да, она была не крещена и не верила в Бога, но Рихард был убежден, что она все равно была спасена милосердием Божьим, и Он допустил ее в рай после Небесного суда. А значит, сам Рихард должен сделать все, чтобы попасть к ней.

Как когда-то она держала его на грани, не позволяя потерять себя, так и сейчас воспоминание о ней заставляло смиренно и с достоинством проживать каждый день, ожидая момента долгожданного воссоединения.

Доктор каким-то образом выполнил просьбу Рихарда и принес ему отобранные при аресте крест (правда, золотую цепочку кто-то уже умыкнул, видимо, заменив ее обычным текстильным шнурком) и фигурку балерины. У него не было под рукой писем и фотографий Ленхен, и память снова медленно стирала слова и жесты. Все, что оставалось ему сейчас, когда воспоминания раз за разом выбивали из равновесия, настоящее было полно боли и страха, а о будущем совсем не хотелось думать — это обломок музыкальной вещицы. Как явное доказательство того, что когда-то в его жизни была любовь, дающая силы и заставляющая желать невозможного.

Его потянуло к ней сразу же. Необъяснимое влечение не только тела, но и души, которое так и заставляло его держаться рядом с ней. Как мальчишка, который ищет любую возможность побыть рядом с той, кого все никак не может выбросить из головы. Он невольно подглядывал, как она сервирует стол или убирает в комнате, отмечая изгибы тела, отблеск эмоций в глазах или убежавшую тонкую прядь, выбившуюся из узла волос под косынкой. Хотелось подойти со спины, обнять хрупкие плечи, уткнуться лицом в местечко между шеей и ключицей и так стоять долго-долго, вдыхая запах ее кожи. Не видеть ее лица, на котором без труда можно было разгадать ненависть к себе. Ненависть побежденного к победителю.

Он мог бы легко сделать так, чтобы унять тягу тела. Это решалось простым и действенным способом — несколько ночей, проведенных в постели, избавляли быстро и надолго как аспирин от назойливой головной боли. И русская бы смирилась, какой бы путь он бы не выбрал — долгого и искусного соблазнения или стремительного натиска, которому сдалась бы быстро и который не считался бы насилием при том неосознаваемом ею самой призыве, который Рихард ловил в ее голубых глазах. Она его хотела, как и он ее. И только ненависть держала их на расстоянии друг от друга. Не только чувства русской к нему. Но и его собственная ненависть к тому, что происходило — к собственной слабости. Впервые разум начинал проигрывать сердцу, уступая напору чувств. Она делала его слабым. Из мужчины он превращался в юнца, у которого бешено билось сердце в груди при шелесте юбки за дверью или звуке легких шажков. И просыпалось все самое низменное следом. Странная смесь юношеской влюбленности и ненасытной, требующей настойчиво своего похоти. Дикая мешанина, сводящая его с ума…

Именно поэтому так нужно было, чтобы эта ненависть никуда не уходила, наоборот — русская должна ненавидеть его еще сильнее. Потому что так быть не должно. Не должно быть глупого музицирования, потому что дядя Ханке обмолвился в каком-то из писем, как русской нравится «живая» музыка. Бессонных ночей, которые он может проводить в постели с кем-то в городке, а не за мыслями о русской, спящей этажом выше, и о том, что могло бы быть, не будь он так упрям. Не должно быть странной заботы о ней и желания видеть ее чаще, чем возможно и нужно.

Она околдовала его как дядю, эта русская фея. Он легко угадывал момент, когда она входила в комнату, даже если сидел спиной к двери. Он чувствовал сердцем перемену эмоций в ней и переживал эти эмоции как свои собственные. Он боялся за нее. Черт возьми, ни за кого он еще так не боялся в жизни, как за нее — эту хрупкую русскую с ее тонкими руками-веточками и большими глазищами. И так отчаянно хотел уберечь ее — от ненависти Биргит, от хладнокровной резкости мамы, от гестапо во время того идиотского побега и от нее самой со всеми страстями в ее душе, которые так легко было прочитать на лице. Она так отчаянно ненавидела, что рано или поздно эта ненависть сожрала бы ее без остатка и погубила, как это часто бывает. И впервые он захотел, чтобы она почувствовала что-то другое, зацепилась за что-то, что заставит ощутить вкус жизни. Захотел удержать на краю…

Именно тогда, в лето 1942 года, когда он уезжал из Розенбурга, он уже знал, что бороться бессмысленно. Он и себе самому признался, что неимоверно рад, что на фронт тем ранним утром провожала именно она, Лена. Пусть он так и не посмотрел ни разу в зеркало заднего вида на нее, стоящую на крыльце замка, как бы ни хотел того. Потому что ему уже не нужно было смотреть на нее, чтобы помнить. Ведь русская отпечаталась прямо на его сердце. Тонкая фигурка. Толстый узел из длинной русой косы. Пряди вдоль лица и у маленьких ушек. Аккуратный носик. Широко распахнутые глаза цвета безмятежного моря Атлантики, когда над ним высится чистое голубое небо, и ярко сияет солнце.

Поэтому ему совсем не нужно было вспоминать ее облик после травмы головы. Потому что Ленхен жила в его сердце с той самой поры, как он только ее увидел в парке Розенбурга.

Несмотря на то, что унтершарфюрерам (или одному из них) приплачивали за сносное нахождение в камере, «допросы с пристрастием» стали случаться не только по ночам. Один раз это даже случилось в душевой, когда группу с их этажа привели на помывку, и это особенно ударило по нему. Не физически, нет. Ударило морально.

Когда тебя обнаженного избивают на виду у остальных, многие из которых знают тебя в лицо по хроникам или журнальным и газетным очеркам или читали твое имя в Вермахтберихте, удовольствия это не приносит. И при этом ты ничего не можешь сделать. Потому что их четверо, а ты один. У тебя голые кулаки, а у них резиновые палки, которые одним ударом ломают ребра и нос.

— Каково тебе свалиться со своего небосклона к простым смертным? — плюнул тогда ему в разбитое лицо один из надзирателей, склонившись над ним. О, Рихард бы тогда рассказал ему, что он даже помыслить не может, каково это действительно падать с неба на землю в подбитой машине в бою с противником! Но физических сил больше не было. Даже произнести разбитым ртом несколько слов.

В ту ночь оба соседа Рихарда не давали ему спать, вызывая очередной приступ дичайшей мигрени, от которой в очередной раз хотелось разбить голову о каменную кладку стены. Молодой солдат, перепуганный увиденным избиением, плакал в голос, как младенец, а эсэсовец, выведенный из себя этим рыданием, бесновался в своей камере и орал в окно, чтобы тот заткнулся. Пока обоих не заставили замолчать надзиратели…

Рихард после того едва не сломался, к своему стыду. Когда в очередной раз перед ним положил гауптштумрфюрер лист бумаги и перо, по привычке начиная допрос с требования написать признание, он едва не сделал это и не написал о том, что виноват перед рейхом за то, что полюбил русскую шпионку. Виноват, что ошибся. Что не досмотрел. Слишком был откровенен с ней. Слишком верил ей и слишком любил ее.

Но в последний момент, когда перо коснулось бумаги, Рихард понял, что не сможет написать имя Ленхен и вообще рассказать их историю на бумаге. Не здесь и не для этих людей. Кто-то сказал бы, что она была мертва, и ей уже было все равно. Но для Рихарда это было невыносимо — произносить ее имя здесь, в этих стенах, где ее будут склонять на разные лады. Где никто не поймет того, что произошло когда-то. Он не хотел, чтобы то единственное светлое, которое у него сейчас осталось, вывернули наизнанку и замарали. Достаточно было того, что все это и так было покалечено с самого начала, как Рихард понял со временем.

Он помнил, что говорили бауэры о выжженной земле. Не сразу она принимает семя, из которого может прорасти новый урожай. Не всегда получается вырастить на ней культуру и приходится ждать не один год, пока она восстановит все нужные для этого слои.

У него не было этого времени. И у Ленхен не было этого времени. Как не было иного места, кроме Швейцарии, где еще можно было найти клочок земли для посадки саженца их совместного будущего. Нигде больше, кроме этого небольшого куска земли, где не было войны. Он вспомнил, как тщательно обдумывал этот план, возвращаясь с неба на землю Остланда. Нельзя было просто укрыть ее где-то на территории Германии, даже в горах Альп или в любимом Орт-ауф-Заале. Только в Швейцарии, где не было выжженной войной земли. Где могли зажить его раны от острых игл, которые одну за другой загонял ему под кожу каждый день в России. Он знал, что всякое прикосновение к Лене будет давить на эти иглы, а они напоминать обо всем. Но возможно, в Швейцарии со временем они уйдут глубже под кожу, и боль не будет такой острой. И только при условии, что она никогда не узнает. Потому что она никогда не поймет и не простит. Этого нельзя простить. Никогда.

Рихард любил вспоминать моменты из Орт-ауф-Заале и в то же время страшился их. Потому что вслед за этими мгновениями, которые он старательно воскрешал — от праздника Светлой недели до целого дня, проведенного рядом с Леной, — медленно возникали в голове другие, мучившие его еще тогда, в усадьбе в горах.

Он торопился обвенчаться с ней не только потому, что хотел защитить ее своим именем и положением. Он хотел связать ее с собой до того момента, когда она снова станет ненавидеть его. Как русская должна ненавидеть немца.

Все было связано с ней. Даже скрытое прошлое, которое он не хотел воскрешать интуитивно, ориентируясь на тех эмоциях, что помнил по дням в Орт-ауф-Заале. Прошлое, которое он бы с удовольствием вычеркнул из своей жизни. Потому что оно разрушало все. И отравляло даже те светлые дни, когда он смотрел на нее на фоне лазури вод Заале и изумруда лесов Тюрингии. Наполняло горечью сладость моментов, когда она говорила ему о своей любви. Только обнимая ее, только целуя ее губы или любя ее, погружаясь в нее, растворяясь в ней, он забывал обо всем. Только Лена могла быть лекарством, способным исцелить его душу. Хотя бы на то время, пока не узнает обо всем и будет с ним…

Не вспоминать Остланд все равно было бы невозможно. Часть прошлого открывалась ему через следователя, который с каким-то странным наслаждением разбирал эти «интересные случаи», перечитывая при Рихарде очередной рапорт во время какого-нибудь допроса, которые возобновились спустя пару недель. Как сообщил ему во время игры в шахматы тюремный врач, эта задержка была связана с отъездом гауптштурмфюрера, связанным с делом фон Ренбек.

Рихард всегда боялся, что среди этих рапортов вдруг окажется один за подписью Лютца, такое предательство Рихард сложно перенес бы в этих стенах. Но пока все они были в большинстве своем только от Малыша Ралли, молодого фельдфебеля с головой и сердцем убежденного нациста, с которым у Рихарда не заладились отношения с самого начала. Даже его имя подсказал следователь, память никак не выпускала то на свет — Рудольф Беме.

— Он делает успехи, этот славный малый! — хвалил следователь автора аж пяти рапортов, как выяснилось со временем. — Недавно получил Железный крест в золоте. Эдак он и вас переплюнет когда-нибудь, фон Ренбек. Молодежь теснит старость!

Рихард только усмехнулся в ответ. У него самого была эта здоровенная звезда со свастикой, «Партийный значок для близоруких», как называли между собой его сослуживцы во Франции. Награда была такой помпезной, что он лично не любил ее и надевал только при визитах в штаб или на официальные мероприятия. Но он был уверен, что Беме относился к этому помпезному знаку совсем по-другому.

Пять рапортов. Первый из которых был написан после того самого первого совместного вылета. Малыш Ралли поднимал тост за здоровье и удачу Рихарда в тот вечер в ресторане для офицеров в Керчи, а сам уже успел положить на стол в управлении гефепо свой рапорт-донос касательно приказа фон Ренбек не убивать русского. Но Рихард уже тогда в тот вечер, понял, что никогда не сумеет наладить отношения с этим молодым летчиком. Ведь по пути в клуб офицеров, где располагался ресторан, тот показал свою низость, когда с силой толкнул с тротуара плечом не успевшую отойти в сторону русскую старушку.

— Куда ты прешь, старая кляча, когда идут немецкие офицеры? — деланно разъярился Малыш Ралли под дружный смех своих товарищей в группке, которой они отделились от остальных сослуживцев. Все молодые, дерзкие, гордые своим положением завоевателя. Старушка, разумеется, не поняла его, но склонилась низко, что-то бормоча и прижимая сверток к груди. Но Малышу Ралли не угодили эти извинения, которых он не понимал. Он выдернул из рук женщины сверток и, развязав резкими движениями узел тряпичного шнурка, перевернул его под отчаянный женский крик. С тихим шелестом рассыпались черно-коричневые крупицы незнакомой Рихарду крупы на грязные доски настила и жижу под ногами. Женщина наклонилась, чтобы собрать эти зерна, и Малыш Ралли толкнул ее в спину, заставляя упасть на колени в жидкую грязь.

— На колени, русская сука. Только так нужно извиняться перед немецким офицером! — заявил он, а остальные молодчики заулюлюкали довольно и засвистели. В этот раз Тайнхофер не сумел удержать Рихарда за рукав шинели. В несколько широких шагов тот подошел к женщине и заставил ее подняться из грязи, в которой она ползала, пытаясь собрать крошечные зерна.

— Не надо! Вы уже не соберете… Оставьте же, я вам сказал! Вот, возьмите…

Рихард достал из портмоне десять марок. Он не знал, что потеряла женщина, и сколько это может стоить на рынке, но полагал, что ей должно хватить на что-то другое, если не эту крупу. Ему ни за что не забыть взгляд женщины, когда она подняла голову, несмело забирая из его пальцев деньги. Она была молодой. Наверное, его ровесницей или младше немного. И в то же время она была старухой. С седыми прядями волос под косынкой и тенями на лице, который оставил когда-то пережитый ужас или горе.

— Вы чувствовали в нем угрозу своему положению в полку? Чувствовали, что он может затмить вашу славу аса? — продолжал следователь. — Иначе почему у вас были такие напряженные отношения с штабс-фельдфебелем Беме во время вашего пребывания в Остланде? У меня есть сведения, что вы просто терпеть не могли друг друга. И только не говорите, что не помните. Мне уже надоедает эта старая сказка! Вам и так довольно было снисходительности с нашей стороны. Расскажите мне все сами, не усугубляйте ваше положение. Я искренне желаю вам добра. Эти методы, которые здесь используются, мне совсем не по душе, но только они порой способны помочь донести до подозреваемого, что это самый наилучший способ — признаться во всем. Просто напишите мне имена тех, кто состоит в группе, адреса, где они скрываются, их должности. Возможно, ваши сослуживцы… Возможно, даже кто-то из них выражал мнение, что необходимо прекратить войну, или сомневался в победе войск рейха, как это делали иногда вы. Да-да, вы думаете, что мы не в курсе бесед, которые порой ведутся в офицерских кружках в последнее время? Уверен, что тут ваша память точно не отказывала, потому что эти разговоры были и после вашей травмы. Помогите себе, фон Ренбек. Сотрудничество непременно зачтется во время суда.

И снова все повторялось по кругу. Рихард отвечал, что не понимает, о чем идет речь или отказывался говорить. Особенно вовлекать сослуживцев по полку, как того явно желал гауптштурмфюрер, ставящий своей целью «выкорчевать как можно больше худых ростков в армии рейха». Рихард тогда спросил иронично и зло, кто же тогда будет воевать на фронтах, пока сам следователь отсиживается в тылу, творя такие «благородные» дела. И тогда его впервые за недели заключения били прямо в кабинете, пока гауптштурмфюрер курил и наблюдал за этой экзекуцией, сидя под портретом фюрера.

Фюрера, в которого по-прежнему верил узник камеры 26. Эсэсовец выкрикнул имя Гитлера прежде, чем его расстреляли во дворе форта за несколько дней до Рождества, как рассказал Рихарду тюремный врач, присутствовавший на казни. Этот узник тоже задержался в тюрьме дольше обычного, пока ждал ответа на свое прошение на имя фюрера, которое подал после суда.

Интересно, кто поставил свою резолюцию «Отказать»? Кто-то из адъютантов? Или все-таки сам, ведь расстрелянный эсэсовец был сыном одного из ветеранов НСДАП и занимал не последнюю должность в Имперском министерстве вооружений?

На Рождество стало совсем сложно держаться. Не потому, что Рихард был измотан физически и морально и желал только одного — чтобы поскорее все закончилось: суд, приговор и смерть. Ведь именно Святая ночь подарила ему когда-то настоящее чудо, которого Рихард совсем не ждал, но на которое надеялся в глубине души, всеми силами стараясь получить отпуск с Западного фронта.

Он понял, что она чувствует то же самое, едва только Лена взглянула на него. Правда, пришлось изрядно понервничать прежде, чем поймать ее взгляд. Она упрямо не смотрела на него, когда он приехал, и ему показалось, что все это настоящий идиотизм с его стороны: и письма с фронта, которые он отправлял ей, и подарок, который привез из Парижа, и его чувства, которые только разгорелись сильнее на расстоянии. Истину говорят, запретный плод всегда сладок. Но его манила к ней не запретность, он твердо это знал. Его по-прежнему держали крепко-накрепко заклятия, которые наложила на него эта лесная фея и которые только стали сильнее, едва она обожгла огнем своего взгляда в его спальне. Теперь он знал, что все предопределено было случиться в ту Святую ночь. Несмотря на насилие Клауса, которое должно было вернуть им прежние роли и возродить в ней прежнее чувство острой ненависти к нему, к Рихарду.

Нет, он не будет вспоминать тот проклятый момент, бывшим своего рода пророчеством для него. Те ужасные слова, которые вытащили очередной момент из Остланда. Рихард уже знал его, гауптштурмфюрер показал рапорт от Малыша Ралли с описанием очередного нарушения гауптманом фон Ренбек негласных законов, по которым вермахт служил рейху в России. И теперь, когда он до сих пор вздрагивал при воспоминании о посещении лагерей, ему казалось, что, наверное, он совершил ошибку и только отсрочил смерть той несчастной. Но при этом он понимал, что по-другому тоже не мог поступить. Никак не мог.

Налеты русских на аэродром случались редко. К сожалению, маскировка не сработала или, может, какой-то самолет-разведчика ускользнул от них, хотя Рихард был уверен в обратном — еще ни один не уходил от него, кроме того русского аса-«Ивана», номер которого он помнил отчетливо. У них, немцев, были превосходные установки ПВО и настоящие мастера артиллерийского огня на них. Да и сами летчики аэродрома были не новичками воздушного боя. Поэтому днем русские часто уходили ни с чем, не нанося особых повреждений. Но вот ночами… Ночами под покровом темноты на аэродром порой налетали ночные бомбардировщики, доставлявшие частенько немало неприятностей. В большинстве своем немецкие летчики-истребители не были «ночными птицами» и плохо летали без солнечного света, потому и упускали этих шустрых «Иванов», стараясь отогнать их прежде, чем они «сбросятся» на аэродром. Тут уже вся надежда была на огонь зениток, которым везло больше.

Старожилы поговаривали, что за штурвалами этих бомбардировщиков летали женщины. Рихард не верил этим россказням, принимая их за типичные военные байки. Женщинам не место на войне. Это мужское дело. Таково было твердое убеждение не только его, но и других сослуживцев. Так было испокон веков.

— Тогда ты должен понять, что русские — не люди, раз посылают воевать женщин вместо себя, — твердил ему Лютц, когда они, «старики» и «молодняк» Восточного фронта, обсуждали после очередного ночного налета вероятность того, что за штурвалом этих «ночных птиц» сидели не мужчины-пилоты. — А раз те идут воевать наравне с мужчинами, то они теряют право называться женщинами. И отношение к ним должно быть как мужчинам. Не больше и не меньше!

Нет, Рихард все равно отказывался верить, что против него этими редкими ночами ведет бой женщина в этой проклятой темноте, которая опускалась на море и горы после заката. И не верил до тех пор, пока сам не сбил «рус-фанер», как называли пренебрежительно этот маленький шустрый самолетик из фанеры, который нес такой смертоносный груз. Он долго гонял его по воздуху, отбив от других, которые либо ушли, отбомбившись по аэродрому, либо были сбиты огнем зениток. Не давал увильнуть в сторону от огня прожекторов или снизиться до той высоты, где будет неуязвим для его машины, загонял как хищник, загоняет маленькую дичь и в итоге повредил двигатель, а зенитки довершили начатое им, заставив «рус-фанер» сесть неподалеку от поселка. Этот ночной бой вымотал Рихарда, ведь днем он точно также вылетал отогнать русских штурмовиков от острова, но все же он не мог не поехать вместе с остальными на поиски севших вынужденно русских, желая взглянуть на противника, удивившего своим мастерством.

Это действительно была женщина. Вернее, две женщины. Одна была либо без сознания, либо мертва, обмякнув на месте штурмана. У второй, у летчицы, заклинило затвор пистолета, и она не смогла застрелиться на месте или отстреливаться от немцев. Ее-то и загоняли сейчас представители элиты вермахта, превратившись в животных. Все до одного — и те, кто активно участвовал в загоне, и те, кто со стороны делал ставки на первого, кто «снимет сливки», и даже те, кто просто молча стоял и наблюдал за происходящим. Рихард приземлился позднее остальных, но добрался как раз вовремя, чтобы остановить тот позор, которыми покрыли бы себя летчики, случись насилие над этой несчастной.

Всего пара недель прошла, как он потерял Лютца в воздушном бою. И Рихард мог бы не вмешиваться в происходящее на волне той ненависти и боли, которая еще пылала в нем после той смерти. Никто бы не осудил его за это. Кроме него самого, пожалуй, когда отступили бы эмоции.

Но он на какое-то мгновение вернулся в кухню Розенбурга и снова услышал слова Клауса, заново переживая их страшный смысл. А потом вспомнил Ленхен. Ее взгляд, когда он распахнул дверь погреба замка. Она верила ему. Верила, что он не такой, как Клаус. И не боялась его.

Этой русской девочке было от силы восемнадцать лет на вид. Она была такой же маленькой, как и Лена. Дьявол, у нее была короткая стрижка, она была так забавно растрепана, что напоминала птенца, выпавшего из гнезда! Он бы никогда себе не простил, если бы не вмешался. И никогда бы не смог вернуться к Лене после этого… И понял, что только она удержала его сейчас от того, чтобы он не потерял себя самого.

— Вы же сами твердили мне, что женщины, воющие против нас и наравне с нами, не могут называться женщинами! — горячился Рихард, останавливая это безумие. — Уверен, никому бы и в голову не пришло изнасиловать русского «Ивана», найди вы здесь на поле его вместо этой девчонки! У нее нет пола. Она просто военнопленная. И мы должны отнестись к ней именно так и сдать ее. А доступных женщин вы найдете в Керчи в клубе офицеров. К чему же марать сейчас свое имя этим жалким поступком?

Во всех еще играл адреналин от недавней бомбардировки и напряженного ночного боя, на который осмелились единицы. Чудом не случилось потасовки из-за этой русской. Но по лицу Малыша Ралли, который стал бы тем самым, что «снял первые сливки», не вмешайся Рихард, было ясно, что их взаимная неприязнь только усилилась с этого дня. Рихард лично вместе со своим денщиком охранял военнопленную, пока за ней не приехали из города. Раньше он полагал, что спас этой летчице жизнь, отправив в лагерь для военнопленных. Теперь, побывав в лагере Равенсбрюк, он не был так уверен в этом.

Думать о лагерях на территории Германии не хотелось. Как и тащить из памяти встречу с военнопленными в госпитале Керчи, которая уже прорывалась следом, словно почувствовав, что настает время ошеломить его очередным моментом в Остланде. Добить его окончательно. Да и думать в Рождественскую ночь следовало только о хорошем и светлом. И Рихард снова стал думать о Ленхен, неосознанно набирая на стене камеры мелодию танца, который изменил всю его жизнь. Интересно, доведется ли ему сыграть эту музыку когда-нибудь в реальности, ведь у него нет фаланги мизинца, а один из средних пальцев плохо сгибался после недавнего перелома во время очередного допроса? А потом сам же себе и ответил мысленно — не для чего и не для кого…

Утром в качестве подарка тюремный врач принес записку от матери, весточку из мира, который сейчас казался нереальным и недосягаемым. Короткие строки, согревшие его душу, несмотря на глухую обиду и неприятие ее поступка в отношении Лены. Он переживал, что она могла также попасть под подозрение, как его ближайшая родственница, ведь заключение могло пошатнуть и без того слабое здоровье. Но нет, она была на свободе, относительно здорова и всеми мыслями была рядом с сыном в военной тюрьме, как писала ему. В ответ Рихард написал ей, пользуясь случаем, чтобы она не переживала сильно, что его камера довольно неплохая, а питание достаточное, поблагодарил за заботу о нем и что он жив-здоров.

— Госпожа баронесса велела передать на словах, что дело близится к концу, и скоро будет готов обвинительный акт, — шепотом произнес доктор. — Все будет зависеть от того, каким будет процесс. Если закрытым, то возможно, все еще можно решить в вашу пользу. Если показательным, с допуском газетчиков, то значит, все. Потому что пока по вашему делу полная тишина. Никто ничего не знает, даже о причинах вашего ареста. Это дает надежду. И вы правильно делаете, что молчите. Продолжайте это и дальше. Вот что велели передать.

И Рихард молчал. Но не потому, что надеялся решить каким-то образом дело в свою пользу, как надеялась мама. Молчал, потому что не было смысла рассказывать правду, которая никого не интересовала в этих стенах. А итог все равно был бы один.

Следователь возобновил допросы через два дня после Рождества. И было заметно, что манера его общения изменилась за те несколько дней передышки, которую предоставили Рихарду, как подарок к празднику. Правда, все это только настораживало на фоне того, что Рихарда приковали наручниками к ручкам стула, когда усадили на привычное уже место напротив стола гауптштурмфюрера.

— Своим молчанием, фон Ренбек, вы только доказываете мою уверенность в вашей вине. Вы действительно предатель рейха. Даже если вы и не передавали намеренно сведения британцам, то своим поведением в Остланде вы доказали, что не разделяете взглядов и идеалов фюрера и нации, которая сделала вас героем и осыпала вас столькими наградами.

— А я-то полагал, что все награды я заслужил в бою с противником, рискуя собственной жизнью во имя Германии и ее народа. В том числе и в небе Остланда.

— Вы можете иронизировать, сколько хотите. Ваше дело скоро будет передано в суд, который решит вашу судьбу. Все, фон Ренбек, для меня картина стала совершенно ясна и без вашего упорного молчания, которое связано вовсе не с амнезией. В любом деле ищите женщину, говорят лягушатники. И знаете, в большинстве случаев они совершенно правы. Я полагал, что вы значительно умнее, чем в той линии вашего дела, что мне пыталось навязать начальство. Но я ошибался — вы действительно всего лишь глупый солдафон, которого ничего не стоит обвести вокруг пальца обладательнице хорошенького личика и сладкой киски. О, значит, я был прав! — издевательски рассмеялся гауптштурмфюрер, когда Рихард дернулся в его сторону, но остался на месте, удерживаемый металлом браслетов на запястьях.

— Вы узнаете, что это такое? — гауптштурмфюрер достал из ящика стола свернутую карту и бросил ее на сукно прямо перед Рихардом. Так, чтобы он ясно видел штамп замка Розенбурга на обороте. Дядя Ханке часто когда-то отдавал книги и карты на время в местную школу, оттого каждый экземпляр в библиотеке, кроме журналов, имел такую печать. — Это карта Средиземноморья и побережья Африки. С вашими пометками и надписями, фон Ренбек. Мы нашли ее в явочной квартире в Дрездене, после того как взяли одного из шпионов британцев на Центральном вокзале с чемоданом в руках. А знаете, что было в чемодане? Станция. Вот так просто благодаря бдительности одной из гражданок рейха, которой случайно отдавили ногу этим чемоданом и которая в своем гневе требовала у полицейского наказать за это обидчика по всей строгости закона, рейх обнаружил целую шпионскую сеть. Вам и сейчас нечего сказать мне, фон Ренбек? Я же вижу по глазам, что есть…

…Что ж, карта лежит в моей комнате на комоде, маленькая русская. Ты можешь взять ее, чтобы довести свое дело до конца, я не против…

…Подумай сам, разве так поступает любящий человек? Нет, не поступает. Отправлять тебя на фронт и передавать данные о том, где томми следует искать твою эскадру…

— Я не имею ни малейшего понятия, каким образом карта из замка попала в Дрезден, — произнес Рихард твердым голосом совершенно машинально, и следователь отпрянул с удивленным видом. Он-то полагал, что наконец-то нашел слабину, через которую можно пробить этот прочный панцирь и через которую можно давить, как он привык. Гауптштурмфюрер бы удивился, пожалуй, еще сильнее, если бы знал, что оказался прав — он почти добился своего. Почти сломал…

Удивительное дело — ты раздавлен, убит, уничтожен, но дышишь, словно живой. Ты по-прежнему можешь говорить, слышать и размышлять трезво, хотя в голове ужасающая пустота, а в груди огромнейшая дыра, словно воронка пятисоткилограммовой бомбы.

— Подумайте еще раз, — вскочил на ноги гауптштурмфюрер и зашагал по кабинету. — Только получше. Я ведь понимаю ваше состояние сейчас, я ведь тоже мужчина, у которого есть свои слабости. Уверен, вы даже помыслить не могли, что так все обернется. Ведь на этой карте указано расположение вашего аэродрома на Сицилии. Посмотрите, это ведь он, верно? Я думаю, что вы без труда можете даже показать место, где вас сбил британский летчик. Это ведь недалеко от острова, верно?

Рихард даже не взглянул на карту, которую заботливо развернул перед ним следователь. Видеть эти знакомые метки, которые нанесла его же рука, все обозначения. Благо хоть стрелки, которые рисовал дядя Ханке, не отражали реальной ситуации. Но и этого было достаточно.

Она все-таки передала эту проклятую карту. Проводила его на фронт лживыми слезами и клятвами, а потом всадила снова нож в спину. А чтобы не соскочил с крючка, которым зацепила его сердце, отправляла письма, умоляя о прощении и напоминая о своей «огромной любви».

— Это могло бы быть делом всей моей карьеры! Господин обвинитель желает получить что-то громкое, а не просто дезертирство и неосторожную болтовню! — вдруг сорвался всегда собранный гауптштурмфюрер, вскочив на ноги. — «Сокол Гитлера» — предатель рейха и шпион томми. Такие дела бывают только раз в жизни! Признайтесь же, фон Ренбек! Я вижу по вашим глазам, что вы знаете, как карта попала в ту явочную квартиру. И вы знаете, кто связан с этой группой в Дрездене. У меня лежит в столе рапорт, подписанный оберфюрером Пистером о вашем посещении закрытой территории исправительного лагеря. Вы ведь кого-то искали там, в лагере? Кого именно? Зачем вы были в лагере? Кто-то все-таки попался в руки рейха, и вы искали этого кого-то, верно? Значит, вы виновны, фон Ренбек! Вы недостойны быть немцем! Вы — предатель и изменник, гнусная тварь, которая обманула доверие фюрера!

Нет, он был не намерен умирать предателем Германии, каким его так желал выставить на суде гауптштурмфюрер. Каким его сделала любовь к Лене, помимо воли. Быть может, следователь прав — он действительно глупый солдафон, который пошел за мечтой к самому краю, на котором балансировал сейчас. Но он не предатель… не предатель своей страны и своих сослуживцев. И он умрет, отрицая эти обвинения, не в силах оправдаться за свою ошибку. Лучше молчать…

Признания Рихард так и не написал. Ему по-прежнему нечего было сказать этому служителю Фемиды, которая действительно ослепла и оглохла в рейхе, раз под ее именем творились такие дела. В этот раз допрос закончился очередным переломом носа, который сломал ему сам гауптштурмфюрер, раздосадованный его молчанием. К удивлению, Рихарда даже не отправили в карцер на три дня как пару раз за время заключения, когда он посмел надерзить эсэсовцу, а вернули в камеру, где он уже привычно вправил сломанный нос над тазиком с ледяной водой, совершенно не чувствуя боли.

Если раньше он думал, узнав о смерти Лены, что опустошен, то он ошибался. Опустошение пришло именно сейчас, когда Рихард лежал на узкой койке в темноте и вспоминал то, что не хотел вытаскивать из глубин памяти прежде.

Они думали, что он не видит и не слышит. Не подмечает ничего из того, что происходит. Может даже, полагали, что русская достаточно очаровала его, сделала слепым, каким может быть только влюбленный. Но Рихард видел и слышал. Только старался прежде отбросить от себя подальше любое подозрение, загнать в самый дальний уголок разума.

А память сейчас заботливо доставала все из этих уголков, как хозяйка, выметающая весь сор перед Пасхой, и показывала снова и снова. Переглядывания украдкой. Стук шагов тяжелых сапог по черной лестнице, когда поляк поднимался на этаж для слуг, куда ему было запрещено входить. Рихард стал прислушиваться, чтобы четко уловить эти шаги, после того как однажды застал их в темном коридоре у дверей спален. Решил сделать ей приятный сюрприз и вернуться пораньше из города, вырвать редкие минуты наедине у круговерти праздника в замке, полном гостей… Он вспомнил, как однажды ночью проследил за Леной до самого гаража, где в квартирке на втором этаже жил поляк. И как снова наблюдал их близость друг к другу.

Он как идиот верил всему, что она говорила, когда пытался выяснить, что за отношения связывают Лену и этого цивильарбайтера. И она всегда уворачивалась ловко от любых расспросов. Потому что он сам помогал ей в этом, слишком верил этим глазам, полагая, что читает в них без труда настоящие чувства. И мой Бог… он ведь когда-то даже застал ее практически на месте преступления! Вернее, не он, а дядя Ханке, когда она попалась с картой Кавказского фронта в руках. И он прекрасно вспомнил сейчас, что сам убедил дядю, что в этом нет ничего дурного. «Лена — шпионка, дядя?» Так он, кажется, пошутил тогда, не понимая, что за этими словами скрывается истина. Вот откуда русские знали, где располагается их хорошо замаскированный аэродром. Дело не в том русском-асе и не в той дурацкой картинке-плане, который нашли у русского мальчика Гриши… Стоп! Прекращай думать об этом… иначе…

Всю ночь Рихард не спал, а тщательно вытаскивал из памяти разные моменты, связанные с Леной — от подозрительных, тех, которые еще тогда пробуждали в нем искру сомнения в ее искренности, до разительно противоположных. Тех, от которых у него до сих пор перехватывало дыхание, и больно сжималось внутри от понимания, что этого больше никогда не будет. И он даже не был уверен полностью, что отказался бы от них сейчас, зная, что за ними, возможно, скрывается совсем иное, что не любовь толкнула когда-то прийти к нему в постель Ленхен, а ненависть толкнула на жертву подарить свою невинность врагу.

...Твой рейх — мой враг, Рихард! Он мой враг, как и каждый нацист!..

…У нас каждого своя война, и каждый из нас сражается любыми средствами. Я сделала все, что могла, ради своей страны.

Когда на ум приходили подобные слова, ранившие до глубины души своей жесткой правотой и даже в какой-то мере справедливостью, Рихард изо всех сил пытался перебить их другими, которые слышал от нее или читал в письмах, особенно последнем, почти уничтоженным войной. Сердцу было нужно за что-то цепляться, когда верх начинал одерживать разум. Но чем сердцу было перекрыть страшный довод рассудка, неопровержимым доказательством небрежно брошенный на сукно кабинетного стола?

Он так старательно пытался не сломать ее жизнь, что даже не заметил, как она не менее старательно ломала его собственную.

Обвинительный акт передали рано утром, когда Рихард закончил гимнастические упражнения, которые давно вошли в привычку и которые не бросил даже здесь, в тюрьме. Еще на рассвете он перестал размышлять о прошлом и искать ответы на вопросы, которые уже не имели смысла, сосредоточившись на том, что ждало впереди. Следовало быть собранным и рассудительным на предстоящем суде, а для этого нужна была трезвая голова без лишних мыслей.

Он полагал, что документ передадут в кабинете следователя, но почему-то это сделал хмурый великан-унтершарфюрер. Ничего нового в акте Рихард для себя не нашел, за исключением одной-единственной вещи, которая принесла самый долгожданный ответ. Он опасался, что его лишат звания и исключат из рядов вермахта, что в свою очередь влекло за собой гражданский суд Народным судом. Гражданских в большинстве ждала позорная для любого военного смерть — через повешение. Тюремный врач как-то в одной из бесед за игрой в шахматы обмолвился, что палач для гражданских не справляется со своими обязанностями сейчас, настолько много смертных приговоров. То ли дело у них в форте — военных осужденных пока не так много, чтобы после приговора ждали неделями его исполнения расстрельной командой…

Рихарда не исключили из рядов вермахта. Комиссия, которая собиралась пару дней назад, судя по дате, постановила, что судить его многочисленные преступления против рейха будет Имперский военный суд прямо здесь, в форте Цинна. Ему давали три дня на то, чтобы он нашел себе адвоката и ввел того в курс дела. Оставалось только понять, какое решение уже принято до начала этого заседания, которое, по сути, проводилось лишь для видимости соблюдения закона.

Глава 49

— Я так и знала, что найду тебя здесь.

Лене не нужно было оборачиваться, чтобы узнать этот мягкий женский голос. За последние полтора года он стал для нее таким близким и родным, что она отличила бы его из сотен других. Скажи ей кто-нибудь еще два года назад, зимой 1942 года, что она будет так думать о немке, сын которой шагнул в ее родную страну убивать и насиловать, как это делали остальные, она бы ни за что не поверила. Наоборот, разозлилась бы, что кто-то может даже предполагать подобное. А вот как случилось…

— Прошло уже больше полугода, как это случилось. Я думала, время помогло залечить эту рану, — произнесла Кристль, подходя ближе и касаясь щеки Лены в знак утешения. Ее пальцы, незакрытые шерстью митенок, были ледяными, и вдоль телу Лены пробежала невольная дрожь от этого касания. Но она не отстранилась. Наоборот, взяла пальцы пожилой женщины в свои и попыталась согреть те своим дыханием. Людо говорил, когда-то что ладони и ступни Кристль постоянно мерзнут из-за плохой работы сердца, и той приходилось носить митенки даже в доме. Неудивительно, что сейчас на январском холоде пальцы немки стали похожи на лед.

— Где сейчас Лотта? Ты оставила ее у фрау Дитцль? И где твои митенки, Кристль? Ты снова их где-то оставила? — проворчала Лена деланно суровым тоном, но немка только улыбнулась уголками губ в ответ и пожала плечами. В последние месяцы она сильно сдала. Стала немного пугать Лену усилившейся рассеянностью и забывчивостью. Девушка очень хорошо помнила, как потеряла рассудок ее мама из-за горя, свалившегося неожиданно на семью, и переживала, что подобное случится и с Кристль. А еще она знала, что ждет по нацистским законам того, у кого официально признают ментальное расстройство. Но, к счастью, нарушения памяти у немки были совсем легкими, и знакомый доктор Ильзе, к которому осмелились обратиться девушки, заверил, что никаких причин для беспокойства нет. Просто иногда сосуды мозга устаревают так же, как стареет тело, только и всего. Неудивительно, что этот процесс чуть ускорился из-за всего, что довелось им пережить.

— Лотта так сладко уснула после обеда, что я не стала ее будить, когда решила выйти и помочь тебе. А митенки… Наверное, я оставила их в огороде, — виновато улыбнулась Кристль. — Земля становится мягкой, а солнца все больше. Скоро можно будет высадить гиацинты. Цветок такой красивый, но в то же время такой ядовитый. Я ведь рассказывала тебе, как когда-то наш Пауль, когда был совсем маленький, едва не отравился луковицей?

На самом деле, Кристль рассказывала Лене эту историю из прошлого семьи Гизбрехтов уже раз шесть. Но та готова была слушать ее раз за разом, лишь бы Кристль отвлеклась и не думала о плохом. Равно как и она сама с удовольствием обратила бы свое внимание на что-то другое. Отвела бы взгляд в сторону, чтобы смотреть куда угодно, но только не на братскую могилу, которой стала шахта для военнопленных в прошлом году после самой первой и самой страшной бомбардировки Фрайталя. До сих пор, спустя столько месяцев, к горлу подкатывал тугой комок при мысли, что она даже не подумала, что они могут пострадать. Ей казалось, что они в безопасности за пределами городка, а на деле получилось, что они умирали еще мучительнее, чем мирные жители Фрайталя. Бомбардировка вызвала обрушения в шахте, заживо хороня всех работников под пластами породы, деревянными балками и землей. Эти завалы просто никто не стал разбирать — было принято решение, что так будет намного эффективнее. Снова законсервировать шахту, оставляя ненужных больше работников внутри. Остальных, тем, кому повезло оказаться на поверхности в тот страшный момент, расстреляли там же, а тела бросили в шахту.

Русские под завалами были живы еще несколько дней. Словно сама земля стонала, рассказывал потом в пивной пьяный вусмерть один из местных очевидцев из числа помощников администрации лагеря. Людо рассказал об этом Лене только спустя месяцы, тщательно скрывая эти страшные подробности, пока не отболит сердце девушки, и не утихнет горе. А сперва он просто обманул, опасаясь ее реакции на правду: «На шахте обрушение, все, кто был внутри, погибли разом. Мгновенная легкая смерть. Отмучились наконец-то, бедняги»

Ставить кресты напротив каждой строчки в бережно хранимом именном списке Лене было больно и страшно. До сих пор у нее тряслись руки, когда она разворачивала лист бумаги, доставая из одного из своих тайников. До сих пор сжималось сердце, мешая дышать. Но когда через пару месяцев для местных жителей сняли запрет ходить в сторону шахты, Лена приходила сюда постоянно, когда искала, как и остальные, хворост для топки. И стояла подолгу, глядя на строения шахты и барака за никому уже не нужным забором из колючей проволоки с грозным предупреждением на табличке. Сама не понимая, что ищет здесь.

— Бог что-то забирает, а что-то дает, — так сказала в те страшные дни конца лета Кристль, когда утешала беззвучно плачущую Лену, кусающую уголок подушки, чтобы ненароком не разбудить ребенка, посапывающего рядом с ней в одной постели. — Думай о том именно так. Господь решил, что достаточно им мучиться здесь, этим несчастным. Вспомни, сколько из них умерло от болезней весной, несмотря на наши усилия!

— Я тебя обманула, Кристль, — призналась в ответ глухим шепотом Лена. Ее давно тяготила эта ложь, давящая камнем. Обманывать было совсем не по-комсомольски, но иначе она не могла. А сейчас стало бессмысленным скрывать это. — Среди них не было моего брата. Прости.

— О, я знаю, деточка, — мягко ответила немка, по-прежнему гладя по растрепанным волосам Лену и ничуть не сбиваясь с темпа при этих словах. — Я рада, что ты все-таки призналась мне. Я ведь знала с самого начала, что там нет его. Поняла это после первой же записки. Иначе ты бы не просто помогала этим русским, ты бы сделала все, чтобы вытащить брата из лагеря. Пусть и сгинула бы сама.

— Тогда я не понимаю, зачем…

— … я помогала тебе и им? Я же сказала еще тогда. А вдруг Господь увидит и пошлет милосердие в чье-то сердце, как послал мне. И этот кто-то поможет моим сыновьям. Хотя… хочешь, я тоже открою тебе правду, Лене? Тоже устала носить в себе. Тяжело это. Я давно уже не верю, что Вилли или Пауль живы. Только Людо не говори. Вот он верит, несмотря на свое ворчание и уверения. А я уже не верю… Прошлой весной вдруг поняла это вдруг. И знаешь, это так страшно… Когда ты уже ничего не ждешь. И ни во что не веришь. Хорошо, что рядом есть люди, которые тебе не менее дороги. И хорошо, что Господь привел к нам Лотту, да? Потому что Бог всегда дает что-то, когда что-то забирает. И порой совершает настоящие чудеса…

Спасение Лотты действительно казалось совершеннейшим чудом. Никто не мог даже подумать, что в каменном мешке, который образовался из огрызка кирпичной стены вокзала, полусгоревших балок крыши и небольшого куска пола, который только и сохранился от второго этажа здания станции, может быть кто-то живой.

Первой услышала детский плач, больше похожий на слабое мяуканье, одна из восточных работниц, разбиравшая заваленный проход в подвал, где еще могли быть выжившие пассажиры, ожидавшие прибытие поезда в момент налета.

— Дите, — проговорила она, резко выпрямляясь и бросая в волнении ведро с обломками кирпичей. — Тут где-то дите. Слышите? Вы слышите? Киндер ваш тут где-то немецкий живой! Где только он? Не разумею… не разумею…

Расслышать скулящий звук было действительно сложно в том шуме, который стоял во время разбора завалов. И если бы Лена не понимала, что именно говорит эта восточная работница, то едва ли обратила бы на ее слова внимание, как это сделали немцы. Она оставила свою работу и подошла ближе, чтобы прислушаться и понять, не ошиблась ли эта усталая женщина. А та настолько вдруг разволновалась из-за судьбы неизвестного ей ребенка, что даже крики однорукого эсэсовца, руководившего работами, не могли заставить ее бросить попытки определить, откуда идет звук.

И Лена действительно услышала. Еле слышно где-то поскуливал ребенок. Это были не слова и не плач, это был еле слышный тонкий звук, похожий на мяуканье. И шел он не из подвала, который разбирали дружно плечом к плечу немцы и их русские невольники, и не из завалов первого этажа. Он шел сверху, где у обломка стены все еще торчал огрызком кусок пола второго этажа, рискуя обвалиться в любой момент под тяжестью обломков кирпичей и досок.

— Это сумасшествие! — горячился эсэсовец, когда убедился, что кто-то действительно наверху есть. Под рукой не оказалось лестницы, достаточно высокой, чтобы добраться до второго этажа. Один из добровольцев вызвался сбегать и привезти с попутным транспортом подходящую, но для начала нужно было добраться до окраины городка и вернуться обратно.

— Ни один здравомыслящий человек не полезет туда. Как туда добраться без лестницы? Мы просто не успеем! Все это рухнет к чертям! Надо побыстрее достать людей из подвала!

Где-то нашли пару длинных досок, которые чудом уцелели во время разрушений и соорудили что-то вроде мостков, надеясь, что кусок пола выдержит их вес и вес того, кто полезет за неожиданно умолкшим ребенком. А последнее было действительно проблемой. Доски опасно прогибались на первой трети пути под одним гитлерюгендцем, а второй не мог сохранить равновесие, сделав всего лишь несколько шагов. Остальным эсэсовец запретил даже думать об этой рискованной авантюре, да они и сами бы не решились уже, видя неудачи своих товарищей, один из которых в итоге упал и разбил колени и голову в кровь.

И тогда решилась Лена. Совершенно неожиданно не только для окружающих, но и для себя взбежала легко и так отважно по пружинящим в воздухе доскам, сохраняя баланс. Она отчаянно надеялась, что сумеет освободить ребенка из этой ловушки, что ей будет по силам разобрать то, что удерживало несчастного малыша. А оказалось, что тот просто сидел в небольшом пространстве, как в каменном кармане, который образовался из-за обломка стены и держал на себе вес балок крыши. Лена не могла определить, кто это — мальчик или девочка, видела только белеющие в темноте белки широко распахнутых глаз. На тихие уговоры ребенок не реагировал, и Лене пришлось, согнувшись, чуть пролезть в узкое отверстие, чтобы найти в темноте маленькую ладошку и потянуть на себя с силой, заранее сожалея о синяках, которые останутся на ручке ребенка. Тот сначала упирался, пищал протестующе и испуганно, но что он мог поделать против силы взрослого. Только вытащив из темноты кармана ребенка, Лена разглядела, что это была покрытая с головы до ног пылью от развалов девочка лет пяти-шести. А тащить ее было сложно, потому что та накрепко вцепилась другой рукой… Лена вгляделась в темноту и оторопела, когда разглядела, за что именно держалась девочка упрямо. Женская ладонь. Видимо, мать завалило вместе с ребенком во время налета. Только малышке повезло больше…

Как найти слова, чтобы убедить ребенка отпустить руку матери? И где взять силы, чтобы произнести их? Особенно ощущая, как опасно их положение сейчас на куске пола, который рисковал не выдержать. Лена даже не помнила, что говорила малышке и как долго. Но в результате каким-то чудом все-таки сумела убедить ее выпустить холодную ладонь матери и спустила девочку аккуратно в протянутые руки немцев. А сама соскользнула полулежа по доскам вниз, чувствуя, что едва ли сможет спуститься в полный рост на дрожащих от страха и напряжения ногах. Уже на земле девочка с беззвучным криком вырвалась от всех и вцепилась в Лену, больно вдавливая тонкие пальчики через ткань грязного платья. Ее попытались забрать от девушки, но малышка только сильнее зацепилась за платье, пугающе раскрывая рот в крике и не издавая при этом только хрипение.

Разве могла Лена отпустить ее от себя тогда? Эту маленькую перепуганную малышку, потерявшую мать и еще даже не подозревавшую это. Она взяла ее на руки, поразившись в который раз, как тяжелы дети в таком возрасте, несмотря на низкий рост и хрупкость, и отошла подальше от продолжившихся работ найти место, где она может подождать, пока ей скажут, что делать с ребенком, спустя какое-то время уснувшим на ее плече. И Лена все сидела и сидела, поглаживая девочку по спине и по коротким косичкам, одна из которых совсем спуталась. И как оказалось, плакала, сама не осознавая того. То ли от опустившего напряжения, то ли от воспоминания, что когда-то укачивала на своих руках другую девочку, которую потеряла во время налета… Ей до сих пор было стыдно за то, что она даже не подумала, что девочка может быть ранена, а значит, что нужно найти врача.

Именно такой, растерянной и заплаканной, в покрытом пылью рваном платье, со спустившимся чулком на ноге и с ребенком на руках ее нашли взволнованные долгим отсутствием Гизбрехты. Они уже слышали про завалы шахты, оттого и нервничали, что Лена так задержалась на добровольных работах — до самой темноты летней ночи.

— Где один птенец, там и два, — изрек задумчиво Людо, когда вернулся от руководителя работ с обрывком газетной бумаги в руке. — Пойдемте-ка лучше домой, а завтра решим, что нам делать с найденышем. Сейчас они не могут отправить девочку в Дрезден в детский приют. Завтра будут все решать. Пока же попросили осмотреть ее и оставить у себя на ночь. Записали мои данные и отправили домой. А если не решат до завтра, то просили отвезти ее самим. Вот тут адрес записали мне, возьми, Кристль, и спрячь в карман понадежнее. Ну-ка, Лене, дай я прощупаю у этого птенчика крылышки и лапки…

Девочка оказалась в полном порядке, за исключением той душевной травмы, которая не лечится никакими лекарствами и не срастается ни под каким гипсом. Нести ее сначала пришлось усталой Лене, потому что она ни за что не отпускала девушку, грозя задушить ее своей хваткой, когда Людо пытался оторвать малышку и помочь усталой Лене. Только после половины пути девочка позволила после долгих уговоров Лены мужчине взять себя на руки, но при этом она по-прежнему цеплялась за запястье девушки и не отпускала ее напряженным взглядом из вида. И дальше она по-прежнему хваталась за Лену, словно за якорь. Даже смывать с лица пыль и грязь Лене пришлось при присутствии девочки в ванной комнате — и только после очередных долгих уговоров отпустить ее ладонь. Лишь, когда малышка уснула, Лена получила свободу на то, чтобы переодеться и поесть впервые за этот долгий день.

— Ее зовут Лотта, — сообщила Кристль, когда внимательно осмотрела вещи, в которых девочка была во время налета. — На нашивке на обороте кофты написано ее имя.

— И больше ничего? Только имя? — нахмурился Людо, пыхтя трубкой. — Она ничего не сказала за весь вечер. Ни единого слова. И вы видели, как она плачет? Словно в немом кино — без единого звука. Разве так плачут дети? Возможно, она немая. Возможно, получила травму при взрыве бомбы или после, при обрушении. Видимых ран и повреждений у нее нет. Контузия? Но непохоже на то. В любом случае, нужно показать завтра ее в местном госпитале. Может, доктора с дипломами что и определят.

Немец долго смотрел на Лену через стол, а потом произнес тихо:

— Мне рассказали, как ты рисковала ради этого ребенка. Ты сделала сегодня благое дело. Господь когда-нибудь вознаградит тебя за это, пусть ты и не веришь в Него.

— Каждый поступил бы так же, будь на моем месте, — коротко ответила Лена. Ей не нужно было благодарности за этот поступок. Но если Бог действительно существует, и если захочет дать что-то в качестве награды, то было бы неплохо ему найти родных несчастной малышки.

Людо кивнул, словно соглашаясь с Леной, погруженный в свои мысли. А потом попросил жену достать из буфета графин с крепкой настойкой. Впервые именно за этим ужином Людо не поставил тот на стол, чтобы пропустить рюмку-другую. И впервые он налил немного настойки в рюмку на тонкой ножке и подвинул ее Лене.

— Выпей, Ленхен, — произнес он мягко, вдруг обращаясь к ней ласково. — Тебе следует это сделать сейчас. Потому что есть еще кое-что, что случилось сегодня из-за налета британцев…

Лене иногда казалось, что она еще долго ощущала во рту смесь сладости вишневой настойки и горечь новости, которая обрушилась на нее огромной тяжелой тучей. Особенно когда намеренно приходила сюда, в лес, к той самой угольной шахте, в поисках дров для топки. И еще долго после вкус вишни напоминал ей о крови, которой пролилось так много во время этой ужасной войны.

Как рассказала потом Кристль, Людо уже тогда, в ночь после налета на Фрайталь, все решил. Он не спал до самого утра, то и дело ходил в соседнюю спальню, где спали Лотта и Лена, обе под воздействием успокоительного, которое Людо вколол им еще вечером. И все думал и думал напряженно над чем-то. И вечером, когда вернулся из Дрездена, где ездил в приют, объявил за ужином совершенно буднично, что Лотта остается в доме на Егерштрассе.

— Мы решили вместе с директрисой, что девочке будет гораздо лучше в уютной обстановке домашних стен, чем в казенном доме в окружении стольких детей. Сейчас сирот присылают из Берлина в таком количестве, что приют заполнен просто под завязку, и не на всех детей хватает внимания воспитателей. Я не хочу, чтобы Лотта попала в такую обстановку. Тем более, если это душевная травма, то она скорее поправится здесь, рядом с нами, под вашим женским теплом.

Он протянул руку и коснулся ладони жены, лежащей на столе, и супруги обменялись теплыми понимающими взглядами. А потом Людо повернулся к Лене, сидящей за столом совершенно безучастно. Перед тем, как уйти на работу, Лена получила еще один укол, только меньшей концентрации, как сказал немец, переживая за ее состояние. Он лично проводил ее до здания редакции, когда они вместе поехали в Дрезден утренним поездом (железнодорожные линии наладили еще ночью, чтобы не прерывать сообщения), со станции, где практически ничего не осталось. Только строительный мусор, «огрызки» зданий, кровь на земле. От укрытия, где когда-то прятали записки, еду и лекарства для военнопленных, ничего не осталось — все сгорело почти дотла. А у разрушенного угольного склада ходил часовой, следящий, чтобы мародеры не растащили остатки угля, готовясь к очередной холодной зиме. Лена даже не помнила, как отработала в тот день — у нее перед глазами так и стояли то черное пожарище и остатки стен склада.

Она так торопила время, чтобы Красная Армия освободила этих военнопленных и ее. По словам Москвы, которая молчала почему-то уже почти месяц, еще в начале августа советские войска подошли к Варшаве. Все казалось — вот-вот придут уже сюда, в Германию. А теперь уже было поздно спасать пленных.

Теперь она снова осталась одна… Ради чего было жить теперь?

— Что ты думаешь, Лена? — спросил Людо на этот раз у нее, заставляя вернуться из гнетущей пустоты в душе и в голове, которая засасывала все глубже. Он успел уже встать из-за стола и подойти к Лотте, такой же безучастной, как и Лена в те минуты. — Я уже зарегистрировался на бирже труда как безработный. Мне обещали подобрать что-то во Фрайтале и не отправлять на военный завод. Возможно, займу должность старого Мюхенмайера, нашего почтальона. Он погиб вчера. Завалило в подвале вместе с женой, невестками и внуками.

— О Мой Бог, какое несчастье! — воскликнула потрясенная Кристль. Она весь день провела с Лоттой, никуда дальше своего участка не выходила, потому и не знала многих новостей. Разговор свернул на обсуждение тех потерь, что произошли из-за налета в городке, и Лена со странным щемлением в груди слушала о смертях стариков, женщин и детей, которые случились из-за налета.

Почему никто из тех, кто по-прежнему льет кровь на ее родной земле? Почему в этом списке нет солдат и офицеров? Почему нет сотрудников гестапо? Даже на госпиталь во Фрайтале, где проходили лечение немцы, чтобы потом вернуться на фронт и снова убивать, не попало ни одной бомбы! Не было разрушено ни одного завода недалеко от города! Почему только старики и дети?..

Лена при этом вспомнила погибшую Люшу. Ее широко распахнутые глазенки и короткие тонкие косички, разбитые коленки и худую шейку в вороте платья. Волосы Лотты были светлее, почти белые, и она мало была похожа на Люшу лицом, но Лена вдруг потянулась к ней и провела ладонью по голове ребенка. А та вдруг ухватилась за эту ладонь, спрятала в ней лицо и задышала часто, согревая своим дыханием кожу. А потом еще долго сидела, просто сжимая руку Лены своей ладошкой. Запуская ее в очередной раз опустошенное сердце заново для жизни своим детским теплом.

— Я напишу о Лотте в объявлении в своей газете, — произнесла Лена хрипло, заговорив впервые за вечер в конце ужина к явной радости немцев. — Возможно, у нее где-то есть тетя или бабушка, которая будет рада узнать, что Лотта жива. Она не должна остаться одна!

— Хорошая идея! — улыбнулся Людо. — Мы пока не можем зарегистрировать ее как иждивенца, у нас нет бумаг на нее. Но я буду работать, как и Лена. И у нас будет урожай с огорода. Как-нибудь выкрутимся. Жаль, не будет аптеки…

Его голос прервался, и Кристль поспешила встать из-за стола, чтобы обнять мужа. Он отдал этой аптеке столько лет и столько сил, так любил помогать людям и смешивать для них микстуры и давать советы по лечению. У него даже сейчас, во время военного дефицита, стояла банка с кристаллизованным сахаром на палочке для детишек, заходивших в аптеку с матерями. И вот дела жизни Людо не стало…

— Что толку горевать? — отстранился от жены спустя минуту немец. — Нужно жить дальше. Нам предстоит много работы. Завтра снимут оцепление с разрушенных лавок и других зданий мелкого бизнеса, потому нужно будет начать разбор завалов и собрать то, что осталось. Если, конечно, что-то осталось…

Следующим днем была как раз суббота, короткий рабочий день. Решили начинать сразу после того, как Лена приедет из Дрездена. Тем более, она не была привязана к общественному транспорту, наотрез отказавшись ехать поездом на работу. Ей казалось, что она уже пришла в себя и может обойтись без успокоительного, потому вполне может поехать на работу на велосипеде.

Руины аптеки разбирали все выходные. И Лена даже была благодарна этому тяжелому труду за то, что не было даже минуты подумать о чем-то ином, кроме работы. Собирали в тачку все, что можно было еще использовать, и что уцелело каким-то чудом при налете и последующем обрушении крыши и стен, и отвозили в тачке на Егерштрассе. Вокруг точно также суетились на разборе завалов другие владельцы лавок в центре городка, тоже в одночасье лишившиеся своего бизнеса и источника существования. Только ратуше повезло устоять после налета, и сейчас судьба словно издевалась над людьми, копошащимися в развалинах, громко хлопая на ветру ярко-красным полотнищем со свастикой на стене.

В аптеке уцелело немногое. В основном картотека рецептур, которую собирали на протяжении нескольких десятков лет еще прародители Мардерблатов, весы с гирьками, тяжелый сейф, в котором хранили «особые средства» по словам Людо, и часть ящиков с лекарствами. Все это заняло две длинные полки в подвале.

— А прежде занимало почти весь склад, — усмехнулся грустно Людо, когда наконец закончили работы, и Кристль в знак поддержки взяла его ладонь в свою руку. Лена видела со своего места на последней ступени лестницы, насколько потерянным он вдруг стал в эти минуты.

— Многие подходили за эти два дня. Говорят, что не хотят ездить в Дрезден, что привыкли ко мне и к аптеке. Будем помогать им из того, что осталось, верно? Не смогу я быть только почтальоном, привык уже к другому — помогать людям привык. Мы справимся и с этим, Кристль, да? Мы не лишились крова, как те, кто жил в центре города. И мы живы и здоровы, — он помолчал немного, а потом продолжил, переходя к другим домашним делам. — Как Лотта? Она так и не заговорила?

К общему сожалению, последние три дня, прошедшие после налета, ничего не изменили. Как не сделали этого и последующие месяцы. Кристль водила Лотту в госпиталь, и девочку осматривала целая группа докторов разного профиля, но все они не нашли физическую причину молчания, сославшись на душевную травму, которую не способны лечить лекарствами. Зато малышка умела писать свое имя корявыми буквами, как выяснили, когда Ильзе принесла откуда-то карандаши с цветными грифелями и краски по просьбе Лены. Девочка целыми днями рисовала с удовольствием и однажды даже, к радости Гизбрехтов, нарисовала семейный портрет — мать, отца и девочку, державшихся за руки. И каждого из них подписала по имени.

Правда, это мало что давало. Как можно было легко и сразу найти родных «девочки Лотты[146] из Берлина» с именем матери «Труди»[147] и отца «Гери»[148]? Да еще в конце 1944 года, когда в водовороте бомбардировок и бесконечном потоке беженцев терялись целые семьи? Первые недели Лена каждые три дня размещала объявление о поиске родных девочки. Но все было безуспешно, ответа не приходило — только зря тратила часть своих скудных доходов, которые по-хорошему нужно было беречь после потери аптеки Гизбрехтами. Каждую ночь, когда Лотта засыпала рядом с ней в постели, ухватившись пальчиками за край рукава ее вязаной кофты, Лена думала о том, что где-то могут быть ее родные. А семья — это самое важное в жизни, самое нужное и самое целительное. Быть может, тогда Лотте станет легче пережить потерю матери рядом с близкими, быть может, когда-нибудь она заговорит снова или даже засмеется. Быть может, ее жизнь хотя бы немножко станет похожей на ту, прежнюю. Поэтому-то так и набирала упрямо текст объявления, стараясь не думать о его цене: «Девочка Лотта из Берлина, блондинка, глаза серые, на вид 5–6 лет, ищет своих родных по матери Труди и по отцу Гери, потерявшись во время налета на станцию Фрайталь, предместье Дрездена. Девочку можно найти по адресу: Егерштрассе, 12, Фрайталь. Спросить чету Гизбрехт или фройлян Хелену Хертц»

Иногда Лена слушала сопение девочки, лежащей рядом с ней, и закрывала глаза, чтобы представить совсем другую комнату и вообразить рядом с собой совсем другую девочку.

Люше было бы уже девять лет. У нее бы уже начала исчезать детская пухлость с щек. Она бы скорее всего стала вытягиваться в рост, ведь и Коля, и его жена были высокими, не то, что низенькая Лена или мама. Она бы уже стояла на пороге перехода совсем в другой этап своей жизни. Какой бы стала ее маленькая «почемучка» Люша? Рассудительной и серьезной пионеркой? Или наоборот — душой дворовой компании и заводилой всех местных проказ?

А иногда разглядывая личико Лотты в тусклом свете керосиновой лампы, которую зажигали каждую ночь специально для малышки, до истерики боявшейся темноты, Лена думала о том, что у нее могла быть такая же белокурая и светлоглазая девочка. Если бы у нее родился ребенок. Если бы тогда, в Орт-ауф-Заале, она приняла решение уехать в Швейцарию, оставляя прошлое навсегда позади.

Как и надежду когда-нибудь снова увидеть брата и тетю.

Кто бы заверил ее сейчас, что она не совершила тогда ошибки, отказавшись от бегства в Швейцарию по фальшивым бумагам? Быть может, тогда Лене бы стало хотя бы чуточку легче, когда она вдыхала со странным замиранием сердца запах детской кожи лежащей рядом Лотты. Быть может, ей было бы гораздо легче пережить гибель Рихарда, когда рядом с ней остался бы его ребенок, а не больно сосущая изнутри пустота.

И она бы перестала видеть в офицерах в форме люфтваффе Рихарда, как случилось это снова, впервые после того случая в театре, когда Дитцль зашел к ним как-то вечером попрощаться и попросить соседей присмотреть за своей женой и детьми. Их зенитный расчет переводили куда-то на Восток, ближе к фронту, как и некоторые другие из-под Дрездена[149]. К ее счастью, обман был лишь минутный, в первые мгновения, как она увидела его на пороге гостиной дома Гизбрехтов — светловолосого, статного, в серо-голубой форме. А потом пришло воспоминание о том, как он убил на «охоте» одного из советских военнопленных, и Лена поспешила уйти, унося в тишину своей спальни ненависть к этому человеку и еще не зажившую боль после потери своих соотечественников под завалами шахты.

Именно поэтому Лена не сразу поняла, что летчик, которого она увидела — именно Рихард. А еще потому, что совсем не была готова однажды снова увидеть его на фотографии в газете.

На обороте газетного обрывка, на котором Людо в Дрездене написали грифелем адрес приюта, размещался кусок статьи и часть фотографии. Немец опустил этот обрывок в карман, уходя от государственного учреждения с твердой решимостью, что ни за что не оставит Лотту там, и благополучно забыл об этой бумажке. К счастью, для Лены. Ведь он мог использовать этот обрывок для розжига огня в печи. Или для раскуривания трубки, которую теперь из-за дефицита табака курил все реже, надеясь, что урожая растений, посаженных по весне в огороде, хватит ему хотя бы на зиму.

Людо проносил эту смятую бумажку почти две недели, до тех пор, пока однажды Кристль с ворчанием не принесла вязаный пиджак мужа в кухню для стирки и не выгребла все из карманов, сортируя на нужное и ненужное. Обрывок попал в мусор, и его ждала бы участь бумаг для розжига кухонной печи, если бы Лена случайно не бросила взгляд на черно-белое зернистое фото.

Один только взгляд и понимание того, что это действительно Рихард на газетной фотографии… Лену словно подняли в тот момент куда-то ввысь, в серое сентябрьское небо, а потом со всего размаху швырнули назад, ударив о земную твердь грудью, отчего стало трудно дышать. Она схватила этот снимок мокрыми пальцами, жадно вглядываясь в каждую деталь и каждую букву этой дурацкой статьи на немецком, который она от волнения вдруг перестала понимать, словно перед ней были египетские иероглифы. А ей нужно было знать и именно сейчас, в эту минуту, чтобы унять ужасную боль в легких, что это не очередной обман разума, вдруг ставшего союзником ее измученного сердца. И это новая статья, а не из числа прошлогодних, когда Рихард мог быть сфотографирован в своем самолете.

Ее бурная реакция и шумный долгий вздох, больше похожий на стон, с которым Лена сделала попытку втянуть в себя воздух, чтобы снова запустить легкие, напугали не только Лотту, рисовавшую что-то тут же за столом в кухне, но и Кристль, выпустившую из рук на пол белье для кипячения. Только спустя минуту, когда Лене удалось взять эмоции под контроль и успокоить взволнованную девочку своими объятиями, она сумела объяснить немке, что произошло:

— Это Рихард! Это он! Это ведь он? Он, верно? Верно?

Пилот, сидящий в кабине самолета с откинутым фонарем[150] был пойман фотографом в профиль. Он был одет в обычный темный летный комбинезон без знаков отличия, потому понять звание было невозможно. И вообще обрывок был так измят, что разглядеть детали внешности или лычек на плечах пилота уже бы не представлялось возможным.

Кристль долго вглядывалась в фотографию, пытаясь поймать знакомые черты с нарисованной открытки на столике спальни Лены в этом профиле хмурого светловолосого летчика на фото. Но в итоге сдалась, разрушая едва пробудившиеся надежды короткими фразами:

— Какое-то сходство есть, деточка. Но я бы не сказала, что это он. Мне жаль.

И Людо, которому Лена также показала обрывок газеты, не разглядел сходства между карточкой Рихарда и фотографией в газете. Он вообще был уверен, что это разные мужчины, несмотря на некоторую схожесть.

— Я понимаю, почему ты видишь в этом летчике погибшего близкого человека, Лена. Нам всем сложно отпускать от себя тех, кого мы когда-то любили. И мы всегда будем искать их в других. Всегда.

Той ночью Лене не спалось. Она гладила волосы Лотты и думала, не ошиблась ли она. Может, Людо прав? Может, стоило уже похоронить прошлое? И тогда она перестанет видеть Рихарда в других мужчинах в той же форме, что и у него, как увидела снова в Дитцле. И тогда она сможет наконец-то перешагнуть из этого периода жизни в другой.

Где Рихарда нет и никогда больше не будет. Где можно будет притвориться, что это все было лишь сном, обернувшимся в финале настоящим кошмаром, от которого до сих пор хочется проснуться…

Но газетный обрывок, который Лена расправила от следов замятия над паром с баком с кипятившимся постельным бельем, все не давал покоя, а мысли о нем отгоняли сон еще долго.

Может, газета и была напечатана недавно, но когда был сделан снимок? Он мог быть сделан и в прошлом году и быть иллюстрацией достижений люфтваффе, о которых велась речь в статье. О, почему она прежде никогда не просматривала внимательно немецких газет? Почему так всегда старалась опоздать на просмотр кинохроники, когда они с Ильзе или с группой «Веры и Красоты» посещали редкие киносеансы?

На следующий день Лена не пошла на обед, решив это время потратить на поиски ответа на свои вопросы, и попросила ключ от архива, чтобы просмотреть старые выпуски газеты за последний год, начиная с сентября 1943 года. Она понимала, что местная «Гутен Морген, Дрезден» едва ли может сравниться с национальными изданиями, но попытаться все же стоило. Быть может, когда-то и мелькнуло на страницах газеты хотя бы краткое упоминание о Рихарде. Ей бы было достаточно и того.

Газета выпускалась в прошлом году чаще, чем осенью 1944 года, почти каждый будний день, и выпусков в архиве накопилось немало. Кроме того, было сложно смотреть на некоторые фотографии и цеплять взглядом заголовки. Особенно где они каким-то образом касались ее страны. Ей до сих пор было больно читать об успехах армии нацистов или о предательстве ее соотечественников-граждан СССР, которое возносилось немцами как подвиги против коммунистов и как настоящие благодеяния. Видеть фотографии или карикатуры в подтверждение лжи о том, что жить под нацистами стало намного лучше, чем до оккупации. Именно потому Лена никогда не читала немецких газет и даже не мельком не смотрела первые полосы.

И не только в нацистские газеты и журналы. В последний год киоски с периодикой запестрели заголовками на русском, украинском и белорусском языках. Лена один раз не устояла — зачем-то купила газету на русском языке под таким желанным и близким названием «Родина». Думала, пусть бегло, не заостряя внимание на смысле, прочитает статьи, чтобы не забыть, каково это читать на русском языке. Но не смогла продвинуться дальше третьей страницы — ложь, которой были те пропитаны, так и жгла пальцы. Особенно материал о восточных работниках, который обманчиво писал, какой якобы была их жизнь в Германии.

Хорошее питание. Досуг, который многие раньше не видели в СССР, как твердила газета — кино, театр, прогулки по красивым улочкам немецких городов. Посещение церковных служб. Возможность купить хорошие наряды, чулки, помады и многое другое. Для кого предназначалась эта ложь? Для тех, кто остался на оккупированной территории? Или для тех, кто сражался в рядах национальных легионов рейха, о которых в последнее время так любили писать немцы? Чтобы те не опомнились вдруг, не пришли в себя и не поняли, что делают сейчас, взяв в руки оружие, чтобы сражаться не против нацистов, а на их стороне…

Лене улыбнулась удача в майских изданиях 1944 года, когда она спустя неделю безуспешных поисков едва не пала духом. Дни проходили за днями. Марки за размещение объявлений о розыске родных Лотты утекали сквозь пальцы, как и свободное время дневного перерыва, которое она проводила в архиве. Лена перестала обедать, отчего похудела еще больше, и пришлось не застегивать юбки Эдны на пуговицы, а закалывать на булавку, чтобы те не болтались на узкой талии.

— Ты изводишь себя! — сетовала Кристль, качая головой, когда отмечала болезненный вид Лены. А Людо не нравился румянец от жара нетерпения наконец-то получить ответы на один из самых важных для нее ответов, пока не стало слишком поздно. Немец даже однажды подверг ее осмотру, заподозрив, что она могла заразиться туберкулезом, вспышка которого недавно прокатилась по Дрездену из-за болезней расположенных рядом лагерей с работниками военных заводов. Дрезденцы даже между собой поговаривали о том, что нужно убрать из них русских, оставив итальянцев, французов и поляков.

Уничтожить источник заразы. Именно эта фраза звучала все чаще и чаще тогда, когда началась холодная осень 1944 года, когда дожди зарядили стеной, наполняя дома сыростью и уничтожая и без того скудный урожай на грядках в пригородах. Словно не о людях вовсе говорили, а о том, чтобы забить неугодную больше рабочую скотину. Лена тогда старалась не думать об этом, заставляя сосредоточиться на своих розысках. Иначе бы она точно сорвалась в истерику по малейшему поводу, настолько были напряжены нервы из-за последних событий.

Все вздохнули с явным облегчением, когда Людо не подтвердил свои опасения. Не хватало только этой ужасной болезни при всех тех неудачах, что буквально сыпались на головы обитателям дома в конце Егерштрассе. Но все-таки организм Лены не выдержал. Ее свалила простуда после очередной работы в огороде под промозглым дождем. Или это случилось после очередного сбора веток в лесу, которые после просушки в сарае могли пойти на отопление дома или в жерло кухонной печи.

В больном колене Людо обострился артрит, мешая развозить почту по улицам городка на велосипеде. Если бы он не смог бы крутить педали или ходить, выполняя свои обязанности, его ждало бы распределение на военный завод. И все в доме понимали, что едва ли пожилой немец выдержит такой труд. А у Кристль было больное сердце, и любая болезнь могла нанести непоправимый урон. Поэтому именно Лена вызвалась собирать хворост или выкапывать картофель и выдергивать репу и морковь, пока дождь не превратил их маленький урожай в гнилье, угрожая лишить пропитания зимой. Вместе с ней ковырялась в земле маленькая Лотта, наотрез отказавшаяся уходить в дом от Лены и желавшая помогать девушка изо всех своих силенок. Ей соорудили из куска брезента что-то наподобие плаща с капюшоном, и девочка словно в маленьком шатре сидела на корточках и собирала картофель в корзину, когда Лена выворачивала вилами корневище с клубнями. Те сентябрьские дни слились практически в одну бесконечную сырость дождя и серость, полную тревожных мыслей из-за молчания «Свободной Германии» о продвижении Красной Армии, похвальбы немцев о постепенном подавлении восстания в Варшаве, безуспешности розысков, а также невероятной физической усталости и боли в руках и спине, которую уже не так страшно было сорвать, как когда-то.

Все боялись, что заболеет маленькая Лотта, молчаливой тенью следующая за Леной везде, когда та приезжала с работы в Дрездене. Или Кристль, которая ходила за хворостом вместе с Леной пару раз. Или Людо, который даже под дождем каждый день развозил почту, всякий раз поражаясь количеству извещений о гибели. Но простуда свалила именно Лену. Единственную из всех обитателей дома на Егерштрассе.

— Неудивительно, — ворчал недовольно Людо, когда укладывал на спине девушки обжигающие горячие листы бумаги, вымоченные в горчичном порошке, оставив один для своего больного колена. Он занял место Лены в огороде, где работал последние два дня схватившись за вилы и корзину, и теперь с трудом передвигался по дому.

— Неудивительно, слышишь? Не нужно было слушать тебя и позволить работать одной. Даже Лотта была рядом, эта девочка, а я, мужчина, не мог… Ты загонишь себя, как загоняют лошадь в поле, Лена. Ты большая умница. Ты очень сильная. Никогда прежде я не встречал женщины сильнее, чем моя Кристль, а уж та способна на многое, поверь мне! Но ты слабее конституцией, пусть у тебя и сильное сердце, а ведь иногда та не выдерживает силы такого духа, что у тебя. Сейчас сложное время. Не надо взваливать на себя больше ноши. Я знаю, что ты ищешь своего летчика в надежде, что он все-таки каким-то чудом выжил. Кристль мне рассказала все. Позволь Ильзе помочь тебе. У нее столько знакомых…

Да, у Ильзе знакомых было немало, Людо был прав. И поиск завершился бы гораздо быстрее, если бы Лена обратилась к ней. И Лена и сама когда-то в начале поисков думала об этом, а после долгих раздумий отвергла эту возможность. Что, если бы в своих поисках Ильзе случайно сообщила тому, кто как-то связан с Ротбауэром? Ведь нашел же ее оберштурмбаннфюрер в Розенбурге через Цоллера и местные органы СС. Нет, лучше она будет искать, как раньше — медленно просматривая старые газетные выпуски, надеясь, что когда-то наткнется на статью или короткую заметку. Так было гораздо безопаснее.

— Осторожнее с надеждами, Лена, — предупредил Людо, когда понял, что не сумел переубедить ее. — Именно в надеждах мы черпаем силы идти дальше, когда не знаем, что там впереди, не видим. Словно в повязке на глазах. Надежды питают в нас видимость знания, что этот путь вслепую приведет нас к тому, к чему мы так жадно стремимся. И действительно, кто-то проходит этот путь до самого конца и получает награду по его окончании. А кто-то подходит вслепую к самому обрыву, влекомый опасным обманом, который движет сердцем, и летит вниз, разбиваясь в итоге.

— Именно поэтому ты не веришь, что Пауль еще жив? — осмелилась спросить Лена, завороженная этим открытым и честным разговором, в котором Людо впервые настолько открылся ей.

— Кто-то должен снять повязку с глаз и держать за руку слепцов, чтобы они не упали в пропасть и не разбились вместе со своей обманчивой верой, — горько усмехнулся немец. И снова замкнулся в себе, превратился в привычного Лене хмурого и отстраненного, когда заявил, что пора уже снимать горчичные листы с ее спины, иначе «будет ой как худо».

Затянувшаяся на пару недель болезнь обернулась настоящим благом для девушки, как оказалось со временем. Лена пропустила свое последнее собрание «Веры и Красоты», на котором торжественно провожали девушек в их новый статус гражданок рейха — вступление в партию. А потом и вовсе осмелела настолько, что не подала документы для приема, не получила значок и партийную книжку, как остальные одногруппницы. К ее счастью, настало уже совсем другое время. Сентябрь 1944 года показал, что в Германии были дела немного важнее, чем ловить увильнувших от вступления в партию. Не было ни сил, ни средств для этого. Красная Армия освободила совместно с местными партизанами Румынию и Болгарию, а к концу месяца подошла к границам Венгрии, Чехии и Югославии. Финляндия, видя сложившее положение дел на фронте в Прибалтике и в западных республиках СССР, поспешила выйти из союза с нацистами и даже объявила им войну, заключив спешно мир с бывшими противниками — странами-союзников. Немцы потеряли большую часть Франции[151], а в начале октября рейху пришлось покинуть и Грецию. И пусть это отступление называли «тактическим», пусть по радио торжественно повторяли, что рейх начал использовать свое «невероятное оружие» против Британии[152], а значит, скоро будет очередной перелом, но в пользу немцев. Становилось ясно, что война все же близится к концу, к такому долгожданному и желанному.

И именно в эти дни, едва только вернувшись после болезни к работе в заметно опустевшей редакции, Лена наконец-то нашла Рихарда. Не только в газетных листках, которые уже подшили в папках с надписью «Март 1944» на боковине, которые она листала в свой обеденный перерыв в архиве редакции. Она бы определенно пропустила эту фотографию и статью, потому что старалась быстро пролистывать те страницы, где замечала изображение фюрера. Но каким-то чудом зацепилась взглядом и вернулась назад к этой заметке на половину газетной полосы о торжественном ужине, который давала нацистская верхушка в зале берлинского отеля «Адлон», весной 1944 года еще не превращенный в госпиталь для солдат вермахта.

Это определенно был Рихард. Она узнала его сразу же. Он стоял полубоком к фотографу в ряду офицеров, которых Гитлер приветствовал пожатием руки. Их редактор, господин Рихтер, сильно рисковал, публикуя именно этот снимок. Фюрер был на фото заметно ниже Рихарда, стоящего перед ним вскинув высоко и гордо голову, отчего создавалось ощущение, что летчик величественнее нацистского вождя. А еще фотограф поймал момент, когда Гитлер уже протянул руку для пожатия, а вот летчик все еще стоял без движения, опустив руки вдоль тела. Словно не желал подавать руки приветствовавшему его фюреру.

Это был определенно Рихард. Сердце Лены словно ожило после долгой спячки и стало таким огромным, наполнившись в секунду переполнившими его чувствами, что казалось, ему мало места в груди. Она жадно вглядывалась в фотографию, с трудом борясь с желанием вырвать ее из газеты да так, чтобы Рихард был один на обрывке, без этого нацистского чудовища, развязавшего эту кровопролитную войну и давшего полную свободу своим эсэсовским и вермахтовским псам-убийцам.

«Прием в отеле «Адлон» по случаю Дня Памяти Героев[153]. 12 марта 1944 года».

Подпись под фото не оставляла никаких сомнений. Рихард не умер в июне 1943 года, когда его самолет сбили над Средиземным морем. Все ошибочно сочли, что он погиб. Все, даже она, Лена, похоронили его под толщей морских вод. Все, кроме баронессы, которая улыбалась уголками губ на одной из фотографий с этого же приема, где она была запечатлена с бокалом в руке среди многочисленной нацистской элиты в зале.

Рассказала ли баронесса сыну о том, что случилось прошлым летом после того, как его объявили погибшим? О том, что обрекла ее на аборт, позволив эсэсовцам забрать ее из Розенбурга и убив тем самым ребенка Рихарда. Или умолчала об этом и рассказала только, что Лену забрали в гестапо как шпионку британцев?

Что он почувствовал, когда узнал о случившемся? Сожалел ли о том, что когда-то был с ней так близок? Вспоминал ли о ней до сих пор хотя бы изредка? Или он был только рад, что гестапо так и не докопалось до того, что у него была преступная связь с русской? Просто перешагнул прошлое, чтобы продолжить воевать во славу своего рейха и своего кровожадного вождя.

Вопросы, которые все крутились и крутились в голове Лены на протяжении остатка рабочего дня. Она совершенно механически набивала текст, расшифровывая порой с трудом записи на листках бумаги, и не могла не думать о Рихарде.

Я — гауптман люфтваффе. Я служу великой Германии, маленькая русская, если ты вдруг забыла. И я надеюсь, что ты достаточно умна, чтобы исчезнуть из Розенбурга до моего очередного отпуска…

В тот день Рихард снова попался на глаза Лене. Позднее, уже ночью, лежа в постели рядом с тихо сопящей Лоттой, Лена решила, что это определенно очередная подсказка судьбы о том, что все ее поиски не напрасны, что Рихард до сих пор жив. Потому что ничем другим нельзя назвать то, что после рабочего дня по дороге во Фрайталь она вдруг заметила крупный портрет Рихарда на обложке одного из октябрьских журналов в ларьке печати, когда проезжала мимо. Сначала Лена решила, что ей показалось, что это совсем другой летчик-блондин, как ошибалась не раз ранее, принимая незнакомых ей немцев за Рихарда, но все же развернула велосипед и вернулась к киоску.

Ошибки не было никакой. Рихард! Его лицо, его голубые глаза, подкрашенные для усиления цветового эффекта рукой ретушера перед печатью, как и форма, и полосы банта, на котором на шее Рихарда висел крест с ненавистной свастикой, и петлички на вороте мундира. Даже до боли знакомые шрамы от ожогов, полученных в боях над Атлантикой, были видны у виска. Но взгляд был другой, какой-то чужой взгляд, который прежде Лена не замечала никогда у Рихарда. Похожий чем-то на тот самый, что появлялся во время их памятного визита в Орт-ауф-Заале и который так пугал ее своей странной отрешенностью и пустотой. Сейчас Рихард уже не улыбался обаятельно широкой белозубой улыбкой, как когда-то на подобных публикациях в печати. Было видно, что он напряжен, как и на том фото в газете на приеме в Адлоне. Настолько, что казалось, она видела желваки на его скулах, и стала более заметка ямочка на подбородке.

«Германия прежде всего!» — девиз Сокола Гитлера и героя нации майора фон Ренбек», — крупными буквами кричала обложка журнала. «Как истинный ариец я не боюсь ничего и никого, кроме Бога», — гласила очередная цитата, но уже шрифтом поменьше. «Я буду сражаться без малейшего страха за свою родину и лучше умру, но никогда не брошу на произвол судьбы свой народ!»

Глава 50

Лена все-таки купила этот журнал, отсчитав с легким замиранием сердца такое количество марок за тот, которое сейчас считалось для нее настоящим расточительством. Но не сделать этого не могла. Ей хотелось заглянуть под обложку и прочитать, что там написано про Рихарда, а продавщица наотрез отказалась показать статью:

— Идите-ка в библиотеку, фройляйн, и там листайте журналы. А тут нужно покупать. Тут все за марки!

Лене почему-то казалось, что она найдет внутри журнала ответы на свои вопросы, рой которых в голове только усилился. Но покупка не принесла ничего нового, кроме кадров с короткими подписями к ним. Эти иллюстрации девушка как когда-то в Розенбурге аккуратно вырезала и придавила стеклом на тумбочке у кровати. Это напомнило Лене о том времени, когда она помогала Иоганну вести хронику жизни Рихарда.

Интересно, показал ли кто-нибудь господину Ханке этот журнал, ведь тот не относился к числу выписываемой по почте периодики? И если он узнал об этой публикации, то кто вырезал ему эти фотографии, где Рихард был снят у своего самолета или в компании летчиков и механиков во время отдыха на базе? Кто вклеил в альбом цветную обложку? Катя? О, ей бы очень хотелось, чтобы Иоганн обратил именно на Катю свое расположение, чтобы он был добр к ней, как был когда-то добр к своему «Воробушку», чтобы защитил от всех нападок и бед, как защищал ее!

Слова на обложке ей не нравились, но их никак было ни замазать карандашом или чернилами, ни вырезать, и Лена оставила все как есть. Пусть они и пугали своим страшным предсказанием. Или давали ей понять, что ее подозрения, вспыхнувшие в душе пышным цветом при взгляде на фотографии с пышного нацистского приема, имели под собой все основания.

Он не написал ей ни строчки с фронта. Да, ее письма перехватывались гестапо, но почему в той стопке не было ни одного его письма? Разве не могло Рихарда встревожить ее долгое молчание? А ведь если бы эти письма были, Ротбауэр прочитал бы ей с огромным удовольствием, наслаждаясь ее эмоциями, как читал ее собственное письмо. Чтобы ударить побольнее. Значит, писем не было. Значит, Рихард вычеркнул ее из жизни, словно ее и не было, как и говорил когда-то. И оставалось только утешать себя, что тому причиной были его собственные принципы и правила, а не навязанная нацистская идеология рейха. Когда-то ей нравилось, что он не изменил себе, а остался верен своим интересам, пусть они и шли вразрез с общепринятыми правилами его страны. Что он стойко держался своих убеждений. И как это было видно сейчас, он остался прежним.

Все те же фразы про родную землю и народ, который он поклялся защищать. Те же слова о верности и чести, которые когда-то так злили ее. Все тот же Рихард в каждом слове коротких фраз, которые вынесли на обложку. «Я солдат своей страны», так он сказал ей когда-то. А потом добавил к этим словам такое страшное для нее сейчас: «Я не смогу простить…»

И все-таки ночами, когда темнота усыпляла логику и строгую рассудительность, внезапно пробуждалось сердце, которое пусть и робко, но все же вселяло в Лену сомнение в том, что разум был абсолютно прав. Она вспоминала другие слова, другие жесты и взгляды. И совершенно другие поступки, которые давали ей надежду на то, что могло быть что-то еще — глубже и серьезнее. Что-то такое, что по-прежнему не отпускало, хотя так было бы проще и легче. Что-то, что тянуло с невыносимой силой разыскать способ и выяснить все еще раз, только навсегда, в открытую, без всяких игр и секретов. Ее сводило с ума это мучительное желание. Раньше, пока Лена была занята поисками, она думала, что станет легче, когда она найдет доказательство того, что Рихард жив, а теперь понимала ясно, что стало только тяжелее.

Она тосковала по нему. Сердцем, душой и телом. Понимание того, что он где-то рядом, дышит с ней одним воздухом, ходит по той же земле, усугубляло стократно эту тоску. А мысль о том, что каждый новый день может отнять его у нее снова, но в этот раз навсегда, буквально убивала. Возможно, она даже и не узнает сейчас об этом — списки павших печатались все реже и реже, чтобы не уронить дух нации неисчислимыми потерями.

Разум убеждал Лену логическими доводами, что, возможно, за его корреспонденцией следят по-прежнему особо, как тогда, в 1943 году, когда ее письма перехватывались на почте. И что, рискнув связаться с Рихардом, она таким образом определенно наведет на свой след ищеек Ротбауэра. Но больше разум пугал ее иными возможными последствиями. Например, что Рихарду она стала совершено безразлична после совершенного предательства. Что он не только не ответит на ее письмо, а наоборот — сам выдаст ее властям, как когда-то грозился при прощании в Розенбурге. Это маленькое, но настолько сильное сомнение давило тяжеленным камнем на сердце, давя на корню его слабые возражения.

Но все же Лена набралась храбрости однажды и перешагнула порог местного управления вермахта с просьбой предоставить ей номер военной почты майора Рихарда фон Ренбек. Все казалось, что вот-вот выйдет из многочисленных дверей человек Ротбауэра, который только и ждал момента, когда кто-то будет наводить справки о Рихарде. Вернет ее снова в тот кошмар, который ей уготовил помеченный шрамом от партизанской пули эсэсовец.

Но это оказалось пустыми страхами. Офицер в приемной никуда не уходил и никого не звал после того, как выслушал ее обращение. Только спросил резко, на каком основании фройлян просит такую информацию, и посоветовал обратиться к родным майора фон Ренбек, если она близкая знакомая, как представилась сейчас. Семья определенно знала номер почты, подчеркнул он холодно. И только она могла решить дать эти сведения кому-то со стороны или нет.

— Фройлян может также написать письмо и передать через отдел пропаганды управления, — в финале разговора с мелькнувшей вдруг неприятной улыбкой на губах посоветовал лейтенант в новенькой форме, которая никогда не сталкивалась с тяжелыми фронтовыми условиями, равно как и ее обладатель. — Вся корреспонденция от поклонниц поступает именно так таким адресатам.

Нет, такой способ Лене точно не подходил, понимая то количество рук, через которое придется пройти такому письму. Оставалось теперь только через Ильзе раздобыть номер почты, но посвящать ее в какие-либо подробности своих отношений с Рихардом Лене не хотелось, чтобы не вызвать лишних вопросов или подозрений.

— Ты выглядишь ужасно, — произнесла на следующий день за обедом Ильзе, какое-то время наблюдая за Леной со стороны. — Словно снова потеряла кого-то. Если бы я не знала, что твой жених погиб, то решила бы, что это случилось сейчас. Что-то случилось с Гизбрехтами? Кристль стало хуже?

— Нет, с ними все хорошо, — поспешила ответить Лена. На миг в ней утвердилась решимость рассказать все Ильзе. Вот уж кто-кто, а она определенно могла раздобыть номер почты Рихарда. Но как объяснить той тогда, зачем она пытается связаться с «Соколом Гитлера», и откуда вообще знает его по своей «легенде»?

— Тогда это девочка, верно? — отвлекла Лену от размышлений следующим вопросом Ильзе. — Как там ее зовут? Лотта? Ты так близко принимаешь всю эту историю с ней, что можно подумать она твой собственный ребенок.

— Не могу иначе, Ильзе. Как подумаю, что где-то есть кто-то из ее родных, кто любит ее и очень страдает из-за неизвестности и разлуки с ней…, — Лена не смогла договорить фразу, снова подумав в этот момент о Рихарде. Тяготится ли он неизвестностью о ее судьбе? Хотел бы он знать, что она жива? И как бы отреагировал на это известие?

— Возможно, у нее были только отец и мать, — пожала плечами Ильзе, доставая сигарету из изящного портсигара. Она окинула быстрым взглядом зал кафе, где они сидели с Леной, убедилась, что рядом нет никого стоящего ее внимания, и следом достала собственную зажигалку на дефицитном бензине, не дожидаясь, пока кельнер подбежит со спичками в кармане фартука.

— И возможно, что отца тоже нет в живых, ведь он по возрасту подходит под призыв. Значит, нет смысла терзать свое сердце и тратить деньги на объявления в пустоту, — цинично заключила она, откидываясь на спинку стула, чтобы не дымить в сторону Лены. — Будь реалисткой, Лена. А все мечты и пустые надежды оставь для печатных строк и радио-лозунгов пропаганды.

Это были смелые и очень опасные слова, и Лена не могла не взглянуть настороженно на Ильзе, когда услышала их, вдруг позабыв обо всем. И та смело выдержала этот взгляд. А потом склонилась к ней ближе и проговорила тихо:

— Старик Гизбрехт не послушает меня, но, возможно, послушает тебя. По-хорошему нужно уезжать из Дрездена куда-нибудь в деревню. Всем вам. Ты же слышала слухи, что скоро будет призыв тех, кого еще можно собрать в рейхе, чтобы поставить под ружье. Старики и юнцы из Гитлерюгенда будут первыми. Незамужние девушки будут вторыми. Помнишь, как нас учили когда-то пару уроков «Веры и Красоты», как быть помощниками при зенитном расчете? Все это было далеко не просто так!

— Ты думаешь?.. — Лена не осмелилась договорить, помня о предупреждении Кристль насчет молодой немки, взволнованная и удивленная этой неожиданной смелостью Ильзе.

— Я не думаю, Лена, я знаю, что так и будет, — отрезала та. — Я попытаюсь отправить младшего брата на хутор к дальним родственникам под Штутгарт. Ему всего пятнадцать лет. Он еще ребенок, несмотря на то, чем забита его голова. И герр Людо… Никого не остановит, что он еле ходит. Главное, что сможет стрелять. И еще… этого разговора между нами никогда не было. Я не хочу потерять свое место в администрации гау.

Людвиг Гизбрехт был упрям. Он поверил словам, которые передала ему Ильзе. Он и сам прекрасно видел, что у Германии остается все меньше и меньше солдат, судя по извещениям, которые он развозил. Но он понимал, что, если уедет куда-то один, скрываясь от призыва, их маленькую семью не оставят в покое, сочтя его отъезд дезертирством. Да еще они лишатся очередного источника получения карточек на продовольствие, а это значит, что станет еще тяжелее тянуть столько голодных ртов. А уехать всем вместе — означало бросить Мардерблатов на верную смерть. О том, чтобы осталась одна Лена во Фрайтале, как она предложила в качестве последнего возможного решения проблемы, он даже слышать не пожелал и оборвал ее на полуслове.

— Но если тебя призовут в армию… — попыталась возразить ему Лена шепотом. Они разговаривали тайком от Кристль, пока рубили на заднем крыльце сухие ветки для растопки. Но Лотта суетилась рядом, по привычке держась около девушки, и Лена боялась, что та может услышать их разговор. Она постоянно забывала, что девочка едва ли сможет рассказать что-то. Для нее Лотта была обычной девочкой, какой когда-то была неугомонная Люша. И иногда ее молчание даже причиняло боль. Потому что так быть определенно не должно было.

— Если меня призовут, я смогу высылать вам часть своего пайка, — отрезал Людо. По его глазам Лена видела, что он принял для себя решение почти сразу же, как она заговорила о том, что узнала. И сделал это с явным облегчением в глазах, как ей показалось. — Если меня убьют, то вы все равно будете получать пособие по потере. По вдовству. Только не бросай Кристль, Лене, прошу тебя! Она не вынесет всего этого одна. Ты ей нужна. Не бросай ее, когда придут русские. Или по крайней мере, пока не найдешь того, кто позаботится о ней так же, как ты.

И Лена обещала ему. Хотя была почему-то убеждена, что это обещание не придется выполнять, что это могут быть всего лишь слухи, наподобие тех, что постоянно ходили в городе и будоражили и без того напряженных и подавленных людей.

Лена ошибалась. Всего через несколько дней, когда она вернулась из Дрездена, ее перехватил тут же в коридоре бледный Людо и показал извещение о том, что приказу фюрера он призывается на военную службу и должен пройти регистрацию на следующий же день. Кристль еще не знала ничего о происходящем — как почтальон Людо получил эту бумагу в числе прочих.

— Они действительно призывают всех, кто остался — стариков и детей. Пока только всех от шестнадцати до шестидесяти, но я думаю, скоро доберутся и остальных мальчиков Юнгфолька. Это значит, что у них не осталось никого, кто мог бы за них воевать. И что скоро конец войне. Главное — нам всем суметь пережить это время, что осталось.

Кристль плакала всю ночь перед уходом Людо для регистрации и получении формы. Лена не спала и слышала, как немец пытался успокоить жену и уверял, что это все не так, как она думает, что еще будет период обучения, а потом распределение. Мол, их просто привлекают заменить военных на охране специальных объектов или в обслуживании зенитных расчетов, только и всего. Никто не пошлет на фронт стариков и детей.

Так как Людо не работал на важном производственном объекте, его причислили к первой категории призывников. Ему была выдана в отличие от остальных категорий военная форма, хотя он и отличался от обычных солдат вермахта повязкой с обозначением батальона Фольксштурма. Кроме того, ему не позволили вернуться домой после регистрации и направили в казармы под Майсеном на весь период подготовки.

Кристль была в отчаянии. Если бы не необходимость ухаживать за Лоттой, подменяя Лену в рабочее время, и заботиться о Мардерблатах, она бы совсем слегла, настолько ее выбило известие о том, что Людо не вернется домой, как другие старики Фрайталя. Она даже ходила узнавать в местное управление делами вермахта, почему ее мужа призвали как обычного солдата, несмотря на возраст и больные ноги. Но ответа так и не получила — ее прогнали, сославшись на занятость, да еще пригрозили, что арестуют за «сомнение в верности приказа фюрера и в победе над врагами рейха».

Через неделю подготовки Людо отпустили домой на сутки. Как выяснилось, он приехал попрощаться. Учли его медицинское образование и прошлый военный опыт, и он распределялся в один из госпиталей вермахта. Кристль так и засияла, услышав это, обрадовавшись, что мужа отправляют не на фронт, как говорили в городке. Но Лена не поверила этому почему-то. Хотя она избегала смотреть на гладко выбритого по уставу Людо, выглядевшего совсем чужим и незнакомым в военной форме с алой повязкой на руке, она подмечала что-то такое в его взгляде, что подсказало — он лжет им, пытаясь успокоить. Поэтому следующим утром, когда Кристль суетилась, проверяя, все ли положила в заплечный мешок мужа, Лена вышла на крыльцо, где в рассветной дымке Людо сидел на ступенях и курил трубку, глядя в хмурое осеннее небо.

— Это все-таки фронт, да? Тебя отправляют на фронт? — спросила она прямо.

— Медицинский батальон, передовая, — явно нехотя ответил Людо. — Восточный фронт, Лена. Там сейчас гораздо сложнее, чем на Западном. Я не знал, как сказать тебе об этом. Ты и так смотришь на меня так, словно я… а я не… я просто…

Он произнес эти слова, то и дело запинаясь, с такой горечью, что Лена вдруг не сдержалась. Потянулась к нему и обняла. Крепко-крепко. От Людо пахло табаком и чем-то терпким, как когда-то пахло от папы — запах, который она запомнила с детства и сейчас вдруг вспомнила неожиданно. Наверное, поэтому она вдруг расплакалась беззвучно, роняя слезы в сукно мундира, а потом еще горше — когда Людо обнял ее в ответ. За время, что они провели под одной крышей, Лена привязалась к нему, несмотря на отчуждение, которое было между ними долгое время, и понимать, что он уходит на фронт и может никогда не вернуться, было невыносимо.

— Будет-будет, — погладил ее через некоторое время по голове Людо. — Не нужно меня раньше времени оплакивать. Знаешь, поговорку? Старых ворон трудно поймать[154].

Он отстранил ее от себя и вытер пальцем слезы с ее щек. Его собственные слезы спрятались в глубоких морщинках, откуда блеснули в утреннем свете.

— Ты знаешь, что? Разыщи своего летчика, Лене, — вдруг сказал Людо мягко. — Ты должна найти его. Именно сейчас, когда все покатилось к концу. Больше такой возможности не будет. Я знаю, ты боишься, что это может навредить всем нам. Но все-таки сделай это! Я думаю, у тебя получится все аккуратно, чтобы не выдать себя. А летчик твой вряд ли тебя сдаст гестапо. Я думаю, он хороший человек. Иначе бы ты никогда не смогла полюбить его так сильно.

— Он обещал сделать это когда-то, когда вернется… Выдать меня…

— Ну, злость всегда говорит обидные слова. Судя по тому, что мне рассказала Кристль, он вряд ли это сделает. Да-да, ты уж прости ее, но у нас давно нет никаких секретов друг от друга. За годы мы стали одним целым, и что делает или знает один, то непременно знает другой.

У Лены даже дыхание перехватило, когда она вспомнила о том, как они вместе с Кристль помогали военнопленным из лагеря при шахте. И Людо кивнул медленно, словно прочитал в ее взгляде мелькнувшую догадку, а потом покачал головой, когда она снова заплакала, не сдержав эмоции.

— Вот видишь, лучше бы не знала ничего и дальше. Не думай об этом. Тем более, вон как сложилось в итоге. Все без толку, — он помолчал немного, а потом сжал ее руки чуть сильнее в волнении, а взгляд стал жестким. — Запомни все, что скажу сейчас, Лене. И сделай это. Если у Эдны случится срыв — а он случится и скоро, судя по тому, что я видел в ней в последний свой визит — ты должна быть сильной. И должна сделать так, чтобы сохранить остальные жизни — твою, Лотты, Кристль и мальчика Мардерблатов. Внизу, в подвале, в железном ящике есть средство — цианид…

— Я не смогу…

— Ты сможешь! Иначе погибнут все. И не забывайте давать Эдне снотворное почаще. Пусть лучше спит, как та принцесса из сказки. И еще кое-что. Если сюда придут русские, если будет так, как писали в «Фолькишер»…[155]

— Это все ложь! — не могла не возразить Лена, пораженная этими обвинениями, которые просто взорвали немецкое общество в последние дни.

— Солдаты никогда не знают жалости, Лена. А большевикам есть за что предъявить немцам счет, судя по всему, — прервал ее Людо решительно. — Я уже сказал об этом Кристль. Говорю и тебе. Будьте сильными и смелыми. Будьте решительными. Пусть хотя бы Лотта не узнает этого ужаса. И если не будет другого выхода, примите яд. Лучше умереть самой, чем быть истерзанной и умереть в муках. Я хочу верить, что все будет иначе, как и ты. Но я видел, какими чудовищами делает людей война. А сейчас война особенно жестока и безжалостна. Сейчас она пожирает всех без разбору. Ты и сама это знаешь. Не хочу больше об этом. Смотрю — запугал тебя только и огорчил еще больше. Давай просто посидим и помолчим сейчас. Смотри, какой рассвет красивый розовеет… Будет солнечно сегодня. Ты не замерзла? Руки холодные совсем…

Людо был прав. День обещался быть солнечным, и немец уходил из дома под первые его лучи, обрамлявшие его удаляющуюся по улице фигуру каким-то особенным мягким светом. Он долго прощался с Кристль, не в силах отстраниться от ее крепкого объятия и расстаться. С Лоттой и позднее Леной же все было гораздо быстрее. Короткое, но сильное объятие, отчего у девушки снова навернулись слезы на глаза, и обрывистые знакомые резкие фразы-просьбы, в ответ на которые она твердо прошептала в его ухо: «Обещаю!» А потом добавила к этому отчаянно, ощущая уже пустоту потери внутри почему-то:

— Обещай, что тебя не убьют!

— Не убьют, — улыбнулся Людо, отстраняя ее от себя и с нежностью заправляя игриво закрученный локон ей за ухо. Но глаза сказали иное, выдавая, что он так и не пообещал вернуться.

Извещение о гибели Людо пришло в дом на Егерштрассе спустя месяц, когда Фрайталь готовился к Рождеству, украшая дома ветками остролиста и небольшими елями, которые женщины сами рубили в лесу и привозили на тачках в дом. Лена и Кристль тоже решили устроить праздник для Лотты, и направились все втроем выбирать елку, которую планировали украсить бумажными гирляндами, парой красных яблок, которые Лена чудом раздобыла на рынке, и редкими стеклянными игрушками, оставшимися от прошлой жизни.

Почтальонша — пожилая фрау Гердт, принявшая эту должность Имперской почты вместе с велосипедом от Людо — ждала их у дома, нервно сжимая официальную бумагу с печатью рейха. Если бы не она, Лене ни за что было не справиться тогда, ведь Кристль, увидев извещение, лишилась чувств и упала прямо на камни мостовой под крики и громкий плач Лотты, впервые за месяцы подавшей голос. Вдвоем с фрау Гердт Лена отнесла Кристль в дом и уложила на диван, а потом умоляла в тишине, сама не понимая кого, чтобы та открыла глаза и пришла в себя. Извещение лежало на столе страшным напоминанием о потере, которая снова произошла в этом доме.

— Фюрер убил их всех. Убил так, что не осталось даже ни одной могилы, — глухо прошептала Кристль, когда спустя пару дней вышла из своей спальни, где в одиночестве оплакивала свое горе взаперти от всех. — Пусть сгорит он в аду! Пусть будет проклят! — она некоторое время пыталась сдержать свою ярость, которая так и кипела в ней в эти минуты, а потом, одержав победу над эмоциями, улыбнулась Лене и Лотте, став снова прежней Кристль.

— Он запретил нам справлять Рождество, но мы будем его праздновать, как делали это раньше! Поставим ель и украсим ее вместе с Лоттой. Мы с тобой, Лене, испечем штоллен, пусть и осталось мало времени для того, чтобы он поспел. Я научу тебя, Лене, как делать настоящий штоллен[156] по рецепту моей бабушки. Большой, чтобы хватило и несчастным деткам Мардерблатам. Чтобы и у них был праздник. А вместе с Лоттой мы сделаем вертеп и вырежем фигурки Святой пары и волхвов, да, моя дорогая девочка? И в Сочельник мы непременно пойдем в церковь!

В церкви было холодно, и царил полумрак из-за дефицита свечей. Но к удивлению, Лены практически все скамьи были заняты — казалось, все жители Фрайталя собрались на службу, словно во искупление за прошлые годы, когда посещение церкви так требовательно не приветствовалось.

Лена сначала хотела было не ходить. Прежнее воспитание напоминало тихим голосом в голове, что Бога нет, а значит, никакого смысла идти в церковь нет. Но в итоге она решила, что представит, что находится на музыкальном спектакле и просто посидит в поддержку рядом с Кристль, которой было необходимо и важно отвлечься от горя, свалившегося на них прямо перед праздником. И совсем Лена не ожидала, что ее настолько захватит все происходящее на рождественской службе, что «Рождественская оратория» настолько тронет ее сердце, вызывая в ней воспоминания о недавнем прошлом. Пусть не было оркестра — только флейта в руках одноногого инвалида, пусть порой голос юного солиста церковного хора срывался в некоторых местах. Но все равно это было невероятно прекрасно, а первые же звуки органа заставили все внутри дрогнуть при воспоминании, как сидела в храме, держа за руку Рихарда. Как он нежно стирал кончиком пальца слезы с ее лица, и каким взглядом смотрел на нее при этом. И те волшебные короткие дни, что они провели вместе в Орт-ауф-Заале, укрывшись от всего мира в этой деревне в горах.

Лена не вслушивалась в слова. Ее ворожили только звуки музыки и голосов хора, взлетавшие под самый небосвод храма и пикирующие с этой высоты прямо в душу, заставляя ее трепетать. Почти всю службу Лена тихо проплакала, хотя в Рождество было принято радоваться, как это делали остальные прихожане. И не смогла сдержать слез после, когда они уже вернулись домой после службы, и уложили уставшую Лотту спать. Сидела в гостиной и смотрела на ель, где переливались блеском серебряные «волосы ангела», которые им подарила перед отъездом Ильзе для украшения праздничного дерева. Вспоминала другую рождественскую ель с таким же дорогим украшением и другое Рождество. И о том, что она потеряла и тогда, и сейчас.

Но окончательно и бесповоротно лишь на этот раз. Ведь еще задолго до Адвента[157] Ильзе вдруг уволилась из администрации гау, решив уехать из Саксонии в Австрию. Говорили, что Вене повезет больше, чем Берлину и другим городам, когда рейх падет перед натиском войск союзников. И Вена была дальше от линии фронта с коммунистами[158].

— Я же предупреждала Людо, что нужно уехать. Тогда бы он точно не попал по призыву и не был сейчас на фронте, — зло и резко выговаривала Ильзе Лене в их, как неожиданно выяснилось тогда, последний совместный обед в кафе неподалеку от редакции. — Что его держало здесь во Фрайтале? Ничего! Даже аптеки уже не осталось! Надо было уехать, пока была возможность. И вам тоже нужно это сделать. Говорят, что русские придут уже в феврале, Лене! Ты же знаешь, что они творят с мирными жителями, читала ведь в статье в «Фолькишер», какие они дикари! Поехали со мной в Австрию! Мне обещали работу в госпитале в Вене в амбулаторном отделении. Никакой крови, гноя или чего-то похожего мерзкого! Даже «утки» не нужно выносить!

— Возможно потом, со временем, — произнесла рассеянно в ответ Лена, все еще потрясенная этим неожиданным прощанием, которое свалилось на нее как снег на голову. Ильзе так торопилась уехать вечерним поездом, что даже не успевала попрощаться с Кристль, попросив Лену передать письмо своей несостоявшейся свекрови.

— У тебя нет этого времени, Лена! Потом будет совершенно невозможно купить билет на поезд. Я отдала полторы тысячи марок, ты можешь себе представить это? Уже после Рождества билет будет стоить все две. Если, конечно, еще останется возможность уехать из Дрездена, если будет транспорт. Неужели тебе не страшно? Скоро здесь будут русские!

Лене было действительно страшно. Временами на нее накатывала волна отчаяния и ужаса перед тем, что ей предстоит погибнуть здесь, во Фрайтале, под именем немки, и что никогда и никто не узнает о ее судьбе. Городок бомбили еще дважды после августовского налета, и в один из них, в одно из воскресений октября, Лена попала вместе с Лоттой и Гизбрехтами. Они сидели в темном подвале, прижавшись друг к другу, и каждый из них только и думал, чтобы их крошечный домик не стал целью ударной бомбы и не встретился с зажигательным снарядом, содержимое которого нельзя было погасить даже водой.

Только тепло дрожащей Лотты, прижимающейся с силой к девушке, позволило тогда не свалиться в истерику, пока над предместьем Дрездена шел бой за воздух и падали бомбы. Правда, слезы все-таки нашли Лену позже, той же ночью. Когда, выбравшись из подвалов на Егерштрассе после сигнала отбоя, жители окраины увидели горящий неподалеку от городка самолет, рухнувший на лесные деревья. Это был немецкий истребитель, проигравший воздушную дуэль с сопровождающим бомбардировщики «спитфайром». Летчик не успел покинуть самолет и сгорел заживо. Лене еще долго снилось это падение с неба, которое она даже не видела, и в этом сне она точно знала, что этим летчиком был Рихард.

Но чаще были другие сны. Возвращающие Лену то в Розенбург, то в усадьбу близ Орт-ауф-Заале, то на берег реки Заале, а то и вовсе в незнакомый ей дом, где она была хозяйкой. И неизменно рядом с ней был Рихард. И эти сны были полны нежности, счастливых улыбок, любви, а порой обжигающей страсти, отголосок которой еще долго пульсировал в теле после пробуждения. Ночи все чаще дразнили снами и бередили память, а дни не желали рассеивать морок от этих снов и только усугубляли невыносимую тоску и желание преодолеть все невозможное, чтобы быть рядом с ним. Просто нужно найти способ найти его снова. Пока еще есть время. И каждый прожитый день, когда Лена жадно пробегала взглядом сводки о павших офицерах вермахта или вслушивалась в сообщения с фронта, где иногда упоминались имена, только убеждал Лену в том, что другого пути нет. Тем более она давно знала, что рано или поздно это произойдет.

Она должна вернуться в Розенбург. Именно там она найдет Рихарда снова.

В начале января, сразу после Нового года, когда в радиосводках упомянули о «крупнейшей операции люфтваффе, увенчавшейся огромным успехом», а газеты потом так и запестрели списками погибших летчиков[159], Лена окончательно решилась. За несколько последних месяцев ее сбережения, которые она старательно откладывала, чтобы накопить нужную сумму для покупки билета, почти достигли необходимого предела. Она еще летом планировала ехать за Катей по осени или после Нового года, когда баронесса, не любившая эти дни, неизменно уезжала в Берлин или навестить друзей, как помнила Лена. А теперь все сошлось в одно.

— Если никто не будет проверять разрешение в арбайтсамте, то вряд ли кто-то заподозрит, что русская работница не принадлежит нам. Я перевезу ее открыто, как вы с Людо учили когда-то меня: «Самое тайное нужно всегда держать напоказ». Она очень хорошая девушка, Кристль, поверь мне. Пожалуйста, помоги нам. Я понимаю, что это большой риск, но он такой же, на какой мы идем, укрывая Эдну и Матиаса. И не думай о том, как прокормить ее. Я все придумаю обязательно, что можно будет сделать, ты же знаешь, я смогу! Я возьму дополнительную работу. Пойду в госпиталь, где не хватает персонала сейчас. Я сделаю все, ты же знаешь!

— Ты права, — согласилась Кристль в итоге после некоторого размышления. — Нам нужна будет русская, когда сюда придут большевики. Быть может, это поможет нам, и они нас не тронут. Быть может, помощь ей спасет нас от того возмездия, что ожидает немцев.

Лена только позднее ночью, когда пыталась в волнении перед предстоящей поездкой уснуть, вдруг осознала смысл слов Кристль и удивилась им, ощущая уже знакомый привкус горечи во рту.

Теперь и для Кристль она стала немкой, раз та больше не видела в ней русскую. Оставалось надеяться, что и жители городка близ Розенбурга тоже увидят ее такой, а не той русской остработницей, которая когда-то жила в замке.

Получив согласие и благословение Кристль на эту авантюру, Лена на следующий же день тайком после работы напечатала на машинке специальное разрешение для остработницы на «пользование общественным транспортом в присутствии хозяйки фройлян Хелены Хертц» и «заверила» его печатью арбайтсамта, которую перевела со своей рабочей книжки с помощью яйца, как научилась когда-то в Минске.

Правда, вышло не сразу — понадобилось аж четыре попытки, отчего печать в ее собственной книжке стала бледной, но все еще различимой. Но все-таки было похоже на настоящее разрешение. К тому же сейчас, когда в городах и предместьях Германии осталось так мало шупо, проверяющих документы, шансы на успех возросли в разы. Правда, теперь, когда на ее плечи легла забота о Кристль, Лотте и несчастных евреях в квартире на Каролиенштрассе, ее прежние планы убежать вместе с Катей из Германии несколько менялись. Теперь можно было просто дождаться прихода Красной Армии здесь, под Дрезденом, несмотря на все угрожающие статьи о жестокости русских к немцам, в которые она ни капли не верила.

Билет действительно стоил огромных денег. Все бежали подальше из Восточной Германии, надеясь оказаться на территории под контролем западных союзников, когда окончится война. Несмотря на высокую цену билета или взятки этих желающих было много, и пассажирам пришлось даже в вагонах первого класса ехать чуть ли не плечом к плечу. Лене же и вовсе пришлось стоять в тамбуре, чему она была только рада.

Оказаться снова в прошлом было больно. Словно что-то внутри свернулось тугой спиралью, зажимая все внутренности. Хорошо еще, что ей повезло оплатить проезд до самого ближайшего города к Розенбургу. Если бы ей достался билет до Эрфурта, где ее поймал во время бегства Рихард, Лена бы точно совсем «расклеилась». И хорошо, что Кристль настояла, чтобы Лена надела шляпку с вуалью-сеткой, скрывающей часть лица, и никто из редких прохожих не видел, как блестели ее глаза от невыплаканных слез, когда она шла через город к той проселочной дороге, что приведет ее к Розенбургу. Видеть знакомые улочки, площадь с помостом перед ратушей, где когда-то выставляли напоказ провинившихся остработников, сгоревший собор, возвышающийся над городком без крыши и креста. Где-то там, на окраине города, на Вальдштрассе, все еще стоит домик с горшками на крыльце, в которых вот-вот зацветут гиацинты.

Совсем другая жизнь. Совсем чужая сейчас, но все еще такая опасная.

К счастью, навстречу Лене так и не попались те жители городка, кто мог знать ее прежней. Да и вряд ли они сейчас могли подумать, что эта хорошо одетая девушка с модной прической в дорогом пальто, изысканной шляпке и на каблуках могла быть той маленькой остработницей, которая часто приходила в город по поручению хозяев из замка.

Дорогу до замка Лена провела в полном одиночестве. Никто не нагонял ее в пути, и никто не попадался на встречу. Иногда Лене даже казалось, что она осталась одна в мире, настолько было непривычно сейчас шагать в полной тишине через пустые покрытые тонким снегом поля и темную колоннаду сосен в лесу. Она намеренно выбрала путь подлиннее, через другие ворота, подальше от домика, где жила Биргит с семьей, и от калитки, к которой вел тот проклятый лес, где ее едва не изнасиловал шупо.

Воспоминания по-прежнему ранили. Особенно остро, когда она миновала ворота и вышла на ту самую дорогу к замку, где когда-то попрощалась с Рихардом. Лена сумела пересилить себя и свернуть с дороги в лес, сокращая путь к замку. Стараясь при этом не думать о том, как когда-то бежала именно здесь изо всех сил, чтобы догнать Рихарда и вернуть то, что потеряла.

Догнать его она сумела. Но вот остальное…

Когда показалась впереди в просветах между деревьями громадина замка, Лене пришлось прислониться к ближайшему стволу, чтобы перевести дыхание и найти силы идти дальше. Сердце билось как бешеное, выдавая ее волнение и страх.

Что, если она натолкнется на Петера? Или на Биргит? Ее сразу же увезут в гестапо и тогда… Но она не дастся им просто так. И никогда не приведет к домику на Егерштрассе.

У Лены с собой был яд, который когда-то показал Людо в своих запасах и научил, как им пользоваться. Она убьет себя, но никогда не попадется в руки этих палачей, умеющих выбивать из людей то, что им было нужно. Но все же она надеялась, что яд ей не понадобится, и что ей повезет — первой же встретится именно Катя. А потом та вытащит у хозяев один из конвертов писем Рихарда домой. И они вместе уйдут пешком на станцию, где возьмут билеты на поезд до Фрайталя. Получить их было легче — никто из немцев кроме как по необходимости не хотел ехать на Восток, откуда приближалась медленно, но неумолимо Красная армия.

Лена стояла некоторое время, сжимая в кармане пальто кругляш пуговицы трубочиста, которую прихватила на удачу. При этом она внимательно наблюдала за домом издали из-за деревьев и только спустя время разглядела, что некоторые окна заколочены листами фанеры, а сам замок выглядел нежилым и каким-то запущенным. Не было движения в окнах, не дымили печные трубы. Никто не укрыл на зиму розы, не обрезал сгнившие бутоны, и теперь они словно мертвецы темнели полусгнившими бутонами из-под снега. Наверное, прежде все же нужно было спросить в городке о том, кто находился сейчас в замке.

Но, как известно, хорошие мысли приходят только со временем…

Через какое-то время, когда Лена уже готова была двинуться к замку и проверить, обитаем ли замок сейчас, на парадном крыльце появилась женская фигура и, с трудом спустив пациента в коляске по пандусу, направилась медленно по главной аллее к опустевшему фонтану. Дело это шло сложно из-за снега, которым знатно присыпало в эту ночь, а еще из-за собаки, которая то суетливо бегала на пути коляски, то прыгала на сиделку, игриво лая. По окрасу, такому яркому на фоне белизны снега, Лена узнала Артига и невольно удивилась, что рядом с ним нет верного товарища Вейха.

Спустя минуты женщина с пациентом, укутанным с головой шерстяным одеялом, скрылись из вида на одной из боковых аллей, и Лена двинулась осторожно следом, старательно обходя замок по линии окружающего его парка, чтобы по-прежнему остаться незаметной для тех, кто мог оставаться внутри замка. И чуть не столкнулась с сиделкой, незнакомой ей молодой женщиной, в темно-синем пальто и в шапочке медсестры, которая так торопилась вернуться в дом с январского мороза, что не особо смотрела по сторонам и позволила Лене вовремя укрыться за одним из деревьев. Пациент в коляске остался в полном одиночестве на небольшой обзорной площадке у озера, как видела Лена издалека между деревьями. Собака сидела рядом с ним, заняв привычный пост во время прогулки. Это был ее шанс.

Иоганн… Он всегда был добр к ней и защищал перед гневом своей сестры и домоправительницы. Рассказали ли ему, что его Воробушек оказался хуже стервятника? О том, что она предавала и его доброту тоже? Как он отреагирует на ее появление? Сдаст ли в полицию или все-таки будет по-прежнему расположен к ней, позволяя ей объясниться с ним? И расскажет ли он ей о Фалько, если она признается, что любит его племянника и страдает из-за того, что ей пришлось пойти на предательство Рихарда? Поможет ли ей вернуть его?

Времени на раздумья Лену лишил Артиг, вдруг учуявший ее присутствие и сорвавшийся с места ей навстречу. Буквально в несколько прыжков он добежал до места, где она стояла, и стал прыгать, радостно визжа и стараясь лизнуть ее руки. Лена присела на корточки, чтобы поприветствовать этого единственного обитателя Розенбурга, которому было совершенно все равно, что она предательница. Для него она осталась той же любимой Леной, которая кормила, выгуливала и играла с ним и его товарищем. Занятая собакой, радуясь невольно тому, что у нее есть время собраться с духом, чтобы встретить взгляд Иоганна, она едва не пропустила тот момент, когда коляска развернулась, и ее обладатель обратился с удивлением к нежданной гостье.

Глава 51

Голос был слаб, но властные нотки никуда не исчезли. А взгляд баронессы по-прежнему мог заморозить до самого нутра, несмотря на туманность морфина. Но это было единственное, что осталось от той женщины, которую Лена помнила и которую еще недавно видела на фотографии в газете рядом с нацистскими бонзами.

Мама больна… Ее тело вот уже почти три года пожирает рак. Это настоящее чудо, что она до сих пор жива…

Лена с трудом узнала бы в этой худой бледной как смерть женщине баронессу. На изможденном лице ни следа макияжа. Только тонкие губы были привычно накрашены алой помадой, которая только подчеркивала болезненный вид. Поредевшие волосы, уложенные в узел на затылке. Темные линии вен на руках, лежащих на ручках коляски, и на похудевших пальцах, на которых уже с трудом держались дорогие перстни. Завернутая с головой в одеяло, истерзанная и иссушенная болезнью, баронесса походила сейчас на бледную тень себя прежней.

— Как вы сюда попали, фройлян? Это закрытая территория, разве вы не видели предупреждающего знака на воротах? — начала было баронесса, а потом осеклась, когда в ее голове мелькнула догадка о причине подобного расположения собаки к незнакомке. Лена видела, что она вглядывается напряженно в ее лицо, скрытое сеткой вуалетки. Баронесса явно не узнавала ее. И у Лены еще был шанс развернуться и уйти в парк, и дальше прочь от замка. Спастись от последствий этой встречи, которая определенно не закончится ничем хорошим для нее.

Но Лена не могла заставить себя убежать прочь из парка и лишиться последней нити, ведущей ее к Рихарду. Потому снова обняла собаку за шею, словно подпитываясь силой в той радости, которую Артиг так открыто демонстрировал, а потом прогнала прочь сомнения и страхи, решительно выпрямилась, сжимая в кармане пальто пузырек с ядом, и встретила смело взгляд женщины, когда-то без сожалений уже отдавшей ее в руки эсэсовцам.

К тому же бежать было бессмысленно. Один крик баронессы, и здесь окажется Петер, так ненавидевший когда-то Лену. Значит, снова тюрьма, и снова Ротбауэр, которому она не дастся ни за что живой. А сомнений в том, что мать Рихарда сдаст ее, как уже сделала когда-то не было совсем…

— О Святые небеса! — вдруг потрясенно выдохнула баронесса и отшатнулась на спинку кресла, сжав ручки. — Биргит была права — ты сущее проклятие нашего дома! Если бы не собака, я бы решила, что морфий совсем затуманил мне разум, и я брежу. Но нет! Ад отверг тебя, и вот ты здесь, проклятая русская! Правду говорят люди, вас, коммунистов-антихристов, не берет к себе даже дьявол. О, ты верно рассчитала все! Знаешь, верно, что в доме нет ни Биргит, ни латыша. Знаешь, что загнала нас в ловушку, и что тебе ничего не угрожает сейчас, и вот ты здесь. Зачем? Позлорадствовать? Или пришла насладиться своей местью за то, что произошло с тобой? А может, решила, что еще не до конца довела свое дело? Чего ты хочешь? Разве недостаточно горя ты нам уже принесла?

— Я принесла вам горе?! — переспросила Лена, когда ушла растерянность от атаки неожиданных вопросов. — Я? Вы отправили меня в руки нацистских садистов! Неужели вы забыли об этом?

— И ты умерла! Я видела документы! Ты умерла, и я даже сожалела порой о том, что произошло! — прервала ее баронесса резко. — Несмотря на то, что потеряла брата из-за тебя, русская дрянь!

Лена замерла на мгновение, потрясенная услышанными новостями.

Ее считали мертвой. Вот почему после ее побега Войтек рассказывал о странной тишине вокруг этого события.

Иоганн мертв…

— Да, мертв! — напряженно-злым голосом бросила в ответ на ее потрясенный шепот баронесса. — Ты должна быть довольна — еще одним немцем стало меньше. Разве не этого ты хотела? Чтобы стало как можно меньше немцев?! Ты же делала все ради этого!

— Я мечтала о смерти нацистов, — согласилась твердо и решительно девушка, чувствуя комок в горле при одной лишь мысли, что пожилого немца больше нет. — Но Иоганн не был нацистом. Он был настоящим человеком. И мне искренне жаль…

— Жаль! Ей, видите ли, жаль! — прервала ее баронесса. Она распахнула вязаное одеяло, в которое была укутана от январского мороза, и достала из кармана пальто пачку сигарет. Вставить в мундштук ей было уже не по силам дрожащими пальцами, потому она просто поднесла сигарету к губам и закурила, откинувшись на спинку кресла расслабленно.

— Если ты ищешь свою русскую подружку, то только зря пробралась сюда, — проговорила баронесса холодно с явным торжеством в глазах. — Ее здесь нет. Она сейчас в Австрии, в горах, у моих хороших знакомых. Ее увезли подальше отсюда, едва она написала нужные мне показания. Я знала, что она сделает все, что мне угодно, стоит только сказать ей, что я помогу тебе и спасу от лагеря. Странные вы, русские существа! Вы готовы на многое ради чужого вам по сути человека. Ты ни за что не найдешь ее сама! А я не скажу тебе, где она. Чтобы ты страдала так, как страдала и страдаю я! Чтобы твоя месть не была такой сладкой!

Лене показалось, что она плохо улавливает смысл слов баронессы. Путает их с другими, потому никак не может понять, о чем та ведет речь сейчас. Или это происходило из-за смеси эмоций, которые захлестнули ее при этом разговоре. Отчаяние, растерянность, злость и угасающая с каждым мгновением надежда, которая вела ее сюда, в Розенбург.

— Если бы мне только сказали, что из-за тебя я потеряю брата, и из-за тебя едва не лишусь сына… Надо было еще тогда, когда я увидела, что из тебя не выйдет никакого толка, отослать в лагерь! И тогда бы ничего этого не было…

— Я не виновата ни в смерти господина Ханке, ни в аварии Рихарда, — заявила Лена в ответ, ощущая странное желание оправдаться. Правда, непонятно перед баронессой или перед своей совестью, что тут же напомнила про карту Средиземноморья, пропавшую из замка в день побега Войтека.

— Ханке умер в ночь после того, как узнал, что тебя забрало гестапо! Кто-то из дома показал ему письмо Рихарда, которое тот оставил на случай своей гибели. Мы поссорились и наговорили друг другу совершеннейших гадостей. Ханке тогда сказал, что я потеряю сына, когда тот обо всем узнает. Это было последним, что я слышала от него. Его сердце остановилось, и он так никогда и не узнал, что ты едва не отправила Рихарда на смерть. Но знаешь, теперь я даже рада, что не сказала ему этого, как бы ни хотелось. И что он так и не видел того, что случилось потом по твоей вине. О, ты даже себе не представляешь, с каким удовольствием я бы сдала сейчас тебя гестапо, если бы это снова не ударило бы по Рихарду! Я жалела тебя прежде, но теперь я ненавижу тебя еще больше прежнего, зная, что ты не только выжила, но и вон какой фройлян ходишь на свободе в ожидании прихода своих красных! Убирайся вон из Розенбурга! Прочь отсюда!

— Ударило по Рихарду? — похолодела Лена. Нет, этого не может быть. Она только пару месяцев назад видела его лицо на обложке журнала вермахта, прославляющего его как героя. Но с другой стороны, сейчас даже за часы происходило столь многое, что жизнь менялась безвозвратно. Что уж говорить о месяцах?

Но баронесса не желала больше говорить с ней. Видимо, ей показалось, что она и так довольно рассказала Лене. Потому что она бросила сигарету в снег и схватилась за колеса коляски, намереваясь уехать прочь. И Лена решительно шагнула наперерез ей, чтобы задержать, удивляясь тому безразличию, с которым мешала сейчас этой немощной и слабой из-за болезни женщине. Баронесса резко откинула голову, понимая свое бессилие уйти от этого ненавистного ей разговора, и заговорила усталым, но по-прежнему злым голосом:

— О, как я же ненавижу тебя! В тебе нет ни капли жалости или порядочности, иначе бы ты не была здесь. У тебя нет ни сердца, ни совести… Убирайся отсюда, пока я не передумала и не сообщила куда следует о тебе!

— Расскажите мне о Рихарде, — твердо потребовала Лена, пропустив мимо ушей эти реплики, полные яда. Странно, но в эти минуты она совсем не боялась баронессу, почувствовала власть над ней во всех смыслах этого слова. Девушка тоже вцепилась в ручки коляски, блокируя ее ход, и даже не обратила внимание на соскользнувшую с руки сумочку, которая упала в снег и раскрылась, роняя свое содержимое. — Он жив?

— Какое тебе дело до этого? — била ледяным тоном в ответ баронесса, уже справившись с эмоциями. — Или он снова понадобился тебе в твоих опасных играх с рейхом? Хватит! Оставь его в покое, русская дрянь! Неужели тебе мало того, что ты чуть не убила его, что разрушила напрочь его жизнь?!

— Не думаю, — отбила эти слова Лена, загоняя в самый дальний угол души сомнение, посеянное вдруг баронессой. — Я видела вас обоих на фотографиях в газете на гитлеровском приеме. И видела его на обложке журнала. Он по-прежнему «Сокол Гитлера» и любимец вашего рейха.

— Ты видела лишь то, что тебе показали! Красивый фасад и только. Он пока нужен рейху. И жив ровно до тех пор, когда не закончится это самое «пока». Потому что когда-то имел неосторожность впустить тебя в свою жизнь!

Лена не хотела верить этому. Все еще цеплялась за то, что видела на фотографиях. За то, что хотела верить сама — что Рихард жив и в полной безопасности, что ему ничего не угрожает, как намекает баронесса сейчас. Но Лена видела по глазам своей собеседницы, что та не лгала ни в одном слове, когда продолжила все так же холодно и зло:

— Неужели ты думала, что твои игры, в которых ты сделала Рихарда источником информации, обойдутся без последствий для него? Уверена, что нет. Для тебя существует только лишь твой Сталин. Что тебе до жизни Рихарда, правда? Какой-то немец и только. Он стал для тебя отработанным материалом, так вы называете это? Ты без жалости сломала его и выбросила за ненадобностью.

Слова ударили в незащищенное место, отозвавшись болью внутри. Пальцы дрогнули на ручках коляски. Как и ресницы Лены. И эти мимолетные знаки не ускользнули от цепкого взгляда баронессы, которая как клинком пронзала сейчас склонившуюся к ней чуть ли не лицом к лицу девушку.

— Ты приехала не только к своей русской подруге, — чуть удивленно произнесла баронесса. Ее широкие из-за морфия зрачки стали еще больше при понимании чего-то, что она разглядела в Лене. — Ты приехала сюда к нему… И это не муки совести привели тебя сюда. Если ты действительно не знала, через какой ад провела Рихарда, до сих пор оставив на одном из его кругов.

Лена хотела отстраниться от нее сейчас, но баронесса вдруг обхватила своими тонкими пальцами ее запястья, чуть царапнув нежную кожу одним из перстней, и не позволила ей этого сделать. Стала бить жестко, попадая сразу же каждым словом в слабину. Вскрывая едва затянувшиеся шрамы.

— Тогда послушай! Рихард выжил лишь чудом, после того как его сбили британцы по твоей вине. Он несколько дней провел в открытом море с тяжелыми ранениями. Его кожа сгорела как от огня под солнцем Средиземноморья. Он рисковал быть парализованным, мой мальчик, но сумел оправиться от ран и вернуться в строй. А потом в Дрездене обнаружили группу шпионов, среди бумаг которой при обыске нашли карту из Розенбурга с пометками Рихарда. Его арестовали и поместили в форт Цинна, страшную военную тюрьму, где на протяжении двух месяцев избивали и унижали, вынуждая дать признание в измене. Мне предложили отречься от него как от врага рейха. Но материнская преданность совсем иное, чем преданность любимой женщины, согласна, русская? Я отдала почти все, что у нас осталось в активах, я буквально вымаливала его жизнь у высокопоставленных знакомых. Я просила о помощи всех, кого могла, и даже тех, кого раньше ненавидела. Суд признал его частично виновным, но приговорил к смерти. Он мог быть казнен, русская. Его расстреляли бы во дворе форта Цинна из-за тебя, а ты бы никогда не вспомнила о нем. Потому что тогда не было бы никакого приема и никакой журнальной обложки. Тебе больно, русская? Я вижу по твоим глазам, что тебе больно. И знаешь, я даже рада, что снова вижу тебя сейчас. Потому что мне приносит наслаждение, что я вижу твою боль! Я понимаю, что мне этого не хватало! И я как рада увидеть…

Лена вырвала из хватки слабых пальцев свои запястья, прерывая этот злобный монолог. Отошла несколько шагов, опуская взгляд к Артигу, который вдруг снова закрутился вокруг ее ног, словно приглашая к игре. Ей не хотелось показывать свои чувства баронессе, во все глаза жадно наблюдающей за ней сейчас и подмечающей каждый вздох и каждое дрожание ресниц или пальцев. Упиваясь, словно вурдалак ее болью. Чтобы скрыть эту дрожь, Лена запустила руку в шерсть Артига, невольно радуясь его поддержке сейчас.

— Рихард жив? — осмелилась задать вопрос сдавленным из-за невыплаканных слез голосом.

— Пока жив. На Рождество он навестил меня здесь, в Розенбурге, на пару часов, — ответила еле слышно мать Рихарда, словно речь лишила ее последних сил. — Наверное, это Ханке защищает моего мальчика на небесах, раз Ритц сумел дожить до этого дня каким-то чудом. Никогда не думала, что буду торопить Советы и союзников взять Германию… Проклятье!

Они обе молчали, слушая тишину зимнего парка. Даже Артиг вдруг притих и замер на месте, тревожно вглядываясь то в хозяйку замка, то в Лену, словно чувствуя напряжение между ними.

— Ты любишь его? — спросила вдруг баронесса глухо, кутаясь зябко в одеяло. — Так, как писала в своих письмах к нему? Я прочитала вашу переписку когда-то. Каждое письмо. Каждое слово. Если ты действительно любишь его, дай ему шанс покинуть этот ад и наконец-то быть счастливым. Вы как день и ночь, русская, а они никогда не будут вместе. Они могут лишь мельком встретиться на рассвете или закате, но это всего лишь мгновения. Красивые, но безнадежно короткие.

— Война скоро закончится. Осталось всего несколько месяцев, и рейх падет, — заявила Лена смело, вздернув подбородок выше.

— И что тогда? — спросила баронесса устало. — Ты не сможешь жить в Германии, а Рихарду никак нельзя к русским. Потому что после войны всех немцев ждет Сибирь или мучительная смерть, что, по сути, одно и то же. Советы, как бешеные псы, жаждут немецкой крови по праву победителя. Ты этого хочешь для него? Полагаю, что нет. Разве не желаешь ты ему счастливой мирной жизни? Ты никогда не сможешь дать ему этого! Я точно знаю, что это невозможно!

— Никто не может предсказывать будущее. И вы в том числе.

— Узнаю твое азиатское упрямство, — медленно произнесла немка, прикрывая глаза устало. — Оно никогда не доводило тебя до добра. Что ж, если ты желаешь, я, пожалуй, попробую предсказать. Расскажу, что ждет Рихарда, если ему повезет встретить конец войны живым. Но уверенным, что ты мертва.

Лена не ожидала услышать в этом предсказании имя Адель, сорвавшееся так легко с губ баронессы, словно та всегда симпатизировала ей в качестве будущей невестки.

Семья Адели имеет связи в американском правительстве, а также среди титулованных британцев. А это значит, что Рихарда не станут преследовать за военное прошлое, по крайней мере, отец Адели сделает для этого все. А еще он уже год как заботится о капитале и имуществе семьи фон Ренбек, которые баронесса переправила предусмотрительно в Швейцарию. Именно там Рихард получит свободу и прежний уровень жизни, который положен ему по праву рождения и статусу. Адель — девушка его круга, его воспитания, общих интересов — наилучшая спутница в том. Она станет замечательной женой и матерью его детей. И рано или поздно семейное тепло успокоит его израненную душу и исцелит его раны. И именно поэтому Адель сейчас — спасение для Рихарда. Во всех смыслах этого слова.

— Рихард тоже хочет этого?

Каждое слово далось с огромным трудом. Перед глазами так и стояли многочисленные карточки со страниц альбомов, как фотографическое подтверждение слов баронессы о том, что Адель подходит Рихарду так, как никогда бы не смогла подойти советская девушка. Но даже если бы было иначе, разве просто было перечеркнуть предательство, которое совершила Лена и которое привело к таким страшным последствиям? Как снова завоевать потерянное доверие и вернуть без сожаления растраченные чувства?

— К моему сожалению, нет, несмотря ни на что, — коротко ответила мать Рихарда. И по ее тону, и по выражению лица Лена разгадала, что та говорит правду сейчас. И сердце снова забилось надеждой невольно. Особенно после продолжения, которое последовало. — И это огромное его горе. Потому что любовь должна приносить совсем иное. Любовь должна приносить счастье, а не острое разочарование, муки или даже гибель.

— Мне жаль, что так произошло, — проговорила Лена вдруг открыто и честно, отбросив в сторону свою неприязнь к этой женщине. Пытаясь забыть о том, что та сделала когда-то, и увидеть в ней не нацистку, а только мать мужчины, которого она любит. Настолько, что готова поставить на кон многое — свою свободу, гордость, свое будущее. — Если бы я могла вернуть время вспять, я бы никогда не забрала карту Западного фронта из библиотеки. Я не передавала ее. Все произошло без моего ведома. Потеря Рихарда — была одной из самых страшных для меня. Жизнь без него бессмысленна, даже сейчас, когда война идет к концу. Я вас прошу — дайте мне номер почты Рихарда…

— Есть малое зло, русская, и большое зло. Так же как и счастье, — ответила на это баронесса, открывая глаза. На мгновение Лене этот взгляд напомнил Рихарда во время их последней встречи в парке Розенбурга, и сердце снова сжалось от отчаяния и тоски. Ей ни за что не переубедить баронессу. Она прочитала это в ее взгляде. Но все же согласилась помочь ей и взялась за ручки коляски, когда та попросила отвезти в дом. Все еще надеясь на что, немка уступит ей, раз попросила бумагу и грифель, которых у Лены не было с собой в сумочке.

— Тебе нечего бояться сейчас. Я клянусь тебе самым дорогим, что у меня есть — жизнью Рихарда, что в замке тебе ничего не угрожает. Наоборот — в моих интересах держать тебя подальше от гестапо и молиться, чтобы они не нашли тебя, раз уж ты жива и здорова.

Замок почти не изменился за то время, что Лена не была здесь. Только стал суровее и мрачнее из-за полумрака, царившего в комнатах под прикрытыми ставнями окнами. И ощущение заброшенности, которое Лена ощутила при взгляде на внешний вид замка, только усилилось внутри его стен. Кресла и диваны были накрыты чехлами, а на лакированных поверхностях буфетов и столиков Лена с удивлением заметила пыль. В прежние времена за такой беспорядок Биргит, помешанная на идеальной чистоте, не отказала бы себе в удовольствии отвесить несколько пощечин русским служанкам за малейший намек на беспорядок. Поэтому в замке обычно не было ни пылинки.

— Биргит оставила свою должность после смерти Ханке, — словно прочитав ее мысли, произнесла еле слышно баронесса, пока Лена везла коляску в единственную комнату в длинной анфиладе, где горел огонь в камине. Видимо, в ней и жила сейчас баронесса, переехав вниз из своих апартаментов на втором этаже. Немытые пары со потеками кофе на белоснежном фарфоре громоздились стопками на столике. На диване смятая неприбранная постель. Радиоприемник, перенесенный из другой комнаты, чтобы хозяйка замка могла слушать музыку или сводки с фронтов. И горка лекарств на этажерке у окна, в том числе морфин, который Лена тут же отметила невольно взглядом. И сердце сжалось помимо воли при воспоминании, как мама когда-то принимала его от болей. Значит, баронессе уже ничего не помогает, кроме него. Значит, болезнь берет свое и яростно вгрызается в ее тело раковой опухолью.

— Смерть моего брата стала последней каплей для нее. Она ведь всегда любила его, с самых юных лет. Потому и пошла служить в нашу семью, чтобы быть ближе к нему. Я всегда это знала, а Ханке даже не догадывался об этом. Мужчины! О, если бы ты знала, как она проклинала тебя тогда! Даже говорила, что если бы знала, где ты находишься, то с удовольствием убила тебя своими руками, невзирая на предупреждения оберштурмбанфюрера и последствия, которые он обрушил бы за это. Биргит сейчас надзирает узниц в женском лагере. И Господи помоги тем русским, если они там! Не завидую я их участи. Когда Биргит вызвали как свидетеля на суд, я думала, что ее месть за Руди заденет и Рихарда, настолько она горела яростью мщения…

Но Лена почти не слышала ее. Ее глаза нашли знакомые фотокарточки в серебряных рамках. В том числе ту самую, на которой когда-то она оставила кровавый отпечаток в свой первый день под крышей Розенбурга. И все, что волновало ее сейчас больше всего, был только Рихард.

Ни Биргит, чья новая должность лагерной надзирательницы ничуть не удивила Лену при всей жестокости, скрывающейся под внешностью немки. Ни Петер, ушедший воевать против Советов в национальной добровольческой дивизии СС, сформированной нацистами осенью 1943 года[160]. В начале прошлого года он наконец-то добился разрешения на зачисление в войска вермахта, чтобы «бить русских». Ни Таня, последовавшая за латышом по воле сердца и подписавшаяся на службу в медбатальоне дивизии СС. Значит, это Таня предавала русских девушек, исправно докладывая Петеру обо всем, что обсуждали ее соотечественницы, с грустью отметила про себя Лена.

— Таня забрала твои письма из тайника, а потом передала Биргит. Я узнала о них только спустя несколько недель после твоего ареста. Слава Богу, что Биргит отдала мне их. Даже представить страшно, что было бы, останься они в чужих руках, — говорила медленно баронесса. Но Лена даже не повернулась к ней во время этого экскурса в прошлое. Все ее внимание занимали фотографии Рихарда на каминной полке. Баронесса создала здесь настоящий алтарь, собрав карточки по всему дому. Все они были разные — от младенческих до взрослых. И до той самой, которая настолько врезалась в память Лены.

— Ты что-нибудь слышала о недавней операции люфтваффе? — вдруг спросила баронесса совсем другим тоном — взволнованным и каким-то робким. — Мареке, моя сиделка, ленится не только прибирать в доме, но и ходить в город за газетами. Наверное, есть уже списки…

— Имени Рихарда в них нет, — ответила Лена на невысказанный вопрос, который на мгновение объединил их вдруг с баронессой. Словно на какое-то мгновение между ними двумя протянулась невидимая нить. — Я просмотрела все. Каждое слово.

— Я боюсь, что они даже не сообщат, если Ритц погибнет, — глухо произнесла в установившейся тишине немка. Лене не нужно было поворачиваться, чтобы увидеть повлажневшие глаза баронессы — слезы были ясно слышны в ее голосе. — И я никогда не узнаю об этом. Пока не догадаюсь сама со временем, когда перестанут приходить посылки с морфином и короткими записками от него. Потому что он мне не пишет так часто, как прежде. Ты сломала нашу жизнь, и это невозможно уже исправить. Даже если я верну тебя ему сейчас. Иногда мы принимаем сложные решения ради блага любимых и дорогих людей, хотя понимаем, что в итоге последствия от них уничтожат нас самих. Раздавят как огромный камень. И я больше не хочу делать это. Теперь твоя очередь, русская.

Заинтригованная ее словами Лена обернулась к баронессе и увидела, как та достает из шкатулки на столике рядом с ее креслом пачку конвертов. Самый верхний из них она подписала и протянула девушке, растерявшейся от этой неожиданной капитуляции. На конверте отчетливо был виден адрес фронтовой почты Рихарда, написанный знакомым Лене почерком.

— Что же ты заробела? — едко произнесла баронесса. — Бери же то, зачем приехала сюда. Это последнее письмо, что я получила от него.

И все же Лена ожидала подвох до последней секунды, не веря ни на толику этой женщине, внутри которой все еще угадывался знакомый стержень. Поэтому ничуть не удивилась, когда та вдруг схватила другой рукой ее запястье, когда Лена потянула конверт из ее пальцев.

— Теперь твоя очередь принимать решение, — проговорила баронесса хлестко и холодно. Теперь она не походила на подавленную потерями и горем женщину, с трудом собирающуюся с мыслями из-за дурмана морфина, что сидела в коляске перед Леной за секунду до этого. Сейчас перед ней была баронесса фон Ренбек, наследница знатного прусского рода, привыкшая держать мир в своем кулаке. — Ради Рихарда и его будущего. Вспомни то, что я сказала тебе прежде, и сравни с тем, что скажу сейчас.

— Не уверена, что это будет что-то новое для меня, — ответила ей в тон Лена и дернула руку из ее пальцев, зная, что едва ли слабой от болезни немке удержать ее сейчас. Так и вышло. Ладонь с чуть скрюченными пальцами в дорогих перстнях упала на колени баронессы обессиленно, а сама немка выдохнула раздраженно и зло через зубы, недовольная своей слабостью.

— Если ты будешь писать ему, помни о том, что его корреспонденция находится под тщательным контролем. Любой намек, который надзор сочтет подозрительным, повлечет за собой немедленный допрос Рихарда органами гефепо, а дальше — один Бог знает, что будет в голове у дознавателей и какое будет у них настроение. Покушение на Гитлера прошлым летом едва снова не привело Рихарда под расстрел из-за его судимости. Не позволь случится подобному снова! Его жизнь теперь только в твоих руках, русская. Снова. Помни об этом.

Лена провела кончиком пальца по строкам с номером почты на конверте и быстро убрала тот в сумочку. Она почти не слушала баронессу, окруженная в эти секунды плотным облаком счастья, которое так давно не ощущала. Ей хотелось одновременно и петь, и танцевать, и сделать что-то такое из ряда вон — например, пожать руку баронессе в знак благодарности, позабыв об прошлом, стоящем между ними. Но это прошлое никуда не делось. Не растворилось, не растаяло и даже пробилось по капле ядом через эту завесу, когда баронесса заговорила снова:

— Он так и не простил мне, что я подписала те проклятые бумаги на аборт, которые принесла Биргит. Несмотря на все то, что сделала для него потом. И никогда не простит, если ты будешь с ним рядом. Ты будешь вечным напоминанием для него об этом. И даже после моей смерти это будет черным пятном в его памяти обо мне.

— Это не так, — возразила Лена, желая защитить Рихарда сейчас. Неужели его собственная мать не понимала, что он не сможет так долго держать зло в душе? Особенно на родного человека. Или она сама плохо знала его, получив для того слишком мало времени? Нет, Рихард определенно не такой!

— Не говори, пока еще не знаешь многого! — отрезала баронесса холодно и зло, почти шепотом, почти лишившись сил, и Лена замерла, пораженная этими эмоциями, которые плескались в ее ледяных голубых глазах.

Она действительно ничего не знала, как выяснилось позднее. «Я предсказала будущее Рихарда без тебя», сказала баронесса. «Теперь позволь я расскажу, что будет, если ты напишешь ему и если он найдет тебя. А он найдет, узнав о том, что ты жива, я знаю это. Только смерть остановит его. Смерть или ты, русская… Теперь твое время принимать решение!»

— Это неправда, — только и нашлось сил произнести хрипло пересохшими губами в финале предсказания, которое озвучила баронесса. — Вы лжете! Просто лжете, чтобы я сделала так, как хотите вы!

— Я клянусь тебе, что все так, как сказала. Слово в слово передала. Клянусь жизнью Рихарда! — устало произнесла баронесса, закрывая глаза и откидываясь на спинку кресла. — У меня нет сил уже. У меня не осталось времени. Я умираю, как ты должно быть поняла. И хочу уйти без дополнительного груза грехов. Их и так довольно много. Да, я могла бы сделать все иначе. Побороться с тобой. Обхитрить. Но я устала, и я сдаюсь. Решение за тобой, русская. А теперь уходи, пока не пришла Мареке делать очередной укол. Я не хочу, чтобы ты это видела! Уходи! Убирайся, прежде чем я пожалею о том, что отдала тебе конверт!

Удивительно, сколько злобы и ненависти осталось в этом слабом от болезни теле. Эти злые чувства темной тучей наполнили комнату, охватили тугим объятием Лену, пуская ее голову кругом и выдавливая из груди воздух. Она не помнила даже, как ушла из этой комнаты, с трудом продираясь через эту темную тягучую пелену ненависти. Смутно осознавала, что столкнулась уже на выходе в холл с сиделкой, незнакомой ей молодой женщиной, которую прежде видела в парке, но не остановилась, когда толкнула ее плечом — пошла дальше, стуча каблуками по мраморному полу холла, потом по ступеням лестницы и гравию к дальней аллее, чтобы поскорее уйти прочь из этого проклятого замка. Яд, впрыснутый словами баронессы, с каждым биением сердца распространялся по телу, грозя парализовать ее тело, как уже сдавил мышцы горла спазмом, отчего дыхание вырывалось так трудно с хрипом.

Лена даже не помнила, как добралась до станции, и как дождалась задержавшегося поезда на Дрезден. И только проверка проездных документов немного привела в чувство, когда Лена обнаружила, что потеряла билет, обронив сумочку в парке Розенбурга. Но ей не пришлось ничего говорить — старик-кондуктор посмотрел молча на ее серое лицо, прикрытое черной вуалеткой, на дрожащие губы и руки, которые безнадежно искали в сумочке билет, и пошел дальше по вагону, прихрамывая. Наверное, было в лице Лены и в самом ее облике что-то такое, отчего прохожие, встреченные ею по пути на Егерштрассе, спешили отвести глаза в сторону. Словно боясь подцепить как заразу это горе потери, читающееся в облике. Не сейчас, когда так война дышала уже каждому в затылок ледяным дыханием смерти. Что-то, что так напугало Кристль, так быстро открывшую входную дверь, словно она сидела весь день в узкой прихожей в ожидании возвращения Лены. Она затащила застывшую на пороге девушку за руку в дом и обняла крепко-крепко, угадывая каким-то шестым чувством, что сейчас не нужно задавать никаких вопросов, а лишь разделить невыносимой тяжести горе, которое Лена принесла из Розенбурга на своих хрупких плечах.

Только спустя некоторое время, когда они втроем лежали в постели на огромной кровати в спальне четы Гизбрехтов (спать всем вместе было гораздо теплее, чем по одиночке в отдельной постели), Кристль осмелилась спросить шепотом:

— Это русская, да? Она не смогла… не дожила?..

— Нет, она жива, — прошептала в ответ Лена, чтобы не разбудить спящую между ними Лотту, по привычке запустившую палец в рот во время сна. Она не смогла даже смотреть на девочку сейчас. Лежала к ней спиной, чтобы не чувствовать сладкий запах ребенка, идущий от кожи и волос Лотты. Усиливавший стократно яд в крови Лены.

— О, — произнесла Кристль и утешающим жестом коснулась ладонью плеча Лены. — Та операция люфтваффе, о которой мы слышали… Поэтому ты привезла его фотокарточку?

К своему удивлению и стыду, Лена только в доме на Егерштрассе обнаружила, что забрала из Розенбурга карточку Рихарда в серебряной рамке. Ту самую, которую так отчетливо помнила, и которую когда-то напечатали на открытке. Она даже не помнила момент, когда взяла ее с камина и унесла из замка. Но минутное сожаление, что она стала воровкой, быстро улетучилось, сменяясь таким же мимолетным чувством горького удовлетворения.

— Нет, это не Рихард.

Наверное, нужно было рассказать Кристль обо всем. И стало бы легче. Быть может, этот яд не достиг бы сердца, парализуя его работу. Но это означало повернуться к ней, чтобы не повышать голос и ненароком тем не разбудить Лотту. А еще — вдохнуть детский запах, увидеть невинность личика, ощутить желание коснуться этой мягкой кожи и шелка локонов. Но смотреть на лицо Рихарда на фотокарточке у кровати было тоже больно. Поэтому Лена просто закрыла глаза и попыталась заснуть. К ее удивлению, это удалось быстро и легко.

Она снова вернулась в Розенбург, на знакомое место у озера, где когда-то Рихард кружил ее, стоя в воде. Только на этот раз было не лето с изумрудной зеленью листвы, отражающейся в водной глади. Стояла зима, сковавшая озеро толстым днем и некрасиво оголившая деревья парка, словно создав вокруг Лены черно-белый мир, каким он бывает на лентах кинокартин. Единственным цветным пятном был Рихард в синем свитере, так красиво подчеркивающем цвет его глаз, и ветки остролиста в его руках. Он был таким родным, таким невыносимо любимым, что у нее перехватило все внутри от глубины этого чувства и тоски по нему.

— Остролист дарят на удачу, — произнес Рихард, глядя ей в глаза с нежностью, по которой она так скучала и которую уже почти забыла. — Говорят, он отгоняет все плохое.

— Я знаю, — ответила она, по-прежнему почему-то не решаясь преодолеть расстояние между ними. Всего какой-то шаг. — Ты когда-то уже говорил мне это.

— Я ни за что и никогда не откажусь от тебя, моя лесная фея, — проговорил Рихард фразу, которая показалась ей невероятно знакомой отчего-то. — Пока ты сама не решишь иначе…

С этими словами он протянул ей неказистый букет из остролиста, который она приняла аккуратно, стараясь не пораниться о короткие шипы. И в этот самый момент за ее спиной вдруг раздался оглушительный звук, от которого все так и задрожало внутри от страха и ощущения непоправимого.

— Это всего лишь трескается лед, — улыбнулся ей успокаивающе Рихард. — Всего лишь лед… ничего страшного…

Она знала, что он не хочет, чтобы она оборачивалась. Она должна была смотреть только на него. И сделать тот последний шаг, который разделял их. Но этот страшный треск, оглушительно громкий и пугающий, повторился снова, и она обернулась на озеро, чтобы убедиться, что им ничего не угрожает.

Это были взрывы. Невидимый и неслышный бомбардировщик бросал с неба бомбы, и они разрывали лед, вздымая фонтаны воды. И она испугалась этих взрывов, зная, что они несут с собой смерть. Обернулась к Рихарду, с бешено бьющимся сердцем в груди, готовая схватить его за руку и бежать вглубь парка, подальше от взрывов. Спасая его от смерти. Но его уже не было. Он исчез, не оставив после себя даже следа на снегу. А красные ягоды остролиста превратились в капли крови, стекали по ветвям и падали кровавыми слезами на белоснежный снег. И эта кровь все текла и текла, заливая после тонкими струйками ее руки, белизну ночной рубашки, в которой она была одета, голые ступни ног. И тогда она закричала…

— Это сон, Лене! Это всего лишь сон! — дернули за плечо Лену, вырывая из этого красно-белого кошмара обратно в реальность — в спальню на втором этаже домика на окраине Фрайталя, где плакала от страха разбуженная криком Лотта.

В этот раз обнять ребенка было гораздо проще. Обвить руками, натянув одеяло повыше, чтобы спрятать от холода января, проникавшего в почти неотапливаемый дом. Приблизить лицо к маленькому личику, чтобы дыхание девочки сравнялось с ее ровным дыханием — Лена давно заметила, что Лотта, подстраиваясь под него, засыпала гораздо быстрее. И вдыхать до головокружения запах волос девочки, словно в этот раз пытаясь надышаться им, пока есть возможность.

— Я получила адрес почты Рихарда. Но написать ему не смогу — за ним следят. Я рискую подставить всех нас, включая Мардерблатов, если сделаю это. И могу навредить Рихарду, — так Лена начала шепотом рассказ о том, что узнала во время своей поездки в Розенбург. Она видела, что Кристль ждет терпеливо, чтобы разделить то горе, которое она принесла сегодня в их дом. Но только сейчас, когда Лотта снова провалилась в сон, смогла рассказать обо всем.

О том, что Рихард был арестован по ее вине, что прошел тюремное заключение, о котором ей было страшно даже подумать, зная жесткость нацистских палачей. Что был осужден и остался на свободе, нося на себе печать смертника. Его приговорили к смерти, но эта смерть должна быть только на пользу рейху и тогда, когда рейх прикажет. Теперь она понимала, что почему его глаза были такими пустыми на цветной фотографии обложки журнала вермахта.

— Баронесса могла солгать тебе, чтобы держать подальше от сына, — прошептала Кристль, когда выслушала Лену. Но девушка возразила, что немка поклялась жизнью Рихарда, а уж этим точно она рисковать не стала, как любая мать. И Кристль признала нехотя ее правоту. Но все же сдаваться не желала, приведя еще один довод, который Лена тоже когда-то обдумывала:

— Война скоро закончится. Рейх падет.

Шепот, который даже в тишине спальни, звучал пугающе. Из-за последствий, которые могли быть, услышь кто-то лишний эти слова.

— Дело не только в этом, — произнесла тихо в ответ Лена, чувствуя, как снова все внутри сжимается в тиски от боли. — Я никогда не смогу дать ему будущего. Он не сможет жить в Советах, я не смогу жить здесь… не смогу! Не смогу спасти… И детей… не смогу! Никогда!

Ты отняла у Биргит ее последнего ребенка, а она в отместку отняла у тебя твоих детей, подписав документы на операцию. В тебе никогда не зародится жизнь. Ты пустое сухое дерево, хоть и цветущее с виду, русская. Ты пуста, потому что тебе не просто сделали аборт. Стерилизация. Ты знаешь, что значит это слово?

Глава 52

Слушание по делу Рихарда состоялось спустя неделю после вручения обвинительного акта. За это время его совсем не донимали надзиратели, предоставив всем ссадинам на его лице затянуться. И даже ночами удалось выспаться впервые за время пребывания в этих стенах, собирая по крупицам силы для очередного испытания.

На переносице навсегда остался едва уловимый глазу шрам, выдавая, что тот был когда-то разбит и сломан, но в целом Рихард выглядел совсем достойно, как отметил про себя, когда взглянул на себя в зеркало перед выходом из камеры. Его недавно даже постригли, срезав отросшие за эти месяцы волосы, снова возвращая в его привычный вид. Рихард успел чисто побриться острой бритвой под пристальным взглядом надзирателя (не дай Бог, узник перережет себе вены или артерию на шее!), уложить пряди бриолином и вымыться холодной водой из тазика, прежде чем облачился в форменные брюки и китель без каких-либо знаков отличия. Облачаться в подобную форму было больно. Словно кто-то сорвал с него кожу вместе со всеми наградами и лычками. Но Рихард постарался не думать об этом больше, потому что лишние горькие мысли несли за собой привычную уже невыносимую головную боль.

Он еле успел опустить фигурку балерины по привычке в карман брюк, когда дверь камеры распахнулась, и надзиратели шагнули внутрь, чтобы нацепить на его щиколотки цепи, а запястья сковать наручниками. Настало время суда, который ждал его тут же, в стенах форта Цинна, в другом крыле, в который Рихарда провели через многочисленные решетчатые двери темными коридорами. Правда, перед самыми дверьми в зал заседания узы все же сняли, и Рихард шагнул в большую и залитую солнечным светом комнату почти свободным человеком.

Предстать предстояло почему-то не перед полным составом судей. Только двое чиновников юстиции в гражданском костюме и два офицера в форме вермахта сидели под портретом фюрера и огромными ярко-красными полотнищами флагов[161]. Место по центру, где должен быть главный судья, пустовало. Как позднее узнал Рихард от своего адвоката, представителем люфтваффе в сенате трибунала в эти несколько недель зимы изъявил желание быть сам рейхсмаршал Геринг. Присутствовать лично он не мог и решение принимал после прочтения стенограмм заседаний и по рекомендациям фон Хазе[162], который временно заменял из-за болезни неизменного председателя суда, адмирала Бастиана[163]. Увидеть среди судей фон Хазе, которого Рихард видел последний раз в сентябре на приеме на вилле в Далеме, было не меньшим потрясением, чем увидеть мать среди редких свидетелей процесса, которых пустили в зал. Казалось, только недавно они обсуждали с фон Хазе и с Генрихом Витгенштейном воздушную оборону Берлина, и вот генерал, чья жена Маргерита была одной из подруг баронессы, будет судить Рихарда за измену стране. Удивительный поворот судьбы!

Это будет занятный процесс, почему-то подумалось Рихарду, когда он занял место на скамье подсудимого перед трибуналом. Подумалось как-то буднично и равнодушно, словно его уже вовсе не интересовало, какой приговор будет вынесен в результате закрытого слушания. Наверное, потому что он знал, что все это всего лишь театральная постановка, ради неизменного финала, который ждет каждого севшего на эту скамью. И все, что ему оставалось сейчас — быть зрителем этой постановки, насладиться этим последним актом лицедейства в его жизни, ставшим вершиной другой так больно ранившей игры.

— Вы верно делали, что молчали на допросах, — сказал ему адвокат, высокий, почти с Рихарда ростом, худощавый мужчина с узкими губами и холодными светлыми глазами, во время их первой и единственной до этого момента встречи несколько дней назад. — Это очень поможет мне сейчас, когда мне позволили побороться с обвинителем и изменить приговор. Молчите и дальше, и возможно, я сумею заменить казнь заключением в тюрьме. Это самое лучшее, на что мы можем сейчас рассчитывать.

И Рихард молчал, произнося сначала лишь короткое и резкое «Нет!» в ответ на вопросы. В самом начале заседания, когда его спросили, признает ли он себя виновным, и дальше. Не потому, что он не чувствовал своей вины. А потому что никогда в жизни он бы не согласился с тем, что вменялось ему обвинением. Он всегда был верен своей стране, пусть уже и был ей заклеймен как шпион британцев, когда начался этот спектакль, где первым выступал обвинитель с глупыми, а порой даже оскорбительными вопросами и абсурдными умозаключениями.

Разве был иной ответ на эти вопросы, произнесенные со злой издевкой в желании уязвить самолюбие и унизить как можно больше? Только «Нет».

Ему задавали не только общие вопросы, касающиеся его службы в люфтваффе, делая упор на «поведении, противоречащим негласным правилам офицера рейха». Словно острым ножом вскрывалась вся его жизнь в самых мельчайших подробностях, которые сейчас извлекали перед судом и редкими свидетелями в зале и выворачивали наизнанку. Его поступки окрашивали другим цветом, марая истинные причины и часто в совершенное противоречие всякой логике. Его жизненные принципы выставляли слабостью, предательством и желанием помочь противнику. Особенно прошлись по службе в Крыму, где его поступки шли вразрез с «правилами поведения с местным населением, о котором предупреждается каждый солдат и офицер армии рейха», выходили за рамки «подчинения приказам фюрера» и даже мешали их выполнению в единичном случае.

— «19 марта 1943 года подсудимый возражал исполнению приказа командования, за что и был помещен под арест длительностью в сутки», — зачитал в своих бумагах обвинитель, и Рихард на мгновение прикрыл глаза, понимая тут же, о чем идет речь.

Эти нежеланные воспоминания с Востока все равно возвращались, проникая иглами под его кожу, неудивительно, что он в итоге вспомнил и это. Его пребывание на Востоке за несколько месяцев стало совершенно невыносимым. И только в небе Рихард ощущал себя прежним, который когда-то грезил службой армией и так страстно желал возрождения величия своей страны.

Гриша прибился к аэродрому еще до его приезда в Крым. Мальчика, слишком худенького и низкого для своих одиннадцати лет, сначала прогоняли от кухни, вокруг которой он крутился. Но после повара сжалились и приняли его неловкую помощь — наколоть дров и растопить печь, почистить овощи. Оставили при аэродроме, невзирая на запрет привлекать местное население для работ на его территории.

Рихард почему-то привязался к нему с первых же минут по прибытии, когда Гриша вдруг подхватил его саквояж прежде солдат и поволочил с трудом в один из домов, где Рихарду отвели комнату. И потом мальчик частенько появлялся на пороге его жилища — то принесет кружку горячего кофе, то почистит сапоги до блеска, то еще какое мелкое поручение выполнит. Он не гнал Гришу от себя, не потешался над ним, как обезьянкой, как это делали остальные летчики. Наоборот — настоятельно попросил спустя время, чтобы Грише не отвешивали всякий раз, когда мальчик проходил мимо, затрещин или пинков под зад забавы ради. Это всегда вызывало гомерический хохот у немцев, получавших удовольствие от комично недовольных рожиц мальчика, от того, как он падал коленями в грязь. Со стороны казалось, Гриша намеренно развлекает немцев, но Рихард видел в глубине его глаз скрытое от всех горе от унижения и отголосок слабой злости. Когда-то тень этих эмоций мелькала в глазах Лены, он помнил их ясно по первым дням их знакомства, а потому распознал без труда в первые же минуты.

Или может, Рихард просто понимал сейчас русских лучше из-за Лены? Черт знает точно, что с ним творилось в те месяцы! И он до сих пор не понимал, как осмелился открыто выступить против служб, когда после очередной диверсии со стороны местных на аэродром приехали гестаповцы, чтобы забрать Гришу. Как рассказали, он был сыном какого-то коммунистического активиста, который по слухам скрывался от гестапо где-то на острове, собрав партизанский отряд из таких же фанатиков, как он сам.

Да, Рихард слышал слухи, что в катакомбах по-прежнему где-то ходят призраки коммунистов, выходящие с наступлением ночи на поверхность, чтобы убивать немцев. Но Рихард не верил в мистику и предполагал, что несмотря на все усилия по уничтожению партизан в этих подземельях, о которых ему рассказывали сослуживцы, начавшие службу в Крыму еще в прошлом году, все-таки остались живые. И вот по подозрениям гестапо именно под землей где-то в каменоломнях острова, куда немцы не имели желания соваться, наученные прошлым опытом, скрывался отец Гриши со своим отрядом. Именно этим партизанам приписывали нападение на охрану колонны местной молодежи, которую планировать увезти с Крыма и использовать в Германии на работах. Солдаты были убиты, местные разбежались и попрятались, что означало срыв планового мероприятия. Его нужно было уничтожить, этого партизанского командира, но прежде нужно было выманить из каменного убежища. И потому было решено пойти самым легким путем — захватить семью, ради спасения которой тот сам «выползет» прямо в руки.

— Всю семью? — похолодел Рихард, когда ему рассказали, почему он должен привести мальчика, который сейчас сидел на пороге его домика и чистил сапоги. У Гриши была сестра, он сам сказал Рихарду как-то об этом, отмерив ладонью от земли рост себе по пояс и произнеся имя и немецкое слово «Сестра». Совсем кроха. — И дети?

— Ну, разумеется, — раздраженно бросил в ответ усталый офицер-эсэсовец. — И жена, и сын, и две дочери. Все станут заложниками, чтобы вразумить своего идиота-отца.

— А если он не поверит и не выйдет? Вы вернете Гришу на аэродром?

— Семью повесят, конечно же. Чтобы все видели — мы не бросаем слов на ветер… И каждого ждет наказание за сопротивление великой Германии.

Он знал. Успел догадаться еще до этих страшных слов о том, что Гриша уже никогда не вернется. Но до последнего где-то плескалась мысль, что не посмеют… не поднимется рука… Как можно?.. А на задворках уже жужжала настойчиво мысль, напоминая о лагере смерти в городе, который он видел пару раз, проезжая мимо в авто, виселицы на небольшой площади, слухи о массовых убийствах за городом. Можно было притвориться перед самим собой, что это румыны или местные татарские отряды охраны, что немцы не могут… не могут! Но это было лишь самообманом и только. Сладкой пеленой, которая уже не спасала от страшной действительности.

— Я не отдам Гришу. Сын не отвечает за отца. Мы, немцы — великая нация, благородная и великодушная к низшему и слабому. Мы не убиваем детей.

Это было неожиданно и неразумно. Это удивило многих, даже видевшего многое офицера гестапо. На призыв хорошо подумать и переменить свое мнение Рихард заявил, что не меняет своих решений. На угрозу ареста за невыполнение приказа только пожал плечами и ответил, что гестаповец ему, летчику люфтваффе, герою рейха, «Соколу Гитлера», не имеет права приказывать. Гестаповцы, бросаясь громкими словами «саботаж» и «измена рейху» вызвали из Керчи сотрудников гефепо. Обер-лейтенант заставил Рихарда долго себя ждать — несколько часов Рихард провел запертым в своей комнате, переживая, что Гришу все-таки заберут с аэродрома. Но нет — когда Рихарда пригласили вернуться в соседний дом, где располагался штаб и квартира командира эскадрильи, он заметил маленькую фигурку Гриши, сидевшего под рассветной моросью дождя на досках подмостков между домами под охраной двух плечистых солдат. Обер-лейтенант внимательно выслушал Рихарда наедине, а потом завел с ним беседу о том, как давно Рихард на Восточном фронте, и что там происходит сейчас в Германии, где сам гефеповец не был так давно, и где у него осталась семья — жена, две маленькие дочери и сын-младенец. Гефеповец видел его только по фотокарточкам — «так уж довелось, служба».

— Вы мне нравитесь, — заявил обер-лейтенант, когда сигареты обоих уже были почти докурены. — В вас есть стержень, у вас свои убеждения, и вы готовы стоять на своем. Не удивлен, что вы носите с гордостью имя фюрера в своем прозвище. Но порой излишняя сентиментальность обманчиво приводит к неверным выводам. Мальчик вам близок. Вы привязались к нему, я понимаю. А он, этот мальчик… как вы думаете, что он думает о вас, господин гауптман? Он благодарен вам за продукты, которыми вы делитесь с ним и его семьей все эти месяцы? За то, что вы защищаете от сослуживцев, как я слышал? Он ощутил бы хоть толику признательности к вам за то, что вы готовы рискнуть сейчас своей карьерой ради его спасения?

Рихарду было безразлично это. Он делал все это потому, что так требовала его совесть и его сердце. И гефеповец поманил его за собой на улицу, под моросящий дождь, к Грише, которого солдаты тут же поставили на ноги при их приближении. Обер-лейтенант взял за под подбородок мальчика и пристально посмотрел в его глаза, полные злости и ненависти. Теперь их не скрывало никакое притворство, и Рихард поразился силе этих чувств.

— Волчата порой похожи на щенков собак, — произнес гефеповец. — Они кажутся милыми. Они могут даже быть ласковыми, когда вы их кормите. Но они все равно волки. Пусть и маленькие.

Он быстро пробежался по телу мальчика, ощупывая пальцами все изгибы его одежды, проверил карманы и даже заглянул за отвороты коротких штанин. Все это время Гриша смотрел исподлобья на окружающих его немцев, и даже на Рихарда глядел с неугасимой ненавистью. Только на время в его взгляде появилось иное выражение — мимолетного страха, когда гефеповец с силой вынудил его поднять ногу и стащил ботинок со ступни. Под стелькой ботинка мальчика оказалась схема построек аэродрома с указанием зениток и топливных хранилищ и перечнем цифр.

— Вы ведь оставляете мальчика в своей комнате без присмотра, гауптман, во время чистки сапог? Ставлю свое месячное жалование, что это бумага из вашего блокнота, — насмешливо сказал гефеповец. — Вы забыли, что это не просто щенок. Это помет волка. Нельзя доверять русским, господин гауптман. Они улыбаются вам в лицо, а за спиной держат нож. Взгляните сами, вы зря защищали этого маленького русского волчонка, зря так рисковали своим положением ради этого зверька.

Он был настолько ошеломлен тогда всем увиденным и той ненавистью, которой наградил его очередным взглядом Гриша, что просто развернулся и пошел прочь, сам не понимая, куда направляется сейчас. Позади него спустя какое-то время раздался какой-то шум и вскрики, затем гефеповец крикнул: «Держите его, гауптман! Держите маленького ублюдка!», и рядом вдруг показался бегущий Гриша, сумевший чудом ускользнуть от солдат. Рихард мог бы схватить его. Это было делом секунды поднять руку и дернуть мальчика за ворот куртки. Но он не стал этого делать, позволил ему бежать. А спустя секунду голову мальчика пробила пуля, разворотив затылок и забрызгав Рихарда кровью и мозгами…

— Идиоты! — доносился откуда-то издалека голос беснующегося от злости гефеповца. — Идиоты! Мы могли бы вытянуть из него, кому он передает эти сведения! Мальчик бы недолго продержался!.. Идиоты!

Проходя мимо неподвижного тела Гриши, которого дождь оплакивал уже не моросью, а настоящим весенним ливнем, гефеповец ударил его мыском сапога, выпуская свою злость и досаду. И вот тогда-то Рихард не сдержался и разбил обер-лейтенанту лицо. Об этом не написали в рапорте. Ограничились другой формулировкой, отправляя под суточный арест. Гефеповец не дал делу ход, как опасались в эскадрилье, и все было замято еще тогда, весной, а потом Рихарда и вовсе перевели на Южный фронт, где Германия начинала проигрывать небо. Наверно, это было к лучшему. Иначе в эту историю обвинитель вцепился и раскрутил сейчас с огромным удовольствием.

Заседание длилось три дня. Рихард прежде никогда не был в суде, но твердо понимал, что происходящее сейчас не было похоже. Заседатели откровенно скучали, особенно двое юристов в гражданском и что-то чертили в своих бумагах. Адвокат не вслушивался в вопросы обвинителя, словно его совсем это не касалось. А обвинитель не давал ответить развернуто на многие вопросы, прерывал в самом начале и все больше злился, когда Рихард отвергал высказанные предположения.

Поэтому финал выступления обвинителя Рихарда совсем не удивил, когда тот, перечислив длинный список его преступлений, в числе которых плавно влилось с недавних пор и «преступление против чистоты расы», потребовал от суда высшей меры наказания — смертной казни. Единственное, за что Рихард питал к обвинителю сейчас слабое чувство признательности, что тот лишь мельком коснулся этого «преступления», уведомив суд коротко и скупо, что «подсудимый имел безнравственную связь с особой женского пола славянской крови, прибывшей в мае 1942 года из земель Остланда, и связь эта имела определенного характера последствия». И что именно эта особа и стала причиной предательства Рихарда, который проникся изменническими мыслями и побуждениями и желал победы противникам рейха.

Зато, к огромному удивлению Рихарда, на второй день все переменилось, когда перед заседателями начал выступление адвокат. По его прежнему равнодушному и совершенно отсутствующему поведению прошлым днем было сложно угадать, что он пойдет совершенно другим путем и действительно будет отводить от своего подзащитного обвинения. Это было настолько неожиданно, что даже заседатели оживились и уже не выглядели скучающими, словно ход спектакля оказался для них непредсказуемым, и они с интересом наблюдали за каждым его действием. Обвинение строилось на связи с «особой женского пола славянской крови», и адвокат решительно был намерен опровергнуть эту связь, а значит, и остальные обвинения, как заявил он открыто. И он был хорош, Рихард должен был отдать ему должное в этом. И сначала ему даже нравилось то, как юрист вел линию защиты, убеждая заседателей, что умышленной вины Рихарда в передаче данных британцам нет.

— Подсудимый является истинным арийцем. Несмотря на всю его чрезмерную доброту и сентиментальное благородство по отношению к низшим расам славян, сама его сущность не позволяет себе даже мысли о смешении арийской крови со славянской. Он предпочел бы даже смерть даже такому смешению, настолько горит в нем предубеждение против славянской крови, — выступал торжественно и излишне напыщенно адвокат, демонстрируя показания одного из врачей госпиталя в Симферополе.

Рихард сразу же понял, какой эпизод пребывания на Востоке будет продемонстрирован сейчас, правда, детали точные не помнил из него. Помнил здание госпиталя, помнил некоторых врачей, медсестер и санитаров, которые служили при нем — кого-то по имени, а кого-то просто внешне, безымянным. Помнил свое удивление, что среди немецкого персонала были русские. Последних, правда, в отделение, где лежали офицеры, не допускали, и они обслуживали только раненых солдат.

И помнил, что за странность привлекла его внимание, когда он тайком от вездесущих медсестер прокрался во дворик госпиталя, чтобы покурить. В окне подвала здания больницы мелькали порой тени. Словно в полумраке кто-то передвигался. Ему было скучно лежать в госпитале, учитывая, что характер травм, по его мнению, был незначителен — сотрясение мозга и вывих плеча. Неудивительно, что в следующий выход во двор, уже в сумерках, его потянуло к этому оконцу, чтобы посмотреть, что там. Не русский диверсант ли прячется ненароком?

Это были не диверсанты. Но это были действительно русские военные. Правда, бывшие. В темноте подвала он разглядел около десятка мужчин в драных гимнастерках, в которых, должно быть, было холодно весенней ночью, пусть и южной. Они заметили, что он смотрит на них через разбитое подвальное оконце с любопытством, и кого-то из пленных это разъярило не на шутку. Рихард едва успел увернуться от плевка, который запустил с каким-то ругательством в его сторону один из пленных, подтянувшись из последних сил на подвальной решетке. С того момента он держался от окна на расстоянии, пытаясь понять, зачем в госпитале столько пленных — по его подсчетам, четырнадцать человек. Они не работали на подсобных работах, они не выходили из подвала, но при этом их количество сокращалось, как он заметил за пару дней наблюдения.

Загадка нахождения в госпитале пленных не давала покоя Рихарду до тех пор, пока однажды утром он не заметил, что у Ланса, одного из самых крепких и сильных санитаров, разбито в кровь лицо.

— Проклятые партизаны, — ответил санитар любопытному Рихарду, забирая тазик с грязной водой после утреннего туалета. — Лезут даже в госпиталь. Наверное, хотели придушить кого-то из пациентов. А может, и чего хуже. Не беспокойтесь, господин гауптман, я разобрался с этим ублюдком сегодня ночью.

— Убежал один из тех, что в подвале?

— Кто сказал господину гауптману про подвал? Кто-то из сестер? — тут же заметно напрягся Ланс, а потом склонился чуть ближе к Рихарду и прошептал доверительно. — Все это делается исключительно ради блага пациентов. Исключительно ради победы рейха. Господин гауптман сам понимает… время — сложное, много раненых. Очень часто нужно много крови… Очень много. У человека столько не взять разом. Это хороший способ. Умное решение.

— Вы выкачиваете у русских кровь? — не поверил своим ушам Рихард.

— Это эффективное решение, — твердил Ланс, явно не уловив отдельных ноток в голосе своего собеседника. — Их полным-полно в лагере. А нашим раненым нужна кровь…

Разговор с главным врачом госпиталя Кюнтером[164] и примчавшимся в кабинет для поддержки его помощником Шульцем только усилил гнев и отвращение Рихарда. Они действительно убивали русских пленных, выкачивая у них кровь для раненых немцев. Убивали беззащитных людей, прикрываясь благими намерениями. И что самое страшное — не испытывали при этом никакого стыда или других эмоций, свойственных человеку.

— Вы совсем рехнулись! — взорвался Рихард, осознавая собственное бессилие и острое разочарование одновременно. Угроза написать рапорт о творящемся в госпитале преступлении никак не задела главврача и его помощника. Они даже бровью не повели в ответ на нее. И тогда Рихард понял, что нужно идти совершенно другим путем, чтобы попробовать остановить это безумие.

— Вы совершенно обезумели, — продолжил он уже спокойнее и собраннее. — Вы совершаете преступление против чистоты крови. Делаете из арийцев каких-то полукровок, вливая им в вены русскую кровь. Ни один ариец не согласится на такое, вы просто пользуетесь их бессознательным состоянием. Мне дурно при одной только мысли, что получи я ранение, и мне бы потребовалось переливание крови, мне влили бы кровь низшей расы! Вы — преступники против чистоты расы, господа, и я буду вынужден сообщить об этом прямо в Берлин, если вы не прекратите это безобразие.

— Разве это не вредительство утверждать, что лучше позволить солдату рейха умереть, когда кровь русского может спасти ему жизнь? — спросил осторожно Кюнтер, переглянувшись с Шульцем.

— Предлагаю спросить у Берлина, что будет большим вредительством — плодить людей нечистой расы, вливая им русскую кровь, или позволить солдату уйти в Вальгаллу чистокровным арийцем, — отрезал в ответ на это Рихард, твердо глядя в глаза главврачу, который первым отвел взгляд в сторону.

Пусть потом обсуждают лютый национализм «Сокола Гитлера», пусть считают его ярым фанатиком чистоты крови, как читалось в глазах Кюнтера и его помощника, когда они принесли в финале разговора извинения за то, что невольно «расстроили господина гауптмана своим желанием сделать лучшее». Главное — попробовать прекратить это бесчеловечное преступление. Попробовать, потому что он не был уверен, что все это прекратилось, несмотря на его угрозу. И несмотря на то, что однажды, будучи в Симферополе спустя пару недель по делам эскадрильи и навещая пару своих сослуживцев в госпитале, он увидел через оконце подвал совершенно пустым.

Как только адвокат раскопал этот случай? Откуда? Это так и осталось загадкой для Рихарда. Никогда бы в жизни он не подумал, что та история еще сыграет роль в его жизни, да еще какую. Сам бы он никогда не извлек бы из темных углов памяти этот случай, который стал еще одной иглой, введенной под кожу в Остланде. Тем не менее именно это свидетельство стало первым камнем, заложенным в основание защиты Рихарда. Словно огромной горы из булыжников, которую складывали на грудь Рихарда с каждым новым свидетельством.

Иногда, когда тонут двое, один спасается, только утопив второго. Это действует не только при утоплении. И именно такую тактику выбрал адвокат Рихарда, решив начисто стереть связь Рихарда с «остовкой, которая, возможно, была связным элементом во всей этой истории». К удивлению Рихарда, по утверждению адвоката (и с этим согласился обвинитель) никаких улик при проведенных обысках не нашлось. Ни одной. Никто и никогда не видел даже маленький намек на эту возможную связь. Зато нашлось немало свидетельств, что «русская служанка» была связана с «цивильарбайтером», который в свою очередь, судя по логическим выводам, был членом группы поляков, раскрытой в Дрездене. Об этом были письменные свидетельства кухарки Айке (впрочем, она высказывала лишь свои подозрения), садовника Штефана и русских служанок Тани и Марыси. Об этом говорила Биргит, единственный свидетель из замка, которого допустили на заседание. Рихард с трудом узнал ее, когда она встала со скамьи и проследовала гордо к месту свидетеля. Ее внешний вид на короткие минуты выбил из привычного равновесия, вернув в памяти в страшные лагеря для женщин, где он был каких-то несколько месяцев назад. Верилось с огромным трудом, что это та самая Гритхен, в ласковых руках которых он рос, стоит сейчас серой форме надзирательницы со значком СС на груди и пилотке, игриво заколотой набок на тщательно уложенных волосах. Каждый ответ Биргит на вопросы падал камнем на его грудь, лишая возможности дышать свободно и давил на сердце.

…Знаете ли вы доподлинно, когда начались отношения остработницы Дементьева и цивильарбайтера Гловач? — Знаю, летом 1942 года. Почти сразу же, как остработницы появились в замке. Я сразу поняла, что это случится, когда только увидела, как она призывно вела себя при поляке. Она всегда умела пользоваться своей внешностью и безнравственной натурой. В первый же день она завлекла Войтека, чтобы оставить при себе свои личные вещи. Вещи остальных девушек он сжег, как я и приказывала. Вещи этой русской шлюхи вернулись к ней.

…Видели ли вы своими глазами признаки их безнравственной связи? — Видела, и не раз. Особенно часто на заднем дворе днем, когда они думали, никто их не видит. По ночам Дементьева часто уходила к Гловач в квартиру над гаражом. Один раз ночью в парке их застал мой муж Штефан. Это было в августе 1942 года. Русская была в неподобающем для девушки виде. Поляк нес ее на руках от озера. Ясно как день, чем они занимались на берегу ночью.

…Были ли у вас подозрения, что Дементьева и Гловач могут наносить вред рейху своими действиями? — Конечно, я не раз озвучивала их гауптштурмфюреру Цоллеру. Сначала я думала, что только Гловач может быть связан с чем-то подобным. Но потом поняла, что и русская тоже в этом замешана. Она часто следила за господином Рихардом. Покойница Урсула Вебер мне рассказывала, что русская частенько крутилась вокруг господина барона, подсматривала за ним, когда тот не видел. Прислушивалась к их разговорам с господином фон Кестлин.

…Вы когда-нибудь замечали признаки безнравственной связи подсудимого фон Ренбек и русской? — Нет, никогда! Поверьте, в замке все на виду. Потому-то мы все знали о том, что происходит между поляком и остовкой.

…Почему по вашему мнению остработница заявила, что беременна от подсудимого фон Ренбек, когда открылось ее положение? В документах при поступлении в отделение полиции значится, что есть подозрения на то, что ребенок от представителя арийской расы. — Потому что она знала, что ее ждет, когда узнают, что она беременна. Поляк бросил ее в замке, когда она стала не нужна ему больше, ничего удивительного! И она пыталась спастись. Сначала она просила Айке, нашу кухарку, помочь ей в очередном преступлении против закона рейха — найти человека, который прервет беременность. А когда Айке как добропорядочная немка в негодовании отказала ей в этом, то заявила, что беременна от господина Рихарда. Я думаю, что если бы покойный господин фон Кестлин не был бы инвалидом, то она могла бы обвинить и его, русская дрянь. Русские весьма изобретательные твари, господа, поверьте мне, я успела хорошо узнать это за месяцы моей работы в лагере.

Именно в этот момент Рихард резко встал со скамьи, заставив адвоката дернуться от неожиданности. Он хотел сказать, что это все ложь, наглая и дичайшая ложь, что этого не может быть, что все совершенно не так. Но из открытого рта вырывался лишь короткий слог «Ло-ло-ло», как у заевшей пластинки граммофона. Впервые за месяцы, прошедшие со дня травмы, речь отказала ему, как ни напрягал он голосовые связки. От усилий разболелась невероятно голова, словно кто-то затянул привычные тиски вокруг черепа еще туже. Только на этот раз в тисках были острые гвозди, впившиеся в виски. Это была невыносимая боль, заставившая его схватиться за голову. Где-то позади закричала мама, требующая, чтобы позвали доктора. Застучал по поверхности кафедры молоток главного заседателя, как казалось Рихарду в тот момент, вбивая тем самым еще глубже гвозди в его виски. Прежде, чем потерять сознание, он запомнил только одно — странный диссонанс жалости и сострадания к его мукам в глазах Биргит и торжествующей улыбки на ее губах.

Третий и последний день слушания принес очередное свидетельство паутины лжи, которой Рихард сейчас был опутан с головы до ног. Он не понимал уже, где правда, а где ложь, и мечтал только об одном, чтобы этот проклятый суд закончился. Потому что он терял сейчас все самое дорогое и ценное, что у него было. Не только ее. Он терял себя самого и ориентиры, по которым прежде жил. Если и умирать, то в иллюзии, в которую по-прежнему хотелось верить сердцем.

Странное дело — сложности с речью случались снова, но только тогда, когда он был излишне взволнован или возбужден, как он обнаружил, репетируя перед зеркалом свое признание. Потому Рихард попросил себе в камеру лист бумаги и чернила, понимая, что не желает снова лишиться дара речи в нужный момент.

…Обвинения, которые мне предъявляются — совершенно ложны. Я не совершал предательства рейха в сговоре с врагами рейха и не подрывал своими действиями военную мощь рейха. Я никогда и никаким образом намеренно не передавал сведений врагам рейха, чтобы подставить моих товарищей по оружию под удар или нанести вред своей стране. Однако я виновен в другом преступлении — я нарушил постулаты закона чистоты крови, что привело к неотвратимым последствиям и стало причиной моей преступной беспечности, которой воспользовались враги рейха. Эту вину я признаю полностью. О снисхождении к своей участи не прошу и приму любое наказание, назначенное за совершенное преступление…

Рихард надеялся, что с этим признанием все решится, а заседание не будет продолжено, как было объявлено накануне. Он не желал больше слушать ничего из тех свидетельств, которые оглашались в суде. С него было довольно. Он не хотел, чтобы и дальше разрушали то, от чего и так почти ничего не осталось.

Но Рихард ошибался. Признание ни к чему не привело тогда. Просто зачитали во всеуслышание и отложили в сторону, чтобы снова и снова медленно терзать его перед вынесением приговора. И это было хуже тех недель, когда его избивали в камере, тюремном душе или в кабинете следователя. Потому что на третий день зачитали свидетельство Кати, подруги Лены, ради которой, по ее словам, она отвергла возможность провести с ним остаток отведенных им обоим дней. Оно повторяло слово в слово показания Биргит, которая сейчас сидела среди свидетелей в зале через пару рядов от баронессы, по-прежнему сидевшей гордо и прямо, но какой-то павшей духом после его признания судя по посеревшему взгляду и дрожащим уголкам губ.

Он не поверил ни единому слову. Не хотел. Отгородился невидимой стеной от каждого слова, зачитываемого секретарем, чтобы не слышать. Иначе он бы просто сошел с ума от понимания низости той, кого считал сказочным созданием леса, вдохнувшим когда-то в него что-то такое, отчего душа по-прежнему трепетала. Научила снова жить, чувствовать запахи и видеть краски. Той, кто каким-то образом повлияла на всю его сущность. Изменила его.

Или это просто были предсмертные судороги этого волшебного чувства, которое когда-то дало надежду и подарило смысл жизни?..

Приговор не удивил Рихарда. Он был готов к этому еще давно, понимая, что это все-таки произойдет. Если бы он не встрял со своим «дурацкой правдой», как заявил Рихарду зло адвокат, еще можно было получить иное. Если бы ему вменяли даже только преступление против чистоты расы, можно было отделаться тюремным заключением. Но по его «преступной халатности», из-за его «слабости» в руки противника попали данные с фронта, неважно какой степени важности они были.

Его не приговорили к смертной казни. Вместо этого его признали «недостойным держать в руках оружие» и отправляли в исправительный трудовой лагерь организации Тодта. Военная каторга, как позднее рассказал ему словоохотливый тюремный врач. Оттуда не было возврата. Это вам не штрафной батальон, это гораздо хуже. Потому что тот, кто терял привилегию сражаться с оружием в руках, тот терял само звание гражданина рейха, а значит, был абсолютно бесправен.

Рихард не ожидал иного. Он был заранее готов к тому, что услышит, когда после долгого совещания трибунал принял решение и был готов объявить приговор. Но ему было жаль маму, чей сдавленный вздох, полный горести и боли, услышал в зале за своей спиной. И в первую очередь из-за нее, в какие-то минуты вдруг постаревшей и потерявшей привычную горделивость, как Рихард заметил, когда его проводили мимо скамеек свидетелей процесса, он и принял впоследствии такое решение — пошел на сделку с теми, кого всей душой презирал и ненавидел.

— Вы должны подать прошение о помиловании, — настойчиво произнес адвокат, когда принес в камеру документы о приговоре на подпись Рихарду. — Я составил для вас текст, вам остается только подписать его.

Первые же слова обращения «Милостивый фюрер» заставили Рихарда вернуть письмо обратно адвокату. Он отказывался подписывать эту бумагу. Не только потому, что знал, что это бессмысленно по опыту прошлого соседа по тюрьме, а потому, что не хотел. Он уже давно был готов умереть, и единственное, о чем сожалел, было только то, как он умрет — бесславно и бессмысленно.

Но прошение все-таки было подано. На следующий день Рихарду передали записку от матери, писавшей, что она не только передала письмо о помиловании фюреру, но и намерена добиваться личного приема, чтобы рассказать о случившейся несправедливости. «Если ты и виновен перед рейхом и народом, то только в том, что позволил себе связь с русской, но наказание за этот проступок все же не соответствует тяжести вины», писала баронесса, и он словно слышал ее укоряющий голос.

Буквально через пару дней после этой записки, едва за окном занялся холодный январский рассвет, в камеру ввалились незнакомые Рихарду солдаты, стащили его с койки и прямо в рубахе и пижамных штанах, босиком, потащили под руки по тюремным переходам и лестницам во двор форта Цинна. Он уже успел догадаться о том, куда именно его грубо волокут, потому совершенно не удивился, когда увидел закуток с выщербленной пулями каменной стеной. Чисто инстинктивно внутри возникло сопротивление всему, что происходило, но Рихард все же сумел подавить эту бурю внутри него, понимая, что от всплеска эмоций ничего не изменится. И если уж тот зверь из айнзацгруппы умер с достоинством, то и он должен показать не меньшую выдержку, как истинный офицер.

Он всегда думал, что это должно быть не так. Что расстрел по суду должен проводиться как-то иначе, а не так — без зачитывания приговора (и когда, кстати, успели его изменить? Не иначе сам фюрер «даровал» ему милость умереть от пули, а не рабом на каторге рейха), без завязывания глаз, без последнего слова. Даже тюрьма молчала, не шумела, как это обычно бывало, когда знали, что в форте будет приведен в действие очередной расстрельный приговор. Впрочем, Рихарду все же дали последнее слово, когда за линией солдат, стоявших перед Рихардом, появился знакомый уже следователь.

— Жизни, пусть и такой жалкой и ничтожной, что ждет любого в рабочих командах организации Тодта, достоин только тот, кто раскаивается в содеянном, фон Ренбек. Если вы сейчас признаетесь во всем, расскажете о своих сообщниках и раскаетесь в том, что помогали противникам рейха, вы сохраните свою жизнь и шанс на искупление своей вины.

Но Рихарду не было в чем признаваться, кроме того, что он когда-то сам написал на бумаге. И это разозлило эсэсовца. Он видел по глазам, что не того ждали сейчас от него. И закрыл глаза, заметив, как следователь кивнул унтерштурмфюреру, командовавшему солдатами…

А еще через пару дней Рихарда снова грубо вывели из камеры, но на этот раз уже надзиратели и, нацепив на него наручники, провели в кабинет, где когда-то велись бесконечные допросы.

— Что вы скажете на это, фон Ренбек? — без лишних вступлений швырнули Рихарду в лицо газетный листок. Следователь был явно разозлен и одновременно напуган чем-то, как понял Рихард, приглядевшись внимательнее. Хорошая реакция Рихарда позволила ему поймать смятую газету и с удивлением отметил, что это пресса британцев. «Devouring his sons»[165], кричал заголовок крупными буквами. Он знал английский язык, правда, не помнил перевод первого слова. Но карикатура на Гитлера, нарисованная на основе пугающей картины Гойи, и без этого подсказывала, что написано над ней.

— Ваши хозяева-томми, видимо, очень озабочены вашей судьбой, раз позволяют себе подобное, — цедил через зубы следователь зло. — Вы ведь когда-то учили английский, правда? Не потрудитесь объяснить, почему о вас пишут британцы? К чему такой интерес к вашей персоне?

Рихард только пожал плечами в ответ и заявил, что о нем и ранее писали в газетах англичан. После знаменитой атаки на Британию интерес к асам люфтваффе значительно возрос, и порой в прессе мелькали заметки совершенно разного характера — от уничижительно злого до отдающего дань мастерству летчика или даже восхищающегося благородством поступков во время боя. «Так по-джентльменски», как шутили летчики между собой, когда им в руки попадала британская пресса.

— Ваше дело теперь не просто дело военного трибунала, — злился следователь. — Ваша вина перед рейхом множится и множится. Даже рейхсляйтер Геббельс теперь вовлечен! Боюсь, что теперь и фюрер узнает!..

Рихард молчал и отстраненно наблюдал за взволнованным эсэсовцем, словно его совсем не касалось. Чем бы ни закончилась вся эта история, она определенно не сулила ему ничего хорошего. Но после «расстрела» пару дней назад его уже ничего не трогало. Словно его действительно расстреляли там, у стены форта, а вместо него сейчас доживала свои дни тень, как в какой-то сказке, которую Рихард читал в детстве и никак не мог вспомнить целиком сюжет.

Вся страница с карикатурой на фюрера была посвящена люфтваффе. «Nazi aviation is dead?!», «Did The Luftwaffe Golden Boy[166] have a golden coffin?», «Night pilots losses — The Prince died», «Unsuccessful Hocus-Pokus»[167], гласили заголовки заметок. И даже ему, Рихарду, уделили внимание. «Where is The Falcon now?»[168], спрашивал заголовок небольшой заметки под карикатурой, явно намеренно размещенной поблизости от этой злой сатирической картинки. Сомнений о ком именно написана заметка не было никаких — фотография в газете была явно снята с одной из обложек журналов вермахта, оттого была зернистой, но его лицо все же было узнаваемо.

— Удивительная осведомленность для томми о наших потерях среди асов люфтваффе, — едко бросил следователь, закуривая сигарету.

От запаха табака внутри Рихарда все сжалось и рот наполнился слюной.

— И это отнесете в список моих преступлений против рейха? — равнодушно ответил Рихард. Правда, к финалу вопроса дал слабину — голос дрогнул, когда прочитал на газетном листке имя Генриха Витгенштейна. «Князь умер». Неужели Генрих погиб?.. Неужели томми все же достали его? И «Фокус-покус»… Он знал только одного пилота из своей эскадры, на которого эти слова давали такой явный намек. Неужели?..

— Вас все это забавляет? — взвился его собеседник, неправильно истолковав выражение лица Рихарда и дернувшийся уголок его рта, и в ярости проткнул сигаретой газету, в которую тот вчитывался сейчас, надеясь, что ошибся. При этом Рихард едва успел увернуться от горячего края окурка, едва не попавшего в глаз после прорыва тонкой бумаги. — Вы в шаге от того, чтобы отправиться в самое ужасное место, которое только можете себя представить, а вас все это забавляет? Вы недостойны совершенно возвращения гордого звания гражданин рейха, своих регалий и своего звания! Если бы я имел власть, вы бы, фон Ренбек…

Рихард слышал неоднократно от следователя, выходца из низших рабочих рядов и ненавидевшего всех обладателей благородной приставки «фон», какое наказание тот бы назначил, будь он на месте судей. Пребывание в лагере на Балтике казалось ему слишком мягким. Потому он пропустил мимо ушей последнюю фразу и сосредоточился на той, что прозвучала так удивительно сейчас.

— Возвращения?..

— Разве сейчас есть выбор? Столько летчиков люфтваффе погибло на Восточном фронте, столько мы потеряли в боях с янки и томми!.. Небо Германии настолько опустело, что мы вынуждены отказаться от практики достойного наказания летчиков за их преступления. Полагаю, что ваш случай станет ужасным прецедентом на будущее. Я бы ни за что не пошел на такой шаг, решай здесь я. Надеюсь, вышестоящим действительно виднее…

Следователь недовольно покачал головой, поправил раздраженным движением ворот мундира, а затем повернулся к Рихарду и заговорил резко и зло:

— Вам предоставляется уникальный шанс вернуться в общество и снова встать в ряды истинных сыновей рейха, фон Ренбек. Вам вернут звание и награды, вы снова станете «Соколом Гитлера», чтобы своим примером показать безусловную верность рейху и готовность умереть за своего фюрера. И конечно, послужить на всеобщее благо, чтобы враги рейха заткнули свои грязные рты! Прошу отметить, что это не оправдание вашего преступления. Не полная амнистия. Ваша вина перед рейхом не снята. Вы в невероятном долгу перед фюрером. И этот долг может быть востребован в любой момент. Если вы решите отказаться от его исполнения или нарушите условия вашего возвращения, то к ответу за ваши преступления будут привлечены ваши кровные родственники — как ближайшие, так и дальние. Вы ведь были в женских лагерях, фон Ренбек? Как думаете, долго ли в таких условиях проживет ваша мать? Учитывая, что она неизлечимо больна. А ваши троюродные сестры из Берлина по линии фон Кестлин? Самой младшей из них сколько? Одиннадцать? Я слышал, что некоторым лагерным охранникам нравятся такие молоденькие, поэтому она сможет найти себе покровителя и получить шанс прожить немного дольше. А ваш троюродный брат Фредерик фон Коль? Я полагаю, будет очень неприятно, если его лишат наград и объявят предателем рейха, невзирая на все его героические поступки на Восточном фронте. И думаю, самым верным в этом случае будет извлечь из такой семьи малолетних детей, чтобы воспитать их в истинном духе арийской расы. Знаете, в таком возрасте, пока они еще могут забыть родителей, это сделать еще вероятно…

Поверить в это было невозможно. Хотелось думать, что это все какой-то странный сон, который начался еще давно, пожалуй, с момента попадания на Восточный фронт, когда лицом к лицу пришлось столкнуться с обратной стороной политики рейха и ее страшными последствиями. Это раньше можно было обманывать себя иллюзиями о том, что все, о чем говорили редкие собеседники из группы Бэрхен шепотом и украдкой, является лишь частичной правдой, и можно было не верить до конца редким разоблачительным статьям в британской прессе последнего года, которые министерство пропаганды опровергало тут же.

— Если вы думаете, что ваша смерть станет выходом из положения, то я вынужден вас разочаровать. Любая смерть, которая не будет являться следствием полученного на это распоряжения или будет признана впоследствии не приносящей пользу государству, будет считаться предательством рейха. А это влечет за собой все те последствия, которые я перечислил. Вам, конечно, будет все равно, чего не скажешь об остальных. Но полагаю, вы всегда заботились о других более, чем о самом себе, верно, судя по показаниям с Восточного фронта? Отныне вы полностью принадлежите рейху и фюреру. И только им решать, как вам жить и когда вам умереть.

— Вы говорили, я вернусь в люфтваффе, — произнес тихо Рихард, анализируя медленно услышанное. — Только Господь Бог властен над судьбами людей в бою.

— Разве вы до сих пор не поняли? В рейхе Бога нет, фон Ренбек. Есть только фюрер и его воля, — ответил на это с кривой издевательской улыбкой следователь. — И если вы до сих пор держитесь слепой веры в свои аристократические предрассудки, значит, вас нужно поставить на путь истинный. Свято верить должно только в фюрера и рейха. Потому как именно в этом и ваше спасение, фон Ренбек. Рейх может покарать за непослушание, но в то же время рейх милостив. Как милостив наш фюрер, словно отец. Ваша мать сильно больна, фон Ренбек, вы знали об этом? А ваш арест и последующий суд только усугубили ее состояние. Скоро ей потребуется морфий, чтобы облегчить уход и сгладить болевые последствия, как заверил нас ее лечащий врач, а морфий сейчас в остром дефиците. Но «Сокол Гитлера» получит все, что захочет, как это было прежде. Для него нет слова «дефицит». Но конечно, если фрау фон Ренбек попадет в лагерь, тут дело…

— Прекратите! — хлестнул резко и зло в ответ Рихард, переплетая пальцы так сильно, что заболели суставы. Иначе он бы точно ударил этого ублюдка. Браслеты наручников давили почему-то невыносимой тяжестью сейчас. И снова начинал грозить приступ головной боли знакомыми уже тисками на висках.

Он согласился. Написал все, что от него требовалось. Он знал, что не переживет эту проклятую войну, как не пережили ее уже многие друзья и знакомые. Потому хотел умереть не бесправным рабом на военной каторге, а в небе, с ощущением мнимой свободы. Если было не суждено уже выбирать, как жить, по крайней мере, он все-таки мог выбрать, как ему умереть — в бою, как всегда хотел. А еще ему очень была нужна эта самая мнимая свобода, чтобы вывести из-под удара свою немногочисленную семью, поредевшую за годы войны. Он был уверен, что найдет выход, в конце концов, до сих пор открыты границы со Швейцарией, а у мамы полно знакомых в посольствах Латинской Америки.

Но Рихард ошибался, как выяснил в первую же ночь после того, как покинул стены военной тюрьмы. Выход из того тупика, в котором он был, невозможно было придумать. Потому что попросту его не было.

Когда-то он читал о пытке, которую практиковали на землях средневековой Германии в том числе и его предки. Несчастного подвешивали за крюк под ребро, и он так висел, пока не умирал. Молча, сопротивляясь до последнего, или все-таки идя на поводу у противника и открывая все секреты. Конец был один — медленная и жестокая смерть. Предателя редко убивали, даруя милосердие. Он так и испускал дух, истекая кровью на проклятом железе, впивающемся в мышцы и, если повезет, пробивающем легкое или сердце, неся тем самым более быструю смерть. Но конец был всегда один.

И вот точно так же он был подвешен за крюк, как оказалось. И все, что оставалось — выбирать как умереть. И желать быстрой смерти вместо долгой и мучительной.

— Оно того стоило? — спросил следователь издевательским тоном, когда Рихард написал требуемое на листе бумаги и толкнул тот по сукну стола в сторону эсэсовца. — Надеюсь, кувыркание с русской было поистине сладким, иначе к чему все это? Потому что я верю, что вы не передавали сведения британцам, фон Ренбек. Уж слишком вы чистоплюй и истинный солдафон! Но пустить в свою постель русскую… Зато теперь вы как никто знаете, почему мы ограждаем контакты с представителями низшей расы. Им никогда не достичь нашего уровня. Им никогда не понять нас. Стать нам равными. Их помыслы грязны и низменны. И ариец только пятнает себя этой связью. Но знаете, с какой-то стороны я сейчас даже рад, что вас оставили в живых и на свободе после этого преступления. Чтобы вы всегда помнили о том, что лишь слово фюрера истинно, и что только арийцы всегда и во всем выше остальных.

Глава 53

У форта Цинна Рихарда встречала мать. Его хотели вывезти тайно из тюрьмы, чтобы ни одна живая душа не знала о том, что вообще был в этих стенах. Но что могло остановить баронессу фон Ренбек, если она приняла решение? Только конец света. И потому Рихард совсем не удивился, когда во дворе форта увидел знакомый силуэт на заднем сидении присланного за ним «Мерседеса».

Увидев мать, Рихард почувствовал, что вот-вот даст слабину, и потому как можно быстрее и как можно дальше сел от нее, приветствовав ее лишь пожатием руки. Но не отнял свою ладонь, которую баронесса крепко схватила и не отпускала на протяжении всего пути до Лейпцига. Оба не желали показывать своих чувств при постороннем — водителе машины в форме гефепо, а вести разговоры и при том не выдать то, что бушевало на душе, было совершенно невозможно. Они практически не говорили и в «Астории», где на них были забронированы комнаты, из числа тех, что уцелели при пожаре после декабрьской бомбардировки — самой крупной, что была в Лейпциге за последнее время[169]. Вид ее последствий — разрушенные здания, храмы без крыш или колоколен, горы битого кирпича, вздыбившиеся от воронок мостовые и следы пожарищ, который Рихард видел из окна авто, причиняли почти физическую боль, потому что не мог отделаться от ощущения, что в этом есть и его вина, как защитника неба над Германией.

В номере отеля Рихарда ждал мундир майора люфтваффе со всеми наградами, которые ему когда-то вручил рейх. Не старый, с чуть потертым воротником. Совершенно новый, явно сшитый недавно. Несмотря на то, что перед выходом Рихард тщательно вымылся и побрился, он долго стоял под холодным душем, стараясь смыть с себя любое напоминание о тюрьме. Но оно все равно осталось где-то под кожей, куда забирались самые-самые моменты, словно чернила его татуировки с группой крови под мышкой.

С матерью удалось поговорить только позже, когда они рука под руку вышли из «Астории», чтобы поужинать как можно в более людном месте. Баронесса хотела пойти в знаменитый «Погреб Ауэрбаха», который славился своими винами даже сейчас, во время войны, потому неудивительно было, что они отправились пешком, старательно обходя следы былых бомбардировок в мостовой. А вовсе не потому, что прятали свой разговор от тех, кто следовал за ними в отдалении и мог подслушать каждое слово из их беседы, такой опасной для обоих.

Со стороны казалось, что они спокойно беседуют — красивые и статные мать и сын, на которых не могли не смотреть лишний раз прохожие, любуясь ими словно картинкой из журналов рейха. На самом же деле разговор выдался далеко не безмятежным, ведь темы его были слишком тревожными и тяжелыми для обоих.

Десять минут. Ровно столько занимал путь до «Погреба Ауэрбаха», и в них было нужно вложить так много сейчас! Но этого не хватило катастрофически, потому мать и сын задержались на Марктплатц, словно любуясь Старой ратушей, к счастью, не пострадавшей во время бомбардировок города.

— Я не понимаю, что случилось, и я в полной растерянности. Неужели мое письмо уже передали фюреру? Значит, это помилование? — без лишних предисловий начала баронесса.

— Плата за эту мнимую свободу — моя полная лояльность и моя жизнь, мама. Я подписал бумаги, что готов быть смертником в случае необходимости. Как делали и делают это русские на Восточном фронте. Становясь летающей бомбой. Мы научились этому от них, от русских безумцев.

Пальцы на локте дрогнули. Баронесса чуть сбилась с шага, когда бросила пару коротких вопросов: «Ты уверен? Когда?»

— Неизвестно. Я жив, пока им нужен. А я им нужен сейчас, как я понял из слов следователя.

— Бессмыслица какая-то! Я не верю в это. Это невозможно! Ошибка! Это даже нелогично. Подумай сам! Ты же можешь уехать! Скрыться в Швеции или Португалии. И оттуда уже уплыть в страны Южной Америки. Ты же знаешь, у нашей семьи много друзей из посольств, у нас есть деньги и связи.

— Об этом знаю не только я. Если я попытаюсь бежать или покончу с собой, не желая следовать их приказам, они возьмутся за семью. За всех кровных родственников. Близких и дальних. Они отдельно упомянули семью Фредди и фон Лангебергов.

— Откровенно говоря, мне плевать, что будет с Лангебергами! — произнесла холодно и презрительно баронесса. — Когда я просила кузена Николаса помочь мне и использовать свое положение и близкое знакомство с рейхсминистром Тираком[170], он даже не стал слушать. Сказал, что, если дело связано каким-либо образом с гестапо, он запрещает мне даже говорить о нем. А ведь когда-то именно мой отец и твой дед помог Николасу начать карьеру в министерстве юстиции, используя свои старые связи. Кровное родство сейчас не стоит ни пфеннига!

— Мне не плевать, — Рихард не повышал голос, но эта короткая фраза прозвучала так весомо, что баронесса замолчала на некоторое время, словно все ее возражения были раздавлены этими словами. — Я бы никогда не смог убежать и жить где-то дальше спокойно, зная, что из-за меня погибли и девочки фон Лангебергов, и Фредди с семьей. Я не хочу покупать такой ценой свою жизнь! О, если бы все наши родственники были в Германии, то я бы предпочел увести их из-под удара первыми. Как ты предложила — Швеция или Португалия. Жаль только, что Фредди — на фронте. Дора никуда не поедет без него.

— О мой мальчик, ты же еще не знаешь, — тихо и скорбно сказала в ответ на это баронесса, и Рихард сразу же понял, что в их семье уже не осталось мужчин его возраста.

Троюродные братья со стороны матери фон Лангеберги умерли еще до войны — один в младенчестве, подхватив скарлатину, второй сгорел из-за воспаления легких, подхваченного в промозглой Голландии весной 1941 года, когда отбирал добровольцев из голландской и бельгийской полиции в новый национальный полк СС «Нордвест»[171].

После этого в семье оставался только троюродный брат со стороны отца — Фредерик фон Коль, старше Рихарда на несколько лет. И если Карл фон Лангеберг не особо был близок с Рихардом из-за десятилетней разницы в возрасте, то Фредди часто гостил в Розенбурге в летние каникулы, становясь соучастником Рихарда во всех мальчишеских проказах, хотя учились они в разных гимназиях.

Они зачитывались книгами американца Фенимора Купера и часто играли в индейцев и следопытов в замковом парке. И даже как-то соорудили плавающий дом на плоту на озере, отчего у Биргит едва не случилась истерика, когда она узнала об этом опасном убежище. Они оба любили теннис, и оба ненавидели проигрывать, отчего их турниры затягивались до темноты, пока не было видно уже мячика. И казалось, они всегда будут близки, но как часто это бывает, в юношестве их пути разошлись. И дело было не только в том, что, поступив на юридический факультет в университете Фридриха Вильгельма[172] и переехав в Берлин, Фредди познакомился с Доротеей фон Грефе, отныне занимавшей все его свободное время и ставшей через три года его женой. Дело было еще и в мае 1933 года, которым Фредди гордился словно своим огромным достижением. Когда его отобрали среди прочих высоких и стройных студентов, истинных арийцев, швырять книги в огромный костер на Опернплац[173]. С тех самых пор между ними исчезла прежняя легкость отношений и словно провели невидимую стену, за которой Рихард оставил свои сомнения по поводу «неправильной» немецкой литературы, а впоследствии и мнения по некоторым другим моментам новой жизни немецкого общества.

А позднее пути братьев и вовсе разошлись в разные стороны. Рихард выбрал воздух, а Фредди предпочел стихию огня, надев на себя черную униформу 16-й танковой дивизии[174]. Ему чудом удалось избежать смерти или плена во время катастрофы под Сталинградом, когда он из-за ранения в начале декабря 1942 года был вывезен самолетом в тыл на лечение. Но Восточный фронт все-таки забрал его — во время наступления русских под Винницей этой зимой Фредди сгорел во время боя в своей машине несколько недель назад.

— Мы узнали об этом только после твоего ареста. От него практически ничего не осталось. Доротея написала, что его прах хоронили в закрытой урне. Я не хотела говорить тебе о гибели Фредди пока, — оправдывалась баронесса, видя по бледному лицу сына, что нанесла невольно очередной удар. — Проклятые русские! Сколько из-за них горя и бед!

— Не надо, не продолжай, — попросил тихо Рихард, понимая, на какую опасную тему начинает сворачивать их разговор. Известие о смерти Фредди только впоследствии углубило его горе, которое свернулось клубком как змея где-то внутри при новости о гибели Генриха и Фипса[175], о которых писала с такой издевкой британская газета.

Но все же большая пустота в его душе была связана именно с той, кто всякий раз возникала из глубин памяти при малейшем намеке. Той, кто по-прежнему порой приходила в его сны, грациозно проскальзывая в темноте ночи в его фантазии. Иногда она манила несбыточными мечтами о счастье. Иногда он заново переживал ее предательство, забывая дышать от боли, такой осязаемой, несмотря на морок сна. Но неизменно было одно — русская была в его крови, жила в его венах, и до тех пор, пока билось его сердце, разгоняя кровь до самой последней клеточки его тела, она не покинет его, как бы Рихард не желал обратного в последующие месяцы.

Матери удалось уничтожить все связанное с Леной из опасения, что это станет свидетельством их связи на суде. Она даже сумела дотянуться наперед гестапо до личных вещей Рихарда на аэродроме. Все фотографии, многочисленные письма и негативы отснятых пленок в Берлине, Розенбурге и в его части на побережье Балтийского моря полетели в огонь, навсегда уничтоживший любое напоминание о былой связи. У него не осталось ничего — ни единого следа их короткой связи, как выяснилось позднее. Но Лена сама была ожогом, опалившим так больно, что осталась шрамом, напоминающим постоянно обо всем, что было. И в том числе о неродившемся ребенке, в котором он все равно отказывался видеть плод ее обмана с поляком.

Никто не знал Лену так, как он. Самое главное — не думать о том, что и он по сути не успел узнать ее до самого конца, постичь целиком ее непредсказуемую русскую душу. Просто ему хотелось думать, что бы ни говорили на суде — она была не такая. Его лесная фея… Волшебное создание, рожденное где-то в России, но получившее силу магии в лесах Тюрингии.

Наверное, Рихард хватался за обман, словно тонущий за бревно. Но ему отчаянно хотелось за что-то удержаться на плаву, в этой жизни вне облаков… Впрочем, даже небо уже не манило его, как прежде. Потому что строками на белом листе бумаги и небо стало для него всего лишь яркой пустышкой.

Раньше он не видел смысла возвращаться на землю. Сейчас он потерял и желание подниматься в небо, где хотя бы какие-то мгновения чувствовал себя живым и оторванным от реальности.

— Я еду в Дрезден, — прервал Рихард монолог матери о мероприятиях и встречах, которые им следовало посетить здесь, в Лейпциге, и в Берлине, пока Рихард не получит приказ вернуться в расположение части под Килем. Это решение пришло внезапно. Он и сам не понял, почему именно Дрезден. Действительно ли он хотел навестить овдовевшую Доротею и своих троюродных племянников, самый старший из которых, Дитер, был его крестником? Или это просто было желанием подразнить гестапо, ведь именно Дрезден так часто всплывал во время допросов?

— Но нас завтра ждут на вилле Гирбардт! — удивилась этой неожиданной репликой мать. — У нас личное приглашение от группенфюрера Фрейберга![176] Ты не можешь им пренебречь сейчас в твоем положении! Будь гибче, Рихард! Это все, что от тебя требуется, я уверена. И забудь о своих планах увезти родственников из Германии. Во-первых, я уверена, что это просто слова. Своего рода проверка твоей лояльности. Никто даже пальцем не тронет первого помощника статс-секретаря рейхсминистерства и его семью. Никто не тронет вдову кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями. Подумай сам! Во-вторых, никто из них и не захочет уезжать из Германии. И говорить с ними даже об этом не думай, чтобы не вызывать никаких лишних подозрений. Особенно сейчас, когда тебя едва-едва простили…

Рихард не хотел слушать продолжения этого монолога матери. Снова вернулось прежнее ощущение, с которым он уехал из Берлина в расположение части, словно эта женщина со знакомым лицом мамы совсем не знакома ему. Когда она стала такой чужой для него? Когда они перестали понимать друг друга? Что произошло? Мимолетное чувство былой близости, которое он почувствовал к ней, будучи в тюрьме, во время суда и при выходе из стен форта Цинна, куда-то улетучилось, оставив тупую боль в сердце и тоску по прошлому.

Он мог попытаться оправдать ее, когда она сдала в гестапо своего лечащего врача. Он старательно гнал от себя подозрения, что это она предала нескольких знакомых их семьи. Пытался не вспоминать о том, как она без раздумий пожертвовала своим внуком или внучкой, следуя законам рейха и своим интересам.

Привычная раздражительность становилась все сильнее и сильнее при каждом слове, которое Рихард предпочитал сейчас не слышать, отгородившись стеной. Он вскинул руку, чтобы подозвать кельнера, и попросил принести еще бокал вина и пачку сигарет.

— Доктор сказал, что у тебя случился очередной приступ несколько дней назад, — произнесла баронесса с тревогой, услышав его слова. — Табак и алкоголь…

— Прежде меня убьет другое, мама, — резко ответил Рихард, с наслаждением вдыхая запах табака превращенной в труху сигареты. — И мы оба это знаем.

— Ты ожидал иного после того, к чему привела твоя слабость? Рейх и фюрер проявили милость, подарив тебе прощение за твою ошибку. Милость, о которой даже не подумала проклятая русская, гореть ей в аду!

— Прекрати! Не только ее вина в том, что все так случилось. Танец танцуют двое. И я должен был быть…

Танец. Это слово невольно ударило под дых, на мгновение лишая способности нормально дышать. Ее тонкое хрупкое тело под его ладонями. Запах ее кожи, аромат которой дурманил почище любых дорогих духов. Ее светлые глаза, в которых полыхал огонь такой страсти во время танго, что он совсем потерял голову в ту рождественскую ночь, как и предрекал голос, выводящий слова на испанском. Он прежде думал, что это она была хрупким мотыльком, который рискует сгореть без остатка. А на деле оказалось, что он сам едва не спалил крылья в этом огне и оказался сейчас пришпиленным булавкой под стекло…

Баронесса только подняла бровь и поджала недовольно губы. Но промолчала. И больше не говорила с ним о том прошлом, которое стало ошибкой, едва не погубившей его. Как и о том прошлом, что все-таки разделило их словно проведенной кем-то невидимым невидимой чертой. Уже расставаясь в холле отеля, после ужина, финал которого прошел в молчании, тяготящем обоих, баронесса вдруг потянулась к сыну и обняла его крепко, удивив этим порывом.

— Ты изменился, Рихард, и это пугает меня, — произнесла она, когда отстранилась, внимательно глядя в его лицо. — Потому что уже никогда не будет как прежде, верно? На мгновение я подумала, что все вернулось, но нет… И дело не в том, что тебе довелось пережить, или в перенесенных травмах. Ханке первым заметил, что ты изменился еще тогда, на Рождество. Это она изменила тебя.

А может, все не так? Может, он всегда был таким. Просто позволил себе быть иным рядом с Ленхен, за что и был сброшен с небосклона героев рейха.

Странная мысль, мелькнувшая в ответ на слова матери и тут же отогнанная прочь, как и те, о которых не хотелось думать никогда больше. Единственное, что его интересовало сейчас — это возможность увести своих кровных родственников из-под возможного удара, о чем Рихард и напомнил матери.

— На твоем месте я бы забыла об этом. Потому что это невозможно, я уже сказала тебе об этом, — произнесла каким-то странным тоном баронесса, а потом приблизила ярко накрашенные губы к его уху и прошептала торопливо. — Просто будь гибче, мой мальчик. Забудь обо всем, что случилось. Думай о том, что, слава Богу, во всем вовремя разобрались, и тебя отпустили. Живи по правилам, которые всем нам предписаны для общего блага. Подчинись им, и они снова будут благосклонны к тебе. Помни, что тебя могли повесить, как Шульце-Бойзена, за лояльность к русским, но простили и дали второй шанс. Не упусти его!

Баронесса быстро коснулась губами его щеки, оставляя след помады, который после стерла нежным материнским жестом, стараясь не обращать внимания на явную холодность со стороны сына. Улыбнулась широко, скорее для тех, кто наблюдал за ними внимательно со стороны сейчас в холле гостиницы, чем для Рихарда.

— Прием у группенфюрера в семь, мой дорогой! — напомнила мать. А ее твердый взгляд настойчиво напомнил, что ему лучше быть там, принимая правила, как она и советовала ему.

В ту ночь Рихард впервые достал из кобуры именной вальтер с украшенной костью рукоятью, который ему какие-то три года назад прислал в подарок фюрер за тройную победу в воздухе во время одного вылета. Они и потом порой повторялись такие ночи, когда казалось, что оборвать все одним выстрелом будет самым верным решением. Когда побеждали сомнения о том, что ему нужно цепляться за мистическое убеждение о том, что после смерти в бою он попадет за ту грань, где найдет Лену. Когда приходило убеждение, что тогда суждено быть и после смерти связанным с ней одной лишь жгучей ненавистью, которую русская питала к нему, судя по всему, что Рихард слышал во время суда и как смутно помнил сам по части воспоминаний. Цепляться оставалось только за иные обрывки прошлого, в которых счастье виделось таким реальным и таким удивительно сладким.

Но предохранитель так и не был снят, а настрой уехать подальше от всех и от Лейпцига, неподалеку от которого была расположена военная тюрьма, мысли о которой до сих пор мешали дышать свободно, только окреп. И Рихард наспех побросал свои вещи в саквояж, нашел в лобби отеля дежурившего сотрудника гестапо в штатском и сообщил о своем отъезде, как следовало делать по строгим инструкциям, выданным некогда в форте Цинна.

Что это было тогда? Желание пойти вразрез со строгими указаниями? Или показать себе мнимую независимость? Он не знал. И даже не был уверен, что ему позволят вместо согласованных мероприятий в Лейпциге уехать в Дрезден. Но тем не менее это произошло — несколько часов в поезде, который изрядно задержался из-за угрозы налета, и он сошел на перрон Центрального Вокзала столицы Саксонии. Казалось ли ему, что за ним внимательно наблюдают все это время или нет, но ощущение чужого взгляда на своем затылке не покидало на протяжении всего пути от отеля в Лейпциге до Альбертплатц в Дрездене, где в одном из домов семья Фредди жила в двухэтажной квартире с мансардой.

Доротея совсем не ждала его, но понял по ее взгляду, что его неожиданный приезд был ей пусть и в слабую, но в радость. Горе иссушило ее, она потеряла всю былую прелесть, которая привлекала когда-то Фредди. Только дети заставляли ее хотя бы чуть-чуть «выныривать» из своих переживаний и оживать немного. Особенно маленький Кристиан, появившийся на свет в прошлом году, которому без матери просто было не обойтись.

Сначала возникла неловкость. Доротея была погружена в свое горе и очень рассеяна, а мальчики, отвыкшие от мужского присутствия в доме, вообще испугались и ударились в рев, отчего няньке, молоденькой польке, пришлось убрать детей от взрослых в детскую. От этого плача и морального напряжения у Рихарда привычно заломило в висках и затылке, и он даже пожалел, что приехал в Дрезден. Но постепенно отчуждение сошло на нет, а к вечеру и мальчики попривыкли к Рихарду, особенно Дитц, его крестник, который старался держаться поближе к мужчине, зачарованный его наградами, блестевшими в свете свечей, которые поставили на стол во время ужина.

Рихард для себя загадал, что поездка в Дрезден к Доротее станет знаковой. Если ему удастся уговорить ее уехать в Швейцарию, то все удастся и с троюродным дядей. Ведь убедить вдову казалось проще. Но вышло все совсем не так — Доротея наотрез отказалась уезжать из Дрездена даже к родителям в загородное поместье на побережье Балтийского моря. Захмелев от выпитого за ужином вина, она призналась Рихарду вдруг, когда остались наедине поздно вечером, что она не верит в смерть Фредди.

— Кто докажет мне, что это был мой муж? Человек, которого привезли в госпиталь в России, был настолько обгоревшим, что нельзя было с уверенностью установить его личность. Ни лычек на комбинезоне, ни татуировки с группой крови, и уже тем более — лицо, — с горечью говорила Доротея. — Это мог ведь быть и не Фредди, верно? Они так спешно отступали, что могла возникнуть путаница! Но никто — слышишь, никто! — даже не слушает меня. Не может ответить ни на один мой вопрос. Они все отмахиваются от меня! Считают помешавшейся от горя вдовой! А я не могу поверить без каких-либо доказательств, что в урне с прахом, который мне привезли с Восточного фронта, останки именно моего Фредди!

Рихард мог бы ответить ей на это, что путаница совершенно невозможна, особенно в отношении останков. Что для семьи большая честь и привилегия, что в Дрезден привезли прах кузена, когда могли бы похоронить прямо там, в России, как поступали с обычными солдатами и младшими офицерами. Он мог бы сказать ей все это, но промолчал, вспомнив о том, что его самого «похоронили» этим летом. Но и давать Доротее лишних надежд не стал, напоминая об этом. А просто попытался отвлечь ее от этих изводящих мыслей и убедить, что ей не стоит запирать себя в четырех стенах квартиры, ведь Фредди этого определенно не хотел бы.

— Скоро будет лето, — убеждал он Доротею, сжимая ее холодные ладони и стараясь не смотреть в ее опухшее от слез лицо. — Увези мальчиков хотя бы на эти месяцы из города. На побережье Балтики или к нам, в Розенбург. Ты же помнишь, как любил проводить лето Фредди в замке! А пока выходи сама на свежий воздух. Хотя бы на прогулки с мальчиками в Гроссен Гартен или на набережной. Когда ты последний раз выходила куда-нибудь?

— Ты говоришь, как моя подруга Шарлотта, — устало ответила Дора в ответ на его слова. — Один в один. Она даже принесла мне билеты в Дрезденскую оперу на какую-то новую постановку. Завтра, кажется, эта премьера. Если, конечно, я не перепутала даты.

Это показалось отличной возможностью вывести Доротею из дома и отвлечь ее хотя бы на пару часов. И Рихард с готовностью ухватился за нее, стал еще горячее уговаривать выйти в свет. Правда, сам едва не дал «задний ход», когда, получив ее согласие и в свою очередь заверив, что станет ее кавалером на этой премьере, узнал, что это балетная постановка этой русской, Гзовской, с которой он когда-то свел знакомство в Берлине из-за Лены.

Прошлое так и не уходило, не оставляло его в покое. Все по-прежнему оставалось где-то за плечом, чтобы, выгадав момент, вонзить острую иглу в его сердце и провернуть пару раз, наслаждаясь его муками. Теперь оставалось только свыкнуться с тем, что даже мельчайшие детали настоящего будут с размаху швырять его к жестокости прошлого.

Наверное, из-за тяжелых сердцу воспоминаний Рихард так и не смог насладиться в полной мере мастерством артистов балета и великолепной музыкой. Он занял место в самом укромном месте ложи, стараясь держать маску вежливой отстраненности на лице, когда его узнавали соседи по ложам или кто-то из публики в партере. Все эти бриллианты, шелка и бархат, мундиры с шитьем и орденами, улыбки, неподдельный восторг публики вызывали в нем целую волну отчуждения и негодования при мысли о том, что сейчас творилось в форте Цинна, в лагерях смерти, которые устраивали неугодным, или на фронте. Окружающее сейчас казалось спелым красивым плодом с румяными боками, внутри которого была лишь гниль. Снова вспомнилась тяжесть вальтера в руке отчего-то и желание избавиться от всего этого. Рихард попытался сосредоточиться на происходящем на сцене, но это привело к воспоминаниям (а может, к очередной придуманной картинке-обманке своего разума?) о том, как в огромной бальной зале Розенбурга порхала в свете луны воздушная фея, легко скользя по паркету.

Он столько хотел для нее сделать. Для него она была всем тем, ради чего можно было рисковать своей головой и своим будущим. Наверное, даже готов был бы, как в легендах и сказках, вырвать свое сердце и положить к ее ногам. Получил ли он хотя бы кусочек ее сердца в ответ? Правдой ли были те строки, которые она писала к нему после отъезда на фронт? Или они были очередной уловкой, чтобы и дальше пользоваться им ради своего блага?

Рихард с облегчением встретил финал постановки, радуясь тому, как никогда прежде. Из-за мыслей, постоянно крутящихся в голове, или из-за громкой музыки, а может, из-за напряжения, которое стало привычным спутником после выхода из тюрьмы, единственное, чего он желал — поскорее оказаться в тишине дрезденской квартиры Фредди. Но Доротея увидела знакомых и показала им знаками, что нужно встретиться в буфете. А еще она вдруг захотела лично поздравить Гзовскую с премьерой, о знакомстве с которой Рихард проговорился вчера вечером нечаянно.

По пути в комнаты Гзовской, куда их с Доротеей повел шустрый капельдинер, белобрысый подросток в ярко-красной форме, лавируя среди многочисленных зрителей, хлынувших на лестницу из этажей огромного зала, Рихарда ждал еще один сюрприз — его сослуживец по Килю, оберлейтенант Кунц, только на днях выписавшийся из дрезденского госпиталя и ожидавший вызова на фронт. Он забросал Рихарда вопросами, на многие из которых показалось предпочтительнее молчать, боясь дать слабину голосом от волнения при этой встрече с прежним миром, откуда его так неожиданно вырвало гефепо. Или снова начать заикаться от волнения, демонстрируя свой новый недостаток.

Рихард ненавидел лгать, но ничего не оставалось как короткими и скупыми фразами донести до Кунца легенду, которой словно ширмой прикрыли для всех остальных трехмесячное отсутствие Рихарда в эскадре. Она объясняла все, даже новые шрамы на теле и лице, полученные во время заключения и оставшиеся на долгую память.

— Вы были на испытании новой секретной модификации машины, фон Ренбек. Об этом не будут, разумеется, писать в прессе, но это уймет любопытство и прекратит любые вопросы, — инструктировал Рихарда следователь, даже не скрывая своей злобы оттого, что ему приходится впервые в карьере отпускать из своих рук. — Надеюсь, вы достаточно умны, чтобы держать язык за зубами о том, что было на самом деле.

Кунц поверил в каждое слово без сомнений, как привык верить всему, что знал в своем привычном мире. И даже пришел в восторг от новости, что может быть новый тип самолета, который поможет снова завоевать рейху превосходство в воздухе.

— О, только бы реально все получилось! Нам чертовски нужна она сейчас, такая машина, когда янки и томми практически без особых сложностей бросают свои адские бомбы на наши города. Вы слышали, майор, о недавней бомбардировке Берлина? Говорят, фюрер был просто в ярости от того, что союзники так свободны в небе рейха. Но что мы можем сделать? Нас так мало, что все наши попытки остановить налеты напоминают набор воды решетом. Вы слышали об оберст-лейтенанте «Фипсе»? Погиб в день вашего отъезда. Меня вот тогда же задело… Жесткая посадка. Подозревали перелом позвоночника, но обошлось. Пару месяцев в госпитале Дрездена, и я снова как новенький. Нам бы, конечно, хотелось, чтобы вы вернулись, господин майор, но рейху, разумеется, виднее…

После этих слов Рихард не мог больше слушать болтовню Кунца. Находиться в толчее этой громкоголосой толпы, в окружении мундиров со знаками в петлицах, так напоминавшими форт Цинна и лагери женщин-заключенных, стало совсем невозможным. Потому он был рад, когда капельдинер увлек их с Доротеей в сторону и провел коридорами в комнату, заставленную букетами оранжерейных цветов и где разливали по бокалам шампанское, несмотря на дефицит продовольствия. К облегчению Рихарда, Гзовская не стала вспоминать в их коротком любезном разговоре его странную просьбу в Берлине, с которой он обратился к ней чуть больше года назад. Словно и не было меж ними тогда разговора вполголоса о возможности (вернее, невозможности, как она дала намеками понять) танцевать в ее труппе русской из Остланда или не было присланных на адрес виллы в Далеме балетных туфель с запиской.

«Это удивительно, что в твоей жизни есть что-то или кто-то, кто заставляет верить в невозможное, кто сворачивает горы или хотя бы делает попытку этого, когда все кончено. Это что-то и помогает пережить все, что встречается на жизненном пути. Для вашей protégé все кончено, к сожалению, господин гауптман. И в то же время для нее все только начинается. Я надеюсь на это и желаю ей этого от всего сердца».

Рихард вдруг вспомнил эту записку так отчетливо, словно сам написал ее. Потому что вдруг вспомнил, что перечитывал несколько раз эти фразы после, в полумраке последнего поезда до Эрфурта, гоняя в уме разговор с Гзовской и придумывая, что сказать Ленхен, чтобы не разрушить ее мечты вернуться на сцену. Чтобы не потерять тот волшебный свет в ее больших голубых глазах, который появился в те новогодние праздники. Тогда он даже подумать не мог, что именно одно из ее предательств предоставило ему возможность на несколько часов вернуться в Розенбург и подарить ей эти туфли.

Наверное, из-за этих воспоминаний о том, каким доверчивым идиотом он был, у Рихарда окончательно испортилось настроение в тот вечер. Он был не особо разговорчив, когда они с Доротеей возвращались из оперы. Его не захватывали красивые виды города, который, казалось, словно выпал из общего течения жизни в стране. Здесь, в отличие от других городов Германии, не было следов разрухи бомбежек или взрытых воронками мостовых. Только светомаскировочные шторы на окнах и агитационные плакаты на стенах зданий напоминали о том, что идет война. А горожане не носили на себе печати военного времени, и это оживление вдруг вызвало в Рихарде волну раздражения и какой-то странной злобы. Похожее на те ощущения, что появились в опере, когда он наблюдал за публикой в ложах и партере.

Эти ощущения никуда не ушли. Они плотно вцепились в него своими когтями. Оттого становилось все тяжелее и тяжелее продолжать существовать, играя свою новую роль. Она почти не отличалась от его прежней. Рихард все так же оставался «Соколом Гитлера», который все так же принимал участие в любых мероприятиях, реализуемых министерством пропаганды, которая стала пользоваться его именем все чаще и чаще. Со временем он стал ограничиваться короткими репликами и научился всеми силами избегать интервью и съемок. Правда, от приемов у фюрера или рейхсмаршала, на которые Рихард был обязан присутствовать, если они широко освещались прессой, так и не удалось ускользать. И он молчал во время этих светских мероприятий, ссылаясь на свой недостаток, оставшийся напоминанием о суде, когда он впервые из-за приступа слишком сильных эмоций потерял речь. От этого дефекта не удалось избавиться. Даже именитые неврологи были бессильны.

— Последствия травмы, — говорили они с сожалением. — Что вы хотите, господин майор? Никогда еще травмы такого характера не проходили бесследно.

У героя, носящего в своем прозвище имя фюрера, не должно было быть недостатков, поэтому, к счастью Рихарда, ему со временем позволили стать просто красивым манекеном, которого демонстрировали нацистским бонзам и фюреру при нужном случае.

Рихарду оставили звание и все награды, но как подозревал лишь для того, чтобы не возникало никаких лишних вопросов. И даже давали новые — в апреле 1944 года, через два месяца после возвращения на фронт для службы в прежней эскадре истребителей, защищающей от налетов Германию с запада, Рихарду вручили очередную планку в золоте с подвеской вылетов и чуть задержавшийся с вручением знак юбилейной выслуги в люфтваффе. А в мае, сбив в первые же пять минут боя, сразу два «мустанга»[177], он даже, к своему удивлению, удостоился чести упоминания в «Вермахтберихте» и поздравительной телеграммы от имени фюрера.

Рихард все так же вылетал на перехват «мебельных фургонов» и сопровождающих их истребителей, которые зачастили в Германию в последнее время, но ему было строжайше запрещено занимать командирские должности. И это тоже играло на придуманную легенду об испытаниях секретного самолета, как и тайный приказ гефепо любой ценой не допустить попадания майора фон Ренбек в плен англичанам или американцам, о котором Рихарду все же стало известно со временем — сложно было оставить в тайне такие вещи между людьми, которые несколько лет прикрывали друг друга в вылетах. Кто из сослуживцев подписался на выполнение этого приказа Рихарду было все равно. После бумаг с доносами от товарищей по эскадре, которые с явным удовольствием демонстрировал в форте Цинна следователь, только царапнуло, не причинив особой душевной боли. А еще он заметил, что топлива в баке его машины теперь было меньше, чем обычно. Боялись, видимо, что в один прекрасный момент он перелетит к своим мнимым союзникам. Пару раз это едва не убило Рихарда, когда не сумел рассчитать все верно, и заканчивалось топливо прямо на подлете к аэродрому. Приходилось садиться с выключенным двигателем, планируя в потоке воздуха. Но Господь явно благоволил к нему, и за несколько месяцев до момента, пока его не отозвали с фронта в эскадрилью «смертников», он ни разу не получил травмы даже при таких непредвиденных посадках.

Иногда Рихард напоминал сам себе Фурманна, который держался угрюмым молчуном в компании сослуживцев и сторонился любых совместных посиделок, предпочитая свою фляжку всем остальным. Он запретил себе вспоминать обо всем, что до сих пор вызывало саднящую боль в душе, но какие-то моменты или неосторожные вопросы непременно возвращали к ним. А сны не давали забыть — чаще всего это были кошмары, в которых его снова избивали в камере или ставили к расстрельной стенке, и он просыпался в холодном поту, чувствуя бешеный стук сердца в груди.

Непривычную всем отчужденность фон Ренбека, как он услышал позднее от своего механика, отнесли за счет потери любимой женщины, которую разгадали по отсутствию писем и слухам, которые прокатились по базе после того, как исчезла фотокарточка из кабины его самолета и со стены у койки. Потеря Вейха в одном из налетов на аэродром (когда парочка проклятых томми каким-то чудом вышла на их базу) только замкнула его еще больше и обозлила. Потому что даже тогда, в момент, в который Рихард был особенно беззащитен и морально, когда в полном одиночестве похоронил в одном из лесков неподалеку от аэродрома уже окоченевшее тельце своего верного товарища, русская снова вторглась в его мысли и в его душу, доказывая, что ничего не изменилось, что она по-прежнему властна над ним. Сидя у маленького холмика могилы собаки, он вспоминал не только Вейха, но и Ленхен, которую приказал себе забыть, но так и не сдержал этого намерения — затолкать все воспоминания в самый дальний угол своей памяти и заколотить дверь. Она вернулась вместе с воспоминаниями о его любимце, вырвалась из-за преград и снова прошлась штормом по израненной от потери Вейха душе. И тогда Рихард понял, что мать была отчасти права. Русская проникла в его жизнь настолько глубоко, что каждая часть, каждая деталь его настоящего и прошлого казалась связана с ней. И избавить от этого могла, наверное, только смерть, которая вдруг подошла совсем близко спустя несколько дней после потери Вейха, в начале мая 1944 года, когда Рихарду пришел перевод в 5-ю эскадрилью 200-й бомбардировочной эскадры[178].

— Ни черта не понимаю! — раздраженно бросил майор Бэр, еще даже не введенный приказом на место командующего эскадрой вместо погибшего недавно во время вылета прежнего командира. — Никогда не слышал об этой эскадрилье прежде, и…. Бомбардировочная эскадра? Пилоту-истребителю? Какого дьявола?

Рихард ничего не стал объяснять ему. Хотя прекрасно понимал причину этого перевода, вспоминая строки, которые написал собственной рукой под диктовку следователя в кабинете форта Цинна.

…Я добровольно соглашаюсь быть зачисленным в группу смертников как пилот управляемой бомбы. Я полностью осознаю, что мое участие в подобной деятельности приведет к моей гибели…

Глава 54

Иногда Рихарду казалось, что он просто спит и видит странный сон. Заснул в Орт-ауф-Заале, в усадьбе в горах, рядом с Ленхен и до сих пор не может пробудиться от этого проклятого сна, каждое продолжение которого напоминало дешевую сюрреалистическую пьесу в новомодных маленьких театрах, которые так яростно предавал остракизму рейх.

Ты понимаешь головой, что все происходящее абсурдно, видишь все логические огрехи и нереальность исполнения, но ничего не можешь с этим поделать, потому что кому-то кажется все это совершенно иным. И этих кого-то большинство, а ведь большинство не может ошибаться, значит, это с тобой что-то не так. А если так, если ты убежден в трезвости своих мыслей и убеждений, то становится предельно ясно идти против этого большинства — совершеннейшее безумие или же самоубийство. И тебе не остается ничего иного, кроме как смириться с этим действом, становясь его безучастным зрителем. Или покинуть эту пьеску, не желая быть ни зрителем ее, ни одним из героев, как сложилось. Если хватает духа для того, конечно.

Рихард уважал Ханну Райч[179], как первую женщину-пилота, добившейся так многого в новой Германии, где «каждый получал шанс воплотить свою мечту». Но ее замысел и базис существования 5-й эскадрильи о том, что истребитель может стать летающей бомбой, был просто идиотским, по его мнению. Впервые услышав об этом, Рихард едва не рассмеялся, решив, что это шутка о том, что одну из модификаций «Мессершмитта», этот маленький 328-й, переделают под эти цели. Или что к беспилотному «юнкерсу» можно прицепить управляемый истребитель, который должен при выходе на цель разорвать сцепку и отсоединиться от бомбардировщика. В конце концов, недаром были придуманы разные типы машины, верно? Каждая для своего дела. Как и все в этой жизни.

Но все это оказалось реальным. В день, когда Рихард прибыл в расположение секретной эскадрильи, прошло очередное неудачное испытание подобной сцепки, которое привело к гибели летчика. Был ли он действительно добровольцем или так же попал сюда, после пребывания под судом рейха, оставалось тогда только догадываться. Впрочем, Рихард впоследствии быстро нашел для себя ответ на этот вопрос — молодые пилоты, ярые приверженцы национал-социализма, беззаветно влюбленные в фюрера, были именно добровольцами. Те же, кто был постарше, имел звания повыше фельдфебеля и награды и относился ко всему со скептицизмом, видя идиотизм всей затеи при нехватке пилотов и машин для защиты Германии — в большинстве однозначно попали в эскадрилью не по своей воле.

Но был ли у них у всех выбор — у ослепленных рейхом юнцов, и умудренных опытом ветеранов? Нет, не было, кроме того, чтобы покинуть сцену жизни. И каждый ждал того дня, когда в день испытания выпадет его жребий, чтобы подняться в небо (а может, даже и не суметь этого сделать — разбиться при взлете, как это происходило с молодыми пилотами, неверно анализировавшими ситуацию) и умереть. И только опытных летчиков угнетала мысль о том, что эта смерть не принесет Германии ровным счетом ничего, что они погибнут совершенно зазря, в то время как бомбардировщики англичан и американцев медленно, но верно уничтожали города рейха с его жителями.

Это понимание давило морально настолько сильно, что рано или поздно кто-нибудь из «старичков» не выдержал бы и сорвался. И этим кто-то стал именно Рихард, который с трудом приучил себя сдерживать порывы гнева и раздражительности после травмы, но все еще срывающийся в них изредка. Так и произошло в последние дни мая, когда случилась очередная авария, унесшая жизнь очередного молодого добровольца.

— Это бессмысленная трата ресурсов, которые из без того ограничены в рейхе! — заявил Рихард резко и зло, когда позднее состоялось общее совещание для разбора ошибок этого испытания. На них нередко приглашались и несколько «старичков» эскадрильи, так же, как и начальство, наблюдающие полет со стороны.

— Осторожнее, майор! — осадил не менее резко его генерал Коллер[180]. — Это пораженческие речи! Вы знаете, к чему они ведут…

— Это действительность, от которой никуда не деться! — отрезал в ответ Рихард, стараясь не обращать внимания на предательский холодок страха при мысли о том, куда он мог снова попасть за эти слова — о каменных стенах форта Цинна, которые иногда снились ему. — Мы теряем машины, но что важнее — мы теряем людей, которые могли встать на защиту Германии или оказать влияние на ход войны. А ведь это наш долг в том числе — защитить немецкий народ от налетов томми и янки. Вы когда-нибудь бывали в обычном берлинском бомбоубежище во время налета, господин генерал? А вы, господин полковник? — обратился он к командующему эскадрой[181]. — Я был. Довелось в Берлине в феврале этого года. Одно из самых тяжелых моих воспоминаний, господа. Когда ты сидишь в форме люфтваффе в подвале в окружении простых людей, и все они смотрят на тебя с укором, потому что ты допустил все это — то, что «мебельные фургоны» смогли долететь до столицы и без усилий разносят дома и убивают женщин, стариков и детей своими бомбами, или сжигают их дотла адским огнем.

У него вдруг сорвался голос при этом воспоминании. В том бомбоубежище рядом с Рихардом сидела на чемодане старушка, несмотря на годы сохранившая строгую осанку, выдавая тем самым свое благородное происхождение. Она прижимала к себе маленькую болонку и как остальные рассматривала его внимательно, правда, без эмоций в глазах. Его парадную форму, виднеющуюся через распахнутую шинель (он как раз возвращался пешком после приема в рейхсканцелярии), его многочисленные награды и крест с мечами у ворота. Рихарду она чем-то напомнила вдруг фрау Либерман — такая же полная собственного достоинства старая берлинка (хотя вряд ли бы сравнение с еврейкой понравилось этой немке). Оттого было так больно и горько, когда старушка вдруг склонилась к нему и проговорила тихо, но твердо:

— Почему вы не в небе сейчас, господин летчик? Почему вы не защищаете нас от этих наглых островитян, разрушающих нашу дорогую страну?

Этот вопрос ударил пощечиной Рихарда, и он не смог больше находиться под этим взглядом и десятками других похожих. Тогда он встал и вышел вон под редкие протесты собравшихся в том бомбоубежище, невзирая на разрывы бомб и полыхающий огонь «зажигалок» вокруг. Но прошел недалеко — скоро сбросил с плеч шинель и стал помогать пожарной службе в этом адском зареве гасить пожарища, стараясь не допустить распространения. Как узнал Рихард позже, завернув в Берлин по пути новое место службы, Господь снова решил сохранить ему жизнь в очередной раз, побудив уйти из подвала. Тот завалило после обрушения перекрытий этажей, и пока пожарные и добровольцы разбирали завалы, добираясь к двери бомбоубежища, все внутри задохнулись из-за нехватки воздуха. Все, включая ту самую старушку.

— Это все лирика, — холодно произнес Коллер. — А нам нужны не лирические речи, а дельные предложения. Если у вас нет предложений, фон Ренбек, оставьте свои соображения при себе.

— А я согласен с майором, — вдруг вступил в разговор Баумбах[182], представитель министерства люфтваффе и один из наблюдателей проекта. — Я всегда сомневался в разумности этого решения. На данный момент так и выходит — это только потеря ресурсов, которые мы могли бы использовать более рационально.

— Я готов умереть за Германию, — добавил к этому Рихард твердо, снова вспоминая ту старую берлинку из бомбоубежища, и, оглядев других пилотов-«старичков», присутствовавших на совещании, поправился. — Мы все готовы умереть за нашу страну. Но эта смерть не должна быть такой бессмысленной. На Восточном фронте русские погибали, принеся нам по возможности множественный урон. В этом был смысл их смерти, их последний долг своей стране. Мы же погибаем здесь и сейчас без всякого смысла на этом полигоне.

Рихард не знал, повлияли ли его слова на дальнейший ход событий, или это просто стало совпадением. Но спустя пару дней после этого совещания было принято решение, что не будет больше никаких новых сцепок с существующими самолетами. Все становилось гораздо проще. Взяв за основу опыт русских, которые с первого же года войны на Востоке жертвовали собой, тараня немецкую технику, было принято решение, что теперь летчикам следовало делать именно это — подлетать максимально близко к цели и направлять машину с дополнительным грузом — бомбой для усиления взрыва и повреждений, прямо на нее. Правда, в отличие от коммунистов, немецкое командование не желало терять пилотов. «По возможности сохраняя жизнь путем оставления машины», гласила новая директива.

Почему он вызвался добровольцем для испытания этой возможности? Рихард не хотел признаваться даже самому себе, уже позднее, когда восстанавливался после травм в очередной раз в госпитале. Твердил себе, как мантру, повторяя написанное в рапорте полковнику Хейглю, что считает свой опыт вполне достаточным для того, что проверить, возможно ли это сделать, чтобы после, уже основываясь на этом опыте, остальные летчики знали по действиям, как сохранить свою жизнь в этом опасном маневре. Ведь Рихарду уже столько раз прежде доводилось покидать машину во время боевых действий. Не то что многим молодым добровольцам эскадры, которые прежде не сталкивались даже с экстренными ситуациями в небе.

Но на самом деле он просто хотел все прекратить. Раз и навсегда. Это подвешенное состояние, когда не принадлежишь самому себе. Непонятное положение в люфтваффе, потеря прежних ориентиров и остальное — более страшное, о котором не хотел думать и старательно запирал в удаленных уголках своего разума. Перестать быть частью этой страшной пьесы, которая с каждым актом становилась все безумнее и безумнее. Это был отличный шанс умереть, но не попасть под подозрение в намеренности смерти, а значит, не ставило под удар семью и родных. И Рихард едва не уступил этому желанию остаться в машине, направленной на цель на земле — старый каменный мост, который был давно закрыт по причине обветшалости.

Быстрая смерть — не благо ли сейчас?

Но инстинкт самосохранения и желание помочь своим опытом тем, кому предстоит только этот смертельный риск быть пилотом управляемого на таран самолета, взяли свое, и Рихард все же откинул фонарь, чтобы вылезти из кабины и прыгнуть из машины, в смертельном пикировании стремительно идущей к земле. Счет шел буквально на секунды, он торопился и все же допустил ошибки, отталкиваясь ногами от самолета при прыжке. То ли самолет чуть сменил траекторию, то ли ветер бросил Рихарда обратно на машину, но его ударило с такой силой в спину, что вышибло дух. А потом он снова ударился обо что-то, но уже головой, теряя сознание. Ему повезло из последних сил перед этим вторым ударом дернуть вытяжной трос, выпуская полотно парашюта. Иначе бы он просто разбился при падении. А так отделался очередным легким сотрясением мозга, сильными ушибами поясницы и левого плеча, когда его, потерявшего сознание, изрядно протащил по земле ветер, играя в куполе парашюта.

— Значит, это правда? — допытывалась мать, навестившая Рихарда в госпитале в Берлине в первый же день, как ему разрешили посещения. — Ты теперь в «эскадре самопожертвования»? Как ты мог так рисковать своей жизнью? Разве ты не понимаешь, что твоя роль в ином? Что больше пользы для рейха ты принесешь на фронте? Сущее безумие быть испытателем чужих идей, пусть и на благо государства! Оставь это фанатикам и безумцам, Рихард!

Удивляться тому, откуда мать знает секретную информацию, не было ни сил, ни желания. Потому Рихард ничего не сказал, а только приложил палец к губам, призывая ее молчать по этому поводу. Но она все же удивила его. Когда вдруг неожиданно уткнулась лицом в его плечо и залилась тихими слезами. Рихард не видел ее с марта, когда они были на пышном приеме в рейхсканцелярии по случаю Дня Памяти Героев, и поразился тому, как мать изменилась за эти месяцы. Сильно похудела, осунулась, хотя по-прежнему держала высоко и гордо голову, а спину прямо. Впрочем, эта слабость, которую она вдруг себе позволила, быстро была прогнана прочь, и баронесса стала прежней хладнокровной представительницей старого прусского рода.

— Я поговорю с рейхсмаршалом Герингом, — решительно заявила она, стирая пуховкой пудры следы слез на своем лице в отражении маленького зеркальца. — Ты все-таки «Сокол Гитлера»! Они должны были отказать тебе в этом! Твоя жизнь — особенно ценна!

— Ты помнишь, о чем мы говорили после моего выхода из тюрьмы? — тихо ответил он. — Это не мое добровольное желание, мама. Это плата за то, что не нахожусь сейчас в трудовых бараках. Ты можешь не верить мне, как и прежде, но это факт. Я не принадлежу себе, мама. У меня нет права выбора. Впрочем, у меня его почти не было и раньше, верно? Лишь иллюзия…

— Я прошу тебя!.. — баронесса подошла к двери его индивидуальной палаты и выглянула за нее осторожно, проверяя нет ли кого-то за ней. А потом повернулась к нему, бледная, с дрожащими уголками губ, выдававшими ее волнение с головой.

— Ты становишься невыносим! Я не хочу говорить ни о рейхе, ни о войне, ни о долге, ни о чем другом подобном! И о себе я тоже не хочу говорить! — прервала его мать на полуслове, разгадав невысказанный вопрос, который едва не сорвался с губ Рихарда. — Давай только о хорошем сейчас, мой мальчик. Ведь хорошее — это лучший доктор, всем это известно. У меня кое-что есть для тебя, дорогой, небольшой секрет. Наш с тобой секрет. И он непременно обрадует тебя, я уверена.

Мать щелкнула замком сумочки, висевшей у нее на локте, и достала письмо. На какое-то мгновение Рихард вдруг подумал, что она принесла одно из посланий Лены, которые были уничтожены после его ареста. Решил почему-то, что мать все-таки сохранила хоть что-то из прошлого, до сих пор волнующего его, как выяснилось сейчас, когда сердце так и пустилось в бешеной пляске в груди. Он думал, что сумел забыть, но нет, никак не удавалось. И он по-прежнему жаждал получить хотя бы крохотный отголосок из того прошлого, которого когда-то стало всем миром для него. Безумие! Ведь именно оно и губит его сейчас.

— Не прочтешь? — обеспокоенно проговорила баронесса, когда Рихард убрал письмо под подушку, взглянув на строки, написанные чуть угловатым почерком Адели. — Мне стоило огромных трудов наладить связь с Брухвейрами сейчас. И это удивительно, что на протяжении стольких лет твоя невеста не только помнит о тебе, но и готова идти на такие поступки — принять незнакомую ей женщину в Швейцарии по твоей просьбе (да-да, не смотри так, я читала и письма Адели к тебе!) или устроить шумиху в британской прессе во время процесса, чтобы его не «замолчали». Ты так и не понял, откуда во вражеских газетах появилось твое имя, и рейху пришлось думать, как вывернуться из этой ситуации. Адель определенно заслуживает того, чтобы ее письмо прочитали и даже более того — чтобы на него ответили, не считаешь так?! Хотя бы из благодарности!

— Когда-то ты даже имя ее слышать не желала, — напомнил Рихард, скрывая за фасадом привычной отстраненности свое удивление и любопытство этой перемене. — А теперь называешь Адель моей невестой и готова стать посыльным между нами?

— Ты никогда прежде не позволял себе так разговаривать со мной, — холодно ответила баронесса. — Что ж, желаешь продолжать в таком тоне, то изволь. Я просто узнала, что невестка-мишлинг — это не самое страшное зло. Все познается в сравнении, и я превосходно убедилась в этом на своем опыте!

Мать и сын схлестнулись жесткими взглядами после этой реплики. Теперь эта встреча мало напоминала свидание близких людей, судя по тому холоду, что вдруг наполнил госпитальную палату.

— Ты едва не погиб из-за этой русской. И не один раз, как выходит! И должен уже понимать, что есть женщины, которые толкают к гибели, а есть такие, что станут спасением. Адель — из числа последних, как бы я ни хотела обратного, — баронесса взволнованно прошлась по палате, собираясь с духом, а потом вернулась к постели сына и склонилась над ним, чтобы ни одно дальнейшее слово не донеслось до кого-то кроме него. — Послушай меня, Рихард, и обдумай хорошенько то, что я скажу сейчас. С начала года в высших кругах ходят слухи, что союзники все же поддадутся на уговоры русских и откроют второй фронт. Томми и янки ни за что не позволят коммунистам взять победу в этой войне. Рейх не потянет войну на два фронта, это ясно как день даже мне. Нам очень нужно иметь друзей среди тех, кто близок с союзниками. Ты же знаешь, Брухвейеры всегда имели связи в Британии и Америке. Но все же есть разница ради кого использовать их — ради племянника бывшего сослуживца или ради собственного зятя, верно?

— Чтоб жить, должны мы клятвы забывать, которые торопимся давать…[183]

Рихард не понимал, почему его злость на мать никак не стирается временем. Наоборот, каждое ее слово касательно Лены было очередным поленом в огонь ярости, разгоравшейся все сильнее и сильнее. Аж застучало в висках от наплыва этих чувств и стыда, что он готов причинить боль маме. Не физическую, нет. На такое он никогда бы не смог пойти. А вот ударить словом… Подло и низко, но ничего не мог с собой поделать, потому что адская смесь эмоций требовала выхода, угрожая убить его физической болью. Его тут же затошнило — то ли от отвращения к себе самому сейчас, то ли последствием травм.

— Я рада, что ты помнишь английских классиков. Тебе это может пригодится в будущем, — невозмутимо отреагировала на цитату Шекспира мать, выпрямляясь с холодной улыбкой на губах. И тут же сменила тему их разговора, обсуждая его здоровье и последние новости из жизни родственников и знакомых. В последнее время эти вести были похожи друг на друга — в основном, о смерти или ранении на фронте или во время многочисленных налетов на Германию. За последние годы война сдвинулась в обратную сторону, к рейху, и потянула за собой страшные последствия, от которых раньше страдали другие.

Мне отмщение, и аз воздам… Истина, которую забыли в последние годы в Германии, поддавшись идолопоклонничеству и презрев святые каноны за ненадобностью.

Мать не рассказала о том, насколько болезнь прогрессировала за последние месяцы. Словно вдруг проснулась от спячки и решила взять сразу по максимуму за долгое время покоя. Рихард узнал об этом только, когда неожиданно для матери вернулся на виллу в Далеме, решив продолжить восстановление в стенах родного дома и освободить палату в госпитале тому, кому это более было нужно.

Вилла встретила его полумраком затворенных ставень и задернутых штор и пугающей тишиной, которую разорвали спустя считанные минуты стоны острой боли. Рихард в мгновение ока взбежал по лестнице на второй этаж, узнав голос матери, совершенно позабыв о своем еще не восстановившемся здоровье, настолько сильна была его тревога. Это действительно была баронесса. Она лежала в постели, уткнувшись лицом в подушку, сбивая простыни ногами при очередном приступе. В спальне пахло лекарствами и потом, без слов выдавая атмосферу боли, страха перед смертельной болезнью и подавленности, царившей среди роскоши хрусталя, бархата и лепнины потолков виллы.

— Мама, — тронул Рихард мать за плечо, поражаясь тому, как ощущается кость ключицы сейчас через тонкую ткань пеньюара. Она вздрогнула от неожиданности и повернула к нему лицо с плескавшимся в глазах безумием от боли, терзающей ее тело. Он никогда не видел ее такой. И только в ту минуту он заметил, как она постарела — боль отобразила все морщины на ее лице, растрепанные волосы не скрывали серебро седины в ее светлых волосах. Видеть ее такой было невыносимо больно.

— Год, может быть, полтора максимум, — глухо рассказывала баронесса Рихарду приговор врачей, когда они сидели плечом к плечу в постели, как когда-то в детстве, когда в редкие моменты мама в шикарных нарядах и сверкающих гарнитурах приходила перед отъездом на какой-нибудь раут или в театр в спальню сына, чтобы почитать ему что-нибудь на ночь. Он любил эти редкие вечера, когда засыпал, убаюканный ее мягким голосом, вдыхая запах ее пудры и духов. Только теперь не его голова лежала на плече матери, а наоборот.

— А может, даже несколько месяцев, судя по остроте и интенсивности болей. Никто не может дать уверенный прогноз, одни догадки. Первый приступ был в апреле, и с каждой неделей последующий становится только сильнее и дольше. Морфий — единственное мое спасение сейчас. Лишь облегчение, но не панацея…

Морфий был в огромном дефиците с недавних пор, когда госпитали буквально заполонили раненые с фронта и пострадавшие от налетов. Даже за огромные деньги его было сложно достать, если не было связей. И связи эти должны были быть не только в медицинских службах, а именно в органах СС, контролирующих все и вся в рейхе. И если связи позволяли баронессе находить морфин, то именно деньги стали проблемой. Большую часть состояния она уже успела переправить в Швейцарию к этому моменту, обеспечивая возможное будущее после поражения рейха в войне, а морфий дорожал день ото дня все больше.

Рихард не стал озвучивать матери свою уверенность, что вряд ли кто-то из них двоих воспользуется этими средствами за границей. Но морфий он достанет для нее, это было безусловно. Любой ценой. У матери постоянно и без перебоя будет лекарство, пока Рихард жив и пока может подниматься в небо, как обещал ему когда-то следователь в форте Цинна. Кроме того, по его обращению к баронессе даже предоставили круглосуточный уход, приставив к ней сиделку. Крюк сделки с рейхом еще глубже вонзился в тот день под ребра, ускоряя наступления того дня, когда окончательно убьет его.

В начале июня, когда Рихард вернулся в эскадрилью, пришли дурные вести из Франции, о которых говорила мать в госпитале. Союзники все-таки «поддались требованиям Советов» и открыли второй фронт, осуществив высадку в Нормандии. Рихард полагал, что это стало возможно только с учетом того, насколько близко продвинулась Красная Армия к восточным границам Германии, но все-таки надеялся, что томми и янки все-таки дотянут до последнего, желая ослабить коммунистов как можно больше потерями во время боев с войсками рейха. Потому что все их союзничество — это лишь фикция, временный альянс. Лев и медведь в одной клетке, а они никогда не смогут сосуществовать мирно, эти два хищника.

Это был конец. Может, кто-то из гражданских все еще и не понимал этого, но большинство офицеров прекрасно видели, к чему идет. Войска, сражающиеся с коммунистами на Востоке, были обескровлены. У рейха не было ни людей, ни оружия, чтобы вести войну дальше. Вопрос был только в том теперь, когда падет последний солдат Германии, а не в том, каким будет финал — все одно поражение.

Что теперь будет со страной? С этими женщинами, стариками и детьми, которые не виноваты в том, что творили мужчины? Или все-таки виноваты?..

Мысли, не дающие покоя Рихарду, при воспоминании о том, какой он увидел Биргит в зале суда. И о том, что творили надзирательницы в лагерях, где он побывал. Как ни пытался Рихард не думать об этом. Каждое воспоминание о лагерях или его пребывании в России загоняло иголки под его кожей все глубже, причиняя боль. Все, на чем он желал сосредоточить свое внимание сейчас, защита своей страны. Быть может, удастся не пустить ни союзников, ни русских (особенно их!) в Германию, а заключить перемирие еще на границах страны, сохраняя ее существование. Это все, на что можно было надеяться сейчас. И только это могло спасти немцев от неминуемой кары, как виновных, так и безвинных, но ослепленных своей верой в фюрера и величие нации.

После высадки союзников и с каждым их продвижением по Франции судьба 200-й эскадры стала неопределенной. Все испытания были остановлены, остались только тренировочные полеты, чтобы новички набирали часы пребывания за штурвалом, а старички «разминали кости». То говорили, что их эскадру вот-вот отправят во Францию для пикирования на флот союзников, то шептались, что предстоит атаковать дамбы на реках и электростанции в России, чтобы повредить турбины и лишить коммунистов энергоресурсов и замедлить тем самым их наступления на Восточном фронте. Спустя пару дней к огромному удивлению и облегчению Рихарда, летчиков-испытателей вдруг собрали в штабе эскадры и объявили, что проект «Зельбстопфер» временно закрывается, а сами пилоты будут распределены по истребительным эскадрам, за исключением пары десятков молодых, которые отправляются в особую часть. Германии нужны были летчики, и все здравомыслящие высокопоставленные офицеры в Генеральном штабе понимали это, как и пилоты непосредственно на фронтах. Это было единственным разумным решением, которое многие в эскадре были готовы встретить аплодисментами.

И снова Франция. Но уже не такая, как прежде — покоренная, оттого смиренная и послушная. Теперь, когда стало ясно, что рейху сломали-таки хребет русские на Восточном фронте, почти уже отбросив до былых западных границ страны, когда союзники медленно, но верно закрепились и начали продвигаться от побережья Нормандии вглубь страны, все вокруг изменилось. Казалось, все резко пришло в движение, словно пробудившись от долгой спячки. Линия войск не выдержала, как когда-то на Восточном фронте. Пехота дрогнула, двинулись со своих мест батальоны, полки и дивизии. И все, что оставалось теперь Рихарду и его сослуживцам — прикрывать собой этот хаотичный отход, вылетая каждый день по нескольку раз и возвращаясь практически чудом с фюзеляжем, пробитым как решето.

В отличие от Восточного фронта Западный брал количеством, а не мастерством, и на один немецкий самолет приходилось не менее пяти машин союзников. Кроме того, мешала нехватка топлива и запасных деталей из-за невозможности поставок после разбитых «фургонами» железнодорожных путей. Несколько раз Рихарду приходилось садиться так близко к линии фронта, что казалось — все, это конец. Лишь чудом удавалось уходить от французов, которые с охотничьими ружьями в руках, только-только набравшись смелости выступить против немцев, отлавливали таких невезунчиков, как он. А один раз спасло только свободное знание английского языка, позволившее обмануть «лягушатников», притворившись пилотом томми. Одетых в почти одинаковые летные комбинезоны, их можно было легко перепутать, особенно когда с неба падали сразу оба противника воздушной схватки.

Кто постоянно хранил Рихарда от смерти? Кто отводил в сторону уже простершуюся над головой костлявую ладонь? Кто словно щитом закрывал от очередей томми и янки в воздухе и от дроби «лягушатников» на земле, которые разобравшись в своей ошибке, долго стреляли ему в спину, когда Рихард, улучив нужный момент, убегал от них прочь? Кто берег его, когда он полз по «ничейной» земле, простреливаемой с обеих сторон? Кто прятал Рихарда от осколков, когда лежал в ожидании темноты в воронке после того, как его обнаружили янки с другой стороны и методично разрывали землю снарядами, словно им было чертовски важно разнести его одним из взрывов? Кто укрывал его, ползущего к немецким позициям, после в темноте, когда ночную тишину то и дело вспарывали с шипением световые ракеты?

Кто и — что самое главное — для чего?

И кто тогда защитил Рихарда от преследования гестаповцев, приехавших за ним на базу, едва он успел смыть с себя кровь и грязь после очередного возвращения с чужой территории? Сначала он решил, что кто-то из эскадры написал рапорт на его счет, и его слабой реакцией на оглушительные для любого нациста новости не могли заинтересоваться, настолько она была странной для «Сокола Гитлера».

Покушение на фюрера! Немыслимо! Самое постыдное предательство из всех! Позор тем немцам, которые совершили его! Они недостойны быть одной нации с остальными, как недостойны были носить мундиры вермахта!

Рихард слушал тогда возмущение молодых пилотов и более сдержанные комментарии старших сослуживцев о произошедшей попытке покушения, а думал в это время только о том, как неимоверно устал, не разделяя ни чьих эмоций в полном молчании. Это была не только физическая усталость. Это было опустошение, словно внутри него уже ничего не осталось человеческого.

Наверное, поэтому Рихард был так хладнокровен, когда за ним прислали машину и увезли на допрос в ближайшее управление гестапо в Париже. И, наверное, из-за этого странного спокойствия и равнодушия, когда даже самый опытный следователь, которому удавалось выводить на признание не одного предателя рейха, не сумел уловить и тени эмоции при упоминании знакомых имен и был вынужден вернуть Рихарда в часть после нескольких суток допросов. На удивление вежливых в отличие от допросов в форте Цинна, но крайне дотошных и въедливых.

Что вы знаете о преступлении 20 июля? Что вы знаете о людях, которые принимали в нем участие? Состояли ли вы в кругу заговорщиков? Кто-то когда-то пытался привлечь вас в круг этой преступной ячейки? Кто-то из ваших знакомых когда-либо выражал в разговоре с вами недовольство действиями фюрера? Я перечислю имена из списка, а вы скажете мне, знаете ли вы этого человека и насколько близко, а также когда и при каких обстоятельствах виделись в последний раз…

Имен этих было много. Их количество удивляло и радовало, но в то же время огорчало, что этот невероятный замысел потерпел крах. С кем-то Рихард был знаком «шапочно» как с Вернером фон Хафтеном, а с кем-то довольно часто общался, например, с Цезарем фон Хофакером[184], кузеном графа фон Штауффенберга. Кто-то вообще был связан с его семьей дальним родством через браки, как риттер фон Квирнхайм[185], которого, как Рихард узнал позднее, расстреляли сразу же в день покушения. Кто-то был вхож в их дом по тесному знакомству с матерью как «нужный человек» — тот же граф фон Хелльдорф[186], которого Рихард всегда презирал за слишком ярый антисемитизм, чрезмерную жестокость, алчность невероятных размеров (говорили, в Вене в 1938 году тот знатно грабил несчастных евреев) и распутство.

Рихарда спасли от ареста несколько обстоятельств, как он понял позднее. Он не покидал расположение своей эскадрильи, не состоял ни с кем в переписке, а рапорты наблюдающих за ним сотрудников не содержали ничего предосудительного. Многих арестовывали и за малое. Даже просто за упоминание имени в дневниках или записках заговорщиков. А еще последствия покушения открыли к горечи Рихарда тот факт, что в гестапо отнюдь не шутили тогда, когда угрожали преследованием семьи по так называемому принципу «Кровной вины». Полгода продолжались преследования родственников тех, кто так или иначе был связан с июльским заговором. Жены, братья и сестры, даже кузены были казнены вслед за основными виновниками как возможные сообщники или были отправлены в лагеря.

Явное удовлетворение этими смертями со стороны рейха ужасало Рихарда, подтверждая мысли, посещающие его на протяжении последних лет — идея возрождения нации после потерь Мировой войны потерпела крах, слетев с пьедестала, на который ее так старательно водружали. Потому что народ, потерявший остатки человечности, лишился самой своей основы. Не стало людей. Осталась одна толпа животных, влекомая либо истерией слепой влюбленности в Гитлера, в которого поверили еще больше, как в идола после его удивительного спасения во время покушения, либо липким страхом за свою жизнь или жизнь близких. И эта идея, свалившись с пьедестала, катилась сейчас по склону вниз огромным каменным шаром, угрожая подмять под себя все живое в Германии и разрушить то малое, что осталось.

После очередного пребывания под арестом в парижской тюрьме вернулись кошмары, которые в последние месяцы позволяли набираться сил пустым сном без сновидений. Рихард снова и снова переживал моменты поездки в лагерь, где либо находил труп Лены на виселице, либо ее убивали у него на глазах, вытащив из строя женщин-теней. Ему снился Гриша, которого раз за разом убивали выстрелом в голову. Ему снилась собственная казнь — через расстрел у стен форта Цинна, который довелось пережить когда-то, или через повешение на струне, которым вешали заговорщиков покушения на Гитлера. Ему постоянно снились кровь и смерть, доводя его практически до безумия. Теперь Рихард понимал, почему так часто прикладывается к фляжке Фурманн. Чтобы за алкоголем забыться и забыть. Пусть и временно, на какие-то часы, но получить облегчение и мнимый покой. А так как табак усиливал действие алкоголя, то Рихард снова стал курить, презрев прежние рекомендации врачей. Ему оставалось жить с каждым разом все меньше и меньше, так какая разница от чего случится избавление, которым виделась сейчас смерть?

Невидимый крюк вонзался все глубже. После покушения на фюрера стандартное военное приветствие, которым Рихард старался отвечать чаще всего на нацистское салютование, было отменено. Теперь везде и во всем необходимо было демонстрировать свою ярую приверженность к вождю. Становилось все сложнее стискивать зубы, следуя цитате из какого-то философского труда, которую любил повторять в последние годы дядя Ханке. О чем невозможно говорить, о том следует молчать.[187]

Избавление. Это единственное чего он жаждал, наблюдая, как медленно, но верно все начинает разрушаться вокруг, обращаясь в руины или прах.

Избавление, которое все никак не приходило. Кто-то раз за разом позволял ему пройти по краю бездны, не позволяя свалиться в пропасть, куда он с готовностью бы упал при случае.

Избавление…

* * *

К безмерному удивлению Рихарда, в ответ на его просьбу в канун Рождества ему было предоставлено три дня отпуска в знак поощрения за очередные успехи в воздухе, принесшие представление к очередной ступени Рыцарского креста — с бриллиантами, высшей награде из всех возможных. Признаться, ни то, ни другое не принесло того удовлетворения, как раньше, а вот отпуск обрадовал. Рихарда безмерно беспокоило открытие, сделанное с последними письмами — мать сдавала быстрее, чем хотелось бы, хотя отчаянно цеплялась за жизнь, наперекор всем прогнозам врачей. Сиделка, приставленная к баронессе, с завидной периодичностью высылавшая Рихарду отчеты о состоянии своей подопечной, каждый раз некорректно удивлялась этому. Увидеть маму в последний раз показалось настоящим подарком к приближающемуся Святому празднику.

Розенбург изменился за то время, что Рихард не был здесь с осени 1943 года. После нескольких налетов на ближайший город, замок снова лишился стекол в части окон, а на третьем этаже даже пробило крышу, и через эту дыру в дом попадала дождевая вода, и от сырости разбухли половые доски. Прислуги, как и в Берлине, не осталось совсем — латыш добился отправки на фронт, а за ним убежала одна из русских служанок. Рихард наотрез отказался подавать на ее розыск и настоятельно требовал от матери оставить все как есть. А вторая русская служанка погибла при налете союзников на город во время очередного визита за почтой и домашними покупками. Пару раз в неделю из деревни приходили две женщины для уборки и стирки, но их усилий было явно недостаточно для поддержания дома в должном виде. И хорошо, что по-прежнему привозили в замок дрова, чтобы топить хотя бы несколько комнат первого этажа, где поселилась мать в целях экономии. Электричества тоже не было после того, как во время последнего налета в октябре повалило взрывной волной линию передач и оборвало провода, а потому в замке снова жгли свечи, расставляя их в комнатах в старинных канделябрах. У Рихарда каждый раз больно сжималось сердце при мысли о том, во что превращался замок, и горького осознания, как приходится проживать матери ее последние месяцы. Но вернуть ее в Берлин, в город, который день за днем разрушала авиация союзников, было гораздо худшим вариантом. В деревне было все же спокойнее и проще достать еды и дров.

Следующий год.

Эта мысль прочно воцарилась в голове Рихарда, едва он только взглянул на мать, занявшую из-за телесной слабости от болезни кресло дяди Ханке. На ее тонкие руки, на исхудавшее лицо, на неприбранные поредевшие волосы, которые она уже не красила химией, а только прятала под косынку или тюрбан («Это просто я не ждала тебя, мой мальчик! Прости, совсем не готова к визиту!»). Он тогда опустился у кресла матери и долго сидел, прижавшись к ее коленям и взяв в руку ее ладонь, на которой так знакомо поблескивали кольца. Но и это памятное с детства средство не принесло облегчения, не освободило от странного состояния опустошенности и горестного предчувствия будущего, которое терзало уже столько месяцев.

— Я так рада, что ты жив, мой мальчик, что ты со мной, — гладила баронесса его волосы, а он молчал, потому что боялся обидеть ее ненароком своей невольной резкостью. Озвучить истинную причину своего приезда. Или воскресить призраки прошлого, уже успевшие шагнуть из темных углов комнаты и встать за его спиной. Приезжать в Розенбург было больно. Здесь нечем было дышать, оттого крюк под ребра входил еще глубже и глубже. Хорошо, что осталось совсем недолго…

Рихард сбежал тогда из комнат замка, где царил полумрак, сырость и прошлое, на свежий воздух усадьбы. Сначала в лес, где нашел пушистую ель к празднику, чтобы мать в последний раз встретила Рождество как полагается. А потом на задний двор, где колотил и колотил дрова до изнеможения, наполняя на будущее дровницу. Просто чтобы не прислушиваться к тишине, в которой уже никогда не раздадутся легкие шаги или шелест форменного платья. И чтобы не представлять то, как она ушла отсюда когда-то.

Вышла ли она сама или ее вытащили силой по этим ступеням? Сопротивлялась ли или шла покорно? Нет, определенно она не была покорной. И это значит, они были грубы с ней. Били ли ее резиновыми палками, как когда-то зимой? У него потом едва не остановилось сердце при этой новости. Или сбили с ног прикладом, выбивая дух? И смотрела ли на это мать из окна, как наблюдала за ним через стекло, явно угадывая по силе ударов топора, о чем он думал? Что за мысли были тогда в ее голове, когда она отправляла его маленькую русскую на смерть?

Глава 55

Ужин прошел в напряженной атмосфере, несмотря на обоюдные усилия. И Рихард, и баронесса старательно обходили опасные темы, которые могут привести к очередной ссоре. Рихард даже в очередной раз подавил в себе желание спросить, куда делась Катя, к которой у него было немало вопросов и к которой помимо воли чувствовал странное предубеждение. Было ли взаимовыгодной сделкой дать нужные показания в суде, чтобы получить свободу? Или мать просто вынудила ее угрозами отправить в лагерь? Он предпочел не думать об этом вовсе, понимая всю бесплодность этих размышлений, результат которых станет очередным клином в отношениях с матерью. И старательно обходил опасные моменты, то и дело возникающие в разговоре. Хотя это все же не удалось.

— Ты снова куришь, — с явным упреком сказала баронесса, когда по завершении ужина, наслаждаясь теплом от огня камина, они пили ароматный горячий кофе с бельгийскими шоколадными конфетами, подарками для матери на Рождество, и Рихард достал портсигар. Свет свечей скрыл и следы болезни матери, и горечь в глазах Рихарда. А еще скрыл в полумраке углов комнаты призраки прошлого. И на какие-то мгновения казалось, что все стало как раньше.

— Ты совсем не бережешь себя, мой дорогой, — продолжила баронесса. — Я беспокоюсь о тебе. А еще ты так редко мне пишешь. И Адель… Почему ты не отвечаешь на ее письма? Ты же знаешь, мой посредник — надежный, я смогу передать от тебя письмо без особых сложностей. Ах, Рихард, неужели ты не понимаешь, что твое молчание мало того, что невежливо, оно еще и несет за собой определенные последствия!..

— Странно слышать от тебя все-таки подобное, мама, — произнес Рихард, прикуривая сигарету от одной из свечей на столе. — Когда-то ты делала все, лишь бы между нами не осталось ни единой нити былой связи. А теперь готова рисковать собой ради переписки.

— Хорошо, если ты желаешь услышать это, изволь! Адель в качестве будущей невестки — не предел моих мечтаний, — твердо произнесла баронесса. — Она никогда не отличалась достойным поведением. Все эти приемы и скачки, вечеринки и тесные связи с богемным миром Берлина, где было столько евреев и Бог весть, что творилось! Эта новомодная негритянская музыка, которую она обожала! Эти неприличные танцы! Она даже курила сигареты тогда, а ведь она — будущая мать! Я думаю, это все влияние дурной крови по материнской половине, не иначе! — баронесса поймала недовольный взгляд Рихарда и тут же свернула обратно на путь, который выбрала изначально. — Но при всем этом она действительно любит тебя. И готова сделать все ради тебя. А это будет полезным, когда война закончится.

— Ты не права, — ответил Рихард ей в тон. — И в том, что касается натуры Адели, и в остальном. Я не хочу писать ей. И не только потому, что это опасно и для тебя, и для нее. Я не хочу давать ей никаких надежд, мама.

— Ты писал ее имя — имя мишлинг! — на своем самолете! Это о чем-то говорит! — возразила мать запальчиво, не желая сдавать позиций. — То, что случилось потом… Ты был просто ослеплен русской. Все из-за ее доступности, что свойственна ее нации! Тобой двигали вовсе не чувства, уж поверь мне.

— Забавно, — произнес медленно Рихард, с трудом обуздывая злость, от которой так и сдавило внутри вдруг. — Не предполагал, что ты будешь так яро убеждать меня в чувствах к Адели. Но ты ошибаешься, мама. Я писал ее имя не столько из любви, сколько из упрямого желания доказать всем вокруг, что я не забыл о том, кого мне запретили взять в жены. И не забыть самому о том, каким мерзавцем я стал, когда смирился с этим запретом. Потому что не хотел никаких сложностей в своей жизни.

При этих словах у Рихарда перехватило горло, ведь следом вдруг обрушилось горькое осознание того, как он жил прежде.

Он был лицемером во всех смыслах. Даже когда помогал «Бэрхен» деньгами, полагая, что противодействует системе гонения евреев. Он просто откупался, успокаивая свою совесть, как думал сейчас с горечью. Он был уверен, что помогает спасти местных жителей в России, когда защищал их при возможности и давал продукты из своего пайка. Но кого он спас этим? Никого. Просто заглушил стон своей совести в который раз. Он мерзавец и лицемер…

Рихард вдруг встретился взглядом с глазами отца на одной из фотографий, которыми мать заполнила комнаты, где жила сейчас, собрав их почти по всему дому и создав своего рода маленький музей их семьи. А затем взглянул на изображение молодого дяди Ханке, все еще здорового и полного сил. И отвел взгляд, ощущая свою вину перед ними за свое малодушие.

— Тогда я выбрал небо, карьеру в люфтваффе и — как бы ни тщеславно — боевую славу, а не женщину, на которой хотел жениться и которую, как полагал, любил, — признался Рихард матери под ее пристальным взглядом, в глубине которого мелькало что-то, что он не мог разгадать. — Теперь я знаю, что, когда ты действительно любишь, на самом деле ты лишен какого-либо выбора, даже если перед тобой сотни вариантов. Ты рискнешь всем, лишь бы быть с ней. Но если оставить в стороне эту сентиментальность, которая совсем не к делу, как ты, возможно, возразишь мне, я скажу еще так. Я не хочу давать бесплодных надежд, потому сам не питаю никаких иллюзий, что увижу конец войны. Не в этом месяце, а в следующем или если очень повезет, то через месяц-другой, но настанет время, когда рейх будет использовать все, ради того, чтобы показать зубы в последний раз. И вот тогда снова соберут всех пилотов «эскадрильи Леонида»…

— Не надо об этом, прошу тебя, — глухо проговорила баронесса, и он пожалел о своей откровенности, заметив, как задрожал ее подбородок, выдавая боль при этих словах. Это были совсем не те мысли, которые следовало открывать матери, сын которой рискует быть убитым каждый Божий день. Особенно сейчас, когда только действие морфина поддерживало ее и физически, и морально. И Рихард потянулся к матери, чтобы сжать ее холодные пальцы нежно в попытке успокоить.

— Надеюсь, ты так откровенен только со мной, мой мальчик, — сказала баронесса тихо спустя минуты молчания, которые нарушали лишь треск огня в камине да шипение воска свечей. — Ты ведь знаешь, чем закончились для многих из нашего круга подобные настроения. Я неустанно благодарю Бога, что все это обошло тебя стороной. Ты ведь был таким странным в последнее время. Я очень боялась, что после всего, что случилось с тобой, ты можешь рискнуть сделать что-то подобное и навредить себе, как те люди…

— Нет, мама, — вдруг разозлился Рихард, как часто бывало после травмы мгновенно проваливаясь из одного настроения в другое. Выпустил из своей руки ее пальцы, откинулся подальше на спинку кресла, отстраняясь от нее. — То, что случилось со мной, как ты это осторожно называешь — действительно причина тому, что я не оказался среди тех, кто пытался убить Гитлера. Знаешь, а я даже питал в каком-то роде обиду на заговорщиков, что не оказался в их круге. Ведь среди них были даже мои бывшие однокашники по интернату в Рослебене[188], представляешь? Правда, на пару и более классов старше. Но никто из знакомых — ни близких, ни дальних — не дал мне понять ни намеком о своих мыслях или замыслах, а ведь со многими из них я тесно общался в Берлине всего лишь несколько месяцев назад. Даже Генрих Витгенштейн[189], с которым мы, как мне казалось, стали снова близки после моего возвращения из Италии. Никто из них! Я долго думал — почему? Почему так?! А потом узнал об участии в заговоре и последующей казни фон Хазе. Никто не мог знать в рейхе о моем суде и приговоре, больше чем он — судья, выносящий его. Никто не мог знать лучше, чем он, что я под наблюдением гестапо. Так что, полагаю, ты должна быть благодарна, мама, тому, что случилось, что я по-прежнему жив, а не повешен, лишенный чести, на Плентзее, как остальные!

— Ты хотел бы убить фюрера?! — ахнула мать, потрясенная его словами. — Ты понимаешь, что ты говоришь сейчас?

— Я понимаю, мама. И я полностью отдаю себе отчет. Знаешь, первое время после выхода из форта Цинна, эта мысль часто приходила, когда я поднимался по ступеням лестницы в рейхсканцелярии или готовился к раутам, где присутствовал Гитлер. Я мог бы его убить. И в этом была бы ирония судьбы, понимаешь, если бы он умер от выстрела из пистолета, который когда-то сам и прислал мне в подарок. Ты даже не представляешь, как мне было досадно сдавать оружие всякий раз, зная, что одним только выстрелом можно было все изменить!.. А потом я понял, что его смерть ничего не изменит. Ровным счетом ничего. Даже наоборот — он станет мучеником, как стали те убитые во время «Пивного путча», а его культ достигнет просто невероятных высот в слепом обожании масс. Все дело в другом. Ты знаешь, как никто, как опасна даже кро… крохотная опухоль, если ее не вы… вырезать вовремя!

Этими словами он причинял боль не только матери, напоминая ей о болезни, но и самому себе. Невыносимую боль при мысли о том, что когда-то все еще можно было исправить. И одновременно чувствуя необъятную ярость при воспоминании, что мать сама отказалась от операции.

— Евреи и были такой опухолью, как ты не понимаешь! — холодно и зло бросила мать в ответ, старательно делая вид, что не замечает нарушений его речи, выдававшие его эмоции. — Как и коммунисты, которые сейчас, когда Германия так слаба, вольны осуществить свои планы и захватить весь мир! Союзники слишком глупы, раз не понимают, что для них было бы самым лучшим вариантом не открывать второй фронт во Франции в свое время, а заключить мир с рейхом и совместно уничтожить русских раз и навсегда. Это было бы наилучшим вариантом сейчас!

— Это идеи Гитлера были такой опухолью для нашей стра… страны! И рано или по… поздно она убьет Гер… Германию, как убивает все жи… живое! Потому что мы… мы все позволили это. А ты!.. Если бы ты по…позволила тогда провести опе… операцию!..

— Ты позволил бы матери лечь под нож жида?

— Ка… какая разница, какой он национальности, если мо… может помочь?! Ты до сих пор не по… понимаешь? Не… нелепые идеи про ариев… Я никогда не ве… верил в них. Я по… помогал укрывать… Это я ска… сказал доктору Хейфицу о том, что ему нужно бе… бежать из Берлина. Я знал, что ты… Это я по… помог ему и его семье сделать до… документы и уе… уехать, — говорить становилось все сложнее и сложнее, и на какой-то миг Рихард даже испугался, что совсем теряет контроль над речью.

— Замолчи сейчас же! — испуганно прошипела бледная баронесса, прерывая его резко и оглядываясь на дверь комнаты. — Ты понимаешь, в чем признаешься? В доме посторонние! Ты забываешь, что даже малость не прощают… а тебе…

А потом она вдруг заплакала, закрыв лицо ладонями, чем вызвала в Рихарде целую бурю чувств. Мать всегда казалась ему образчиком хладнокровия наследницы знатного прусского рода, которая эмоции выражала поднятием брови или уголка рта, а бурные проявления чувств считала дурным тоном. И вот она в который раз за последний год плакала с надрывом перед ним, непохожая на саму себя то ли из-за болезни, то ли из-за последних событий в стране, предвещающих скорый крах, то ли из-за всего в совокупности. Это заставило Рихарда встать с кресла, подойти к ней и обнять ее крепко-крепко, как когда-то мечтал он сделать, тоскуя по дому в школе-интернате и томясь в ожидании ее редких визитов. На какие-то минуты, вдыхая до боли родной запах ее духов, он снова стал тем самым мальчиком, который не знал, что его ждет впереди. И сдавило в груди от понимания, что это время безвозвратно утрачено, и ничего уже нельзя изменить.

Даже если очень хочешь иного. Потому что никто еще не умел поворачивать время вспять.

— Сыграй для меня, мой мальчик, прошу тебя, утешь музицированием, — попросила баронесса, когда сумела наконец выровнять дыхание, совладав со слезами. Она обхватила его лицо ладонями и посмотрела с такой нежностью, что у него сжалось в горле. Разве можно было отказать матери? — Я так давно не слышала, как ты играешь, мой дорогой, и боюсь, что услышать не доведется уже. Если не возражаешь, Шопена. Ты знаешь, мы так любили с Ханке, когда ты садился за инструмент! Признаюсь, я даже когда-то побаивалась, что ты можешь выбрать для себя неподобающий статусу путь музыканта. И я рада, что ты все же пошел по стопам своего отца и дяди и выбрал армию. Несмотря ни на что…

Сесть за инструмент было сложно. Еще сложнее поднять крышку и положить пальцы на клавиши, замерев напряженно на какие-то минуты. Но разве можно было сейчас отказать матери?

Рихард полагал, что не сможет играть из-за поврежденной руки. И действительно в первые мгновения совершал промахи, вызывавшие в нем досаду и легкую злость, но все же сумел приноровиться со временем и вернуть прежнюю легкость пальцев в беге по клавишам. Музыка с каждой нотой проникала куда-то по кожу, распахивая заново затянувшиеся раны. И вызвала призрак Ленхен, из-за чего Рихард страшился поднять глаза на зеркало над инструментом. Потому что он знал, что не увидит ее лица в отражении как когда-то. Никогда уже не увидит…

Мелодия прервалась. Он начал другую — легкий вальс Шопена и снова остановился, с трудом переводя дыхание из-за воспоминаний, которые тот вызывал.

— Знаешь, я ведь никогда его не слушала, этот вальс. Я его столько раз слышала на занятиях, но именно не слушала. Никогда не думала, что в нем столько всего отражено за каждым звуком. А когда ты играл, я вдруг услышала. Почувствовала сердцем. Лето. Солнце. Отблеск луча в отражении воды. Легкость. Счастье. А ты? Что слышишь ты в этом вальсе? Что ты чувствуешь?

Тогда он ничего не сказал в ответ на это признание Ленхен. Зачарованный блеском ее глаз и тем, что читал в глубине ее взгляда, он не мог не поцеловать ее в тот момент, наслаждаясь каждым мигом того момента. Но сейчас Рихард сказал бы именно это, чувствуя всем своим существом, насколько велика его тоска и бездонна его потеря.

Бег пальцев по клавишам прервался, и в комнате повисла звенящая тишина. Тогда он не понимал этого до конца, а в эту минуту пришло понимание, что музыка для него теперь — это все она. В каждом звуке. В каждом такте. Неважно какого композитора или какой эпохи. Теперь он слышал в музыке Ленхен. Ощущал ее каждой частицей своей души.

— Прости, мама, не выходит, — произнес Рихард глухо, поднимая вверх ладони и показывая в зеркало встревоженной матери поврежденную руку. — Давай лучше послушаем записи настоящего музыканта, а не такого любителя, как я, да еще так фальшивящего нещадно сейчас.

По мнению Рихарда, лучше всего Шопена играл, как ни странно, русский. Но пластинки с записями концерта Рахманинова не было в коробке, как тщательно он ни искал. Пока баронесса со странными напряженными нотками в голосе не попросила поставить Альфреда Корто[190]. Рихард ничуть не умалял его таланта, но, наскоро пролистав пластинки, он понял, что и коллекция граммофонных записей была тщательно прорежена на предмет «сорняков», и остались только пластинки исполнителей, лояльных режиму рейха, как французский пианист, или композиторы, чья национальность была угодна режиму. Исчезли записи концертов Рахманинова, пропали произведения Чайковского, Скрябина и Глинки. А Рихард точно вспомнил, что еще два года назад они все были здесь, в коробке, потому что в памяти вдруг появилось, как он стоял на этом самом месте и размышлял, глядя через распахнутые створки окна на цветущий летний парк, поставить ли ему записи русской музыки под иглу граммофона или сесть за инструмент самому, чтобы сыграть свои любимые мелодии.

Чтобы она услышала. Чтобы ей было приятно погрузиться в звуки музыки родной страны. Чтобы она поняла, что он тоже любит и ценит прекрасное. Что он другой, не такой, как она, должно быть, думает о нем, судя по ее взгляду…

Наверное, из чувства противоречия и недовольства этой «чисткой» записей, которая так остро напомнила о других «чистках» — в литературе, в музыке, в кинематографе, в театре, в умах и жизнях, конце концов, — Рихард достал эту пластинку, спрятанную почти на семь лет от мира в бумажном конверте вместе с другой, оттого, верно, и сохранившуюся к этой минуте нетронутой. Баронесса не сразу узнала строки, которые под мелодию Шумана выводил мужской голос. И которые каждым словом вспахивали целые пласты памяти в Рихарде.

В прекрасный теплый месяц май, когда все почки пробудились, во мне проснулась любовь…

Баронесса определенно узнала эти строки. Она в испуге посмотрела на дверь гостиной и как-то вся сжалась, словно боялась, что вот-вот в комнату вторгнутся посторонние. Он заметил это краем глаза, и его сердце сжалось от горечи. Это длилось всего мгновение, и когда они встретились взглядами, баронесса уже обуздала свои эмоции. Он ждал, что она попросит поставить что-то другое, но она молчала. Просто смотрела на него и молчала, а потом закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, отдаваясь звукам музыки и прекрасного баритона, выводящего слова любви.

Всех позабуду, одну лишь буду любить: маленькую, тонкую, светлую…

И Рихард тоже закрыл глаза, погружаясь в музыку и в воспоминания. Увы, память — ненадежная штука, как он понял в последнее время. Становилось все сложнее помнить детали внешности Ленхен. Память подводила его, истончаясь как легкое полотно за давностью времени. Все с большим трудом удавалось воскрешать обрывки воспоминаний.

— Любите Гейне?

— Он настоящий художник поэзии, разве нет? Кто еще так писал о любви на немецком?..

«Я не сержусь, даже если сердце мое разбито вдребезги тобой», пел строки Гейне проникающий каждым словом в самую душу баритон на записи, и Рихард вдруг осознал при этих словах, что гнев, который он чувствовал прежде при мысли о предательстве Лены, уже давно растворился, как исчезает туман при свете солнца.

Они оба оказались заложниками времени и обстоятельств. И вероятно, все могло быть совсем иначе, не будь они заключены в эту ловушку, родись в другие годы и в одной стране.

Изысканное выдержанное вино из старой коллекции замка вдруг стало горьким на вкус, а его глубокий цвет вернул воспоминания о крови и смерти, которые окружали его наяву и преследовали в кошмарах.

— Ты устал, мой мальчик. Полагаю, будет лучшим разойтись на ночной покой.

Голос матери разорвал эти путы, которые так больно сдавливали грудь, мешая дышать, и Рихард был благодарен ей за это вмешательство, за то, что заставила его вынырнуть на поверхность из того океана боли и сожалений, в котором он едва не утонул сейчас. На какие-то мгновения, когда они прощались, ему даже показалось, что она прочувствовала его эмоции и потому попросила остановить запись. Ведь мать так смотрела на него, так нежно тронула его руку, когда он склонился для привычного мимолетного поцелуя руки матери.

— Ты даже себе не представляешь, как я жалею! Не проходило и дня, чтобы я не думала о том, как бы я хотела вернуть время назад! — вдруг прошептала баронесса со слезами в голосе, и Рихард замер, сжимая ее ладонь. Стало бы это утешением сейчас для его души — упасть на колени перед креслом матери и спрятать свое горе и боль в ее руках? Исцелили бы его материнская ласка и ее искреннее раскаяние?

— Будь проклят тот день, когда я поддалась соблазну заменить прислугу русскими! — прошептала зло мать, и обманчивый флер развеялся. — Будь проклят вообще тот день, когда фюрер решил взять их земли! Все было бы совсем иначе!..

То ли из-за неудобной постели, которую пришлось устроить на диване одной из соседних гостиных рядом с материнской комнатой, то ли из-за эмоций, которые все еще терзали своими когтями, не давая покоя, но Рихарду все никак не было покоя. Он ходил по комнате, пытаясь не думать о призраках, которые незримыми тенями скользили по этажам над его головой, непрерывно курил, пока не закружилась голова, и не подкатила дурнота. Стекло елочных игрушек на рождественском дереве подмигивало в свете яркой луны, и почему-то на ум пришел Чайковский с его балетом, а следом снова пришли воспоминания, сводящие с ума.

И Рихард неожиданно сорвался с места, наспех побросав свой скудный багаж в саквояж и написав матери письмо. Он даже не понимал, куда едет сейчас через редкие хлопья снега, вдруг зарядившего в ярком лунном свете, пока не проехал указатели со знакомыми названиями мест. Через несколько часов, когда небо стало светлеть рассветными лучами, «опель» Рихарда миновал первый хутор в окрестностях Орт-ауф-Заале, где он когда-то был так счастлив, и где пытался сейчас обрести хотя бы маленькую частичку прежнего душевного покоя.

Казалось, Берта совсем не удивилась, когда увидела его в предрассветную пору на пороге своей гостиницы. За прошлые годы, что они не виделись, она заметно постарела, и Рихард невольно подумал о том, каким она видит сейчас его самого.

Отразились ли на нем все происшедшие события? Оставили ли след на лице или во взгляде, как у Берты? Прочертили ли мрачные мысли глубокие борозды морщин, чтобы прятаться в их тени?

Приезжать в горы зимой было настоящим безрассудством с его стороны. Тем более, сейчас, когда в Германии стоял острый дефицит угля, и не хватало мужчин, способных принести из леса дров. Всех забрали на фронт. Вот и восемнадцатилетний Хенрик, сын Берты, не избежал этой участи. Он погиб почти сразу после призыва в боях в Леттланде[191] в октябре этого года. Берта теперь осталась совершенно одна, потому гостиница и бар были закрыты в эту зимнюю пору. Даже переночевать Рихарду, для которого сущим безумием сейчас было ехать в усадьбу через снегопад по занесенным снегом дорогам, было негде — женщина закрыла все комнаты, кроме кухни, где теперь жила.

— Можно спросить фрау Зальтен о ночлеге, — предложила Берта, беспокоясь, как обычно, за Рихарда словно за своего сына. — В доме бургомистра будет явно удобнее, чем на полу моей кухни.

— Не будем беспокоить чету Зальтен. Я думаю, что мне будет лучше переночевать у отца Леонарда. Пожалуй, пойду и попрошусь к нему на ночлег.

Действительно, о чем только он думал, пробираясь через снегопад в Орт-ауф-Заале? До усадьбы по такой непогоде не добраться ни в жизнь, потому не стоило тревожить Берту, чтобы попросить ключи. А следовало ехать к отцу Леонарду сразу же, ведь кроме ночлега у священника можно было найти и хотя бы временный покой томящейся душе, как это часто случалось прежде.

— Ты думаешь, я поступаю верно? Я преступаю законы рейха сейчас. Как и вы, отец.

— Кто я такой, чтобы судить Божью волю? Ведь именно Его волей в твоем сердце появилась любовь к этой женщине. И именно поэтому вы оба здесь.

— Но Бог ли привел ее в мою жизнь? И если да, то не наказание ли мне это? Я не могу словами рассказать, насколько трудно мне сейчас. Разум говорит мне, что я не могу сделать ее своей женой. Не только по законам рейха. По соображениям своей совести. Есть вещи, которые она никогда не сможет простить мне, как… как… в общем, она не простит, если узнает. И она отвергнет меня, возненавидит. Так не лучше было бы отпустить ее, говорит мне разум? Пока еще это возможно, пока еще мы не связаны перед Богом. Но сердцем… Я не смогу без нее, отец. И это не просто слова. Она — мое утешение, мое дыхание, мое небо и мое солнце. Я иногда думаю, что раньше, до встречи с ней, я был словно неполон, лишен какой-то части. И вот она появилась, и я стал целым… понимаете, отец?

— Это и есть любовь, Рихард. Тяга не тела, что есть зов плоти, похоть, которой искушает нас лукавый, а тяга души. Твоя душа ждала именно этой любви, потому прежде казалось именно так. А любовь всегда чиста и всепрощающа. Любовь не может быть наказанием. Она дается нам как одно из Божьих благ. Для труда души. Потому что она делает нас чище и лучше. Я верю в это. Любовь — не наказание, Рихард. Быть может, испытание на жизненном пути, но не наказание определенно. И ты должен открыть ей то, что терзает тебя. И это станет испытанием вашей любви друг другу. Для нее испытанием будет простить, а для тебя — отпустить ее, если все сложится не так, как ты бы того хотел…

Рихард порой обдумывал эти слова с момента, как он вспомнил почти полностью свой весенний визит с Леной в Орт-ауф-Заале. Особенно после того, как соединил обрывки воспоминаний обо всем случившемся потом — о последующем разговоре с Ленхен, о своем предложении и смирении с ее отказом.

Сейчас ему снова как никогда нужен был разговор с отцом Леонардом. Быть может, он поможет, как не раз бывало прежде, найти ответы на свои вопросы. И он точно может принять последнюю исповедь Рихарда, чтобы можно было уйти не с таким грузом грехов и проступков, что камнями тянули прямиком в ад, куда непременно попадет после смерти, как был уверен сейчас.

— Это невозможно, — произнесла тихо Берта, кутаясь в вязаную шаль и отводя взгляд в сторону. — Отца Леонарда больше нет. Он оказался предателем народа и рейха.

Каждый сейчас боялся лишний раз посмотреть не так или как-то не так отреагировать на новости подобного толка, когда вовсю велась «охота на ведьм» — немцев, не разделяющих убеждения большинства. Все боялись друг друга, все говорили то, что было нужно, а не то, что думали или чувствовали. Когда неосторожное слово приводило к страшным последствиям даже самого убежденного нациста с заслугами перед партией.

Именно это пришло на ум, когда Рихард и сам, стараясь не выдать своих истинных чувств, слушал короткий и лишенный каких-либо эмоциональных ноток рассказ Берты о том, что отец Леонард пошел против законов рейха и помогал «жидам и вражеским шпионам».

Священник укрывал их в склепах под церковью или на чердаке своего дома, пока не предоставлялась возможность переправить их через границу. «Создал под прикрытием слов Божьих настоящую преступную ячейку», повторила чьи-то чужие слова Берта совершенно механически. Все открылось совершенно неожиданно, когда из близлежащего лагеря для русских военнопленных сбежала группа заключенных. Отец Леонард случайно наткнулся на них в лесу и спрятал у себя в доме, планируя дальше укрыть их надежнее, но не успел — слишком мало было у него времени. Он понимал, что идет на огромный риск, как думал Рихард сейчас, но не мог не помочь нуждающимся. Его могли бы расстрелять на месте за это преступление, но забрали в местное отделение гестапо, где его, инвалида Мировой войны, пытали несколько дней, стремясь узнать имена сообщников. Он не назвал ни одного, но это было уже не нужно. Некоторые сдались сами, когда гестапо объявило во всеуслышание, что наказание отцу Леонарду будет смягчено, если сообщники явятся с повинной в управление.

— Кого-то отправили на фронт в штрафные войска, — лишенным эмоций голосом рассказывала Берта о судьбе своих бывших знакомцев и соседей. — Кого-то отправили в лагеря для преступников рейха. А отца Леонарда судили и казнили. Повесили во дворе городской тюрьмы в Эрфурте. Вот что значит помогать проклятым жидам и русским!

Рихард не стал задерживаться в Орт-ауф-Заале после этого разговора. Просто не смог. Для него и это последнее место в Германии, которое он беззаветно любил чистой любовью по памяти детства, оказалось осквернено. Словно за красивой оболочкой пряталась мерзкая гнилость, которая просочилась наружу вдруг, отравив все прекрасное, связанное с этим местечком. Его любимая Германия умерла, а Рихард даже не заметил, когда именно это случилось, притворяясь изо всех сил, что ничего не происходит. Германия, которая вешала священников и презирала все Божьи заповеди, вовсе не была похожа на ту прежнюю страну с красивыми горными пейзажами и задорными напевами пастухов, что он хранил в своем сердце. И эта Германия сейчас билась в агонии, цепляясь за жизнь из последних сил. Бросая как жертвы на алтарь все больше и больше человеческих жизней, обменивая их на последние минуты своей агонии.

Рихарду не довелось стать одной из этих жизней во время операции «Боденплатте», проведенной в первый же день нового 1945-го года, во время которой погибли почти треть оставшихся пилотов-истребителей. Ночевка в снежном поле в промерзшем «опеле» в Рождество, когда он не захотел оставаться в Орт-ауф-Заале, не могла пройти без последствий. Банальный бронхит, позднее обернувшийся воспалением легких, уложил его в госпиталь почти на месяц, выбив из рядов люфтваффе. Рихард каждый день корил себя за безрассудство, которое толкнуло ехать в Орт-ауф-Заале, уверенный, что должен был быть тогда в небе, когда случилось потерять стольких сослуживцев. Особенно «старичков» эскадры, таких, как Фурман, который летал бок о бок с Рихардом почти семь лет. Название операции[192] стало пророческим для многих пилотов люфтваффе. От немецкой авиации не осталось ничего, всего лишь несколько авиагрупп.

— Послушайте, господин майор, — еле слышно произнес главный врач госпиталя, когда Рихард пришел забрать документы о выписке. — Подумайте еще раз, насколько вы готовы вернуться в строй. Болезнь, которую вы перенесли, не прошла бесследно на фоне последствий ваших прошлых травм. Даже здорового человека воспаление легких способно выбить из нормального течения жизни на несколько недель, что уж говорить о вас. Я бы рекомендовал вам настоятельно взять некоторое время отпуска на восстановление. Скажем, пару месяцев, не меньше.

Кто-то ухватился бы сейчас за такую возможность обеими руками. Найти отговорку для того, чтобы получить возможность сохранить свою жизнь, когда до краха рейха оставались считанные недели. Русские уже вступили в Восточную Пруссию и Померанию. Из Берлина эвакуировались министерства, отбирая доступный железнодорожный транспорт у обычных граждан. В столице рейха царила паника, и каждый понимал, что счет идет на недели.

— Я не могу гарантировать, что первый же вылет не станет для вас последним в этом состоянии, господин майор, — настаивал главврач, и Рихард невольно подумал о том, что заподозрил бы мать в этой авантюре с увольнением в запас, если бы она все еще была в Берлине сейчас. И с горечью пришло в голову, не ловушка ли это, или это действительно истинное желание уберечь очередного немца от бессмысленной смерти в последние дни рейха движет главврачом в эту минуту?

— Этого не сможет гарантировать сейчас никто, господин оберст-артц, — усмехнулся Рихард и подтолкнул к своему собеседнику бумаги по сукну стола. — Значит, я должен сделать так, чтобы этот последний вылет не был потрачен зря, верно?

Мог ли он поступить иначе, когда Германия постепенно превращалась в пепел и прах под налетами союзников? Когда над страной стояло зарево пожарищ? Нет, не мог. А после того, как узнал, что британцы стерли семью Фредди вместе с Дрезденом с лица земли бессмысленной, по его мнению, февральской бомбардировкой, только убедился в этом окончательно.

Он не будет свидетелем конца своей страны. Он погибнет вместе с ней. Потому что его ничто не держало на этом свете.

В начале марта, когда Геринг прислал в части люфтваффе свое секретное воззвание Рихард первым подал рапорт о зачислении в эскадрилью смертников, снова сформированную весной 1945 года около Берлина, к которому так рвались русские. Он заранее знал, что так и будет — у рейха не оставалось больше ни машин, ни снарядов, ни пилотов, чтобы держать небо под контролем. Все, что было доступно сейчас — это собрать все оставшиеся силы в кулак и нанести последний удар, приказ о котором все не приходил.

Казалось, что в последние недели вообще не было никакого командования, либо существовании эскадрильи смертников совершенно забыли в Генеральном штабе. Рихард и некоторые другие летчики все активнее выражали недовольство, что их держат вдали от боев в то время, как налеты союзнической авиации становились все чаще, но ничего это не меняло. Их действительно берегли для последнего удара, обеспечивая всем необходимым от запасных частей до остродефицитного сейчас горючего. Эскадрилья большей частью поднималась с земли исключительно в разведывательные полеты, чтобы в очередной раз убедиться, насколько близко продвинулись линии фронтов от границ Германии. Не было больше массированных вылетов, только отдельными звеньями, нанося приближающемуся пешему противнику малочисленные повреждения с воздуха. По крайней мере, так они оттягивали продвижение вражеских войск к городам, откуда спешным порядком эвакуировалось население. А потом и вовсе зарядили весенние дожди, и небо затянуло облаками, создавая неподходящие для полетов условия.

Все чаще и чаще в рядах пилотов проскальзывали фразы о том, что если и «оказаться на земле», как осторожно называли плен, то на территории томми или янки. Попасть в лапы коммунистов не хотел никто, особенно те, кто когда-то воевал на Восточном фронте. И эти разговоры велись исключительно «старичками», которые вдруг перестали бояться доносов и возможного наказания за «длинный язык» и «пораженческие речи», хотя сейчас расстреливали и за меньшее без суда и следствия. Молодежь же горячилась всякий раз, когда слышала разговоры о скором финале войны, которая так много обещала, а в итоге обернулась полным крахом. Юноши, только недавно покинувшие стены авиашколы, желали смерти на поле боя во имя рейха, все еще ослепленные речами рейхсмаршала, который лично приехал в авиашколу пару месяцев назад и агитировал их вступить в ряды тех, кто был «последней надеждой немецкого народа». Они отчаянно ждали этого последнего приказа, наслаждаясь дефицитными благами, которыми окружили пилотов эскадрильи, чтобы скрасить конец их жизни. Настоящий Валтасаров пир, невольно думал Рихард об этом изобилии продовольствия и спиртного, об этих вечерах, когда коньяк лился рекой, как и в прежние времена. Словно за стенами ничего не было — ни неумолимо приближающейся катастрофы поражения, ни пожаров от непрекращающихся налетов союзников, ровняющих города с землей, ни смерти, собирающий каждый Божий день щедрый урожай.

В начале апреля наконец-то пришел долгожданный приказ о вылете навстречу очередной волне авиации союзников, которая явно взяла своей целью полное уничтожение Германии с воздуха. Никакого волнения не было, как с удивлением отметил Рихард, снимая с пальца перстень с гербом люфтваффе, а с шеи крест на золотой цепочке, чтобы сложить его вместе с остальными личными вещами в отдельный мешок поверх последнего письма матери. И единственные неприятные ощущения в тот день были связаны именно с тем, что расставался с нательным крестом, который никогда и ни при каких условиях не снимал с шеи. Но таков был приказ, а значит, единственное, что оставалось у него при себе для возможной идентификации в случае гибели — татуировка под мышкой с группой крови и датой первого самостоятельного вылета в авиашколе.

Рихард почти не слышал короткой речи полковника Херманна[193], которой тот провожал в этот вылет пилотов, погруженный в свое привычное состояние перед вылетом — собранный и отстраненный от всего, сосредоточенный лишь на предстоящем бое, в котором может быть только один победитель. А от звуков торжественного гимна и последующего монолога для летчиков, произнесенного дикторшей с мягким и нежным голосом по радио в первое время полета, остались только отрывки, которые то и дело крутились в голове.

Германия прежде всего… Защита и отпор… Германия рассчитывает на тебя… Помни о Дрездене… немецкий народ думает о тебе… Помни о Дрездене…

Как и полагал Рихард прежде, весь замысел удара группой пилотов-смертников был сущим безумием с самого начала. Молодые пилоты были слишком неопытны для маневренного боя даже на облегченных машинах. Строй был разрушен практически сразу. Огромная воздушная армада истребителей и бомбардировщиков янки (на вскидку, их было не менее полторы тысячи против их двух сотен машин) лишила кого-то боевого духа и обратила в панику, мешавшую думать рационально, а значит, сулившую верную смерть сейчас. А первая атака истребителей янки, сопровождающих неповоротливые махины бомбардировщиков, и вовсе смела часть немецких самолетов. Рихард видел, как покидают машины одни пилоты, и как их расстреливает в воздухе противник, не давая даже раскрыть парашют. Видел, как срываются в пике, не удержав машину, другие. Первое время пытался, как мог отвлечь на себя внимание. Но машина была облегчена полностью для вылета «смертника», потому боекомплект был быстро расстрелян, и оставалось только рискованно маневрировать, чтобы «сорвать» по возможности противника в пике, выбрав интуитивно малоопытного юного американского летчика. В наушниках то и дело раздавались крики страха, отчаяния или возбуждения, когда кто-то все-таки сумел направить машину на столкновение с самолетом противника, выполняя приказ и жертвуя собой.

«… Помни о Дрездене… Думает о тебе… Защита и отпор…», все крутилось и крутилось в голове Рихарда. И это были последние слова в его сознании, когда он выбрал для столкновения бомбардировщик янки, метя в крыло. Потом была совершенная тишина. Словно кто-то лишил его слуха в один момент, как только он откинул колпак и вывалился из машины, отталкиваясь ногами, как можно дальше от нее, чтобы не совершить той самой ошибки на полигоне под Берлином. Только ветер с силой бил в лицо и пытался порвать ткань комбинезона, когда Рихард стремительно несся к земле, словно его вытолкнули с силой из той смертельной бойни, что развернулась в воздухе сейчас. На какие-то мгновения он поддался искушению и помедлил, понимая, что уже вот-вот минует безопасную высоту для открытия парашюта. Вспомнил, как безмятежно выглядел Лютц, упавший с неба и переломавший себе все кости. Вспомнил о своей усталости от всего происходящего, и о том, что надвигалось в будущем. Вспомнил и закрыл глаза, чтобы не видеть приближения земной тверди.

Рихард всегда был скептиком в том, что касалось потустороннего мира. Церковь учила, что души уходят из этого мира и не возвращаются, и он свято верил в это. Но как скажите, на милость, было объяснить то, что он отчетливо услышал свое имя, произнесенное любимым голосом? Так произносила его только Ленхен со своим неповторимым легким акцентом, который так необычно звучал для его слуха. И Рихард выдернул трос, выпуская купол парашюта, сам не понимая, отчего вдруг переменил решение.

Ханке любил говорить когда-то, что все хорошее случается не единожды, а трижды. Рихард запомнил эти слова с детства. То же самое ощущение присутствия Ленхен в небе, которое он почувствовал во время той страшной бойни над Германией, пришло всего лишь один раз после того случая. Этот второй раз случился прямо перед вылетом к Одеру, вторым вылетом для смертников, которым посчастливилось пережить катастрофу в небе над Германией в начале апреля. Тогда его привычное состояние перед боем было разрушено до основания, а нервы напряжены до предела. И виной тому было не понимание того, что этот бой однозначно грозил быть последним даже для редких счастливчиков, ведь те пилоты, которым повезло бы покинуть машину и благополучно приземлиться с парашютом, имели высокие шансы попасть в плен к русским, а не к союзникам. Потому что вылет предстоял к тем территориям, что уже почти были захвачены Красной Армией, стремительно продвигающейся к Берлину. Счет шел на минуты, и эти минуты решали сейчас все. Виной тому состоянию стало объявление на смятом обрывке газетного листка.

Этот вылет отличался от первого. Не было бравурных речей командира или обращения дикторши, говорившей от лица Германии. В ночь перед вылетом не собирались одной большой группой, а каждый молча собирал личные вещи в мешок для передачи родным, понимая, что едва ли после гибели их хозяина в небе они попадут по назначению. Поэтому Рихард в это раз нарушил приказ и не только оставил при себе нательный крест и кольцо, но и награды — все, которые получил за то время, что сражался за идею Великой Германии, той империи, что была разрушена Мировой войной. «Жаль, так и не получил «бриллианты» к своему Кресту», поневоле пришло в голову, когда он смотрел на свое отражение в небольшом зеркале. «Умирать так с полным комплектом!». Рихард знал, что не должен попасть в плен. Да, он мало летал на Восточном фронте, но весьма результативно за этот короткий срок, и связисты порой рассказывали ему, что «Сокол Гитлера» — известная фигура и у этого противника. Если и суждено будет попасть в плен (что, конечно вряд ли — он твердо решил остаться в небе в этот раз), то тогда именно так — при полном параде, со всеми наградами за долголетнюю службу и достижения в небе.

Будет ли она там, в небе, когда он перейдет с земного мира в иной? Встретит ли его первой? О Господи, пожалуйста, прошу тебя, позволь мне побыть с ней хотя бы еще раз! Увидеть ее снова, услышать ее голос, узнать, что с ней все хорошо… Быть с ней! Господи, как же хочется снова быть с ней!..

Совсем не те мысли, что должны быть во время последней молитвы перед финалом жизни…

Тридцать шесть пилотов. Это все, что осталось от эскадрильи «смертников» к тому дню. Рихард подозревал, что дела в боевых соединениях люфтваффе тоже не сильно отличались от того, что видел, выйдя на летную площадку. От «небесного рыцарства» рейха не осталось почти ничего, как и от самой страны, которая лежала сейчас в руинах и пепле. Рихард поспешил отогнать от себя эту мысль, чтобы не лишиться своего привычного равновесия перед вылетом. Потому что она причиняла острейшую боль.

— Это правда? — вдруг обратился к нему механик Йонас Прагер перед тем, как помочь ему защелкнуть «колпак». — Это правда то, что вы сказали полковнику?

Рихард мог только догадываться, откуда Йонас мог знать предмет разговора, в считанные минуты перешедшего в острый спор, который состоялся вчера вечером у Рихарда с командиром соединения. Надежды на благополучный исход не было. Максимум через пару дней русские будут здесь, на базе. Не было смысла оставлять здесь персонал после того, как пилоты поднимутся в свой последний вылет, и машины не вернутся обратно.

— Вы можете перевести рядовых в армейские части, по крайней мере, у них тогда будет в руках оружие, чтобы защитить себя. Сейчас у них нет этой возможности. Бессмысленно держать их здесь! Или вы ждете, что они должны идти с пистолетами на русские танки? И женщины… Демобилизуйте женщин и персонал младше восемнадцати лет.

— Вы ведете пораженческие речи, майор, и меня подталкиваете на совершение военного преступления, — резко бросил в ответ командир соединения, собирая папки с какими-то бумагами в портфель. Остатки от того, что сгорело недавно за зданием штаба в огромном костре, в котором полыхали журналы боевых действий и осмотров машин, листы приказов, личные дела персонала, технические руководства и многое другое. Самого полковника неожиданно вызвали в Берлин, к рейхсмаршалу, за окном уже стояла машина с заведенным мотором.

— Вы же знаете, что я прав! Остатки эскадрильи не остановят продвижение русских завтра, лишь отстрочат их появление под Берлином максимум на три дня! Демобилизуйте женщин и подростков. Иначе у Германии не останется никого, кто мог бы восстановить ее из руин в будущем! Все кончено, мы оба понимаем это. Дайте людям шанс вы… выжить! Дайте им во… возможность найти своих близких сейчас! Быть рядом с ро… родителями или де… детьми!

— Быть может, вы тоже желаете уехать сейчас в ваше поместье в Тюрингии к матери? — едко бросил полковник. — Отпустить и вас тоже, господин майор? Хотите домой?

Рихард мог бы ударить его тогда. Ярость, полыхающая в висках и позднее обернувшаяся дикой головной болью, требовала этого. И он еле сдержался, так сильно стиснув зубы, что еще некоторое время болела челюсть. Но он понимал, что тогда его отправят на гауптвахту, и будет закрыт завтрашний вылет, а этого ему совсем не хотелось сейчас.

— Нет, господин полковник, даже если бы я и хотел быть рядом с умирающей матерью сейчас, у меня есть долг перед моей страной. В отличие от мальчишек, которым вы задурманили разум пропагандистскими речами о бессмертии ариев и прочей ерунде, чтобы бросить их в ту бойню с янки, я понимал отчетливо, на что иду и зачем, когда писал заявление о возвращении в эскадрилью. А вы, господин полковник? Вы не желаете завтра вылететь с нами?

— Проклятье, фон Ренбек, вы же знаете, что я не могу!.. — проговорил, отводя взгляд в сторону, еле слышно после минутного молчания командир соединения, во время которого они так и буравили взглядами друг друга.

— Я так и думал, господин полковник, — так же тихо, но совсем с другими интонациями ответил Рихард и вышел вон, надеясь, что все-таки будет услышан, и женщин демобилизуют и отпустят по домам.

Откуда же Йонес знает об этом? Был ли слышен их разговор на повышенных тонах остальным, когда Рихард в очередной раз поддался эмоциям, не в силах контролировать их наплыв? Даже сейчас, в последние дни перед поражением, когда до сих пор могли расстрелять на месте на «пораженчество», это было очень опасно.

Но Йонас интересовался совсем с другими целями, как выяснилось. Он полез куда-то в карман рабочего комбинезона и достал мятую газетную вырезку.

— Вы говорили, что сейчас мы должны быть со своими родными. С детьми, — сказал механик, и пусть Рихард имел в виду несколько другое, он не стал его поправлять. — Во время налета на Дрезден моя Лотта пропала без вести вместе с моими родителями. Грета, моя жена, умерла в родах, и у меня были только они, понимаете? А потом я нашел это в одной из старых газет, когда мы базировались пару недель в Австрии, помните? Я не смогу попасть в Дрезден, если попаду в плен к русским или того хуже, понимаете?

Рихард понимал это, но никак не мог уловить суть того, что пытался донести до него взволнованный Йонас. И покорно взял в руки вырезку, которую механик протянул ему, словно та все могла объяснить сейчас. «Девочка Лотта из Берлина… найти по адресу… Спросить…или фройлян Хелену Хертц». Незамысловатые строки объявления, махом выбившие Рихарда из привычного состояния спокойствия и отстраненности.

Выкрашенные краской стены маленькой кухни квартиры четы Бретвиц. Кружевные занавески на окне, в которое он наблюдал тогда за прохожими на улице, не видя ни их, ни дома Берлина. Внимательный взгляд Удо, который он чувствовал спиной. Ощущение верности и одновременно неправильности пути, который он выбрал для себя перед тем, как пришел в эту квартирку в тот весенний день и положил на стол перед Удо фотографии Лены и пачку марок.

— Какую фамилию мне вписать в документы?

На мгновение поманило соблазном уже сейчас дать ей свою фамилию. «Хелена фон Ренбек» звучало так удивительно приятно для него.

Хелена фон Ренбек. Ленхен, его фея, его сокровище, его сердце…

— Хертц. Пусть будет Хелена Хертц…

А Йонас все говорил и говорил что-то, и монотонность звука его голоса вернула обратно, позволила снова собрать себя по кускам. Рихард даже разозлился, что не смог сразу взять себя в руки, и волнение все больше и больше захватывало его, вызывая нарушение речи, которое напоминало о том, что он совсем не такой как раньше. Оттого и заговорил резко, впоследствии коря себя за эту резкость:

— Здесь на… написано, что девочка из Б… Берлина, не из Дрездена, а и… имена ее родителей совсем д… другие. По-моему, вы за… зацепились за пустоту, Прагер. И я совсем не по… понимаю, чего вы хо… хотите сейчас от меня!

— Что мне делать, господин майор? Как поступить сейчас? — Йонас, в прошлом обычный малограмотный рабочий газового завода в Дрездена, казался растерянным, и Рихард не мог не ответить, как бы не хотелось сейчас просто захлопнуть «колпак», уходя от этого разговора и от звука своей несовершенной речи.

— Вы до… должны принять решение сами, Прагер. Если вы оставите ра… расположение части и будете пойманы по… после этого, вас рас… расстреляют как дезертира. Насколько мне известно, при… приказа для обслуживающего пер… персонала покидать базу не было, — он посмотрел пристально в глаза Йонаса, помолчал некоторое время и добавил. — Но с другой стороны — что де… делать на базе такому пер… персоналу, если ни одна машина не ве… вернется обратно? Ровным счетом ни… ничего. Поэтому хорошенько по… подумайте, примите решение сами и в любом случае бу… будьте осторожны. Прощайте, Прагер. Да хра… хранит вас Бог. И надеюсь, он по… поможет вам увидеть своих родных живыми и невредимыми.

Рихард действительно был уверен, что ни одна машина не вернется на базу. Не сейчас, когда русские уже были на подступах к Берлину, уже захватив столько земель Германии. Кто-то свернет с назначенного пути к русским переправам через Одер, которые по приказу были на этот раз наземными целями эскадрильи «смертников». Улетит на редкий аэродром, оставшийся под контролем Германии. Или вовсе перелетит на другие базы, уже захваченные томми или янки, чтобы сдаться в плен именно им. Кто-то повернет к родным домам, чтобы попытаться сесть в поле невредимым и встретить финал войны со своими родными. Лишь часть продолжит полет к Одеру, чтобы направить машины в пике на мосты и понтонные переправы. Но обратно на аэродром под Берлином определенно никто не вернется…

Именно поэтому Рихард не был удивлен, когда постепенно их группа стала редеть в воздухе, и один за другим пилоты уходили в сторону без лишних слов. Единственное, что он сделал, как старший соединения, приказал не стрелять по ним, когда один из молоденьких пилотов вдруг открыл огонь в сторону одного из дезертиров.

— Отставить огонь, лейтенант! Оставьте боекомплект для противника. Его и так мало.

Пусть летят. Они сделали свой выбор в сложившихся обстоятельствах. Он не мог судить их полной мерой, потому что сам не понимал, как легко бы ему далось решение пожертвовать собой, если бы Ленхен была жива…

Ленхен…

И снова дрожь в руках, снова щемит за грудиной, снова начинает стучать в висках, а легким словно не хватает воздуха, и дело тут не в высоте. В голове крутится настоящая мешанина мыслей — от воспоминаний из счастливого прошлого с ней, когда у Рихарда был смысл возвращаться на землю, до имени в газетной вырезке.

Еще один пилот покинул их ряды, молча и стыдливо опустившись с линии полета, а потом мягко повернув машину в сторону. Рихард успел неплохо узнать этого юношу за эти недели. Его родители жили в пригороде Берлина, отец не ходил, передвигаясь на коляске, как дядя Ханке когда-то. Эрнст был единственным их сыном…

Теперь их осталось двадцать девять из тридцати шести. Когда до Одера оставалось не более двадцати километров, и скоро нужно было начинать маневры для захода на цели, Рихард включил радиосвязь в последний раз, чтобы напомнить, что целью вылета было не только поражение переправы русских, но и остаться в живых при этом, как когда-то учили на полигоне под Берлином тех редких в сегодняшнем вылете летчиков, что были набраны в самый первый состав «эскадрильи Леонида».

— Для меня было честью совершить этот вылет с вами, господа, — закончил Рихард, отключая связь и снимая ненужную уже маску при снижении высоты, стараясь не думать при этом, что скорее всего, уже никогда не поднимется к облакам, чем бы ни закончился вылет. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь пульсацией в висках. Он отчаянно пытался успокоиться, но не выходило, потому что в каждом ударе он слышал только ее имя: «Лена… Ленхен… Лена…».

И вдруг он снова услышал явственно, как она произнесла его имя, чуть растягивая и так мягко выговаривая каждый слог. Как тогда, когда летел стремительно в воздухе вниз, чтобы разбиться о земную твердь. Наверное, именно это заставило дрогнуть и признать наконец-то правоту мыслей, родившихся этой ночью в голове.

Пусть уничтожить переправу ценой своей жизни было совершенно бессмысленно по его мнению. Русские, движимые жаждой мести за все содеянное немцами на их земле, все равно снова выстроят те заново еще быстрее, чем прежде и возьмут Берлин. Пусть! Он все равно выполнит этот последний приказ, отданный ему страной, которой он присягал когда-то, считая ее великой и правой во всем. Но он не станет больше убивать, перед финалом этой проклятой войны, ставшей великим кладбищем целых народов. Довольно смертей!

Ему повезло и в этот раз — возле понтонного моста у русских не располагалось ни единого зенитного расчета, а значит, у него было время для маневров. И Рихард закружил над понтонной переправой, расстреливая свой боекомплект в воды Одера и по настилу переправы, заставляя русских хаотично прыгать с наводимого инженерными службами моста в реку или бросаться в укрытие. Самые отважные пытались стрелять по нему, но он умело уводил машину в сторону, стараясь не задеть очередью никого из солдат противника, но при этом сгоняя их с моста обратно к грузовикам на другом берегу. И убедившись, что все готово для его последнего удара, и что он сделал все возможное, чтобы очистить мост от людей, Рихард зашел на последний круг и направил машину на понтонную переправу[194].

Глава 56

«Адресат выбыл». Эта короткая фраза, разрушающая разом все надежды, стояла на конверте, вернувшемся с фронта. Письмо явно вскрывали, как и следовало, но в этот раз цензура уже совсем не стремилась спрятать следы того, что кто-то сторонний читал строки, адресованные не ему. И Лена только как-то отстранено отметила про себя, что поступила благоразумно, когда писала письмо, максимально осторожно подбирая слова, чтобы избежать ненужных подозрений со стороны, но все же дать понять Рихарду, что это она, Лена, автор письма. Что она жива, что она более-менее в безопасности и не перестает думать о нем, несмотря ни на что. И что она сожалеет о той боли, что причинила ему когда-то, и что «хотела бы получить его прощение из милосердия, которым всегда было полно его сердце, потому что не смеет надеяться на иные чувства к себе сейчас».

«Пожалуйста, ответь мне. Хотя бы коротко. Я бы хотела знать, что с тобой все хорошо, и что твои прошлые травмы не дают о себе знать. Я пытаюсь убедить себя сейчас, что мне было бы этого достаточно, и понимаю, что я лгу отчаянно. Потому что мне никогда не будет этого достаточно. Зная, что было когда-то и что могло бы быть, сложившись все совсем по-другому. И может быть, даже в другое время. Я знаю, что не могу — не имею права — просить тебя беречь себя. Но все же я прошу. Потому что твоя жизнь очень важна и ценна для меня. Как бы ни казалось сейчас иначе и как бы ни было должно».

«Адресат выбыл». Что значили эти слова? Изменился адрес почты из-за перевода Рихарда на другое место? Сменилось место расположения его эскадрильи? Сейчас, весной 1945 года, когда ситуация менялась буквально за часы, а немцы стремительно теряли свои позиции на фронтах, почта могла просто не успевать находить адресатов. Или Рихарду больше не было смысла писать на этот номер почты, потому что… Лена постаралась изо всех сил не думать об этом, когда ей вернулось письмо. Ведь помимо воли верилось именно в худшее сейчас, когда вокруг полноправно царила смерть.

Лена осмелилась написать Рихарду только в середине февраля, на остаточной волне эмоционального всплеска после страшного налета на Дрезден, который вдруг всколыхнул волну, казалось бы, уже забытых чувств, победившую все сомнения и страхи. Спустя шесть долгих недель томительного ожидания ответа, когда внутри снова чернело пепелище выжженной души, она понимала, что вряд ли рискнет отправить повторно письмо на фронт, налепив новые марки с ненавистным фюрером. Поэтому она просто опустила письмо в карман фартука и проносила его до тех пор, пока бумага не истерлась в местах сложения. И пока чернила не размылись водой из-за того, что фартук часто намокал во время работ в доме или на небольшом огородике, который настоятельно потребовала разбить Кристль.

— Сам себя на прокормишь, никто тебя не прокормит, — твердила она, когда они вдвоем с Леной, выбиваясь из последних сил, рыхлили по очереди заступом землю на заднем дворе, чтобы посадить скудный остаток картофеля и репы. Лена не спорила с Кристль по этому поводу и покорно помогала ей с посадками, хотя внутренний голос все шептал о бессмысленности этого. Кто знает, что случится через месяц или неделю? Останется ли огородик целым, или его уничтожит бомбами союзников, как это случилось с Дрезденом несколько недель назад? Кто соберет урожай тогда? Кому он будет нужен?

И Лена, и Кристль словно сговорившись старались не вспоминать о тех страшных налетах в середине февраля. Жаль, что нельзя было этим горестным молчанием стереть дочиста все уведенное и услышанное из памяти. Страшный гул множества самолетов, который неожиданно раздался за стенами их маленького домика и прошел над головами прямо к городу. Зарево пожарища на горизонте, от которого стало со временем светло словно днем. Жар, полыхающего за десятки километров от них огня, от которого у Лены даже чуть нагрелись металлические пуговицы на пальто, наброшенном наспех на плечи. Что же тогда творилось в самом городе?..

— Это просто… просто… — она пыталась найти слова, чтобы назвать то, что происходило вдали, и не могла. Молчали и другие редкие свидетели — соседи по улице, которые вышли на улицы, чтобы с ужасом наблюдать огненное небо над Дрезденом и то и дело провожать взглядом очередные темные силуэты бомбардировщиков, все кружащие над городом.

А может, просто она боялась озвучить то, что творилось в Дрездене в ту февральскую ночь. Там, где она всего лишь несколько часов назад оставила Мардерблатов, пробудив в них надежды на скорое освобождение из заточения в квартире на Каролиенштрассе, стены которой они успели так сильно возненавидеть за годы. «Красная Армия перешла Одер», повторила им Лена услышанную прошлым вечером от «Свободной Германии» сводку новостей. «Положение нацистов отчаянное. Они почти разбиты! Совсем скоро все будет кончено! Вы будете свободны!»

Матиас тогда так обрадовался этим новостям, что даже прошелся по комнате в импровизированном туре вальса под бархатный голос Руди Шурике. Он хотел взять в партнерши по танцу Лену, которая наблюдала эту неподдельную радость со стороны, но она увильнула от его руки в сторону. И теперь Лена сожалела, что не подарила ему этот танец, погруженная с головой в мрак, который снова владел ею с момента визита в Розенбург. Ведь единственное время, во время которого Мардерблаты ощущали легкий вкус прежней свободной жизни, были именно те минуты, когда в граммофоне крутилась пластинка, а в квартире звучала музыка.

Последний танец в жизни Матиаса, как выяснилось спустя несколько часов тем проклятым февральским вечером.

— Это ад! — проговорила Кристль, хрипло из-за слез, поток которых остановило на тот момент потрясение от увиденного. Именно это по мнению Лены наиболее точно озвучивало то, что творилось в Дрездене в ту ночь и на протяжении еще двух следующих дней, когда самолеты союзников все возвращались и возвращались, чтобы окончательно стереть столицу Саксонии с лица земли. Словно решили скинуть все бомбы, которые копили на протяжении последних лет, оставив его на «десерт» среди налетов на другие города Германии в последние годы. Во Фрайтале, как и в других окрестностях, люди с тревогой наблюдали за происходящим со стороны одновременно и радуясь невольно тому, что предместья не стали целью союзников, и ужасаясь разрушениям и гибели тысяч людей, которые к тому моменту жили в городе — постоянных жителей и беженцев, наводнивших Саксонию в последние две недели перед бомбардировкой в поисках спасения от Красной Армии, следовавшей за ними от границы Германии буквально по пятам.

Лена должна была погибнуть в этих налетах. По законам рейха необходимо было выйти на работу в любое время, и яростная ночная бомбардировка не должна была стать оправданием пропуска. Кроме того, ее гнало в Дрезден отчаянное желание узнать о судьбе Мардерблатов, о которых стонала душа в ту ночь. Обошел ли каким-то чудом налет стороной дом на Каролиенштрассе? И если нет, сумели ли Мардерблаты спуститься в бомбоубежище, преодолев страх перед возможным арестом и пользуясь суматохой, царящей во время бомбардировки?

Лене до последнего хотелось верить, что они все же сумели укрыться в убежище, ход к которому указывали белые стрелки на стенах подъезда. Но она даже не думала, несмотря на свои страшные мысли при взгляде на полыхающий огненный горизонт прошлой ночью, что дело обстоит гораздо хуже, чем она подозревала. Чем ближе она подъезжала к городу, аккуратно лавируя среди немцев, торопящихся в город пешком или на велосипедах, и колонн заключенных-союзников, которых под конвоем вели в Дрезден, тем больнее сжималось сердце от дурного предчувствия. Небо над головой темнело от дыма, а воздух стал тяжелее из-за невыносимого запаха, от которого скоро затошнило, а голова пошла кругом.

В город пропускали только редких мужчин и колонны с военнопленными, как выяснилось на самом подъезде к Дрездену, где Лене и остальным путникам пришлось остановиться перед пропускным пунктом, у которого непривычно для Лены горячились немцы.

— Что там в городе? Нам нужно на работу! Дайте бумагу, что не пускаете!.. У меня в Дрездене брат с семьей! Родители! Там мои родители! Я проживаю в Дрездене, вы не имеете право!.. Скажите нам!..

В сотнях выкриках шумной толпы было сложно распознать, что отвечали на это солдаты в рупор хрипло, срывая голоса. Только когда их командир в шинели и фуражке со значками СС выстрелил в воздух, толпа угомонилась и отхлынула назад, замолчав в ту же секунду, как смолк отголосок выстрела.

— Мы будем пропускать в город только тех, кто имеет право на постоянное проживание в Дрездене, медицинских работников, рабочих заводов и фабрик непрерывного графика, рабочих и служащих имперской железной дороги, а также тех, кто имеет предписание на помощь по разбору завалов, но только мужского пола! — отчеканил твердо офицер. — Остальным вход или въезд в город в ближайшие два дня запрещен, дабы не мешать проводимым работам! Если место вашей работы расположено в предместьях Дрездена на другой стороне города, выбирайте другие пути — транзит через город закрыт по причине работ по устранению последствий налета!

Этим запретом были спасены жизни не менее сотни человек, которые не попали под следующий налет союзной авиации в полдень того же дня, когда самолеты во второй раз обрушились массированной бомбардировкой на уже разрушенный город. И в этот раз предместья почти не пострадали. Их только, как и когда-то раньше для устрашения, засыпали ворохом белоснежных листовок со знакомым уже текстом, который сейчас звучал особенно угрожающе:

«Мы выбомбим Германию — один город за другим. Мы будем бомбить вас все сильнее и сильнее, пока вы не перестанете вести войну. Это наша цель. Мы будем безжалостно ее преследовать. Город за городом: Любек, Росток, Кельн, Эмден, Бремен, Вильгельмсхафен, Дуйсбург, Гамбург — и этот список будет только пополняться»

И снова и снова в те дни на Дрезден обрушивались бомбардировщики, при каждом разрыве бомб которых маленький дом в конце Егерштрассе вздрагивал до самого фундамента, уничтожая надежды на возможное спасение Мардерблатов и заставляя сердца женщин в подвале замирать от страха. Каждую минуту налетов казалось, что вот-вот стены не выдержат, и дом сложится, хороня их заживо в подвале. И Лена не могла не думать о том, что ей нужно было написать Рихарду, раз судьба подарила такой шанс. Быть может, он смог понять и простить ее, когда у нее появилась возможность объяснить, что ни за что на свете и никогда она не желала того, что случилось в итоге с ним.

У Лены было много времени в те февральские дни и ночи для воспоминаний и размышлений. Несмотря на то, что со временем бомбардировки стали короче, налеты истребителей сопровождения, доносящихся до подвала Гизбрехтов звуками очередей, длились почти до самого вечера. Как выяснилось позднее, это расстреливали с низкой высоты на дорогах беженцев из Дрездена, хлынувших рекой в поисках спасения. Лена сразу же догадалась об этом по той памяти, когда сама точно так же бежала из Минска, пытаясь укрыться от войны. И чтобы не скользнуть в глубины тех страшных событий, которые до сих пор помнила слишком детально, как бы ни хотелось обратного, Лена еще крепче прижала к себе погруженную в сон с помощью снотворного Лотту. Все думала и думала, укрываясь в мыслях от ужаса происходящего, следуя примеру Кристль, погрузившейся в молитвенный транс в эти долгие часы.

Сначала о прошлом, воскрешая знакомые звуки музыки. Шопен и Чайковский — это Москва, балетный зал, сцена. Это завтраки с тетей и дядей в квартире на Пречистенке. Это ожидание будущего, которое ей пророчили упорный труд и похвалы педагогов.

Затем музыка Крошнера[195] с отголосками национальной музыки республики и «Лявониха», которую она часто прогоняла, стараясь довести до совершенства свою роль в кордебалете «Соловья», в котором должна была выйти на сцену в новом сезоне. Крошнер — это Минск. Но не тот Минск, которым она запомнила город по каникулам. Это гибель Люши, потеря мамой рассудка. Это ужасы оккупации, это гетто, в котором, как донесли до Лены, композитор погиб в одном из погромов летом 1942 года, это казненные и замученные герои подпольного сопротивления. Это Василек, это Яков и Лея и десятки других, чьи имена она никогда не узнает, но о которых будет помнить до конца своих дней.

Потом Шуберт. Звуки Шуберта навсегда неразрывно связаны с Рихардом. Это его нежный взгляд, запах кожи, мягкость коротко стриженных волос на затылке, крепость мускулов, звук его голоса. Это минуты, часы и дни, вырванные у судьбы и, видимо, даже взятые взаймы, за которые ждала такая страшная расплата. За то, что позволили себе забыть обо всем, что их должно было разделить. За то, что они забыли, кто он и кто она.

Но другие воспоминания заглушали любую музыку и звучали в оглушающей тишине подвала гулом самолетов в отдалении и стрекотом очередей, несущих смерть. Их было сложно прогнать. Потому что они становились только сильнее — с каждым звуком налетов, с каждым порывом ветра, доносящим невыносимый запах гари со стороны Дрездена, с каждым днем полумрака из-за затянутого дымом солнца. И они же и толкнули на безумство — на третий день налетов после долгожданного звука отбоя воздушной тревоги сесть за стол в кухне и написать письмо при слабом свете свечи. Просто потому, что как никогда стало отчетливо понятно, другого шанса может и не быть. Особенно сейчас, когда война неумолимо шла к завершению. Снова в голове застучало особым ритмом «Здесь и сейчас», позабытое заклинание из прошлых дней, такое верное по сути.

Наверное, именно ожидание ответа, который непременно должен быть — она знала это, чувствовала каждой клеточкой! — стало тем лучом света, который вел Лену через полумрак последних недель. Как когда-то давно воспоминание о Рихарде удержало ее шагнуть из окна после собрания «Веры и красоты» и разбиться о камни дрезденской мостовой. Полумрак из-за дыма десятков пожарищ в Дрездене, который долго стоял над предместьями, закрывая солнце, и давил напоминанием о произошедшем наяву кошмаре, постепенно переползал в ее душу, завоевывая то, что едва не уступил. И когда наконец-то, через неделю, над Дрезденом и окрестностями появилось весеннее солнце, оно уже не могло радовать. Потому что слишком мрачным и страшным было то, что оно осветило своими лучами, рассеяв завесы от тлеющих пожарищ.

Лене не хватило смелости вернуться в Дрезден в первые недели после налета. Рассказы тех, кто был на разборах заваленных подвалов или участвовал в сборе обгоревших трупов, не могли не отпечататься где-то в голове. Она понимала, что должна узнать о судьбе Мардерблатов, несмотря на очевидное, но самое ближайшее куда смогла доехать — до окраины Фрайталя, откуда дорога бежала дальше к Дрездену. Ее мышцы словно деревенели, не позволяя двигаться дальше и сдавливая грудь для свободного дыхания, и ей приходилось останавливаться и садиться на обочину, чтобы унять бешено колотящееся сердце и возобновить дыхание. Она знала по рассказам, что здания редакции больше нет. Нет здания Оперы, где только год назад она завороженно смотрела постановку Гзовской. Нет всей улицы Каролиенштрассе, дома которой остались торчать обожженными огнем остовами, похоронив под рухнувшими перекрытиями своих жителей, прятавшихся в подвале от налета. Да и самого Дрездена больше нет после многочисленных налетов, которыми союзники планомерно ровняли город с землей, выполняя свое обещание.

— Не надо, — сказала как-то Кристль, встретив бледную как смерть Лену, у калитки после очередной безуспешной попытки съездить в Дрезден. — Не надо пока ездить в Дрезден. Если бы Эдна и Матиус смогли… если бы… они бы пришли сюда. Я думаю, в неразберихе после налетов это было возможно. Но столько времени прошло уже. И столько раз бомбили город после того вечера… Вряд ли они сумели, Ленхен, вряд ли.

Бомбардировки Дрездена и гибель Мардерблатов повредили и без того хрупкое здоровье Кристль, в волосах которой стало еще больше седых прядей, словно кто-то разукрасил ее белой краской от души. Она все чаще уставала, а рассеянность и забывчивость усилились. Ночами она не спала, а спускалась вниз и сидела в темноте и прохладе нетопленого дома, завернувшись в шаль. Смотрела неотрывно на фотографии мужа и сыновей в рамках. Пару раз Лена слышала, как Кристль бормотала себе под нос, то и дело повторяя «Никого не осталось… никого!» и всерьез опасалась, что немка лишится рассудка, как когда-то мама после потери Люши. Время словно прошлось по кругу и вернуло Лену в то время, когда она осталась одна. Только теперь на руках была и маленькая девочка, а не только пожилая беспомощная женщина, а значит, ответственности было намного больше, при том, что возможностей найти продовольствие становилось все меньше и меньше с каждой неделей. Словно время обратилось вспять, и Лена снова оказалась в голодном и холодном Минске. Единственным и самым главным отличием от прошлого было лишь то, что не было жесткого преследования нацистов и страшных картин казненных на улицах города.

Именно из-за надвигающегося катастрофического положения, Лене пришлось переступить через себя и принять распределение в немецкий госпиталь во Фрайтале, куда ее направили после потери работы в газете. Когда здание «Гутен Морген, Дрезден» было уничтожено во время самого первого налета в феврале, и погибла большая часть штата, газета приостановила выпуск. «На время неопределенным сроком», как написал в официальном письме редактор отдела пропаганды, занявший должность погибшего главы редакции. Но при этом Лене открыто написали, что ее должность сокращается, и потому она снимается с довольствия.

Работы в Дрездене и предместьях почти не было, кроме как на военных заводах, госпиталях и обслуживании железной дороги. Почти все остальные производства, рестораны и кафе, магазины и аптеки позакрывались. Их владельцы либо потеряли свое дело во время налетов, либо бежали на запад страны, спасаясь от продвигающейся к Саксонии линии фронта и от Красной Армии, которую называли «варварской ордой» и «красными дикарями». Поэтому единственное, что предложили Лене в бюро трудоустройства — работа в госпитале. Сначала Лена категорически воспротивилась этому назначению. Даже хотела порвать бумаги, которые ей вручила сотрудница бюро. Просьбу поискать что-то иное та встретила с раздражением и холодом и пригрозила сообщить «куда следует» о нежелании Лены работать в госпитале, «выполняя такую почетную обязанность ухаживать за защитниками рейха». В ее голосе было столько злости, что Лена сдалась, опасаясь накликать беду не только на себя, но и на других обитателей дома на Егерштрассе.

Она что-нибудь обязательно придумает! Не может такого быть, чтобы не было решения и этой ситуации, которая казалась патовой сейчас!

Пенсия Кристль по потере кормильца была совсем небольшая для того, чтобы не только отложить что-то «на черный день», маячивший совсем не за горами, но и прокормить трех человек. А маленький огород в лучшем случае дал бы урожай только в начале июля. После обязательной выплаты в фонд поддержки фронта и поездки Лены в Розенбург, когда она потратила все свои сбережения, не осталось наличных денег. Да и запасов не получилось сделать в достаточном количестве прошлой осенью из-за дефицита продовольствия на рынках и неизмеримо высоких цен.

— Мы не проживем без моего жалования и продовольственных карточек, Кристль. И ты забываешь, что меня могут арестовать как уклоняющуюся от работы и послать в трудовой лагерь или на военный завод. А я не могу оставить вас одних с Лоттой. Вы не сможете выжить одни.

— Ты хорошая девушка, Ленхен, — опустила Кристль холодную как лед ладонь на руку Лены. В последние недели февраля на Фрайталь опускались морозные ночи, и в доме было немногим теплее, чем за окном. Приходилось спать в одежде, под пуховыми одеялами, а днем тепло одеваться как зимой.

— Я рада, что Господь подарил мне такую племянницу, как ты, — добавила немка мягко, сжимая ласково пальцы Лены, и девушка испугалась, что ее подозрения насчет здравомыслия Кристль подтвердились. Оставалось только надеяться, что никто из соседей не заметит возможных странностей в речи или в поведении немки и не донесет, а если и случится это, то власти попросту не обратят на это внимание, занятые развитием событий на фронтах и приближающимся проигрышем в войне.

В госпитале Лене повезло больше, чем в бюро трудоустройства. Усталый главный врач равнодушно выслушал ее аргументы против работы с пациентами военного госпиталя («боязнь крови вплоть до обморока», «природная стыдливость», «воспитание в Божьем законе и запрете коснуться иного мужчину, кроме супруга» — она даже не запомнила, что именно тогда придумывала тогда), а потом также равнодушно написал на ее бумагах «Отправить в прачечную». Работа была там настоящим адом. Мышцы, уже привыкшие когда-то к ежедневным нагрузкам, все равно ныли из-за напряжения так, что Лена иногда плакала ночами, когда не могла уснуть из-за этой боли. Не просто так в прачечной в основном работали крепкие высокие немки, рядом с которыми девушка смотрелась настоящей крохой. А если бы не мази, которыми Кристль смазывала каждый вечер руки, растрескавшиеся от воды или ожоги от пара, Лена бы не выдержала еще в первые же недели.

— Ты убьешься на этой работе, — уговаривала Кристль, замечая все новые и новые мозоли и ожоги на руках Лены. — Ты такая маленькая и хрупкая, Ленхен. Эта работа не для тебя. Попросись ухаживать за ранеными или помогать докторам.

— Нет, не проси даже! — всякий раз горячилась Лена, удивляясь тому, откуда брались силы на эти бурные эмоции при такой физической усталости. — Не пойду в палаты ухаживать за нацистами!

Но иногда, в особенно тяжелые дни работы, Лене хотелось сдаться этим уговорам и попросить перевода медсестрой в госпиталь. Там тоже работа была не из легких, но все же легче, чем таскать тяжелые баки с мокрым бельем для развешивания или крутить ручку автомата для выжимания.

И всякий раз это желание улетучивалось при одном лишь взгляде во время развешивания белья на выздоравливающих пациентов немецкого госпиталя, когда те собирались небольшими группками на заднем дворе, чтобы покурить вдали от глаз докторов. Лена слышала их шутки про евреев и бойцов Красной Армии, их разговоры, показывающую странную сейчас слепую веру в своего фюрера и непобедимость рейха, несмотря на с каждым днем ухудшающееся положение на фронтах. Эти солдаты и унтер-офицеры слишком напоминали Лене о днях оккупации. Да, она уже прожила уже около трех лет в Германии в окружении немцев и их ненавистной символики и пропаганды, но именно близость к солдатам, которые еще недавно воевали за фюрера и нацистские идеалы, снова всколыхнула волну прежней памяти, чуть погасшую в окружении гражданского населения.

— Я не могу перейти в сестры, — отвечала тогда Лена немке. — Я просто не смогу помогать им вернуться на фронт и снова убивать, понимаешь? Это означает, что я буду помогать им дольше воевать, и что война будет все длиться и длиться…

— Подумай о себе, Ленхен, — не унималась Кристль. — Ты таскаешь такие тяжести. Ты надорвешься, моя девочка. Так нельзя.

Нельзя поднимать тяжести, тебе же еще рожать.

Так когда-то говорила тетя Оля и мама, оберегая Лену в быту. Про тяжести, про то, что нужно одеваться теплее и не сидеть на холодном. Никто и подумать тогда не мог, что все эти советы были бессильны перед работой немецкого хирурга. И это означало, что ничего из этих советов не страшило Лену больше. И она не сдавалась упрямо, раз за разом возвращаясь в проклятую прачечную, где становилось все больше работы из-за увеличения числа раненых, поступающих с обеих фронтов. Ради карточек, которые все сложнее становилось отоварить из-за острой нехватки продуктов, ради жалования, обесценивавшегося с каждым днем все больше, ради горячего питания, которое было положено сотрудникам госпиталя и часть которого Лена всегда уносила с собой домой.

Ради маленькой Лотты, чьи волосы так сладко пахли, несмотря на то что их мыли теперь реже из-за дефицита мыла. Чью мягкую улыбку Лена так полюбила, ведь от вида неподдельной детской радости и света в глазах на время отступала усталость и желание лечь в ледяную постель и больше не вставать. Чьи крепкие объятия и легкий поцелуй в щеку могли стереть любые невзгоды последних дней. И позабыть о той пустоте внутри, которую оставил когда-то скальпель нацистского доктора и которая никогда уже не заполнится.

* * *

Проходили дни за днями, недели за неделями, которые неумолимо по словам радиопередач «Свободной Германии», все чаще и чаще призывающую немцев повернуться против рейха, приближали Красную Армию к Дрездену. Толпы беженцев наводнили предместья, торопясь транзитом в Западную Германию. Всем хотелось попасть в плен союзников, несмотря на ненависть к ним из-за бомбардировок, до сих пор равняющих с землей немецкие города. Перспектива же оказаться под «красными варварами», которую в красках расписывала нацистская пропаганда, доводила людей буквально до состояния истерии. Немцы дрались друг с другом за места в поездах, идущих на Запад, отчаянно, до крови — Лена несколько раз наблюдала равнодушно эти драки на станции по пути на работу. Но ее это ничуть не трогало. Даже не было ни капли злорадства, что теперь немцам приходится бежать из городов, как когда-то случилось с семьей Лены.

Эта истерия порой приводила к ужасным последствиям. Чем ближе подходила к Дрездену Красная Армия, тем чаще стали случаться самоубийства. Мужчины убивали свои семьи, а после сами вещались или стрелялись, полагая это наилучшим выбором. Слухи об этом, правда, расходились медленнее, чем страшные рассказы о том, что происходило на восточных землях, отходивших за другую линию фронта. Последние вызывали в Лене какое-то глухое раздражение всякий раз, когда она их слышала. Она была убеждена, что все эти рассказы о зверских убийствах детей и женщин, которые словно смаковали в деталях диктор министерства пропаганды или статьи газет, были совершенно лживы.

— Красная Армия — не вермахт! Мы не нацисты! — зло твердила она Кристль, когда та начинала плакать от страха после радиорепортажей или разговоров с соседками или беженцами, проходящими по их улице на запад.

* * *

— У нас есть что-то, что очень нужно кое-кому сейчас, Лена, — начала осторожно Кристль одним апрельским вечером, когда уже уложили Лотту спать и сидели вдвоем, греясь у железной плиты в кухне. — Меня не раз спрашивали уже, остались ли у нас аптечные запасы, и есть ли среди них…

— Перекись? — устало откликнулась Лена. Она до сих пор удивлялась некоторым немкам, которые, несмотря на неопределенность вокруг, все еще старались поддерживать облик на прежнем уровне. Сама она по-прежнему исправно обесцвечивала волосы из стремления походить на свою фотографию в документах, в которые с помощью вездесущих и почти всемогущих знакомых Ильзе уже давно была вклеена новая фотография Лены во избежание лишних вопросов и возможных сложностей. Уж очень была непохожа по мнению солдат на постах при въезде в Дрезден та русоволосая девочка на фото из Розенбурга на ту девушку с модной прической и накрашенными губами, что каждый день ездила на работу на велосипеде когда-то теперь уже в другой жизни.

— Нет, — покачала головой Кристль. В ее взгляде тенью скрывалось что-то такое, что насторожило Лену. — Меня просят продать цианид в ампулах или снотворное. Приходят совсем не простые люди, Ленхен. Например, бургомистр. Или начальник полиции. Обещают много денег, которые сейчас были бы для нас совсем не лишними.

— Что они хотят? — не поняла сразу Лена, а когда прочитала ответ в выразительном взгляде немки, ужаснулась. — Ты продала им яд?!

— Нет, сказала, что мне нужно проверить остатки после того, как аптеку разбомбили томми. Хотела посоветоваться с тобой. Не могу принять такое решение сама, — честно призналась Кристль. — Это большие деньги. И они очень помогут нам. Не только выжить до прихода русских, но и потом… ведь мы можем предложить русским денег, чтобы нас не трогали… Кроме того, это богопротивное дело, ведь самоубийство — великий грех, а я стану его пособником. Но вдруг это, наоборот, станет их спасением…

— Спасением от чего? И спасением для кого? — заволновалась Лена. — Для их детей? Им нечего бояться, в отличие от их отцов, которых будут судить после войны. Разве ты не хотела бы, чтобы судили того человека, который когда-то арестовал твоего старшего сына? Чтобы он получил заслуженное наказание за то, что отправил его в лагерь?

— Ты настолько веришь, что русские, когда придут сюда, будут справедливы? Они просто будут убивать без суда, как делают это сейчас в Восточной Германии! Потому что уверены, что имеют право! Потому что могут делать это!

В Кристль плескался страх, который и говорил за нее сейчас, Лена понимала это. Иногда, слушая радиопередачи министерства пропаганды или слухи во время работы, было сложно и ей самой удержаться на грани веры в то, что это совершеннейшая неправда. Эти разговоры, переходящие частенько в споры, которые они не раз вели, проводили между ними невидимую границу, демонстрируя без лишних усилий то, что они все же были разными, сведенные вместе извилистой судьбой.

— Решай сама.

Кристль каждый день ходила в церковь и молилась о том, чтобы русских остановили на подходе к Саксонии. А Лена, наоборот, мысленно приближала тот момент, когда наконец-то на мостовые Дрездена ступит нога советского бойца. Главное, чтобы это произошло, чтобы война закончилась долгожданной победой ее народа, о которой она так мечтала. Изредка Лена позволяла себе думать о том будущем, что ждет ее, если обитателям домика на Егерштрассе посчастливиться дожить до этого момента. И оно немного страшило ее, в чем она никогда и ни за что не призналась бы Кристль, дабы ненароком не подстегнуть очередную волну паники.

Как к ней отнесутся? Что о ней, живущей под немецким именем и с немецкими документами, будут думать? Будут ли известны те толки, которые запустил проклятый Ротбауэр в Минске после ее исчезновения? Сможет ли она вернуться домой и как? Что делать с Лоттой? Позволят ли взять девочку с собой в СССР при возвращении, ведь малышка стала ей такой родной? И что станет с Кристль? Вряд ли немка бросит свой домик на Егерштрассе и поедет с ней. А оставить немку одну, почти беспомощную, нельзя… не только из-за обещания, а вообще…

Эти мысли были более безопасными и менее тревожащими, и болезненными, чем другие, которые Лена старательно гнала от себя.

Что стало с тетей Олей? Жив ли Коля? Был ли он уже в освобожденном Минске? Знает ли уже, что мамы и их маленькой Люши больше нет? Сохранилась ли могила на Кальварии? Где похоронена мама, и есть ли у нее могила вообще? Что стало с Соболевыми тогда? Живы ли? Что с Котей?

И еще одна, которая посещала чаще остальных. Мысль, за которую до сих пор ощущала неловкость особенно после мыслей о судьбе родных. Потому что переживала за того, кто был врагом ее страны.

Что стало с Рихардом? Жив ли он? Или возвращение письма означало, что он погиб на каком-то из фронтов, а в сводках просто не упомянули об этом, как часто сейчас делали, не желая открывать истинные потери вермахта?

У Лены до сих пор стоял перед глазами момент, когда пару недель назад в госпиталь привезли летчика, пострадавшего после падения с высоты в горящей машине во время очередной атаки бомбардировщиков союзников. Она тогда развешивала выстиранное белье и ленты бинтов во дворе и видела, как раненого несли на носилках, торопясь побыстрее обработать его жуткие раны. Даже без знаний медицины было понятно, что этот немец со страшными ожогами на теле и лице — не жилец, потому Лена не удивилась, когда услышала о его смерти спустя несколько часов. С тех пор у нее в голове то и дело возникала эта картина, но только вместо незнакомого ей светловолосого пилота виделся Рихард.

Только выживи. Дальше пусть будет, что будет. Но только выживи. Как заклинание последних недель, тянувшихся невыносимо долго в те весенние дни.

* * *

На часть своих вопросов Лена получила ответы за двадцать дней до освобождения Дрездена от нацистов. Тот вторник она еще долго помнила в деталях. Несмотря на тишину в радиосводках, снова расцвели пышным цветом слухи о том, что Красная Армия уже вошла в Берлин. Эти слухи вызывали в Лене небывалое воодушевление и прилив сил на сложную работу, которой с каждым днем становилось все больше и больше. Число раненых множилось, а работниц в прачечной (да и в самом госпитале, если говорить откровенно) уменьшалось — немцы массово покидали дома и бежали на запад, спасаясь от прихода «красных орд», которым пугало радио.

Вот-вот! Уже вот-вот! Казалось, даже каблуки туфель отстукивали этот ритм по мостовой, когда Лена возвращалась после работы. В такт сердцу, которое билось как-то по-особому при этих слухах о приближении Красной армии к Дрездену. Да, они ходили и раньше, но почему-то именно сейчас казались более вероятными.

Вот-вот! К концу апреля! Вот-вот! Через неделю!

Лене сразу же показалось странным, что нарушился привычный ход жизни их маленькой семьи, когда входная дверь не распахнулась при ее приближении. Обычно Лотта караулила возвращение Лены домой у окна и выбегала ей навстречу. Ее неподдельная радость, пусть и чуть пригашенная тенью тревоги в глазах, что Лена может не вернуться однажды, и девочка снова потеряет близкого человека. Ее маленькие ручки, которыми она всегда при встрече обвивала шею Лены, щедро делясь своей детской любовью. Ужин при свечах, ожидающий их обеих в доме, который готовила Кристль, исхитряясь при этом экономить их запасы. И чтение на ночь уже давно выученных почти наизусть сказок единственной детской книги в доме. Все это помогало забыть о тяжелой работе в госпитале и собраться с силами для следующего дня.

Наверное, поэтому стало еще тяжелее, когда это все осталось в прошлом.

Днем около двух пополудни в домик на Егерштрассе зашла одна из беженок, следовавшая на запад через Дрезден. У нее в руке было объявление, которое когда-то давала Лена в газету. Эта женщина оказалась матерью Лотты, как рассказала Кристль за уже остывшим, но так и нетронутым ими обеими ужином.

— Никакой ошибки, — мягко возразила она на негодование Лены.

Девушка понимала, что Кристль не могла отдать Лотту, не проверив, что перед ней действительно родственник девочки, но поверить в это было совершенно невозможно. Вот и выплеснулась смесь разочарования, обиды и горя от потери Лотты слишком бурными обвинениями на голову немки. Благо, та понимала ее и пропустила мимо ушей все сказанные сгоряча слова.

— Она не погибла, как мы полагали. Мать нашей Лотти. Это была ее сестра Каролина, с которой Лотти осталась жить, когда она ушла медсестрой во фронтовой госпиталь еще в сорок втором году, — рассказывала Кристль. — Каролина везла Лотти к своим родителям в деревню под Штутгарт. На станции Фрайталя они ждали поезд на пересадку, когда случился налет. И пока старики в Штутгарте каким-то чудом не увидели твое объявление в газете в конце прошлого года, обе считались погибшими. Мать Лотти не могла приехать раньше за ней. Только сейчас, когда…

Кристль замолчала, словно боялась назвать вслух то, что происходило в последние недели. Массовый побег бывших военнообязанных с мест службы. Бывшие связистки и медсестры, не желая попасть в плен и встретить финал войны вместе с семьей, покидали свои части и вливались в ряды гражданских беженцев на запад страны. И надо было признать, бежали не только женщины. Дезертировали и мужчины. Некоторым везло, и они благополучно возвращались домой, где планировали отсидеться до прихода союзников или Красной Армии. Некоторые попадали в руки полиции и расстреливались прямо на месте без каких-либо разъяснений. Их трупы иногда выставляли на площадях или привязывали к деревьям или столбам с табличкой на груди: «Я — дезертир! Я предал рейх и народ!» для устрашения остальных. Лена не могла не вспоминать точно такие же столбы в Минске или уже здесь, в Германии, но для остработников. А теперь рейх обернул оружие против своих же граждан, и понимание этого вызывало странные эмоции в груди — и удовлетворение от обрушившейся на головы немцев зеркальной кары за все содеянное, и жалость к ним.

— Никакой ошибки здесь нет, — повторила Кристль, сжимая руки Лены. — Ты бы видела глаза нашей Лотты, когда она увидела мать! И она заговорила! Она узнала и позвала маму. Доктора были правы — нужно было время, чтобы Лотти заговорила. И мама… Ей была нужна мама.

Потеря Лотты ударила больнее, чем Лена предполагала, когда думала о том, что рано или поздно могут найтись родственники девочки. Нет, она была рада, что Лотта нашла свою маму, что наконец-то заговорила после многомесячного молчания, а значит, ментальное здоровье девочки шло на поправку. Но эта радость была отравлена горечью очередного крушения надежд на возможное будущее. Будущее рядом с Лоттой, которую Лена считала сиротой. Лотта могла бы стать ее дочерью. Была бы для нее бальзамом для рубцов, которые оставил нацистский хирург. Но в очередной раз злая судьба посмеялась над ее надеждами и хрупкими планами на будущее. И единственное, что утешало в те дни хотя бы немного — понимание того, что Лотта вырастет возле своей матери, настоящий подарок судьбы в нынешнее время. А разве не этого бы Лена хотела для Лотты? Обычного детского счастья, которое война едва не отняла у девочки.

— Ты умница, — обняла Кристль девушку, когда та поделилась своими переживаниями и мыслями одним из вечеров, которые они проводили теперь вдвоем в плохо протопленной кухне у железной плиты. Именно сюда, на первый этаж, они перетащили матрасы из спален, где скудное тепло позволяло не замерзнуть на удивление холодными апрельскими ночами.

— Ты удивительная девушка, — говорила немка, гладя растрепанные волосы Лены, которые давно уже не укладывались локонами в модную прическу. Как когда-то ласкала мама, вспомнилось вдруг Лене, потому так легко положила голову на колени Кристль, наслаждаясь этими прикосновениями. — Ты такая хрупкая на вид, но такая сильная. Как молодые побеги орешника, который можно согнуть, но сломать очень и очень тяжело. Буря только пригнет его к земле, но потом, когда на чистом небе будет сиять солнце, орешник снова выпрямится и потянется к ним. Так и ты, моя девочка. Пережить бы только эту бурю…

Глава 57

Лена могла бы возразить Кристль. Сказать, что не верит тому, что сможет когда-либо снова потянуться к солнцу. Потому что сегодня, пока немка была в церкви, в который раз обращая к Богу свои бесполезные молитвы, в дверь дома на Егерштрассе постучался очередной визитер, спешащий мимо в потоке таких же беженцев. Только этот визитер пришел под покровом сумерек, чтобы не попасться в руки патрулю, которые ловили таких же уклонистов от фронта, как и он. Немец отпорол лычки, которые могли бы выдать военное происхождение его грязного комбинезона, но Лена узнала эту форму, потому что несколько раз ей доводилось видеть ее в прачечной госпиталя. Наверное, поэтому она презрела введенное недавно правило в домике на Егерштрассе не пускать незнакомцев на порог из-за участившихся в последнее время нападений и грабежей. Сейчас, на пороге краха рейха, немцы отбирали последнее у таких же немцев — еду, лекарства, теплые вещи. Последние остатки пресловутой цивилизованности нации, о которой они так любили твердить, слетали как шелуха все чаще при приближении к Дрездену отзвуков артиллерийской канонады.

Незнакомец носил темный комбинезон люфтваффе. И Лена не могла не пригласить в дом по его просьбе, повинуясь странному порыву сердца, разгадав без особого труда, почему он так сторонится быть на виду соседей и случайных прохожих.

— Вы не могли бы опустить шторы? Прошу вас!

В любое другое время эта просьба насторожила бы. Но не сейчас, когда незнакомец боялся всего вокруг больше, чем она сама. Именно после этих слов Лена убедилась, что он — дезертир, и только от ее доброй воли зависит его дальнейшая судьба.

— Я не задержу вас надолго. И как я уже сказал, вам не стоит бояться меня, — уверял Лену незнакомец. Он был истощен и измучен. Было видно, что он шел долго и издалека, почти растратив все силы на этом пути. — Я ищу свою дочь, Лотти…

После этих еле слышных слов стала ясна причина появления на пороге этого незнакомца, и Лене даже стало жаль его на какие-то минуты, пока он рассказывал ей о том, что его дома в Дрездене больше нет после сокрушительной бомбардировки союзников, а вся семья — родители, обе сестры, брат-подросток и маленькая дочь пропали без вести после той страшной бомбардировки в феврале, и он пытается разыскать их.

— Мне жаль, но это была не ваша дочь, — произнесла Лена, стараясь смягчить страшную для него правду. — Лотта появилась в нашем доме еще в прошлом году, до атаки союзников на Дрезден. Ее забрала мать несколько дней назад.

Немец закрыл глаза, как-то поникнув в тот же миг, словно лишившись некоего внутреннего стержня, а Лена подумала о правдивости поговорки о том, что все, посланное в мир, возвращается обратно. Наверное, этот немец был когда-то так доволен происходящим вокруг него, так радовался победам на Востоке, так яро приветствовал нацистские идеи. Но вот прошло время, и он больше не был победителем, а наоборот — бежал прочь, побежденный, пожиная плоды того, что созрело за эти годы. К ее удивлению, эта мысль не принесла ей должного удовлетворения, какое она ждала сейчас почувствовать. Наоборот, она не могла не думать о том, сколько смертей случилось прежде, чем этот круг завершил свой ход, и ей было жаль каждую из погубленных по вине нацистов жизней, и немецких стариков и детей в том числе.

От противоречивости этих чувств Лене стало не по себе, и она выдохнула с облегчением, когда немец решил все-таки уходить, хотя признался ей зачем-то, что идти ему некуда уже и незачем. Наверное, пытался ее разжалобить этими словами, потому что следом признался, что голоден и попросил еды. Нет, делиться с ним продовольствием, которое и так тяжело доставалось сейчас Лене, у девушки не было ни малейшего желания.

Уже уходя, немец снова оглядел кухню, словно надеясь найти свидетельство того, что Лена обманула его, сказав, что еды в доме почти нет, и делиться нечем. Именно тогда его взгляд упал на фотографии в рамках, которые женщины разместили на полках буфета рядом с повседневной фаянсовой посудой.

— Вы были знакомы с господином майором? — показал удивленно он на серебряную рамку с фотокарточкой улыбающегося Рихарда, и сердце Лены замедлило ход.

— Я служил механиком в эскадрилье. Работал с его машиной, — ответил немец на Ленин встречный короткий вопрос: «А вы?», прозвучавший вместо ответа. — Все это было напрасно… все эти смерти. Русские все-таки вошли в Берлин, слышали, фройлян? Совсем скоро они будут в каждом городе Германии, и тогда мы позавидуем тем, кто погиб до того, как эти варвары захватили нашу страну! Одна надежда на то, что союзники…

— Вы знаете, где сейчас майор фон Ренбек? — прервала его резко и взволнованно Лена, стараясь не думать о прошедшем времени в ответе дезертира и подавляя в себе вспыхнувшую пламенем ярость при пренебрежительном упоминании советских войск.

— Это была эскадрилья смертников, фройлян. Поэтому об этом сейчас может знать только Бог, — издевательски бросил в ответ немец, словно почувствовав ее неприязнь к себе или отыгрываясь зло за отказ помочь ему. — Полагаю, что господин майор либо на небесах, либо в плену русских варваров. Последний вылет эскадрильи был как раз к их позициям на Одере.

«Адресат выбыл». Именно эта строчка все крутилась и крутилась в голове Лены после ухода немца, пока со службы не вернулась Кристль, и память временно не затуманили домашние хлопоты. Рассказывать о неожиданном визитере девушка не стала — знала, что немка не одобрит того, что Лена впустила в дом совершенно незнакомого человека, подвергая себя опасности. Несмотря на его слова, что Рихард мог погибнуть, она старательно гнала от себя эти мысли. Нет, не сейчас, не в конце войны, когда советские войска уже штурмовали Берлин, а в окрестностях Дрездена разливалась грозой канонада орудий. Не сейчас, когда вот-вот все должно было закончиться. Когда все так менялось.

Но вечером, когда тщательно завесили окна, чтобы скрыть любой отблеск огня в доме, и когда в темную кухню прокралась тишина, неся на своих крыльях бессонницу и вместе с ней дурные мысли, не дающие покоя, Лена снова и снова повторяла про себя слова нежданного визитера.

Она столько потеряла за годы этой проклятой войны. Мама, Люша, Лея и Яков. В неизвестность канули тетя Оля с супругом, Коля, Соболевы и Котя. Растворилась в дымке настоящего Катя, пережившая с ней столько всего с того дня, когда их угнали из Минска. Австрия уже была почти полностью освобождена от нацистов, повезло ли Кате обнять наконец-то наших солдат?.. О, пусть повезет им всем, тем, кто еще окружен дымкой неизвестности! Пусть только им повезет!..

— Ты веришь сейчас в удачу, Кристль? — спросила Лена шепотом, надеясь, что не только ей не спится сейчас. Долгое время немка молчала. Только легкое дыхание раздавалось в тишине кухни да трещали, догорая доски в печи, которые Лена потихоньку отрывала от стены бывшего сарая. Ни дров, ни других запасов, ни кур, живущих в пристройке к сараю, там уже давно не было. Часть птиц у них украли, другую часть они решили превратить в мясо, отдав при этом больше половины старику-соседу Майеру из дома на противоположной стороне за то, что тот зарубил птиц. Ведь ни Кристль, ни Лена не смогли убить их самостоятельно, как ни приноравливались. Правда, Лена с трудом и после долгих колебаний сумела-таки отрубить голову одной, на чем и закончила это действо. Алая кровь, брызнувшая на руки и на передник, живо напомнила ей разбитый череп шупо в лесу около Розенбурга, и это едва не свалило ее в истерику.

Неженка! Ты убила человека, а голову курице отрубить не можешь…

Нет, поправила она себя тогда. Я убила не человека. Я убила тогда чудовище…

Это было еще в начале января, когда стало нечем кормить несчастных птиц, а припасы обитателей дома на Егерштрассе стремительно начали таять. Но снова почему-то вдруг вспомнилось как отголосок другой памяти. Той, что принадлежала совсем другой — угнанной советской девушке, от которой уже почти ничего не осталось сейчас, кроме воспоминаний. Но эти отголоски прошлого так редко приходили, что Лене уже начинало казаться, что это была не ее жизнь. Чужая.

— Верю, — вдруг произнесла Кристль громко спустя время, и Лена, погруженная в свои мысли, даже вздрогнула от неожиданности. — Потому что мы все должны верить. Не в удачу, нет. И не в мечту. Мы должны верить в Бога и Его волю. Но сейчас это так сложно, и меня пугает, что иногда я думаю, что это совсем бессмысленно — верить. А потом я вспоминаю о нашей Лотте. О том, как она хрипло крикнула — словно квакнула хрипло — «Мама!». И мне хочется верить, что все еще будет хорошо. У тебя все еще будет…

Лена не стала ничего говорить, вспоминая слова дезертира о судьбе Рихарда. Прошло уже больше недели с момента вылета Рихарда с аэродрома под Берлином, а сердце ее билось все так же ровно, даже сейчас, когда она думала о его возможной гибели.

Кристль верила в Бога. Даже немного обиделась сегодня, когда девушка отказалась наотрез идти в церковь даже только для того, чтобы побыть с ней во время службы как когда-то на Рождество. Но Лена никак не могла этого сделать и особенно сегодня, в дату дня рождения Ленина, цепляясь изо всех сил за прежние убеждения, которым следовала. Чтобы в ней оставалось хотя бы что-то от той прошлой Лены внутри, когда она так изменилась сейчас.

Но Лена все же будет верить. Будет лелеять в себе веру, что несмотря ни на что, Рихард жив. Так было проще жить дальше. В прошлый раз, когда его объявили погибшим, ее сердце не почувствовало этого, его просто обманул разум, уступая силе свидетельств. В этот раз Лена не будет следовать голосу разума, а послушает свое сердце, шепчущее в тишине ночи, что никто не знает доподлинно о судьбе Рихарда.

Адресат выбыл. Почта рейха не знала, куда отправлять сейчас письма. Но это не означало, что адресат был мертв.

В конце апреля всех редких сотрудников госпиталя, кто остался работать и не убежал на Запад, неожиданно собрали в большом холле госпиталя перед начальником госпиталя и незнакомым гауптманом с рукой на перевязи в сопровождении пары солдат, чтобы сообщить о том, что «русские варвары» уже на подходе к Дрездену. Девушек, которые когда-то посещали занятия по военной обороне в рамках занятий в «Вере и красоте» и которых «с рождения готовили к борьбе во имя немецкого народа», как заявил гауптман, уведомили о том, что они переводятся в отряды фольксштурма. В их число попала и Лена, к своему ужасу. Она слышала в последнее время слухи, что такие отряды набирались из числа мальчишек гитлерюгенда, но никогда не думала, что сама может попасть в ряды последних защитников обломков рейха.

— Мне жаль, — произнес усталый начальник госпиталя, пряча глаза от потрясенных взглядов молоденьких медсестер и прачек, которые явно не рассчитывали встать с оружием на пути советских войск. Сейчас, когда в госпитале почти не осталось раненых немцев (они попросту уже не поступали с линии фронта, оставаясь по приказу в строю до последнего, или пытались дезертировать, считая, что уже заслужили это право кровью), койки занимали только тяжелые больные или те, кто не мог передвигаться. За ними уход уже не требовался — все они получили по гранате с предложением подорвать себя, когда русские зайдут в городок. И желательно сделать это так, чтобы убить при этом как можно больше солдат врага.

— Сам он что-то не собирается оставаться и подрывать себя гранатой, — ворчливо произнесла за спиной Лены одна из прачек, крепко сбитая Герта с кольцом косы вокруг головы, жившая в начале Егерштрассе. — Уверена, наш полковник передаст вас, дурочек, по приказу этому гауптману, а сам прыгнет в свое авто и покатит сдаваться на запад, где по слухам вовсю орудуют янки и томми.

Она вдруг резко дернула Лену за тонкое запястье, толкая девушку за свою спину и закрывая ее собой от вида других. Они стояли прямо у дверей в коридор с палатами, позади большинства персонала, считающегося выше рангом. Оттого и получилось в очередной раз обмануть смерть, которая снова простерла свои костлявые руки к Лене.

— Беги в одну из палат по коридору, выпрыгни в окно и убегай подальше отсюда, Лене, — распорядилась немка, не поворачивая головы, чтобы не выдать того, что за ее спиной прячется девушка. — Схоронись пока в лесу, а под вечер, если будет безопасно, приходи домой. Я предупрежу фрау Кристль обо всем. Беги же, пока не поздно!

И Лена послушалась без особых раздумий. Ускользнула в коридор, а дальше в одной из палат мимо коек с раненными немцами к окну. Оно располагалось высоко для ее роста, быстро не получилось бы залезть, и сначала она даже едва не впала в панику. А потом услышала, как кто-то хлопнул легко по табурету. Это был бледный немец средних лет, с перевязанной окровавленными бинтами грудью на ближайшей к ней койке.

— Быстрее! Быстрее! — проговорил еле слышно он почти синими губами, которые уже успела раскрасить приближающаяся смерть своими оттенками. И Лена увидела, что все в палате смотрят на нее со своих мест и молчат, явно понимая, отчего она бежит сейчас, в последние дни войны. Молчат, давая ей возможность подтащить табурет к окну, распахнуть створки и упасть с небольшой высоты в кустарник на заднем дворе. А потом бежать и бежать изо всех сил, ожидая в любую минуту звука выстрела, направленного в ее спину.

Лена пряталась в лесу до самых сумерек, прислушиваясь к каждому шороху. И надеялась на то, что Кристль не будет наказана за то, что ее племянница пренебрегла приказом, а убежала от призыва. Иногда приходило в голову, что прачка с косой могла сдать ее властям, и вот-вот ее схватят, чтобы повесить или расстрелять как дезертира. Сердце в груди билось перепуганной птицей от страха погибнуть в эти последние дни, когда до долгожданного освобождения оставалось так немного.

Только, когда на Фрайталь опустился вечерний полумрак, Лена осмелилась выйти из своего укрытия в лесу — зарослей орешника, переплетенных между собой настолько плотно, что даже без густой летней листвы он мог служить надежным убежищем. Она замерзла до костей в своем тонком платье и мокром фартуке, который боялась снять и бросить, чтобы ее не нашли по этому следу. Или может, ее трясло еще от пережитого страха, который успел уже позабыться, скрытый обманкой жизни под маской немки?

На заднем дворе домика на Егерштрассе почему-то не покидало ощущение, что она не одна скрывается в тени от чужого взгляда. Все казалось, вот-вот на нее набросятся солдаты во главе с тем раненым гауптманом и потащат на площадь для расправы. Она долго не решалась подойти к окну и в щель световой занавесы подглядеть, что творилось в доме в эти минуты, и можно ли ей постучать еле слышно в заднюю дверь. К ее огромному облегчению, Кристль была одна, и даже через стекло чувствовалось ее волнение и тревоги. Лена подождала еще немного, безуспешно пытаясь стряхнуть ощущение того, что за ней наблюдает кто-то из темноты, а потом решилась и поскребла тихонько в стекло окна.

— Слава Иисусу и Деве Марии, — приговаривала Кристль, когда первым делом бросилась обнимать девушку, едва та перешагнула порог дома. — Я так боялась, что они все-таки схватили тебя. Герта мне рассказала, что произошло, и что ты успела убежать, но сейчас так неспокойно в округе! Завтра же пойду в церковь и поставлю свечу за ее здоровье и здоровье ее сына. Когда-то Людо спас ее мальчика от смерти, знаешь? Ей не хватало денег на лекарства, и Людо, добрая душа, выплатил остаток из своего кармана. Слава Деве Марии, Герта решилась помочь тебе сегодня! Не забыла Герта. Славная память Людо вышла…

— Славная память, — согласилась с ней Лена, не тая уже своих слез при этих словах. То ли упоминание о погибшем немце, который даже с того света все еще спасал ее, то ли из-за нервов она все плакала и плакала, пряча лицо в крепких объятиях немки, в которых нуждалась сейчас как никогда прежде.

— Давай, деточка, — засуетилась Кристль. — Ты вся мокрая и холодная. Не хватало заболеть! Кроме того, нам нужно подумать, как укрыть тебя. Они, конечно, уже приходили сегодня, но кто знает — вдруг вернутся?

— Тебя не тронули? — встревожилась Лена, тут же вспоминая ощущение чужого присутствия рядом в темноте заднего дворе и испуганно взглянув на щель между световыми занавесями, в которую недавно подглядывала сама.

— Нет, не тронули. Черномундирник только орал, что я приютила славянское отродье, которое рейх зря пытался сделать полноценным гражданином. Ты же знаешь, они сейчас злятся из-за того, что все катится к концу, и они бессильны что-либо сделать.

Они обе испуганно замерли, когда вдруг ясно расслышали быстрый и в то же время тихий стук в заднюю дверь. Первую же мысль, удушающую ужасом от встречи с солдатами, которые могли стоять на пороге, Лена сумела отогнать от себя быстро, стараясь вернуть себе здравомыслие. Вряд ли солдаты стучали бы так вежливо. Скорее, они вышибли бы дверь сразу же. Значит, это кто-то другой.

— Может, это Герта? — предположила шепотом Кристль, но Лена лишь покачала головой. В дверь еще раз постучали, настойчиво дернули ручку. Опасаясь, что этого нежданного визитера могут увидеть соседи и позвать полицию, Лена все же сдвинула задвижку в сторону, предварительно убедившись в окно, что на пороге стоит всего лишь одна сгорбленная тень. На какое-то мгновение в голову пришла мысль, что это Людо вернулся к ним, что произошла какая-то чудовищная ошибка с похоронкой. Тем более, что этот визитер, скользнувший змеей в приоткрытую дверь и спешно заперший ее за собой, был чем-то похож на Людо. Почти полностью седой, что казалось, в темных волосах кто-то щедро рассыпал соль, с острыми скулами, с запавшими глазами, от которых разбегались морщинки, с глубокими бороздами на лбу. В каких-то грязных лохмотьях и рваных башмаках, через дыру в которых можно было видеть посиневшие от холода пальцы.

Лене даже в голову не пришло бы никогда, что этот человек — старший сын Гизбрехтов, которого она знала по карточкам молодым и полным сил человеком. Настолько он не был похож сейчас на того прежнего. А Кристль узнала его в первые же секунды, и именно по ее вскрику: «Пауль! Сынок!» Лена поняла, кто стоит у порога дома сейчас.

Это было настоящее чудо. Пройдя пешком столько километров и опередив фронт, удачно обогнув самые опасные места, Пауль пришел домой, куда мечтал попасть на протяжении восьми мучительно долгих лет. Чудо, о котором молилась Кристль, найдя в себе смелость ходить в церковь в пренебрежение нацистских наставлений.

Как Пауль сам рассказал скупыми обрывистыми фразами, словно экономя силы, уже глубокой ночью за скудным ужином, ему действительно повезло. Он сумел пережить все долгое время заключения в лагере («Не спрашивайте ни о чем из того, прошу!»). Из-за недополученного медицинского образования его прикрепили к лагерному лазарету, где и довелось провести последние года. Паулю посчастливилось укрыться, когда нацисты собирали заключенных для перегона в другие лагеря, пытаясь увести их подальше от наступающей Красной Армии и тем самым скрыть свои преступления. А спустя пару дней его спасли от неминуемой смерти от голода и жажды, которая уже стояла за его плечом, когда на территорию лагеря Аушвиц ступили первые русские солдаты. Он мог бы остаться там, в госпиталях, которые развернули советские войска в спасении тех тысяч, которым требовалась помощь. Но Пауль мечтал попасть домой и не мог даже физически оставаться на землях, где ему пришлось пережить самые страшные дни в своей жизни. Поэтому едва он более-менее окреп, он ушел вслед советским войскам, надеясь, что ему повезет добраться до дома целым и невредимым и увидеть своих родителей.

— Ты получал наши письма? — спрашивала Кристль, взволнованно сжимая ладони сына. — Мы часто посылали тебе весточки из дома.

— Да, нам, немцам и другим «чистым» европейцам можно было получать посылки из дома какое-то время. Ваши письма — это то, что держало на плаву. Если бы не они, я бы давно, наверное, стал «мусульманином»[196] или «пошел на проволоку»[197]. Правда, в последние полтора года ничего не было, только пара официальных открыток…

— Прости. Папа полагал, что нас просто обманывают поляки, — сказала Кристль, с явным отчаянием в глазах. — Что ничего до тебя не доходит. А потом и вовсе перестали держать с нами связь… Так мы потеряли эту возможность писать тебе и передавать тебе деньги.

Пауль так взглянул на мать при этих словах, что стало ясно — никаких денег он не получал.

— Бог им судья, — прошептала Кристль, разгадав смысл его взгляда. — Главное, что ты жив! Что ты здесь, со мной! Первое время придется укрыться в подвале. Тебе и Лене. Нельзя, чтобы вас кто-то видел сейчас. А потом придут русские, и можно уже будет не бояться ареста или чего хуже. По крайней мере, от них.

— Русские не тронут меня, мама, не бойся, — заверил ее Пауль и показал татуировку на своей руке. — Сейчас вот это — самая лучшая защита для меня у них. Они видели лагерь, они знают, что делают… делали нацисты. Я пару раз встречался после ухода из лагеря с русскими. И никто из них даже не думал причинить мне вред, когда замечал номер. Наоборот, делились едой, помогали с ночлегом.

Так вышло, что с того дня Лене пришлось проводить оставшиеся дни вместе с Паулем наедине, тогда как Кристль была вынуждена притворяться, что ведет привычную для чужих глаз жизнь. Они оба стали сейчас вне закона, потому были вынуждены скрываться в подвале от «военно-полевых судов» нацистов, которыми буквально кишели города сейчас. Спускаясь по ступеням в этот каменный мешок, куда едва проникал солнечный свет через маленькое окошко, Лена не могла не подумать, что жизнь совершила своего рода оборот по кругу, вернув ее снова в эти стены.

— Это ненадолго, — утешала девушку Кристль, разгадав эмоции, бушевавшие в ней в эти минуты. — Ходят слухи, что русские уже в Берлине. Значит, совсем скоро все закончится. По крайней мере, ты тогда сможешь снова выйти из этого подвала.

Но о том, что будет дальше, когда советские войска шагнут на улицы Фрайталя, они предпочитали молчать. Даже ночами, когда Кристль, отыграв перед соседями роль добропорядочной немки днем, спускалась в подвал на ночлег, разделяя холод каменных стен с сыном и Леной.

Пауль был совершенно равнодушен к происходящему, и это равнодушие пугало Лену. Такой непохожий на себя на фотокарточках, с запавшими глазами и острыми скулами на лице он пугал ее. Особенно когда, задумавшись, устремлял в никуда какой-то странный взгляд. Лена ничего не могла с собой поделать, но поневоле приходило на ум сравнение с Кощеем из детских сказок, который нес в себе печать смерти. Наверное, поэтому не волновало происходящее, и он выглядел совершенно спокойно и вел себя совсем обыденно на протяжении нескольких дней, что они провели в подвале в ожидании прихода Красной Армии.

А вот Кристль и Лене было страшно думать о будущем, которое ждет их, когда фронтовая гроза, громыхающая вдали и подсвечивающая линию горизонта, докатится до них. Хотя был ли в этом смысл? Неизвестно, сумеют ли они все вообще пережить отход немцев из города, ведь по слухам, нацисты не сдавали города просто так, и когда отступали, взрывали дома вместе с жителями. Настал момент, когда немцы начали бояться не только русских варваров, но и соотечественников, ослепленных идеями «войны до последней капли крови». На второй день их вынужденного заточения Кристль рассказала, что так погиб их сосед, старик Майер, слишком рано повесивший на окно своего дома белую простыню. Его вытащили из дома уходящие от наступления советских войск эсэсовцы и расстреляли за «панические настроения и сдачу в плен врагу». Однажды в дом на Егерштрассе вломились — и Лена, и Пауль тревожно вслушивались в грохот сапог у себя над головой и угрожающие громкие голоса, но фраз разобрать не могли. Им повезло — и бургомистр, и начальник отделения гестапо с заместителем искали у вдовы Гизбрехт яд, зная, что Людо сумел сохранить часть аптечных средств после налета. Отказываться помочь было настоящим безумием, как сказала Кристль, спустившись в подвал.

— Они дали мне час на то, чтобы подготовить яд, — шептала она взволнованно сыну и Лене. — Вам нужно уходить. Потому что они вернутся и убьют меня, если не получат желаемое. Я пыталась им объяснить, что ничего не понимаю во всем этом, но они и слушать не желают. Говорят, что без разницы, сколько яда намешать — выход один. Мне сбежать не удастся — они оставили одного из своих, «черномундирников». Караулит меня. Еле-еле удалось спуститься вас предупредить. Как выдастся случай — уходите! И не выходите из подвала, что бы ни случилось со мной, если еще будете здесь!

— Если они хотят яд, будет им яд, — сурово произнес Пауль, забирая из рук матери ключи от шкафчиков. — Я лично смешаю им его.

— Если ты позволишь им умереть, они никогда не будут наказаны! — схватила его за рукав Лена, на мгновение забыв свой страх перед ним. — Ты же слышал — начальник гестапо! У него точно руки по локоть в крови. Его должны судить! Нельзя убить вот так просто!

Но Пауль только стряхнул ее руку без единого слова, и она отступила — ушла в свой угол, села на матрас наблюдать, как ловко он смешивает яд в нескольких стеклянных флакончиках. Кристль хоть и поглядывала виновато на Лену, зная ее мнение, но тоже молчала, а потом осторожно собрала флакончики и отнесла наверх дожидающемуся ее эсэсовцу.

— Не думай, я не убийца, — произнес тихо Пауль, когда после ухода солдата прошло еще немного времени, и они убедились, что больше обитателям дома ничего не угрожает. — Я бы хотел их убить, не буду отрицать. Всех до одного. Я мечтал об этом долгое время. Собрать бы их всех и расстрелять… нет! Не расстрелять! Разорвать собаками, как рвали нас! Забить железными палками, как били нас! Чтобы они также мучительно умирали, как погибали мои товарищи. Но сейчас я думаю так же, как ты, Лена. Их нельзя убивать просто так из жажды мести. Я видел пару смертей охранников после того, как русские вошли в лагерь и не сразу взяли порядок в свои руки. Они не приносят ничего, эти смерти. Вообще ничего — никаких эмоций. Этих ублюдков должны судить и только после суда казнить за все их преступления. Судить так, чтобы весь мир узнал, что они творили. И казнить только по приговору, а не так, как убивали они — без суда, по прихоти под прикрытием их нацистских идей. Потому что мы должны быть другими, — Он помолчал немного, а потом добавил еще тише, чем прежде, словно эта длинная речь, впервые за дни, что он провел в подвале, лишила его голоса и сил. — Я сделал им дозу, которая не убьет их, чтобы они выжили и получили сполна заслуженное потом, когда новая Германия будет их судить. Их только вывернет наизнанку, и это будет так долго и так остро, что они будут молиться об избавлении от этих мук. Вот мое возмездие им… за все!..

Той же ночью Пауль плакал еле слышно, спрятав лицо в постели. Лена угадала это по еле вздрагивающим плечам, когда в очередной приступ бессонницы, прислушиваясь к звукам военной ночи, чтобы угадать близость фронта, а потом и вовсе расслышала еле уловимый редкий звук его плача. И устыдилась своих сегодняшних мыслей на его счет и прежнего страха его вида. Стало стыдно настолько, что сама не смогла сдержать слез, вспоминая, как обращались с военнопленными нацисты в Минске. И те самые очки, которые когда-то так старательно искала студенту Саше Комарову из Москвы, который не пережил нацистского лагеря.

— Говорят, что этот проклятый вампир Гитлер мертв. Русские взяли Берлин, а союзники так и стоят на западном берегу Эльбы, — рассказывала немка последние слухи, которые слышала в церкви. Отслужив последнюю службу под звуки отдаленной канонады, пастор простился со своими редкими прихожанами, оставшимися во Фрайтале в то майское утро, и попросил больше не выходить из домов ради их безопасности. Городок тут же обезлюдел. Затворились наглухо ставни, заперлись подвалы и погреба на замки, а вот входные двери оставили открытыми по совету пастора. Русских запертые двери все равно не остановят, но вдруг эти варвары разозлятся и решат снести дома ударами из своих пушек и танков? А так пусть грабят, что хотят, лишь бы не добрались до подвалов…

Гитлер мертв. Берлин взят.

Вспышка ослепительной радости Лены нахлынула вместе со слезами облегчения, что годы войны наконец-то закончились, а нацисты получили по заслугам, как и должно быть в этом мире. Зло было покарано, а добро восторжествовало на его обломках.

Все было кончено. И было уже не так страшно встречать неизвестное будущее, которое представлялось таким неясным сейчас.

Веймар был взят американцами, как ходили слухи. Значит, замок остался там, на другой стороне, у союзников. А сама она, скорее всего, будет на стороне советских войск, которые подходили с каждым днем все ближе к Дрездену. Где сейчас Рихард? На какой стороне? В плену у советских войск, как и предположил механик-дезертир? Или ему посчастливилось в очередной раз выжить и вернуться в Розенбург? О, пусть это будет так! Пусть он встретит конец войны живым!

Лена была рада, когда на следующее утро Кристль осталась в подвале, а не поднялась наверх, как обычно. Фронт придвинулся совсем близко к Дрездену, и безопаснее было прятаться внизу, как заявил Пауль. По крайней мере, было больше шансов выжить во время уличных боев, если они случатся на Егерштрассе.

— Нам повезло, наш дом не в центре городка. Есть шанс, что все закончится прежде, чем дойдет до окраины, — сказал Пауль, пытаясь успокоить встревоженную мать.

— Помоги нам Господь, — ответила на это Кристль, крестясь, и делала это всякий раз, как где-то что-то грохало угрожающе близко.

Они почти не говорили в подвале в тот последний день, когда линия фронта подкатывалась все ближе и ближе. То ли от волнения, то ли от страха на Лену волнами накатывалось странное состояние. Кружилась голова, билось сердце с утроенной силой в груди, изредка подкатывала тошнота к горлу, хотя она не ела с прошлого дня. Поэтому она просто лежала с закрытыми глазами на импровизированной постели и старалась ни о чем не думать. Только изредка проверяла пистолет под матрасом, который достала из тайника еще в первые же дни вынужденного пребывания в подвале. Ощущение оружия под рукой почему-то придавало уверенности сейчас, когда то и дело откуда-то доносились раскаты очередей.

— Что с тобой? — внезапно обратился к Лене Пауль. Он оставил свое привычное место у противоположной стены и присел на корточках возле постели девушки. Она тут же чуть отстранилась от него.

— У тебя явно жар, Лена, — нахмурился Пауль, когда проверил биение пульса на запястье и коснулся лба девушки. — Что еще ты чувствуешь?

Он вдруг задрал еще выше рукав вязаной кофты, обнажая ее руку до локтя. Лена тут же запаниковала от этого резкого жеста, отпрянула от него резко, вскрикнув от неожиданности.

— У тебя сыпь…

— Это всего лишь укусы. Кто-то искусал несколько дней назад, а я расчесала, — признаваться в этом было неловко. Лена тогда решила, что у нее появились вши, настолько был сильный зуд на шее у линии волос и на руках. Но потом подумала, что скорее всего это были клопы из старого матраса, на котором ей приходилось сейчас спать в подвале, и перестала думать об укусах.

— Когда? Когда ты сжигала мою одежду? Тогда тебя искусали? Отвечай, Лена! Ну же! — повысил голос Пауль, чем еще больше напугал Лену и свою мать, поднявшуюся на ноги. Заметив, что Кристль направляется к ним, он тут же выставил руку, останавливая ее. — Стой, где стоишь! Не подходи к нам!

— Что происходит, Пауль? — встревожилась тут же Кристль, но подчинилась приказу сына и замерла на месте. Лена посмотрела в глаза Пауля и каким-то шестым чувством угадала нехорошее, прежде чем он произнес еле слышно:

— Пожалуйста, держись подальше, мама. Похоже, я принес с собой смерть. Боюсь, что у Лены тиф…

Глава 58

— …Засыпай, мое дитя, спи сладко, овечки по небу гуляют… звездочки-овечки…

Ей было снова пять с половиной лет. У нее очень болело горло из-за кашля, разрывающего грудь при каждом приступе. Жар пожирал тело, делал его таким слабым, что даже открыть глаза казалось неимоверно сложным из-за тяжести ресниц. Поэтому нежный мамин голос был ориентиром в окружающей ее темноте. Ласковые мамины руки гладили по лицу, шее и груди, принося облегчение.

— …Месяц их пасет на темном небе… спи, мое дитя, засыпай…

А потом вдруг в голове мелькнуло осознание, что ей уже не пять лет, и приступ гриппа, едва не убивший ее в малолетстве, остался в прошлом. Как и мама с ее ласковыми руками и нежным голосом, певшим эту немецкую колыбельную, которую в семье передавали из поколения в поколение. Ее никак не могло быть в настоящем, которое вторглось в сознание сладким запахом цветущего сада, щебетом птиц и ярким солнечным светом, ударившим в глаза, едва только Лена подняла веки. Не было привычного уже отголоска артиллерийских разрывов и запаха гари от пожаров, полыхающих в округе, и это тут же показалось странным и настораживающим.

— Ты проснулась, моя деточка! — раздался тут же голос радостной Кристль, и Лена поняла, что это вовсе не мама пела эту старую немецкую колыбельную, а немка, сидящая у ее постели сейчас. — Хочешь пить? Сейчас-сейчас!

— Почему так… тихо? — наконец нашла после долгих раздумий нужное слово Лена. Она уже успела заметить, что лежит на устроенной наспех постели в гостиной первого этажа. А еще заметила распахнутые настежь окна в палисадник, где непривычно громко чирикали птицы, которых она не видела с зимы. Когда стало сложно с продовольствием у местных жителей, голуби и воробьи исчезли с улиц Фрайталя, как когда-то в Минске.

— Все закончилось, деточка! — широко улыбнулась Кристль, сжимая радостно ее руки. — Все! Война закончилась!

Война закончилась!

Эти несколько слов отдались песней внутри слабого тела. Забилось сердце сильнее, разгоняя кровь под бледной кожей. И захотелось тут же плакать — одновременно и от радости, и от очередного осознания горьких потерь, что случились за эти годы. Но слез, к ее удивлению, не было как когда-то давно, когда горе так больно давило на грудь.

— Пей, детка, пей! Это из-за того, что мало воды в организме, — пояснила Кристль, поднося ко рту девушки чашку с водой. — Так Пауль говорит. Вот сейчас он вернется, так обрадуется, что тебе стало лучше!

Как выяснилось позднее, Лена пробыла в лапах болезни больше недели, из которой она почти ничего не помнила. Только обрывки то ли воспоминаний, то ли снов, которые приходили в эти дни. Наподобие тех, в которых Лена снова слышала и обнимала свою погибшую маму. Жадная до новостей и подтверждения, что ей это не снится, что война действительно закончилась, девушка долго не отпускала от себя Кристль, чтобы рассказала детально ей обо всем, что случилось за время, что было пропущено Леной.

Немке не нравилось вспоминать о том, как русские вошли на Егерштрассе, потому говорила она скупо и без подробностей, как ни упрашивала ее неоднократно Лена, чтобы впитать в себя все из тех дней и часов.

Сначала звуки боев стали оглушительно громкими, несмотря на толстые стены подвала. Было невыносимо страшно. Особенно после того, как один из домов напротив сложился, как карточный домик, после попадания снаряда из танка, въехавшего на улицу. Все потому, что из чердака этого дома вели огонь немецкие солдаты, следуя последнему приказу Геббельса: «До последнего солдата!» Недавно редкие оставшиеся на Егерштрассе жители, работающие сейчас в группах по разбору завалов и развалин домов, нашли вход в такой же подвал, как был в их доме. И тех несчастных, некогда укрывавшихся в нем.

Этот случай тут же отозвался в Лене отголоском. Но это ощущение ей не понравилось, потому она постаралась позабыть об этом. Впитывая жадно моменты, которые пропустила из-за болезни и которыми не смогла насладиться в полной мере, как мечтала когда-то.

— Все вдруг резко стихло, — рассказывала тихо немка. — Даже казалось, что оглохла. А потом в дверь подвала постучали громко, требуя открыть. Было страшно и в то же время уже все равно, что будет дальше. Когда я открыла, спустились четыре русских с автоматами. И они не были похожи на узкоглазых варваров, как писали в газетах и рассказывал нам пастор. Знаешь, я думала, что ты похожа на нас, потому что наполовину немка. Не верила тебе. А эти русские… Я бы никогда не отличила их от нас, будь они не в форме Советов. Русские проверили, что ни оружия, ни немецких солдат в подвале нет, и ушли. Я сидела и ждала, что они вернутся и убьют нас всех. Из-за того, что мы немцы. Из-за того, что у тебя тиф, а значит, ты — угроза для них.

Лена постаралась не показать обиду при этих словах Кристль, потому что понимала ее опасения. Что еще она могла думать, когда ее же соотечественники без зазрения совести убивали жителей в Минске при малейших признаках болезни?

— А потом они нашли брошенную форму и оружие в нашем сарае и вернулись к нам в дом. Вот тогда-то я поняла, что могу бояться еще больше, чем когда сидела в подвале, — продолжила немка. — Нас спасло только то, что Пауль коммунист и бывший заключенный нацистов. И что ты…

— Русская? — вставила в долгую паузу Кристль с волнением Лена, не понимая до сих пор, что происходит сейчас, после прихода Красной армии в Саксонию.

— Что ты убила немца и не дала ему атаковать русских со второго этажа нашего дома, — напомнила немка о том, что Лене не хотелось бы вспоминать.

Пришлось закрыть глаза в попытке совладать с приступом дурноты, последовавшим за этим воспоминанием перед чернотой, в которую ее погрузила болезнь.

Пауль. Она так и не смогла вспомнить толком, зачем он ушел из подвала в жилые этажи. Может, у них закончилась питьевая вода и припасы после двухдневного сидения в укрытии каменных стен. А может, хотел принести больше одеял Лене, мучившейся то от приступов жара, от которого кругом шла голова, то от дичайшего холода, бьющего тело дрожью. Ей было так плохо, что она даже не сразу заметила его отсутствие. Оказалось, что он ушел из подвала уже полчаса назад, а сразу же после его ухода Кристль показалось, что она слышала какой-то шум наверху. Это мог быть кто угодно — советские солдаты, эсэсовцы, бойцы фольксштурма или просто мародеры, забравшиеся в дом, пользуясь ситуацией. Но каждый из них был угрозой для Пауля, за судьбу которого так переживала Кристль.

Лена знала, что умрет. От тифа не было лекарства. Один из ее дедушек умер от этой заразной болезни когда-то на фронте дореволюционной войны с немцами. Ей уже было нечего терять. Поэтому она собрала остатки сил и оттолкнулась от матраса, чтобы медленными маленькими шажками подняться наверх по лестнице на первый этаж, а потом и на второй, откуда услышала чужие шаги. Соображала ли она тогда ясно, или все-таки болезнь затуманила ее сознание, Лена не могла ответить даже сейчас, спустя время. И как вообще ее, больную и такую слабую от жара, отпустила Кристль из подвала. Но одно она знала точно — она должна была попытаться хоть что-то сделать.

Пауля Лена нашла в коридоре возле одной из комнат второго этажа. Он лежал без движения на полу, его короткостриженая голова была в крови, и Лена решила, что он мертв. Того, кто сделал это, она обнаружила сразу же, когда заглянула в комнату, прислонившись к косяку двери из-за слабости в ногах. Благо, на Егерштрассе, громыхая гусеницами по каменной мостовой и урча двигателем, въезжали танки, и этот грохот заглушал любые другие звуки.

Грязный от каменной крошки и пыли сине-серый мундир со знакомыми петлицами. Растрепанные светлые волосы. Широкие плечи и сильные руки с кольцом на мизинце. Это был Рихард…

…и пальцы на рукояти люгера ослабили хватку. И забылся даже убитый Пауль, лежащий за ее спиной. Она не думала, каким образом в доме на Егерштрассе оказался Рихард. Даже мысли не мелькнуло в голове. Сначала захлестнула радость, что он жив, что судьба сохранила его в этой безумной круговерти войны. Если бы она не была так слаба, она бы рванулась к нему, к этому окну, у которого устраивался немец, занимая удобную позицию и сигнализируя о готовности кому-то невидимому ей на противоположной стороне улицы. А потом радость улетучилась, словно кто-то сдул ее одним махом, как сдувают пышную голову белого одуванчика.

Он был здесь не ради нее. Он был здесь потому, что его проклятый фюрер приказал сражаться до последнего патрона. Этими воззваниями был увешан весь Фрайталь. «Умри, но не сдайся русскому варвару!», «Борьба до последней капли крови!», «Нация должна сражаться до последнего немца» и другие призывы на плакатах, последние из которых были расклеены в Дрездене и предместьях, когда в самом Берлине уже шли уличные бои. Хотя сам фюрер предпочел поступить иначе — как ходили слухи этот «упырь», как называла его Кристль в последние месяцы, умер.

Он был готов убивать. Устроился комфортнее на своей позиции после сигнала, который подал на противоположную сторону улицы. Палец на спусковом крючке автомата. Цепкий взгляд, направленный в начало улицы, откуда он ждал прихода солдат в организованную ловушку. Готовый убивать даже сейчас, когда до поражения оставались считанные часы или даже минуты, а рейх уже лежал в руинах, лишившись своего кровожадного лидера.

Лена услышала грохот и лязг танков, въезжающих на улицу, который отозвался в ней памятью о том, как когда-то видела нацистские танки в Минске. Застрекотала автоматная очередь где-то вдалеке. На Егерштрассе медленно входили советские солдаты. Прямо под пули, которые вот-вот польются на них смертельным свинцом, забирая жизни в последние дни войны.

Она всегда боялась именно этого момента. Мгновения, когда ей придется выбирать — позволить ему убивать дальше или остановить его. Быть свидетелем смертей ее соотечественников от его руки или пролить его собственную кровь.

Лена помнила каждое слово из его проклятого интервью в журнале. Каждое из них горело в ней огнем, прожигая до самых внутренностей. Пистолет стал невыносимо тяжелым в руке, когда она сжала сильнее пальцы, боясь выронить его. Звук передернутого затвора и перехода патрона в ствол показался оглушающим, несмотря на шум вокруг.

…Я хочу быть твоим мужем. Хочу, чтобы у нас был дом, где всегда будет светло и уютно. Хочу иметь двух детей с твоими большими глазами — мальчика и девочку…

Так он сказал когда-то. И до сих пор сражается за эту проклятую страну, которая уничтожила это будущее без жалости, искалечив ее тело и разбив ей сердце.

И в то же время Лена смотрела на его светлые немытые волосы, на широкие плечи, обтянутые сукном серо-синего мундира, и видела его совсем иным — таким, каким он был с ней. С обворожительной улыбкой на губах, со светящимися от нежности глазами.

Он мог быть другим. Возможно, этот другой сумеет остановиться сейчас, осознав, что все кончено. Что еще можно поступить иначе. И остановит эту страшную череду смертей.

— Рихард! — рванулась обеспокоенно Лена в постели, и Кристль тут же поспешила успокоить ее, как делали это не раз прежде во время приступов галлюцинаций из-за болезни, когда тиф показывал ей совсем другую картинку, в которой она убивала совсем другого человека.

— Нет! Это был не он! Слышишь? Не он, Ленхен!

Да, теперь она вспомнила, с трудом воскрешая в дымке воспоминаний лицо немца. Это был не Рихард, которого Лена до того дня видела в каждом светловолосом немце. Это был Дитцль, сосед Гизбрехтов, каким-то чудом вернувшийся во Фрайталь, видимо, оставив свое зенитное орудие разбитым где-то в восточных землях Германии. Он с удивлением уставился на нее, чуть расслабившись, когда узнал.

— А, Хертц! Ленхе сказала, что ты убежала из Фрайталя. А ты, наверное, пряталась, как крыса, вместе с этим «красным» ублюдком Гизбрехтов. Где вы его укрывали? Старая сука! Надо было тогда отправить и стариков вслед за их старшим…

Шум от продвигающегося по улице танка усилился, и Дитцль отвернулся от нее, чтобы снова устроиться на своей позиции.

— Пожалуйста, остановитесь! — проговорила Лена, прислоняясь к стене. Слабость постепенно забирала свое, и она начинала бояться, что не сумеет остановить его вовремя. — Здесь в подвалах люди — ваши соседи. Они погибнут, если…

— Умереть за Гитлера — славная смерть! — отрезал решительно Дитцль, поджимая губы. С противоположной стороны улицы застрекотали автоматные очереди. Сообщники Дитцля вступили в бой со своих позиций, и тут же по ним прилетел такой удар, что, казалось, земля вздрогнула, а за ней и стены дома. Посыпалась побелка с потолка, поднялась кирпичная пыль, забивая легкие и затрудняя без того слабое дыхание.

— Это бессмысленно. Все кончено. Войне конец! Гитлеру конец! Довольно! — сделала в короткой паузе уличного боя последнюю попытку Лена, вспоминая малышей соседа, за которыми наблюдала когда-то через окно. Ради них давая последний шанс немцу опустить оружие и сохранить свою жизнь. Потому что она твердо знала, что убьет его сейчас, если он не откажется от своего замысла. Лена отчетливо вспомнила, как Дитцль сидел здесь в кухне когда-то и хвастал Кристль итогами «охоты» на сбежавших пленных. И своим выстрелом, отнявшим чью-то из них жизнь. Она больше не позволит ему убивать.

— Безмозглая дрянь! Неблагодарная сучка! — прошипел, повернувшись вполоборота к ней, Дитцль, одновременно наблюдая за происходящим за окном. — Пошла обратно в свою дыру, откуда выползла сейчас! Я всегда знал, что фюрер не прав в отношении вас, славянских немцев. Ты — не арийка и никогда ей не будешь!

— Да, я никогда не буду арийкой, — согласилась она с ним. — Потому что я — русская! Слышишь, ты, нацистский ублюдок?! Я — русская!

Дитцль повернулся к ней, когда она произнесла последние фразы на русском языке, и Лена улыбнулась, заметив в глубине его взгляда не только потрясение, но и мимолетную крупицу страха. А потом его лицо исказила волна ненависти. Такой злобной ненависти, что будь она осязаемой, то сбила бы непременно с силой Лену с ног, оглушая, как делает это штормовая волна в море. И она подняла руку с пистолетом и выстрелила в него раз, потом другой, на какие-то секунды опережая автоматную очередь. При этом не удержалась на ногах из-за отдачи пистолета в слабой руке и упала, больно ударившись спиной о пол.

Это падение спасло ее. Автоматные пули впились в стену прямо над головой, обдавая кирпичной пылью. А затем буквально спустя какие-то мгновения оглушительно грохнуло танковым ударом, отчего домик задрожал, будто от испуга, а оконное стекло разлетелось осколками, накрывая хрупкими, но такими опасными иглами. Большая часть пришлась на Дитцля, неподвижно лежащего у окна, но были и такие, что впились в правую лодыжку Лены острыми мелкими шипами. Сил дотянуться до осколков и извлечь из ноги уже не осталось. Как и откатиться прочь с опасного места, столь открытого, когда часть стены не выдержала и обвалилась вниз, открывая взгляду Лены часть Егерштрассе. Она увидела, как в туманной завесе пыли и дыма бегут по улице короткими перебежками от одного укрытия до другого солдаты, пригибаясь под непрерывным автоматным огнем из домов напротив. Она узнала их сразу же — по цвету гимнастерок и бушлатов, по треугольным пилоткам и шапкам-кубанкам, и сердце встрепенулось в слабом теле с силой, удивившей ее сейчас.

Она ждала их так долго. И вот они были здесь. Они пришли! Как и обещал Капитан, когда-то оставивший ее на заднем дворе этого дома ждать их прихода.

— У тебя было оружие, Лена! — странным тоном произнесла Кристль, вырывая Лену этими словами из водоворота воспоминаний. — Столько времени! Ты скрывала это от нас с Людо! Ничего не сказала! Знаешь, чем могло это обернуться для нас всех, если бы кто-то узнал, что ты хранишь пистолет?!

На какие-то мгновения Лене стало стыдно, что утаила от Гизбрехтов оружие. Но, с другой стороны, разве не верна поговорка: «Меньше знаешь — крепче спишь»? Неизвестно, позволил бы ей Людо оставить пистолет, который оказался небесполезным в итоге. Поэтому она решила промолчать, не зная, что ответить Кристль на ее упреки, и просто закрыла глаза, чувствуя, как навалилась вдруг усталость. Перед глазами тут же встала недавняя картинка воспоминаний — алые пятна крови на грязном полотне серо-синего мундира, и Лена поспешила вернуться к расспросам:

— Где сейчас войска? Что происходит в городе? Так непривычно тихо за окном…

Было действительно тихо в сравнении с артиллерийской канонадой предыдущих дней, которые она успела запомнить. И это делало все происходящее сейчас похожим на какой-то странный сон. Как пояснила Кристль, на Егерштрассе не было расквартировано бойцов и офицеров советских войск, освободивших Дрезден и его окрестности прямо в день капитуляции нацистской армии. Они разместились ближе к центру городка, где уже работала новая администрация под строгим контролем военной комендатуры Дрездена, и заняли при этом преимущественно нежилые здания — закрытых школ и технического училища.

— Я почти не знаю новостей, — призналась Кристль. — Наш дом был под карантином несколько дней, как русские обнаружили, что ты больна тифом. Но, может, это к лучшему. К нам никого не подселили из офицеров, как знакомым в центре, и у нас нет немецких жильцов из числа тех, кто потерял жилище во время боев за город. Да и вряд ли мы бы сумели разместить их здесь — второй этаж частично разрушен, всем бы пришлось ютиться на первом, как нам сейчас.

Лена так надеялась увидеть солдат Красной Армии, услышать русскую речь, которую не слышала столько времени. Без этого все казалось лишь затянувшимся сном и только. И Кристль разгадала ее острое разочарование тут же.

— Они не ушли, не переживай. Пауль говорит, в Дрездене их даже больше, чем немцев. Еще успеешь с ними встретиться, — с какой-то ноткой горечи добавила немка.

— Спасибо, что снова ухаживала за мной, — тронула Лена ее за руку, отвлекая от неприятных мыслей. — Что снова спасла меня. Как раньше.

— В основном, все взял на себя Пауль в этот раз, — мягко и аккуратно, чтобы не смутить девушку еще больше, призналась Кристль. — Сам он переболел тифом еще в лагере. Поэтому ему была не страшна болезнь. А еще он чувствует себя виноватым, что принес к нам в дом. Ему следовало самому сжечь свою старую одежду, но он думал, что холод убил всех насекомых. Ему очень жаль, что так случилось, поверь. А меня он допустил к тебе только, когда убедился, что это безопасно.

— Я думала, я умру, — призналась еле слышно Лена, снова ощущая тот липкий страх, который ощутила, когда Пауль сказал, что она больна тифом.

Умереть, когда до долгожданного конца войны осталось так мало. Умереть и так и не увидеть никогда больше мирного ясного неба. Не увидеть Рихарда. Его голубые глаза, полные нежности, и мягкую улыбку.

Времени. Ей безумно хотелось больше времени. Без войны, которая длилась настолько долго, что казалось, она никогда не закончится. Хотелось мирных дней и месяцев. Похожих на те, что когда-то были в Орт-ауф-Заале. Когда они сумели на короткие часы оставить войну за порогом их настоящего, и были только мужчиной и женщиной, погруженными с головой лишь в чувства друг к другу и в счастье, которое дарила эта любовь.

Время рядом с ним. Истинное сокровище, которого она так жаждала.

— О, это настоящее чудо, что ты осталась с нами! Я положила тебе под подушку пуговицу и ворсинки от щетки трубочиста, чтобы они принесли тебе удачу, как делали это раньше. И молилась о тебе, — призналась Кристль, нежно гладя ее ладонь. — Знаешь, я ошибалась. Я думала, что русские могут только мстить нам. Но они… Тебя спас русский доктор. У них есть лекарство от тифа, представляешь? И от многого другого. Есть и прививка от тифа, как рассказал русский доктор Паулю![198] Люди научились за время войны не только убивать, но и спасать жизни. Людо был бы рад узнать, что теперь есть лекарства, которые могут лечить даже туберкулез!

Лене даже и в голову не пришло, что ее, соотечественницу, мог бы не спасти советский врач. Поэтому она не сразу поняла истинный смысл, скрывающийся в речи Кристль. Как не удивилась и тому, что находится по-прежнему в доме на Егерштрассе, а не в больнице под наблюдением, куда должна была попасть как тяжелобольная. И Кристль, и Пауль скрывали истинную причину так долго, как могли, рассказывая Лене о многом, что происходило в первые недели мира.

О том, как быстро русские организовали расчистку города и окрестностей от трупов и других следов войны. О том, что до сих пор не работает ни канализация, ни водоснабжение, а кое-где даже нет электричества до сих пор. Поэтому раз в два дня привозят во Фрайталь бочки с питьевой водой, и всем приходится набирать ее в канистры, ведра и огромные бидоны, как в старые добрые времена. До сих пор остро стоит вопрос с продовольствием, но русские умудрились и здесь удивить местных, наладив подвоз и выдачу запасов со складов по талонам, и при этом паек был даже выше, чем тот, что получали в последние месяцы рейха.

Лена узнала от Гизбрехтов о бригадах разборов развалин из числа женщин и подростков, которые разбирали развалины домов, чтобы получить целый кирпич, пригодный для последующего строительства. Одна из таких бригад через несколько дней после того, как Лене стало лучше, раскопала дверь в подвал дома на Каролиенштрассе в Дрездене, за которой окажется несколько десятков трупов жителей дома, задохнувшихся от нехватки воздуха. В самом дальнем закоулке этого подвального помещения нашли тело Матиаса Мардерблата, убитого выстрелом в голову. Его убийца — шупо в черной форме со значками отличника службы и партийными отличиями, пережил свою жертву всего лишь на несколько часов в ночь бомбардировки Дрездена и умер долго и мучительно в отличие от своей жертвы.

— Я похороню его сам, — решительно заявил Пауль, привезший тело Матиаса из Дрездена в ручной тележке. Об этой находке в доме на Егерштрассе узнали совершенно случайно, когда в очередной раз, следуя просьбе женщин, немец побывал в городе на Каролиенштрассе и нашел на развалинах дома записку с информацией о находке в подвале и о том, где можно найти тела, пока их не погребли в общей могиле.

— Вам не стоит видеть, какой он сейчас, — добавил Пауль. — Помните его тем мальчиком, которым знали когда-то. Потом, когда можно будет без опаски выходить из дома, я отведу вас к его могиле, чтобы вы оставили на нем камешек. Знаете этот еврейский обычай? Мне рассказали о нем в лагере. Камешек — как знак, что вы помните о мертвеце в могиле, как кусочек вашего чувства к нему.

А вот тело Эдны так и не нашли. Она словно растворилась в зареве огня, что полыхал в дни той ужасной бомбардировки Дрездена. Но Кристль запретила писать ее имя на табличке на могиле, где погребли ее брата. Как и имена остальных членов семьи Мардерблат.

— Мы не знаем доподлинно, жива она или нет. Как не знаем этого и о других членах ее семьи.

— Мама, это пустые надежды, — уверял ее Пауль. Лена слышала через стену, как они ссорятся, и жалела о своей слабости, которая все еще держала ее прикованной к постели, а значит, мешала поддержать Кристль в этом споре. — Ты не знаешь, что творили в лагерях. Если их увезли тогда в лагерь, похожий на Аушвиц, то… Господин Мардерблат и его супруга были слишком старыми. В их возрасте в лагере не проходили сортировку!

— Не хочу об этом слышать! — отрезала немка в ответ на это. — Пока мы не знаем точно, мы не будем никого хоронить раньше времени из тех, кого потеряли во время войны.

— Это ведь Вилли, да? Ты сейчас не Мардерблатах так печешься, а о нем, о Вилльяме! Ты все еще ждешь, что он объявится, да? А он умер там, в России, слышишь? Сдох, потому что был нацистским ублюдком!

— Прошу тебя, — произнесла Кристль таким слабым голосом, что Лене захотелось встать с постели, пройти в кухню и обнять ее, защищая от нападок Пауля. Она понимала его чувства и его ненависть к брату, но их нужно было выплескивать именно на младшего брата, а не мать.

— Я запрещаю тебе подавать о нем сведения на розыск в русском плену, — холодно произнес Пауль, и Лена замерла при этих словах, гадая, верно ли поняла их. Неужели действительно немцам можно обратиться с запросом о том, не находится ли их родственник в советском плену? Она помнила списки, которые зачитывал по радио представитель «Свободной Германии». Значит, есть возможность подать на такой розыск в советской администрации города? «Полагаю, что господин майор либо на небесах, либо в плену русских варваров». Так сказал тогда тот механик-дезертир. И значит, есть шанс найти весточку о Рихарде. Неважно, сколько времени это займет.

— И Лене скажи, что этого делать нельзя, — словно в ответ на ее мысли произнес Пауль за стеной в кухне. — Надеюсь, ты не проговорилась ей о такой возможности? Нам нельзя никак обращать ненужное внимание на себя русских. Поэтому брат-нацист, и уже тем более, связь с «Соколом Гитлера» должны остаться там, где они сейчас — в прошлом.

— Ты несправедлив, ты многого не понимаешь…

— Это ты не понимаешь того, что происходит сейчас. У нас есть крыша над головой. У нас есть еда, а у Лены есть лекарства. Мы живы, мы не пострадали, мы не под подозрением у русских, как некоторые наши соседи. Я могу получить должность в администрации. А знаешь, почему русские так благосклонны ко мне? Потому что они понимают, через что мне пришлось пройти при проклятых нацистах. Потому что я коммунист, и они доверяют мне. Не разрушьте всего этого. Следующий лагерь я просто не переживу, мама! Я хочу уже нормальной жизни, понимаешь? Мне страшно, мама. Страшно, что все вернется. Что мои кошмары станут явью. И этот страх настолько силен, что порой я иногда жалею, что Лена не умерла…

Это было настолько неожиданно слышать, и настолько почему-то больно, что у Лены даже дыхание перехватило от этих слов.

— Ты ведь так не думаешь на самом деле, Паульхен, — словно с ребенком говорила, мягко и тихо сказала Кристль. — Иначе не старался бы так спасти ее.

— Она нас всех погубит, мама, — глухо ответил Пауль. — Если она не послушается нас, она нас всех погубит. Русские не спустят нам этого. Самое ненавистное для них — предательство, обман их доверия. Поэтому они так особенно жестоки к своим же. Помнишь, что я рассказывал? Что я видел по пути домой? — Пауль помолчал немного, словно давая Лене время тщательно обдумать все, что он говорил, а потом добавил. — Я просил тебя поговорить с Леной раньше. У тебя почти не осталось времени. Сегодня после обеда к нам заглянет доктор. Он хочет убедиться, что болезнь прошла и не оставила последствий для нее. Я должен знать, что Лена примет все как должно.

Сердце колотилось, как бешеное, от волнения. Лене даже казалось, что Кристль, скользнувшая через порог комнаты с подносом в руках, услышит этот стук и разгадает, что Лена вовсе не спит, как притворялась. И тогда она поймет, что было без особого труда слышно каждое слово, произнесенное в кухне за стеной, пока варился обед для больной.

— Просыпайся, деточка, время обедать, — мягко пропела Кристль, улыбаясь тепло Лене. — Я сварила тебе бульон, Ленхен. Мяса нет, но Паулю повезло получить от русских пару банок американской тушенки. Знаешь, он у нас с тобой с особыми документами. Как пострадавший от нацистов. И к нему особое отношение у русских. И он разыскал своих товарищей по партии, представляешь? Кто-то их них сумел хорошо притвориться перед нацистами и не попасться им в лапы. Они мечтают, чтобы им позволили вернуть партию[199], и чтобы наконец-то в Германии в правительстве были коммунисты. Совсем как в Союзе.

— Что происходит, Кристль? — перебила ее Лена, так и не тронув тарелку с ароматным бульоном, которую немка поставила перед ней на подносе. Волнение не давало покоя, оттого и решилась сразу в омут с головой, не откладывая. — Я слышала ваш разговор с Паулем в кухне. О чем ты должна поговорить со мной?

У немки тут же сделалось такое лицо, словно она вот-вот встанет и уйдет, лишь бы не вести разговор дальше. И Лена поняла, что хорошего дальше ждать не следует.

— Скажи мне. Мы столько пережили вместе, — произнесла она тихо. — Ты ведь знаешь, что мне можно рассказать все.

— Ты возненавидишь меня за это и будешь права, — ответила Кристль еле слышно. — Но я хочу сказать, что все, что делаю для тебя — только из лучших побуждений!

«Благими намерениями…» Именно эта фраза пришла на ум Лене и в начале рассказа Кристль, и в его финале. Потому что эти слова были как никакие другие истинны. Даже сейчас, в ее ситуации.

Она немка. Согласно документам и заполненной Гизбрехтами анкете в администрации города она немка по имени, по крови и по происхождению.

Елены Дементьевой не существовало больше. Была лишь Хелена Хертц, в паспорте которой теперь стоял штамп советской администрации, подтверждающий его подлинность.

А чтобы девушка не выдала обман случайным бредом во время болезни, когда разговаривала в мороке с кем-то на русском языке, Гизбрехты не разрешили забрать Лену в госпиталь под наблюдение советских докторов. Пауль в прошлом был врачом, ему не составило труда убедить, что он справится с уходом за больной «кузиной». И он справился — с помощью порошка антибиотика, выданного в госпитале, вытащил Лену из лап болезни.

— Скоро придет доктор из военного госпиталя, чтобы убедиться, что болезнь не оставила последствий. Он просил сообщить, когда у тебя спадет жар. Пауль только вчера оставил ему записку, что температура нормализовалась. Для него ты немка, Лена, понимаешь? И для всех остальных русских здесь ты немка. И так должно остаться. Ради всех нас. Поверь, так будет лучше! Теперь ты — Хелена Хертц, ты моя племянница. Я полюбила тебя как дочь, поверь. И я хочу, чтобы ты была счастлива. А этого не будет, если ты вернешься в Советы. Что ждет тебя там? Ты говорила, что тот оберштурмбаннфюрер объявил тебя предательницей в твоем городе. Русские повесят тебя или расстреляют за это. Пауль рассказывал мне, что они убивают без суда тех русских, кто служил немцам. Он сам видел это, когда уходил из лагеря. Видел, как они расстреливают тех, кто их предал.

— Не надо! — прервала ее Лена. Ей казалось, что они снова вернулись в прежние дни, когда вели бесконечные споры о варварстве и жестокости советских войск, которые ждут Фрайталь и Германию вообще после падения рейха. Она почувствовала себя неимоверно усталой, чтобы продолжать этот разговор. Быть может, позднее, когда она все обдумает лучше, когда у нее будут аргументы для спора с Кристль и возможные варианты, как выбраться из этого положения, в котором оказалась сейчас. Позднее, когда она будет не так слаба.

— Ты говорила, что твоя мама погибла, что там, в России, у тебя никого не осталось. Твой город разрушен, тебе некуда возвращаться. А здесь у тебя есть я и Пауль. И если выжил твой летчик… Он же немец, Ленхен. Русские никогда не позволят вам быть вместе, ты же сама понимаешь это. Но если бы была немкой…

— У меня остался брат!

— Война обездолила многие семьи, — возразила ей Кристль. — Я была бы рада, если бы твой брат выжил. И с радостью приняла бы его. Но мы можем узнать о его судьбе позже. Не сейчас, когда так непонятно, что будет с нами со всеми дальше.

— Я устала. Не хочу больше говорить.

Это было действительно так. Болезнь уходила медленно, словно нехотя выпуская ее из своих объятий. Болезненный жар с головной и мышечной болью ушли, оставив взамен слабость, переменчивость настроения, выборочную потерю памяти и быстро наступающую усталость. А еще отсутствие аппетита и странное равнодушие. Будто болезнь высосала из нее все эмоции и чувства, оставив одну физическую оболочку. Или Лена просто растратила их все в тот первый день, когда пришла в себя и узнала о том, что война наконец закончилась?

Приход доктора затронул что-то такое в Лене, что заставило сердце в который раз затрепетать в груди пойманной в силок птицей. Она видела, что Гизбрехты, вошедшие в комнату вместе с советским офицером, с трудом скрывают свое волнение, которое любой бы, не знающий истинной его причины, принял за тревогу о здоровье родственницы. Может, частично это было и так, но Лена понимала истинную его природу.

Военный врач, представившийся Лене строго по званию и фамилии («майор медицинской службы Куприенко»), был немолод. Седина уже посеребрила его волосы, а лоб избороздили морщины. Он принес с собой смесь запахов: лекарства, воск для сапог и резкий запах одеколона.

Лене безумно хотелось услышать русскую речь. Убедиться, что этот немолодой мужчина в знакомо-незнакомой форме с погонами, которые когда-то были в армии при царизме, как она помнила по старым фотографиям, действительно офицер Красной армии. Что это не какой-то странный сон, который порой приходил прежде ночами, даря бессмысленные надежды. Но она не могла заговорить с ним по-русски, не выдав себя и заодно Гизбрехтов. Только на немецком языке, который доктору был не слишком хорошо знаком, отчего он говорил с жутким акцентом, и ему приходилось иногда использовать термины на латыни, чтобы Пауль мог понять, о чем идет речь.

— Скоро вы сможете встать с постели, — заверил ее доктор. — Через два-три дня. Нам удалось уйти от худшего варианта событий, несмотря на легкую дистрофию. Вы молоды, организм достаточно силен.

— Когда я смогу быть такой, как раньше? — спросила Лена. Она хотела, чтобы доктор задержался подольше. Просто сидел рядом с диваном на стуле, как сидел сейчас. Смотреть на звезды на его погонах. Слышать русский акцент в его речи. Это был первый свободный советский человек, которого она видела за годы, не военнопленный или ост-работник, и она наслаждалась пониманием этого. И была благодарна Кристль за то, что та предложила ему выпить чашечку эрзац-кофе, от которого тот отказался, впрочем. Было заметно, что он торопился вернуться в госпиталь, к своим обязанностям. Или ему просто было не совсем комфортно в доме немца, пусть и коммуниста, и потому он так спешил уйти.

— Мне нужно попасть в Дрезден, доктор, — призналась Лена тихо, чтобы ее слышал только военврач, а не Пауль, сидевший чуть поодаль во время осмотра, чтобы не нарушить интимность и не смутить девушку.

Решение пришло неожиданно быстро. Она наберется сил и поедет в Дрезден в основную комендатуру. Именно там она спросит, что ей следует сделать, чтобы снова стать Еленой Дементьевой. Вернуть не только свое имя, но и прежнюю себя. Об участии в ее жизни семьи Гизбрехт она умолчит, чтобы не навредить им ничем, как того опасается Пауль.

Об остальном — намеках на возможный арест или казнь как предательницы, Лена старалась думать, что это все какое-то недоразумение. Она ведь не предательница. Во всем непременно разберутся, как это произошло с коллегой дяди Паши Соболева, арестованного за пару лет до войны. Они тогда были на даче Соболевых в Дроздах, и мама с тетей Шурой обсуждали шепотом последние новости, стараясь, чтобы Лена, перебирающая крыжовник для компота, не уловила ни слова из их разговора. Но она слышала. Почти каждое слово.

Коллегу дяди Паши увезли из дома рано утром, и по заводу тут же пошли слухи, что он вредитель, враг народа. «Паша ни на секунду не сомневался в том, что это так, — шептала тетя Шура маме. — Его товарищ, преданный коммунист, верный своему слову и товарищу Сталину. Паша был уверен, что во всем разберутся. Писал во все инстанции, что произошла чудовищная ошибка. Так и вышло. Разобрались. Через три недели отпустили». «Павел не побоялся вступиться?» — спросила тогда мама. «Честному человеку нечего бояться», — уверенно ответила тетя Шура. И Лена повторяла сейчас эти слова как заклинание.

Честному человеку нечего бояться. А она честна перед своей страной. Потому что все, что от нее зависело, она сделала. Единственный ее проступок перед страной и народом — любовь к немцу. Но разве за чувства можно карать, если в остальном она чиста?

— Думаю, не раньше, чем через неделю. А если собираетесь в город пешком, не на транспорте, как минимум три недели.

— Это очень долго, — огорчилась Лена, и доктор как-то грустно улыбнулся этой фразе и заверил, что у нее еще впереди много времени. Он подумал немного, а потом предложил ей прийти к госпиталю через полторы недели.

— По вторникам мы отправляем машину на склад в Дрезден. Я могу попросить шофера взять вас с собой. Если вам не будет страшно, — добавил он, аккуратно подбирая слова. — Вы ведь знаете, где госпиталь, верно? Мы занимаем то же здание. Я читал ваше дело. Вы работали когда-то там.

Эти слова ошеломили Лену, и это не укрылось от внимательного взгляда ее собеседника.

— Вы не знали, что в госпитале были дела всех сотрудников? Архив не был уничтожен. Все бумаги остались на полках. Я узнал вас по фото в одной из папок. Немцы — известные аккуратисты. Они собрали максимум информации на каждого, кто работал в госпитале.

— И где сейчас это дело? — не сумела сдержать своего любопытства Лена, стараясь не впадать в панику при мысли о том, что могло быть внутри этой папки.

— Не знаю, фройлян, — ответил как-то холодно врач, чувствуя в ней перемену настроения. — Как и было приказано, мы отдали все дела в комендатуру.

Мысли о содержании бумаг, которые собрали на нее нацисты, Лена постаралась спрятать в том же темном углу своего разума, где под надежным замком прятала мысли о судьбе Рихарда. Они только тревожили раны, мешали набираться сил, которые Лене сейчас были необходимы как никогда. И в этот же темный угол она отправила мысли о будущем, которое ее ждет.

Здесь и сейчас. Старое доброе заклинание, которым она жила во время войны. Уцепиться за настоящее. Задержаться в моменте. Потому что будущее слишком пугающее и слишком туманное, как ночной кошмар, который хочешь сразу прогнать из памяти.

Лена не сумела восстановиться к ближайшему вторнику, как ни пыталась. Доктор обещал ей неделю, но все сложилось гораздо дольше. Сначала она научилась ходить заново по первому этажу, постепенно укрепляя ослабевшие за дни болезни мышцы. Затем ей покорился задний двор и лес за ним, где она любила гулять, несмотря на опасения Кристль, что там ее «непременно подкараулит кто-то из русских солдат и причинит плохое». После Лена стала ходить до центра Фрайталя и обратно. Правда, вместе с Паулем, который поддерживал при необходимости под руку и, как полагала Лена, следил, чтобы она не «натворила глупостей». Потому что в центре Фрайталя были советские солдаты.

Они стояли на карауле у комендатуры и администрации городка, патрулировали станцию, все еще лежащую в руинах, но принимающую поезда, и улочки городка. Они суетились на складах продовольствия, разгружая и загружая грузовики. Или просто прогуливались по центру Фрайталя, наслаждаясь увольнительными и с удовольствием вступая в диалоги с немецкой детворой, которая частенько любила крутиться вокруг них, надеясь на угощение. Или играли в футбол на заднем дворе госпиталя, все еще в бинтах и с перевязями рук, но неутомимо атакующие полусдутый мячик под возбужденные крики болельщиков, которым игра была все еще недоступна.

Когда Лена увидела первый раз советских солдат на площади городка и услышала их речь, она расплакалась. Стояла и плакала, не в силах обуздать нахлынувшие эмоции при звуках родной речи и таких долгожданных лиц.

Русские действительно были здесь, в Германии. Не было больше нацизма и страха, который кровью и потом победили советские войска. Наконец-то наступил мир, который принес с собой аромат первой зелени и цветов и надежду на что-то новое. Надежду на будущее, которое ждало впереди.

Лена осмелилась поехать в Дрезден только еще через неделю. Ей было стыдно, что она обманула Кристль, сказав, что идет в госпиталь поблагодарить врача за свое выздоровление, но поступить иначе она не могла. Больше шанса ускользнуть из дома у нее вряд ли бы представилось, чем тогда, когда Пауль уехал на очередную встречу со своими соратниками по партии.

— Вам повезло. Машина пойдет где-то через полчаса. Куда вы хотите попасть в Дрездене? — только и спросил ее знакомый уже доктор, когда она показалась на пороге его кабинета и напомнила о своей просьбе. — Солдаты не говорят по-немецки. Скажите мне, а я передам им.

Лена не знала, куда ей нужно ехать. Поэтому наугад попросила отвезти ее в центр города. По ее логике военная комендатура должна быть именно в центре, а там ее кто-то сориентирует, как нужно поступить дальше.

В полуторке было двое солдат: водитель-азиат и невысокий сопровождающий-славянин с рябым от оспы лицом. Немку бы, наверное, испугали они своей наружностью, но Лена не была немкой и не думала, что они могут ей чем-то навредить. Поэтому на вопрос военврача, уверена ли она, что готова ехать, ответила коротким кивком.

— Как вы собираетесь вернуться обратно? Господин Гизбрехт поможет вам вернуться? — поинтересовался доктор после того, как устроил Лену в кабине полуторки и захлопнул дверцу автомобиля. И удивленно покачал головой, когда Лена призналась, что не подумала об этом, а Пауль не в курсе ее путешествия в Дрезден.

— Какой-то сюрреализм! — раздраженно бросил он по-русски раздраженным тоном вместо ругательства, а потом сообщил уже на немецком языке, что машина поедет обратно через час, и что ее подберут в той же точке, где она сойдет в Дрездене.

— Навязали нам немку, тыщ майор, — вылезая из кабины, недовольно буркнул побитый оспой солдат, явно раздосадованный тем, что приходится уступить свое место. — А ежели она не будет на месте? Чего делать тогда?

— Поговори мне, Чернов! — одернул его военврач. — Подождете четверть часа, и если не придет, уезжайте.

Он в последний раз повторил Лене инструкции, а потом махнул, мол, езжайте. И Лена снова почему-то расплакалась. Из-за этой доброты советского военврача, из-за его взгляда, которым он проводил отъезжающую машину. Или это было из-за грустной песни, которую завел в дороге узбек, крутя баранку. Или эти слезы были из-за ощущения очередного поворота в судьбе, который вот-вот должен был случиться впереди и который и приятно волновал, и тревожил одновременно. А может, это было потому, что в лицах над воротами советских гимнастерок она все еще не увидела знакомое лицо Коли или темные глаза Коти, как надеялась все эти дни.

Я вернусь, Лена. Я вернусь за вами…

Но больше не было «их», тех, за кем он хотел вернуться. Погибла в поле под Минском маленькая Люша. Умерла в «душегубке» или сраженная пулей палача Татьяна Георгиевна. Не было больше «их».

И Лены Дементьевой тоже больше не было, как получалось…

И она плакала и плакала на пути в Дрезден под звуки заунывной песни узбека-водителя, увозившего ее в разрушенный до основания город. Сжимая пуговицу трубочиста, которую по привычке захватила «на счастье».

Глава 59

Лену высадили прямо в центре Дрездена, как она и просила. И она ужаснулась тому, что увидела. Потому что города как такового не стало. От зданий остались одни стены с пустыми бойницами бывших окон. Она видела такое в Минске после немецких бомбардировок. Но к тому, что от Старого города не осталось совсем ничего, готова не была. Дворец Цвингера, Дрезденская галерея, здание Оперы, где она когда-то смотрела постановку Гзовской — все это обратилось нынче в развалины и груды кирпичей, как и другие здания, на останках которых копошились как муравьи рабочие бригады немцев, собирающие кирпич. Все то же самое, что и во Фрайтале, только здесь было больше разрушенных до основания зданий и больше людей, оттого и напоминало все окружающее огромный муравейник.

Заплутать в этом муравейнике среди развалин, похожих одни на другие, было очень легко, и скоро Лена потерялась и сбилась с пути. Пришлось просить случайных прохожих указать ей путь к военной комендатуре. Причем, что удивило ее, советских солдат или офицеров ей попадалось очень мало по пути. Словно в Дрездене не было вовсе советских войск. Разумеется, это было не так. Она видела несколько регулировщиц на перекрестках — стройных девушек в форме с яркими флажками, видела среди гражданских жителей солдат и офицеров Красной Армии в проезжающих изредка в полуторках по расчищенным дорогам или в редком трамвае, важно идущем по путям среди развалин. Или посты охраны у редких сохранившихся в целости зданий.

Время, отведенное Лене в городе, неумолимо истекало, как она чувствовала. А ее медленный шаг никак не приближал ее к комендатуре города. Но зато она случайно нашла совсем другое то, что даже не думала искать, но нашла, случайно зацепившись взглядом за очередной пост у подъезда здания напротив. А потом увидела вывеску, на которой крупными русскими буквами было написано: «Пункт сбора советских граждан для отправки на Родину». Это было так удивительно увидеть вывеску исключительно на русском языке впервые за время, проведенное в Дрездене, что ноги сами понесли Лену через дорогу.

Внутри здания было прохладно и шумно. В длинных коридорах какой-то бывшей немецкой конторы сидели и стояли люди. Лена видела их силуэты со своего места у входа в подъезд. Где-то стрекотали пишущие машинки, Лена хорошо знала теперь этот звук, проработав за похожей машинкой почти полтора года. А вот в глубине здания на втором этаже, куда поднималась широкая каменная лестница, царила тишина, изредка прерываемая приглушенными звонками телефона. «На Родину с чистым сердцем!» гласила надпись на растяжке из ткани при входе.

«Не верьте гнусной фашистской клевете!», — бросилась Лене в глаза надпись крупным шрифтом на листовках, лежащих на столике у входа и к которым так и потянулась рука. «Домой, на Родину, — к родным отцам, братьям, матерям и сестрам, домой — к великому Сталину!», — звал текст листовки, отозвавшийся тоской по прошлой жизни в Лене.

Над столиком с листовками висели плакаты. На одном был нарисован румяный советский солдат с автоматом и надписью «Честь и слава Красной Армии, победительнице!», а на другой этого же солдата обнимала измученная бледная девушка с длинной косой и повязкой OST на рукаве. «Спасибо, воин-освободитель, за спасение из немецкой каторги!», — гласила надпись на плакате. И Лена не могла не сравнить себя с героиней плаката невольно. Быть может, она была так же бледна, а под глазами лежали такие же темные тени, как у нарисованной остработницы. Но вот прической и платьем та очень отличалась от Лены — длинные косы вместо осветленных волос, светлое простенькое платье вместо шелковой блузки и юбки.

Неудивительно, что на нее так внимательно посмотрели сидевшие у ближайшего кабинета молодые юноши и девушки, а разговоры чуть поутихли. Лена хотела поздороваться с ними, но горло сжалось от волнения под этими оценивающе-осуждающими взглядами, и она промолчала. Просто прислонилась к стене, почувствовав знакомую слабость, и сильнее сжала ручки сумочки. Даже слабая улыбка, которой Лена попыталась снять напряжение, повисшее с ее приходом, не помогла. В ответ ближайшие к ней девушки в очередной раз окинули ее взглядом с ног до головы и зашептались между собой, а молодые люди просто отвернулись, словно им было неприятно на нее смотреть.

Да, девушки и женщины здесь были больше похожи на героиню плаката. Длинные косы или узлы из волос на затылке, спрятанные под косынкой, выцветшие платья или костюмы невзрачных цветов с более темными пятнами ткани там, где раньше был пришит знак OST на груди. Лена понимала, что ее темная юбка и светлая блузка отличаются от рабочей формы или обносок, которые давали работницам, пригнанным с Востока. А ее ровно подстриженные волосы, пусть и не завитые локонами, но выбеленные пергидролем, придавали ей чуждый вид в этой очереди даже с чистым лицом, не тронутым помадой или краской для ресниц. Но она была точно такой же, как они — несчастной, оторванной от дома нацисткой рукой, превращенной когда-то в бесправную в рабыню.

И все же не совсем такой. Никто из этих девушек не предавал Родину любовью к врагу. Никто из них не позволил себе лечь с ним в постель, став его супругой без росписи.

Внезапно одна из ближайших дверей открылась, и из нее вышли двое — усталый молодой офицер и заплаканная девушка в темном платье и наброшенном небрежно на плечи платке с красивой яркой вышивкой цветами. Из-за этого платка Лена не могла не обратить на нее внимание. Вся очередь при их появлении тут же замолчала и проводила взглядами то, как эта странная пара прошествовала по коридору к лестнице и затем наверх, в царственную тишину второго этажа.

— На фильтрацию, — произнес глухо один из парней в застиранной рубахе, у ворота которой была оторвана пуговица.

— Так я и знала! — резко бросила одна из девушек в очереди, а потом пояснила любопытным соседям: — Нюра у нас на особом счету в цеху была, старшей над нами стояла, как спелась с мастером цеха. И довольствие ей другое ставили, и нормы выработки ниже давали. Явно тут что-то не то было. Мало ли за какие заслуги, поди разберись.

— Вот и разберутся!.. Ясно же, что нечисто!.. У нас тоже такая сволочь была… — загудела-зашевелилась снова очередь в коридоре.

А Лена опустила взгляд на носки своих красных туфель и вдруг вспомнила ту ненависть, с которой на нее когда-то нападал «Обувщик».

Кто знает, что она делала, чтобы вот так при немцах ходить? Не своя, не советская она все-таки… Не наша!

«Фильтрация». От этого слова вдруг повеяло чем-то тревожным, что напомнило об аресте коллеги и друга дяди Паши. Сжало в горле от страха, скрутило все внутри так, что было больно дышать. И Лена вдруг поняла, что если сейчас дождется своей очереди, если зайдет в один из кабинетов этого коридора, она определенно попадет на второй этаж, где придется доказывать не только свою невиновность перед страной, но даже свою собственную личность, которую она сейчас никак не могла подтвердить. И больше не выйдет из этого здания, пока не разберутся, кто она такая на самом деле.

Да, она, возможно, попадет домой, на Родину. Но она больше никогда не получит шанса узнать о том, жив ли Рихард и где он сейчас.

Сейчас, когда эта проклятая война больше не стояла между ними. Когда они, вероятно, смогут начать все сначала с иных точек, о которых она так когда-то мечтала бессонными ночами. Оставив в прошлом то многое, что разделяло их прежде.

Нам рано или поздно придется его сделать, Ленхен. Как бы ни закончилась эта война, нам всем придется делать выбор.

Ошиблась ли она тогда, в Орт-ауф-Заале, когда отказалась уезжать в Швейцарию? Лена не хотела об этом думать, потому что эти мысли заново вскрывали старые шрамы и причиняли боль. Как не хотела думать о том, что, возможно, она ошибалась, уходя из этого темного коридора пункта сбора. Но пока она не была готова шагнуть в кабинет к офицерам, занимающимся проверкой бывших остработников и назвать имя, под которым уже не жила почти два года, вызывая многочисленные сомнения на свой счет.

На выходе прямо над дверью висел очередной плакат, при виде которого у Лены подкосились ноги, и так и поплыло все перед глазами. На нем красивая пожилая женщина в алом платье и платке протягивала к ней руки. «Возвращайтесь на Родину! Мать ждет!» И при виде этого плаката вдруг захлестнуло в очередной раз горьким пониманием, что мама не будет ждать ее дома. Никогда больше.

— Что с вами? Вам плохо? Может, воды? — донеслось откуда-то со стороны на немецком языке. Лену подхватили за локоть, чтобы удержать на ногах и не дать упасть на каменный пол.

— Да, пожалуйста, — механически ответила она. А потом зачем-то добавила, что это все из-за болезни недавней, и из-за того, что потеряла маму когда-то. И что скоро ей станет лучше. И только спустя какие-то мгновения, когда полуобморочное состояние рассеялось, увидела, что сидит в одном из кабинетов на диване, рядом с ней стоит пожилой солдат, а чуть поодаль за столом расположился молодой офицер. На зеленом сукне стола стоит ее сумочка, а рядом лежит ее кенкарта. А говорит этот офицер с ней на немецком языке. Как и тогда, в коридоре, откуда он ее привел.

— Вам лучше, фройлян? Может, еще воды? — сухо осведомился офицер. И когда она отказалась от протянутого солдатом стакана с водой, забросал ее тут же вопросами, пытливо вглядываясь в нее. — Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

Что можно было сказать в ответ на это? Совершенно случайно сюда попасть было сложно немцу, ведь на здании висела крупная вывеска на русском языке. Поэтому она просто промолчала, потупив взгляд. Офицер еще раз осмотрел внимательно ее документы, а потом бросил кенкарту в сумочку, встал из-за стола и протянул ее девушке.

— Вас проводят к выходу, фройлян, — сказал он Лене, а потом обратился к солдату уже на русском языке. — У нас тут что — проходной двор, Зайцев? Какого немка сюда просочилась? То, что война закончилась, не означает, что нужно терять бдительность.

— Подождите! У меня есть кое-что!

Это решение пришло неожиданно в эту минуту, когда она уже почти дошла до порога кабинета. Но нельзя было сказать, что оно не было сотни раз обдумано раньше. Просто она не понимала прежде, как лучше поступить. И вот сейчас импульсивно нашла решение даже до того, как обдумала его верность толком.

В ее сумочке лежала небольшая записная книжка, которую Лена прежде прятала в тайнике с «люгером». В ней были записаны не только стихотворения Пушкина, Лермонтова, Тютчева и Фета, которые она старательно воскрешала в памяти, чтобы не забыть русскую речь. Если бы офицер увидел эти записи, то определенно возникли бы иные вопросы, помимо тех, что были заданы. Но там же на нескольких страницах были перечислены имена тех, перед кем Лена все еще считала себя в долгу. И она не могла уйти просто так, унося их в забвение.

Имена военнопленных, работавших в шахтах Фрайталя когда-то. Все они — те, кто погиб во время побега, и кто сумел избежать поимки, те, кто не сумел покинуть лагерь и умер от болезней, голода и побоев, а также во время бомбардировки предместья в прошлом году.

— Что это? — насторожился офицер, когда Лена протянула ему вырванные из записной книжки листки с длинным списком фамилий. — Откуда это у вас, фройлян?

Наверное, этот импульсивный поступок был ее ошибкой. Откуда мог появиться у немецкой девушки список русских военнопленных? И снова, как и когда-то, на ум пришло имя, служившее щитом от любых подозрений. Она ненавидела сейчас себя за то, что говорила. Но это было единственное, что могло ей помочь сейчас.

— От Катерины, работницы с Востока. Она жила у наших соседей, четы Дитцль. Мы общались с ней немного. Она отдала мне когда-то этот перечень имен. Это советские военнопленные, которые работали в шахтах Фрайталя. К сожалению, почти все они… они погибли. Большинство во время бомбардировки британцев. Я… Катя думала, что это важно знать имена тех, кто там был. Для их родных важно. Потому я сохранила их. Возьмите, пожалуйста.

Офицер окинул ее цепким взглядом, от которого сердце внутри затрепетало. Лена не была уверена, что сумеет выдержать этот пристальный взгляд, который, казалось, проникал куда-то вглубь нее, и не покраснеть, как обычно, когда лгала кому-либо. К ее счастью, офицер недолго смотрел на нее в упор. Вырвал листок из блокнота и положил его в одну из папок на столе.

— Сука немецкая! Как приперло вас, так выслуживаться все бросились! — резко бросил офицер на русском языке так неожиданно, что Лене стоило труда не показать своих эмоций. — Все стали добрыми, мочи нет!.. Что ж война-то была тогда, а?! Что ж каждый второй тут в шрамах или с увечьями приходит, раз вы все такие хорошие и сердобольные, а?!

У Лены сжалось сердце при этих словах. Но единственное, что она могла она сделать, играя свою роль, это просто переспросить, сделав непонимающий вид.

— Керогаз! — зло бросил в ответ в рифму офицер. А потом сделал глубокий вдох, явно обуздывая свои эмоции, и раздраженно произнес уже на немецком языке. — У нас Бюро по работе с ост-работниками, фройлян. Вам нужно было в комендатуру обратиться с этим. Погибшие военнопленные по их части. У нас тут дела только по гражданским перемещенным лицам, фройлян, понимаете? Проводи-ка фройлян к выходу, Зайцев.

Не своя, не советская она все-таки… Не наша!

Только эта фраза и крутилась в голове Лены, пока она возвращалась к месту, где ее должна была ждать полуторка для возвращения во Фрайталь. Вот и в пункте сбора бывших невольников рейха ее сочли немкой. И даже ни у кого и тени сомнения не возникло, что это не так. Еще до того, как она заговорила на немецком языке, ее сочли не своей, чужой. И она не понимала сейчас, что нужно сделать, чтобы вернуть обратно свою личность, не навредив при этом ни Гизбрехтам, ни себе. И как это сделать теперь, когда в дрезденском пункте работы с перемещенными гражданскими лицами, как выразился офицер, ее однозначно могут запомнить как немку.

Полуторка остановилась на одном из перекрестков, следуя взмаху флажка регулировщицы, пропускавшей колонну военного транспорта. Лена залюбовалась тонкой фигуркой в форме цвета хаки с «баранками» из кос. На какие-то секунды ей вдруг захотелось оказаться на ее месте. Этот приступ зависти был настолько силен, что Лена испугалась своих эмоций и поспешила отвести взгляд в сторону, чтобы никто не заметил их и не сделал неверных выводов ненароком. Откуда-то справа доносилась музыка, и она инстинктивно взглянула туда, где в маленьком кружке зрителей — немцев, на какие-то минуты остановивших работы по разбору завалов, советских солдат и пары офицеров у авто с открытым верхом — под музыку баяна танцевали «яблочко» два солдата в перепляс. Танцевали мастерски, как отметила Лена, а один из них своей почти профессиональной растяжкой в прыжке даже напомнил прошлые дни, когда мальчики ее курса ставили этот танец для праздничного октябрьского концерта в училище.

Где сейчас Паша Макаров? Что с ним стало? Успел ли он поработать в театре имени товарища Кирова, куда получил распределение? Попала ли труппа в блокаду города, о которой она так часто слышала по радио? Работает ли на сцене, или война для него тоже все изменила, как и для нее? И где остальные мальчики курса? Что с ними стало за эти годы?

Вопросы, на которые почти невозможно было получить ответы. Да и имела ли она сейчас не только возможность, но и право искать эти ответы? Как это сделать в ее положении? Если даже о брате она не могла разузнать ничего, и от собственного бессилия даже сжимались пальцы в кулаки.

Раньше Лене казалось, что закончится война, и все встанет на свои места, а все тайное наконец-то станет явным. Все решится само собой. Но нет, так не получалось. И снова она чувствовала себя совершенно бессильной перед тем, что происходит вокруг нее. Словно снежинка в метели, которую все кружит и кружит ветер, словно решая сбросить ли махом на землю или бережно опустить.

Взмах красным флажком как разрешение двигаться дальше заставил Лену очнуться от своих мыслей и осознать, что все это время она, задумавшись, смотрела на группу зрителей и на танцоров. И один из офицеров уже давно смотрит на нее пристально через расстояние, разделяющее их. Она не видела его лица в тени околыша фуражки, но все равно смутилась от этого внимания и от того, что этот офицер мог подумать, заметив долгий взгляд в его сторону. Поспешила отвести взгляд в сторону, с тоской думая о том, как перевернулось для нее все.

Раньше пристальный взгляд на немецкого офицера грозил неприятностями для нее. Теперь она опасалась того же самого в отношении офицера Красной Армии. Мир, едва заняв положенное место, перевернулся снова с ног на голову. Долгожданный мир, которого она так жаждала последние несколько лет, так и не поселился в ее душе.

Лена чувствовала себя невероятно усталой, когда наконец перешагнула порог дома на Егерштрассе. То ли недавняя болезнь давала о себе знать, то ли пережитые эмоции, но еле-еле хватило сил, чтобы добраться до постели. А ведь когда-то она могла спать только четыре часа в сутки, отдавая остальное время учебе и тяжелой работе у балетного станка. Казалось, все это было в другой жизни, которую она оставила позади, переродившись в иного человека на краю жизни и смерти. Словно скальпель доктора оборвал не только жизнь ее ребенка, но и убил ту прежнюю, кем она была раньше.

Если бы она верила в Бога, как Кристль, то, наверное, так было бы легче. Можно было спросить, что ей делать дальше и положиться на течение жизни. Пусть оно несло бы ее, куда бы хотел их якобы существующий Бог. Но Лена была воспитана убежденной материалисткой, а потому понимала, что ей нужно найти какое-то решение. Но сил не было ни что — даже на мысли о том, как ей нужно поступить в дальнейшем. Просто лежала и смотрела в потолок, разглядывая узор из трещин, образовавшихся после удара по второму этажу. И думала о том единственном, о чем хотелось думать в последнее время.

Блики солнечных лучей в брызгах озерной воды. Быстрый бег пальцев по клавишам инструмента. Длинная челка, падающая на высокий лоб, когда некогда аккуратно уложенная прическа теряла свой вид.

Запах хвои. Отблеск огоньков свечей на нарядной елке. Крепкие руки на своем теле. Изумительное владение танцем, как и полагается партнеру, которому она доверилась тут же, с первых же секунд танго. Мягкие хлопья снега и горячие губы.

Запах первой зелени. Только-только набирающее силу солнце, играющее в светлых волосах, когда он выбивал ритм каблуками сапог в шупплатлере или кружил ее в лендлере, найдя ее, растерянную и перепуганную, в толпе других танцоров.

— Я здесь… я нашел тебя…

Даже сейчас, спустя два года, она могла закрыть глаза и без труда вернуться в то самое утро, когда он сидел на балконе, положив босые ноги на перила, и пил кофе. Почему нельзя было остановить время именно на этом моменте, когда она скользнула в его объятия и сидела на его коленях, слушая, как мерно бьется его сердце под тонким полотном майки? Когда весь мир остался где-то там, за невидимой стеной, а они были просто мужчиной и женщиной?

Как же ей не хватало его! До боли в мышцах, до сердечных судорог. Даже счастье от окончания войны было неполным без его присутствия рядом, за что она чувствовала себя виноватой. И она не хотела ни о чем думать, кроме него и их прошлого, потому что иначе нужно было принимать реальность потерь и решение о своем будущем.

А без него ей не хотелось… ничего не хотелось… вообще…

Теперь, когда не нужно было думать о том, как выжить самой и спасти других, хотелось только лежать и смотреть в потолок, мысленно возвращаясь в прошлое, где когда-то была так счастлива.

Только под вечер Лена поднялась с постели, чтобы помочь Кристль со скудным ужином и сервировкой стола. Они почти не говорили, и девушка была благодарна, что немка не интересуется тем, где она провела большую часть дня. Кристль только обняла ее крепко-крепко, а потом быстро отошла и заняла свое место за столом, боясь даже посмотреть на белого от злости и волнения Пауля, который не стал молчать в отличие от матери.

— Ты была в Дрездене. Да еще и тайком, — произнес он резко. — Зачем?

— Я хотела узнать, как мне вернуть свое имя и как можно уехать обратно, на Родину, — не стала отпираться Лена. — Только это и ничего более. Я бы не подвергла вас с Кристль опасности, поверь. Ни за что бы так не поступила.

— Могу я спросить, на что ты рассчитывала тогда? Думаешь, Фрайталь настолько далеко от Дрездена, что никто не узнает, у кого скрывалась во время войны мнимая Хелена Хертц? Маме следовало рассказать мне раньше, какой безрассудной ты можешь быть, и сколько раз ты рисковала чужими жизнями ради своих интересов.

— Пауль, перестань! — оборвала его недовольная этими словами Кристль, но Лена лишь махнула рукой, мол, не надо, не стоит вмешиваться. Становиться в очередной раз предметом спора матери и сына ей вовсе не хотелось.

— Лена, я не желаю тебе зла, — произнес Пауль уже мягче. — Наоборот. Я не устану говорить тебе, как я признателен за то, что помогала отцу и сберегла жизнь моей матери. Именно поэтому я принял решение тогда о том, что не стоит называть твое имя русским. И не изменил его до сих пор. Особенно сейчас, когда у них в руках бумаги почти о каждом немце. Ты состояла в «Союзе немецких девушек», в твоем деле стоит штамп о приеме в Нацистскую женскую лигу[200]. Чем раньше ты поймешь, что лучше остаться здесь с нами, скрыв свое прежнее имя, тем лучше для тебя же. Ходят слухи, что люди, которые работали на нацистов, объявляются коллаборационистами, что они отправляются в лагеря в наказание за это. А ты не просто работала на немцев, Лена. Ты приняла немецкое имя, ты состояла в нацистской организации. Я могу понять причины этого. Но не уверен, что смогут сделать это русские. Подумай об этом.

«Не верьте фашистской лжи!» — тут же всплыло в голове предупреждение с плаката в пункте сбора бывших остработников. Сомнения раздирали на части. Она боялась того, что скрывалось за словом «фильтрация», услышанным в коридорах пункта, понимая, вся ее жизнь в Германии не подходит под стандартный случай. Чувства вины и страха только множились всякий раз, когда она думала об этом и о том, как ей следует поступить.

Больше за ужином не говорили об этом. Разговор свернул на бытовые проблемы (например, где найти материалы для ремонта поврежденного второго этажа) и на обсуждение все нарастающих слухов о предстоящей в ближайшее время неизвестной, а оттого пугающей процедуре денацификации населения Германии. После ужина Пауль попросил Лену выйти с ним из дома и посидеть на заднем крыльце, что явно означало, что он желает продолжить начатый разговор, но уже без присутствия матери.

— Я нашел работу для тебя, — сразу же начал Пауль, едва они оказались наедине с Леной. — Ты еще слаба для физического труда, поэтому мои знакомые нашли должность машинистки в гражданской администрации Фрайталя. Ты знаешь русский язык и можешь помочь нам. Нам нужен человек для связи с комендатурой и другими органами русских. Порой их переводчики недостаточно хороши, да еще акцент дает знать. Русские создают специальную комиссию, Лена, из работников бывшей администрации и немецких антифашистов. Ее цель — помочь поскорее завершить процесс искоренения нацистской идеологии и вернуться к мирной жизни.

За красивыми словами скрывалась неприятная истина. Как нехотя и с явным неудовольствием пояснил Пауль в ответ на расспросы Лены, Германии предстояло очищение от ее нацистского прошлого, причем это ожидало все сферы жизни страны — от экономической и политической до культурной. Кроме того, необходимо было выявить всех тех, кто мог помешать построить новое будущее страны — активных членов НСДАП. Выявит и убрать их со всех должностей, где они могли иметь влияние — судов, местной полиции, школ и университетов, редакций газет и журналов, которые, как ожидали немецкие коммунисты, русские разрешат печатать в скором времени, больниц и других мест.

— Лена, если ты не выйдешь на работу, то не получишь продовольственные карточки, — напомнил Пауль, заметив, что ей не особо по душе предложение. — И вполне вероятно, что русские просто вынудят тебя вступить в команды разбора завалов, потому что рабочих рук не хватает сейчас. Никто не будет думать о твоей недавней болезни. Поступай, конечно, как знаешь, но это самое лучшее предложение, за которое другие ухватились бы обеими руками.

Лена понимала это, как и то, что у нее нет иного выхода, как принять это предложение. Совсем как зимой, когда она была вынуждена работать в нацистском госпитале. При воспоминании о том тяжелом труде до сих пор по старой памяти ныли мышцы, и кожа до сих пор сохла на руках, хотя Кристль ухитрилась сварить ей жирный крем.

Пауль терпеливо ждал ее ответа, пока она сидела молча и словно что-то разглядывала на линии горизонта, где высокие холмы, переливающиеся изумрудом лесов, сливались с лазурью неба, которым уже можно было просто любоваться и не вглядываться вдаль тревожно в ожидании налета.

— Я хочу узнать о судьбе Рихарда, — произнесла Лена твердо после минутного молчания. — Последнее, что я знаю, что он был сбит над линией фронта с советскими войсками. Это значит, он может быть в плену.

— Ты со мной торгуешься? — напрягся Пауль, но она только улыбнулась в ответ на это.

— Нет, просто сообщаю, что я хочу начать его поиски. И брата. Я не знаю, как это сделать по поводу Коли, но придумаю что-нибудь. Обязательно. А пока я подам обращение по поводу Рихарда. И я бы хотела, чтобы ты позволил это сделать своей матери. Ее сердце никогда не будет спокойно, пока она не будет знать о судьбе своего младшего сына.

— Знаешь, в чем ваша ошибка? Вы, русские, слишком милосердны к врагу. И даже если не простили его, то готовы проявить к нему снисхождение и милость. Я видел это по обращению с пленными. Вижу это сейчас по отношению к гражданским. Но я не такой! Вилльям предал меня, своего брата. И пусть он не убивал меня своими руками, но он знал, что будет со мной, когда донес на меня. Этого простить я не могу.

— Даже ради своей матери?

Пауль ничего не ответил на это. Также выдержал паузу, взвешивая возможные варианты. И когда нашел тот самый, который устроил бы всех, предложил:

— Никаких официальных обращений. Я поищу знакомых, которые могут быть связаны с комитетом «Свободной Германии». У них тоже есть списки пленных. Но это займет время — недели, возможно месяцы. Не уверен, что получим быстрый ответ.

— Думаю, у меня есть время подождать, — грустно улыбнулась ему в ответ Лена. — А теперь расскажи мне про условия работы в администрации…

В начальники Лене достался бывший помощник бургомистра города, Карл Рауль Хоссман, сумевший не только удержаться в администрации, но и даже возглавить ее. Сам бургомистр в страхе перед наступающими советскими войсками застрелился, предварительно дав своей жене и трем детям крысиный яд. Помощник в отличие от бургомистра быстро понял, что только ярко выраженная лояльность новым властям поможет ему не только сохранить жизнь, но и получить доступ к хорошему обеспечению в тяжелое послевоенное время и определенную власть, пусть и меньшую, чем была у него при нацистах. Он всем старался услужить военной комендатуре и не гнушался быть льстиво-заискивающим с любыми офицерами, у которых на погонах были советские звезды, а также дарить им подарки при всяком случае. Как заискивал он перед людьми в форме, так и делал это сейчас. Он старательно исполнял любые приказы, надеясь, что эта исполнительность принесет ему плоды в будущем, и приносил подношения.

Помимо бывшего помощника бургомистра, в новой администрации городка в основном были товарищи Пауля — коммунисты, которым посчастливилось ускользнуть от преследования нацистами и не попасть в лагеря. Сам Пауль не пожелал работать на «конторской должности». Его манила медицина, поэтому он надеялся получить место в больнице, даже санитаром, лишь бы снова спасать жизни. Но это могло случиться только после того, как представители военной комендатуры — офицеры НКВД, также входящие в состав комиссии по работе с местным населением, проверят его кандидатуру и дадут свое одобрение. А так как Пауль находился в местах заключения за пределами Германии, проверка заняла достаточно времени, пока шел ответ на запрос на документы из лагеря в Польше.

Именно этим и занималась Лена. Собирала заявки от обращающихся в администрацию немцев, бывших врагов рейха, которые были заключены в лагеря, и печатала запросы на подтверждения этих заключений. Проверяла вместе с другими сотрудниками многочисленные архивы различных организаций и предприятий. Составляла списки фабрик, заводов и иных предприятий городка и окрестностей и их оборудования, которым удалось остаться невредимыми после налетов авиации союзников.

Работать со списками оборудования и материалов Лене нравилось больше всего. Потому что так ей не нужно было думать о людях, скрывающихся за каждым именем в списке, которые составляли для комиссии, и о возможной их дальнейшей судьбе. А, кроме того, в этом случае она не контактировала с офицерами НКВД, неизменными членами комиссии проверки населения, которых невольно побаивалась. Особенно капитана с фамилией, сложно произносимой для любого немца — Безгойрода. Сама же Лена произнесла ее с удивительной легкостью, чем и привлекла к себе его внимание. А может, капитана насторожило отсутствие бумаг в папке Лены с датировкой до 1943 года, когда она появилась во Фрайтале. Или ее отличное знание русского языка, пусть и с легким акцентом, который проскальзывал в речи к неудовольствию Лены.

— Признайся, фройлян, — то и дело приставал он к Лене, как бы шутя, но при этом со льдом в глазах. — Ты ведь не немка вовсе.

Когда он заявил это в первый раз, у Лены даже сердце ушло в пятки от страха. И сразу же в голове возникло слово «фильтрация», пугающее своим неизвестным последствием. Пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы изобразить на лице непонимающую улыбку.

— Ты ведь из «бывших», верно? — продолжал Безгойрода. — Все в тебе это выдает — поведение, вид, речь, манера держаться. Не бывает такой русской речи у чистых немцев, не бывает…

Лена только продолжала улыбаться в ответ несмело, не зная, что ответить на это и стараясь не думать о том, что, даже на удивление четко разгадав старательно скрываемую национальность, Безгойрода интуитивно отнес ее к «чужим». Значит, рано или поздно все-таки докопается до правды, которую, согласно поговорке, никак нельзя было утаить. Поэтому Лена только радовалась, когда все чаще и чаще получала поручения по имущественным вопросам, где она работала не с офицерами НКВД, а с представителями Главного трофейного управления, которые в середине июня были откомандированы во Фрайталь.

Впрочем, нужно было признать, что и эта работа не всегда была приятной для Лены. Офицеры управления были бывшими фронтовыми военными, которых перевели из боевых частей. Бывшие инженерно-технические специалисты, они интересовались не только станками, материалами и инструментами паровозно-ремонтных мастерских, описи которых составляли для последующей отправки в СССР, но и самой Леной.

Ей не нравилось это внимание. Как не нравилось, что каждый из этих офицеров пытался подкупить ее отношение к себе — то шоколадом, то сахаром, то дефицитной тушенкой. Несмотря на то, что с продовольствием по-прежнему было плохо, и запасы в доме Егерштрассе были весьма скудными, Лена всегда отказывалась от этих даров. Ей не нравились эти подношения со странным блеском в глазах. Она знала, что некоторые немки вступали в связь с советскими офицерами, да еще и не с одним, чтобы улучшить свое положение и получить возможную защиту и покровительство. И ей было неловко и стыдно за поведение этих офицеров. Слишком ей напоминало это дни оккупации Минска, когда немцы точно также покупали благосклонность русских женщин, если не желали брать силой. А офицеры Красной Армии не должны быть такими!

— Потерпи, скоро они закончат описи, и уедут с тем, что отберут у нас, немцев, — отвечал на ее редкие жалобы о неугодном внимании Пауль. Впрочем, он пошел навстречу ее просьбе встречать после работы у здания администрации и провожать до дома. Хотя они оба понимали, что вряд ли он что-то сможет сделать, реши кто-то из военных добиться своего силой.

— Не отберут, — поправляла его Лена. — Ты не знаешь, как разграбили Союз нацисты. Дочиста. Мы просто забираем возмещение того, что было украдено у нас.

Это было неизменным камнем преткновения в их разговорах. Паулю не нравилось, что на станции Фрайталя почти ежедневно загружались вагоны станками и инструментами с производств разного типа, рогатым скотом, собранным с ближайших хозяйств, и другими товарами и материалами, что подлежало репарации из Германии[201]. Лена же, вспоминая то, как грабили Минск, считала это справедливой ценой за преступления нацистов.

— Не знаю, сколько я смогу еще вынести все это, — тихо призналась она Паулю как-то вечером. Прошло уже две недели, как она приступила к работе в администрации, но они показались ей невероятно длинными. Невыносимо было притворяться перед своими же, но еще больнее было понимать, что другого пути у нее сейчас не было. Она была словно на перепутье дорог, не понимая, куда ей нужно идти.

— Нет ли новостей по поводу Рихарда?

— Увы. Я говорил тебе, что это займет довольно много времени, — ответил Пауль, а потом добавил. — Ты, наверное, слышала, недалеко от Дрездена русские открыли два лагеря. Один для таких, как ты, своих бывших граждан на бывшей железнодорожной станции. Они живут в вагонах и ждут, пока освободится транспорт на Восток, занятый сейчас репарациями.

— В Дрездене почти не осталось зданий, где можно разместить людей, ты же знаешь, — возразила Лена. — Даже сами дрезденцы в большинстве живут в развалинах домов и землянках. Что удивительного тогда в таком размещении?

— Ты как всегда защищаешь своих? Когда же ты признаешь, что я был прав. Тебе нельзя даже думать о возращении в Союз. Что ждет тебя там?

— Мой брат и тетя.

— Сибирь, Лена! Я слышал, что бывшим остработникам запрещено покидать территорию этого лагеря. Ничего тебе это не говорит? А русские офицеры называют между собой таких как ты «немецкими проститутками». И этот лагерь огорожен проволокой. Совсем как другой. В котором размещают бывших солдат и офицеров рейха. Их тоже отправят потом в Сибирь.

— Рано или поздно Безгойрода поймет, что я не та, за кого себя выдаю, — проговорила Лена, понимая, что переубеждать его бесполезно. — Выйти на работу в администрацию было ошибкой. Я больше так не могу, Пауль! Я достаточно окрепла, чтобы сменить работу.

— И куда ты пойдешь? — усмехнулся немец, обхватывая ее тонкое запястье двумя пальцами, чтобы продемонстрировать его тонкость и хрупкость. — Ты настолько сильная, чтобы работать в прачечной госпиталя у немцев, и не можешь быть машинисткой в конторе русских? А что до того офицерья, просто перетерпи. Никто не тронет тебя, если ты не позволишь. А я постараюсь защитить тебя, если кто-то решит причинить тебе вред.

Лена почему-то не чувствовала уверенности в этих словах, потому и не ушло то напряжение, что ощущала всякий раз, думая об этом. И как показало время — недаром.

Пауль прошел лагерь смерти, где ради того, чтобы выжить, ты уступаешь оружию, способному отнять твою жизнь. И выбираешь, что особенно ценно для тебя. Можно ли было винить его за этот страх перед сильным в военной форме, который навсегда остался в подсознании немца?

— И потом, мне сказали, что скоро приедут новые люди. Для исследования каменноугольных заводов и шахт и их оборудования. Возможно, эти офицеры будут совсем другими. И все будет по-другому.

Пауль оказался прав. Все действительно изменилось, когда в администрации Фрайталя появились новые технические специалисты, в задачи которых входил не только осмотр и демонтаж оборудования, но и геологическая разведка местных породных разработок.

Лена по привычке замешкалась, стараясь быть неприметной для новоприбывших среди остального персонала, затеряться за спинами других. Она слышала через распахнутое окно, как подъехал автомобиль, как раздались мужские голоса во дворе, представляясь герру Хоссману, выбежавшему встречать специалистов на крыльцо. Ей хотелось посмотреть на этих офицеров, но ей нужно было время, чтобы совладать с эмоциями. Хорошо хоть, уже не подкатывали слезы радости к глазам, когда она видела военную форму Красной Армии, теперь уже хорошо знакомую.

Первыми зашли два офицера — лейтенант и майор, оба коротко стриженные блондины с типично славянскими круглыми лицами, обветренными и тронутыми легким загаром. Лена, как и остальные немцы, в комнате встала из-за стола, но разглядывать их не стала.

— Господа лейтенант Воробьев и майор Черепанов, — представил герр Хоссман слишком жизнерадостно новоприбывших своим подчиненным и тут же поправился, вспомнив новое обращение «товарищи офицеры» взамен «господ», которых особенно терпеть не мог капитан Безгойрода, незаметно для всех, кроме Лены, появившийся в конторе.

Молодой лейтенант прошел по комнате и вежливо пожал всем руку, задержавшись с легким удивлением и любопытством в глазах возле Лены и второй машинистки конторы. Его старший товарищ обошелся легким снисходительным кивком, а потом чуть отошел в сторону, пропуская в комнату еще одного офицера, который судя по звуку ровных шагов, не особо торопился присоединиться к собравшимся. Войдя, он замер на пороге и обежал цепким взглядом темных глаз из-под околыша фуражки каждого, кто был в комнате, и от тяжести этого взгляда вдруг похолодел теплый июньский воздух в конторе.

Или это Лене всего лишь показалось в эти секунды, когда она изо всех сил боролась с собой, чтобы не выдать свои чувства никому из присутствующих здесь?

Ослепительная радость быстро сменилась шоком, от которого кровь отхлынула от лица, лишая красок, и пошла кругом голова. Пришлось ухватиться пальцами за краешек стола, за которым еще недавно печатала список шахт, подготовленный услужливым герром Хоссманом для новых специалистов.

— Товарищ капитан Соболев, — произнес торжественно Хоссман, уже не так восторженно, как минуту назад представлял коллег этого офицера. Видимо, этот взгляд пронял и его до самого нутра, как остальных.

Котя…

Пальцы побелели от напряжения, с которым Лене пришлось еще сильнее ухватиться за столешницу. Она не могла отвести взгляда от него, такого знакомого и незнакомого одновременно. А он лишь скользнул по ней мимолетным взором и отошел к окну, чтобы оттуда, закурив папиросу, наблюдать без каких-либо эмоций на лице представление немецких сотрудников администрации. И она все никак не могла заставить себя не смотреть на него, скользящего взглядом по лицам с каждым новым именем. Впитывая каждую деталь облика, который когда-то хорошо знала и который успела, видимо, забыть за эти годы.

Или это он так изменился за это время? Погасли темные глаза, прежде блестящие от неуемной энергии и энтузиазма. Лицо обострилось, словно кто-то решил сделать черты лица жестче и более волевыми. Перед ней уже был совсем не тот юноша, что когда-то приносил ей яблоки, игриво дразня Примой. Сейчас это был суровый мужчина, немало повидавший и переживший за годы, что они не виделись.

Котя… Милый-милый Котя…

Вот-вот назовут мое новое имя, и ты посмотришь на меня уже внимательнее, не так, как только вошел. Что ты подумаешь, когда узнаешь в этой немецкой машинистке свою Приму?

Котя…

Костя отвернулся к окну, выпуская папиросный дым во двор, и не видел машинисток, которых представляли последними. Словно ему были совершенно безразличны и они сами, и их имена. Он явно не собирался запоминать их, что и показывал всем своим видом сейчас, и Лена не знала, то ли ей радоваться тому, что он стоит к ней спиной, слушая ее имя, то ли огорчаться. Он также не посмотрел на нее уходя, когда, завершив представление сотрудников, герр Хоссман позвал офицеров в свой кабинет «обговорить начало совместной работы». У него уже был накрыт стол скудными закусками к паре бутылок водки, которыми он встречал советских офицеров, полагая расположить их тем самым к себе.

Лене вдруг захотелось побежать за офицерами, догнать Костю и развернуть его к себе лицом, вцепившись в его плечи.

Посмотри! Это же я! Я! Прима! Котя, это же я!..

Но она только медленно опустилась на стул, чувствуя, как вмиг стали слабыми ноги, перестав держать ее вес. Отпустила наконец-то столешницу, расслабляя пальцы, ставшие уже почти деревянными от напряжения.

Что ей делать сейчас? Что делать?

— Работать, Хертц! — словно прочитав ее мысли, произнес над ухом голос капитана Безгойрода, а на худенькое плечо легла его тяжелая ладонь. — Или ты спать сюда пришла?

И Лене пришлось заставить себя вернуться к работе, запорхать кончиками пальцев над клавишами машинки, как ее соседка по столу. Стрекот машинки успокаивал, выравнивал бешеный ритм сердца до привычных частот и спустя какое-то время вернул не только способность мерно дышать и ясно мыслить, но и решимость выйти из-за стола и пройти на второй этаж в кабинет Хоссмана. Правда, Лена еще не знала, что скажет или сделает, когда окажется перед Котей, да и по правде, почему-то стало казаться сейчас, что ей это только привиделось, и это был вовсе не Котя…

Она была до глубины души разочарована, когда узнала от секретарши Хоссмана, что офицеры уже давно уехали из Фрайталя в Дрезден, где разместились на постой в одном из уцелевших квартирных домов, и что будут только через день в конторе, ведь завтра было воскресенье, выходной.

Две ночи и один день отделяли ее от момента, когда она снова сможет увидеть Котю! Это было невыносимо!

Если бы Лена знала, где именно была расположена квартира Соболева, она бы, наверное, поехала тут же в Дрезден. Но она не знала, как не знала этого и секретарша Хоссмана. Поэтому Лене ничего не оставалось, как ждать эти бесконечные две ночи и один день, что предстояли впереди.

Почему она ничего не сказала Паулю, как обычно пришедшему ее проводить после работы, Лена не знала. Все ее мысли и чувства сплелись в один странный клубок внутри нее, заполонив все остальное, кроме тех минут, когда она видела Котю. Она даже толком не слушала Пауля, рассказывавшего о своем рабочем дне в госпитале, куда он наконец-то устроился по протекции товарищей по партии, и была рассеянна за ужином, вкус которого даже не ощущала. Потому даже не сразу услышала стук во входную дверь, от которого тревожно переглянулись мать и сын Гизбрехты. Такой стук, особенно во время комендантского часа, не сулил ничего хорошего, и они оба заметно побледнели.

— Я открою, — несмело произнес Пауль, одергивая нервно полы вязаного жилета.

«Безгойрода все узнал и пришел меня арестовать». Это было первой мыслью Лены, когда она услышала ломанную немецкую речь, обращенную к Паулю, и свое имя. А потом узнала обладателя этого голоса, и страх рассеялся, оставив легкое волнение и трепет перед встречей, которую не нужно будет уже ждать две ночи и день.

Он прошел в дом, внеся с собой непривычный запах папирос, шерсти военной формы и воска сапог. Занял место Пауля за столом, напротив Лены, отодвинув от себя резко тарелку с незаконченным ужином. И смотрел при этом только на Лену. Через стол. Глаза в глаза.

— Ну, здравствуй, Прима, — произнес он хрипло и зло, и ее сердце оборвалось при виде того, что она прочитала в его глазах. — Или, может, Балерина?..

Глава 60

Сначала Лена не поняла, почему Костя назвал ее так странно, изменив привычное памяти прозвище. Не сразу вспомнила, как злорадно хвалился когда-то в Розенбурге Ротбауэр тем, как отравил ее прошлое своей ложью. Во рту тут же стало невыносимо горько, а в груди все сжалось от боли.

«Вы слышали, это Балерина сдала группу… Она ведь жила с немцем. И не просто жила, а сожительствовала. Шлялась с немцами по ресторанам и театрам, это все знают, видели-видели. Наши думали, что она собирает информацию, а она старалась только ради новых хозяев. Говорят, она сейчас в Берлине. Живет и в ус не дует… Немецкая подстилка!»

При воспоминании о том визите Ротбауэра и о том, что за ним последовало, в животе противно заныло от ощущения пустоты, которая теперь стала вечным ее спутником. Дернулся уголок рта от захлестнувших чувств, и глаза Кости еще больше потемнели, когда он заметил это.

— Скажи своим немцам, чтобы ушли вон. Неважно куда, лишь бы их не было в доме сейчас. Не хочу лишних ушей, — сказал он резко и добавил уже на ломанном немецком, обращаясь с приказом к Гизбрехтам. — Уходить! Вон! Сейчас!

— Я не уйду! — также резко бросила Кристль в ответ, выпрямляя спину гордо и смело, хотя по бледности ее лица можно было без особого труда понять, как ей страшно. — Мне не нравится этот русский. Я знаю, зачем они так нагло приходят в порядочные дома, где живут немки. Я не уйду! Если у него поднимется рука на старую женщину ради его похоти, пусть будет так. Можешь так и перевести ему, Лена!

— Мама, ты сошла с ума! — бросил ей со своего места от двери Пауль. Костя же, разгадав ее сопротивление, полез в кобуру, достал пистолет и положил его на стол немой угрозой. Пауль едва ли не затрясся, когда увидел оружие. — Мама, прошу тебя! Мы должны делать то, что он говорит! Мы должны уйти!

— Уходи сам, если ты так желаешь! Я не брошу Лену одну! — откликнулась на это его мать, и Лена поняла, что должна вмешаться.

— Куда они пойдут? Сейчас комендантский час, их арестуют за его нарушение, — обратилась Лена к Соболеву, заступаясь за Гизбрехтов, и ему явно не понравилось это, судя по выражению лица.

— Мне плевать, если говорить откровенно. Но если тебя это так заботит, патруля нет на улице сейчас рядом. Немцы могут пройти к соседям незамеченными.

Убедить встревоженную Кристль уйти из дома составило Лене немало труда, но все-таки удалось. Та сдалась только, когда девушка поклялась ей, что хорошо знает этого русского офицера по довоенной жизни, и что он ни за что не причинит ей вреда. Впрочем, в последнем Лена не была так уверена, ощущая на себе тяжелый взгляд Кости, который она безуспешно пыталась разгадать все это время. Совсем не так она представляла их встречу в Розенбурге когда-то бессонными ночами в первые месяцы плена.

Он должен был быть бесстрашным воином, спасающим ее из плена как принцессу. И как в любых сказках, непременно обязан быть счастливый конец. И он действительно был бесстрашным воином, заслужившим награды, которые она видела сейчас на его форме. Только вот она уже не была той девушкой из сказки. Невинная Одетта для него исчезла, превратившись в Одиллию с черной как смоль душой.

Поэтому Лена совсем не понимала, как ей следует вести себя сейчас с этим незнакомым знакомцем, сидящим напротив нее за столом. Ей до дрожи в пальцах хотелось коснуться его и убедиться, что это не очередной сон, это действительно Котя, пусть и такой отстранено-злой. Но она не смела даже шевельнуться сейчас под его пристальным взглядом. Да и разговор не задался с самого начала, едва за Гизбрехтами закрылась дверь дома.

— Котя…

— Не называй меня так! — оборвал он ее тут же. Опасно шевельнулись желваки.

— Ты голоден? — попробовала Лена начать разговор иначе, явно снова совершив ошибку.

— Ты предлагаешь мне немецкие объедки? — едко спросил Соболев, сверкнув глазами. — Спасибо, нет! Что предложишь еще? Водку? Твои немецкие друзья убеждены, что любой вопрос должен решаться водкой сейчас. Или может, предложишь мне какое-нибудь барахло и побрякушки, чтобы задобрить, как они часто делают?

От жесткого тона Кости сжалось горло, и Лена не смогла ничего возразить на это. Только сидела и молчала, глядя в его суровое лицо. Спустя пару минут напряженной тишины и напряженной дуэли взглядов Соболев не выдержал первым.

— Ну? Так и будешь молчать? Или хотя бы попытаешься оправдаться? Видел бы тебя Коля сейчас! Благо, он…

— Он — что? — тут же зацепилась за эти слова Лена, чувствуя холодок страха и неприятного предчувствия, пробежавшего по спине. Действительно, столкнуться с братом с немецкими документами и ее историей было бы…

А потом поняла ответ, разгадав по взгляду Соболева, в глубине которого на какие-то мгновения мелькнула скорбь. Лена постоянно прежде отгоняла от себя эти мысли, предпочитая затолкать их куда-нибудь подальше в своем разуме. Ей казалось, что, если их спрятать там, подозрения так и останутся таковыми, и никогда не станут реальной потерей, от боли которой так и скрутило все внутри в те секунды страшного осознания.

— Вспомнила о том, что у тебя есть брат? — зло осведомился Соболев, явно желая причинить боль. Словно проворачивал нож в ране, который всадил с размаху. — Коля погиб в сентябре сорок третьего при паромной переправе через Днепр под огнем авиации твоих фашистских друзей. Погиб геройски, и я рад, что он так и не узнает…

Лена даже не поняла, что потеряла сознание при этих словах. Только-только она сидела за столом и смотрела в глаза Кости, а потом — темнота. Первое, что Лена увидела, выплыв из обморочного мрака, было встревоженное лицо Соболева.

— Прости, я не должен был сообщать тебе об этом вот так, — произнес он чуть виновато и как раньше мягко, помогая ей подняться с пола и усаживая на стул. Потом по-хозяйски прошелся по кухне, чтобы найти стакан, налить в него воды из кувшина на столе и подать Лене. — Не ради тебя. Ради памяти Коли…

— Расскажи мне о нем, — схватила его слабо за руку Лена, удерживая возле себя в волнении и не давая отойти. — Ты видел его после начала войны? Что с ним было? Как он жил все это время? Расскажи мне о нем хоть что-то!

Она не ждала, что Костя ответит на ее отчаянную мольбу. Но он подчинился — подвинул для себя стул и расположился рядом с ней за столом, положив большие ладони так близко к ее маленьким. Но не коснулся их ни разу за время своего рассказа. Не трогали его и слезы, медленными ручейками стекающие по ее щекам.

Коля не попал на фронт ни в первой волне мобилизации, ни во второй. Не брали его и добровольцем, хотя он настойчиво ходил в военкомат и подавал заявление раз за разом. Во-первых, он был слишком ценным специалистом. Во-вторых, он был…

— Кем он был? — уточнила Лена, когда Котя замялся на этом месте своего рассказа. Но все же ему пришлось продолжить нехотя.

Во-вторых, Коля был наполовину немцем. В первое время советских немцев не только отстранили от важных должностей и взяли под наблюдение[202]. Некоторые из них были даже арестованы по подозрению в возможном пособничестве врагу или высланы вглубь страны из крупных городов, к которым все ближе и ближе подходили нацистские войска. Эта ситуация коснулась дяди и тети Лены в Москве. Их не выслали, как высылали советских немцев Поволжья в первые месяцы войны. Но указ, назвавший немцев диверсантами и шпионами, либо их укрывателями, кардинально изменил их жизнь, как и других граждан немецкой национальности, проживающих в городах и областях огромной страны. Прежние знакомые и многие друзья перестали общаться. Соседи обходили стороной, словно прокаженных. Начались шепотки на работе. И поэтому не стало неожиданностью, когда дядя Лены получил направление о переводе в Саратов. Ему надлежало уехать сразу же после получения этого распоряжения, а тете Оле давали время на сборы в три дня и отправляли одним из эвакоэшелонов.

— Что с ними сейчас? — взволнованно спросила Лена, и Костя посмотрел на нее почти с тем же выражением, что и раньше, когда сообщил о гибели брата.

— Твой дядя Отто в Челябинске, насколько известно моему отцу. Начальник производства на одном из заводов. Его дело быстро разрешилось, он вернулся на прежние позиции, но возвращаться в Москву не пожелал. Так и остался на Урале, где довелось работать во время войны. А тетя Оля… она не доехала тогда до Саратова. Их эшелон разбомбили под Тамбовом. С тех пор никто не знает, что с ней. Теперь ты понимаешь, почему Коля все яростнее рвался на фронт? Война отняла у него всю семью! Всю!

Снова перехватило дыхание в груди при воспоминании о маленьком тельце в ситцевом платьице, лежащем в поле, опаленном огнем от взрывов. О тяжести на своих руках, которая навсегда останется на сердце. В день, когда Коля наконец-то попал на фронт, его дочь была уже почти полгода, как мертва. Чувствовал ли он эту потерю сердцем? Не она ли так отчаянно гнала его на фронт?

Лена силилась рассказать Коте о том, как погибла маленькая Люша, но так и не могла выдавить из себя ни слова, кроме ее имени, как ни пыталась. Все начинала, а потом в груди перехватывало дыхание, и она теряла голос и только ловила ртом воздух, как рыба. И только тогда Котя накрыл ладонями ее руки и сжал ласково, прерывая ее попытки.

— Я знаю, Лена, все знаю, — кивнул он еле заметно, поджав губы скорбно. За время их разговора его глаза покраснели от слез, которые он сдерживал с трудом. — Лея рассказала мне о Люше. Мне очень жаль.

— И мама, Котя… мама тоже погибла, — произнесла Лена и не сдержалась в этот раз при мысли о смерти мамы. Разрыдалась. С надрывом, больно отдающимся где-то в груди. И Соболев не сдержался. Потянулся к ней, чтобы обхватить в крепкое объятие и прижать к себе, разделяя с ней горе всех потерь, что ей пришлось пережить. Облегчая боль этим объятием, которого она так жаждала с момента, как увидела его.

Она потеряла всех. Эта проклятая война забрала всех ее родных. Не осталось совсем никого.

— Почему? — вдруг отстранил Костя от себя Лену и вгляделся в ее лицо, обхватив ладонями ее зареванное лицо. — Почему ты сделала это?

В его голосе было столько муки, что она тут же оцарапала Лену, словно острое лезвие. Сначала даже почему-то пришло на ум, что он говорит о том, что она полюбила немца. Вспыхнула от стыда за то, что теперь не так чиста и невинна, как та девушка, которой еще помнил ее Котя. А потом поняла, что он спрашивает ее совсем о другом. И осознала еще одно, что едва не пропустила во всплеске эмоций во время их разговора.

— Лея? — потрясенно произнесла Лена имя соседки, кого считала погибшей давным-давно в Минске. — Лея жива? Ты ее видел?

— В августе сорок четвертого, после того как освободили Минск, — подтвердил Костя, снова посуровев лицом. — Я тогда просто землю рыл в те дни короткого простоя под городом, чтобы найти хотя бы что-то о… о вас. Люди подсказали, где найти Лею. Она как раз готовилась к отъезду в санаторий в Поволжье, ждала проездные документы.

— Я думала, она погибла в марте сорок второго, — ошарашенно и одновременно радостно произнесла Лена. — Немцы так часто устраивали погромы в гетто, а она… Лея! Подумать только, она жива!.. Какое счастье! А Яков? Она… она знает? Якова же…

В голове тут же возникло воспоминание о казнях в Минске, о повешенных подпольщиках на столбах улиц, о следах ужасных пыток, которые тем приходилось переживать в тюрьме перед смертью. Думать о том, что пришлось пережить Якову перед казнью, было больно и страшно. Но еще больнее было оттого, что пара Йоффе никогда больше не будет вместе. Война забрала у Леи не только ребенка, но и мужа.

— Она знает о казни Якова, — подтвердил Костя страшные подозрения Лены. Должно быть, Лея ненавидит ее теперь, что было совсем неудивительно, но невероятно больно и обидно из-за несправедливости лжи, которой замарали ее имя на родине.

Как рассказал Костя, бывшая соседка Дементьевых потеряла в этой войне не только мужа и ребенка. Из-за того, что укрытие, в котором Лея пряталась в гетто от нацистов, было слишком маленьким для ее роста, а лежать приходилось слишком долго без движения, помимо сильной дистрофии Лее досталась еще и атрофия мышц, из-за которой та едва ли сможет ходить в будущем самостоятельно. Лея спаслась, но на всю жизнь оставалась инвалидом, прикованная к костылям.

— Она не верит, что ты предала Якова и остальных, — добавил Соболев. — Так и сказала мне, когда я нашел ее в больнице под Минском. Что если ты не сдалась сразу же, то едва ли сдалась бы тогда. И велела мне не верить во все эти слухи. И я пытался. Надеялся, что все это какое-то недоразумение. Пока не увидел тебя в Дрездене несколько дней назад и не нашел здесь, в этом доме и под немецким именем. Помнишь? Ты ехала в госпитальной полуторке. Ты даже не представляешь, сколько здесь, в Дрездене, этого транспорта! Я обошел десяток складов, пока мне не подсказали, что стоит спросить и у госпиталей. В третьем, здесь, во Фрайтале, повезло. Если можно, конечно, так сказать.

— Значит, ты знал обо всем до того, как приехал сюда? Что Хелена Хертц — это я? Еще до того, как зайти в контору?

— Я наблюдал за тобой несколько дней, — признался Костя. — И все никак не мог понять, ты ли это или просто похожая девушка. Пару раз я уже обманывался так.

В его голосе прозвучало что-то такое, что Лене захотелось коснуться его руки, как когда-то утешал ее Костя. Но Соболев заметил ее жест и тут же ушел от этого касания, словно не желал его.

— Этот перевод словно в руку был. Если бы я не знал, что ты работаешь в администрации Фрайталя, я бы отказался. Оставлять моих ребят в батальоне ради штабной работы, пусть и по профилю прежнему… Я же геолог, помнишь? Геологоразведочный институт…

Она помнила. Каждую деталь о нем из довоенного времени. Каждую встречу в Москве, когда он встречал ее после занятий в училище. Пусть и редко, раз или два в неделю, но все же…

Яблоки, которые он приносил ей, зная, что она держит режим питания. Замша его куртки. Открытая широкая улыбка, которой она всегда любовалась. Трепет в животе в его присутствии.

— Меня как молнией ударило, когда я увидел тебя тогда. Если бы ты не крутила волосы, наверное, и не узнал бы. Дурацкая твоя привычка, помнишь? — при этих словах Костя вдруг взял один из ее коротких локонов, скользнул им между пальцев, улыбнувшись грустно. — Раньше ты крутила кончик косы, когда волновалась. И часто при мне. Так Коля догадался о том, что ты была влюблена в меня…

Прошло столько времени с той поры. Сейчас даже те дни казались нереальными, словно кадрами из кинокартины. И сама уже была совсем не та девочка. Но Лена все равно покраснела, когда он произнес это, отвела взгляд в сторону.

— Что они сделали, чтобы заставить тебя пойти на это? — вдруг больно сжал ее руки Костя. Так что едва не вскрикнула, когда костяшки ее пальцев вжались в нежную кожу, угрожая переломиться, словно тонкие веточки. — Что заставило тебя? Скажи же мне!

— Я не делала этого! — сорвалась вдруг Лена в крик, который словно собирался с силами на протяжении последнего времени и вот наконец-то нашел выход. — Я не предавала никого! Не делала этого, слышишь? Да, иногда хотелось сдаться. Ты даже себе не представляешь, что во что превратился Минск под немцами! Хотелось уступить, покориться или просто умереть! Потому что сил больше не было. Совсем, понимаешь?

И снова дыхание стало изменять ей в сдавленных болью легких. Оттого и заговорила рубленными фразами, с трудом побеждая скованность мышц.

— Потому что я была одна против всех! Но была мама! И была Лея в гетто! Их нужно было кормить! И никто бы не помог, кроме меня! А я была одна! А потом Яков! И долг перед родиной!.. И нужно было хоть что-то делать!.. И я не могла! Не имела права, понимаешь?! Даже умереть я не имела права тогда. Но я не предавала тогда, в Минске, слышишь? Что бы и кто бы ни говорил!

Лицо Соболева за время этого отчаянного крика побледнело под легким загаром. И темные глаза на фоне этой бледности стали почти черными омутами, в которых нельзя было разглядеть даже отголосок каких-либо эмоций. Но руки ее он выпустил из своей железной хватки, чуть ослабла линия подбородка, опустились напряженные плечи.

— Расскажи мне, — резко приказал он охрипшим голосом. И она подчинилась этому приказу и рассказала. О том, как пытались выбраться из Минска и попали под налет нацистов. Как погибла Люша, которую она положила рядом с дедом, подхоронив девочку в могиле отца на «Кальварии». Как потеряла маму, когда та лишилась рассудка из-за потери внучки. Как жила в оккупации первые годы — в бесконечном страхе, холоде и голоде. Как пыталась спасти Лею в гетто, куда носила ей еду, рискуя жизнью. Как встретила Якова и начала работать на одну из подпольных организаций, которых в Минске было немало, судя по проводимым акциям и страшным почти ежедневным казням. Город был взят, но город не склонил голову и все еще боролся с врагом.

— Ты знаешь еще кого-нибудь из подпольщиков, кроме Якова и этого мальчика? — спросил Костя, когда услышал про то, что она делала в Минске. — Кто может подтвердить, что тебе было именно приказано уйти с фабрики для работы в фашистской конторе? Кто может быть свидетелем?

Увы, Лене пришлось разочаровать его, как она расстраивалась неизменно сама, понимая, что свидетелей ее работы в подполье вообще не осталось. Никого, кто бы подтвердил ее слова. Ради конспирации в организации соблюдалось строгое правило — работали в городе только «звездами» по пять человек. И даже в «звезде» в большинстве знали друг друга в основном под кличками, а не под реальными именами. При этом только один из них имел связь с другой «звездой» и далее по цепочке. О «дяде Коле», возглавлявшем организацию, Лена только слышала и никогда не видела воочию. И уж тем более, не знала настоящего имени главы организации.

— Из нашей «звезды» почти все погибли. «Казимир» попал в засаду у одной из наших явочных квартир в апреле 1942-го. Тогда немцы взяли нашего «печатника», который делал поддельные документы и антинацистские листовки. Якова и Василька казнили после неудачного покушения. Остался только «Рябой». Но я не знаю его настоящее имя. Знаю только, что он местный, из Колодищ. Но не уверена… если тогда взяли всех нападавших на Ротбауэра…

Лена увидела во взгляде Кости тень подозрения, мелькнувшую при этих словах, и почувствовала очередной укол в сердце при этом недоверии. Но разве она могла его винить за это, учитывая, что ни одного свидетельства в ее защиту не было сейчас? Только ее слова.

Но она подавила в себе эмоции и постаралась найти силы, чтобы продолжить дальше рассказ. О том, как пыталась предупредить Якова, заметив усиление сопровождения Ротбауэра, и как попала в число угнанных на работы в Германии. Рассказала о том страшном пути в товарных вагонах, о «рабочем аукционе», где немцы покупали себе русских рабов, и о том, как оказалась в Розенбурге служанкой. Как познакомилась с Войтеком, работавшим на англичан, как собирала сведения для него, о явке на Вальдштрассе. Но о своих чувствах к Рихарду интуитивно умолчала, подмечая острую реакцию Соболева при каждом упоминании немецких обитателей замка и особенно офицера люфтваффе.

— Я все равно не понимаю, — лишь раз прервал ее рассказ Костя, словно подсказывая молчать о другой стороне ее истории, когда она рассказала, как Рихард спас беглянок от эсэсовцев. — Почему этот немецкий ублюдок не сдал вас тогда? С чего вдруг такое милосердие к вам, русским служанкам?

— Все люди разные, — осторожно выбирая слова, произнесла Лена.

— Фашисты — не люди, — отрезал Костя, шевельнув желваками, словно одно даже слово «фашисты» ему было ненавистно произносить. — По крайней мере, не нацистские армейские марионетки фюрера.

Как можно было, слыша это, рассказать ее историю полностью? Как не умолчать о Рихарде? При том, какую часть жизни Лены он занимал, и какую огромную часть сердца навсегда завоевал, это казалось невозможным, но все-таки ей это удалось. Провал явки на Вальдштрассе. Приезд Ротбауэра в Розенбург, так неожиданно совпавший с этим событием. Арест. Неожиданное спасение поляками по пути в лагерь. И вот она здесь, в предместье Дрездена, спасенная когда-то от смерти Гизбрехтами.

Обреченная с тех пор жить под немецким именем. Обреченная стать чужой для своих…

В конце ее истории Соболев ничего не сказал. Резко поднялся с места и прошелся молча по комнате, задержавшись у буфета, на полках которого стояли фотографии в рамках. Наверное, она слишком часто смотрела на лицо Рихарда на фотокарточке, когда рассказывала о прошлом, подумала Лена, заметив его неподдельный интерес. А может, немецкая форма привлекла его внимание. Он долго смотрел на фотокарточки — на лица Вилли и Рихарда. А потом легкими щелчками опрокинул рамки с опор.

— Как-то все так странно выходит, — задумчиво произнес Соболев. — Не немцы, а сплошь и рядом доброта и милосердие. И все они готовы помочь тебе. Почему? Для чего им, нацистам, рисковать собой ради какой-то русской? При том, что для них ты была унтерменш, «недочеловек», как и все советские люди.

— Ты можешь спросить Кристль об этом, — предложила Лена, чувствуя обиду за чету Гизбрехт, которую Костя сразу же причислил к нацистам. — Я не могу ответить за нее. Но все, что я рассказала — истинная правда. Я не солгала ни в чем.

Лишь умолчала о некоторых важных деталях, как напомнила совесть. И Лене стало горько от понимания, что ей придется делать это и дальше — молчать и надежно прятать часть своего прошлого. Потому что эту часть невозможно понять и принять умом. Ни сейчас, ни потом.

— Я не знаю, что и думать, — честно признался Костя, по-прежнему не глядя на нее. — Я не знаю, что мне делать сейчас. Знаю только одно — я виноват во всем этом не меньше. Если бы я тогда пришел за вами…

Ей хотелось подойти сейчас к нему и хоть как-то унять эту боль, которая явно слышалась в его голосе. Раньше она бы так и сделала без раздумий. Но сейчас она не смела даже сказать что-то, боясь натолкнуться на очередную волну неприятия и злости к себе. И нарушить то хрупкое равновесие, которое установилось между ними к финалу ее рассказа.

Долгое время после они молчали. Костя курил, наполняя комнату папиросным дымом, от которого неприятно щекотало в ноздрях, и першило в горле. Лена же просто смотрела в окно, за которым постепенно светлел рассвет следующего дня. Тишина была благом для обоих сейчас. Когда можно было просто чувствовать присутствие другого рядом спустя столько времени и радоваться этому подарку судьбы пусть и с оттенком горечи.

— Можешь не бояться, — резко бросил Костя, когда вдруг встал из-за стола, собираясь уходить на рассвете. — Я не расскажу о тебе и о твоих немцах капитану госбезопасности. Пока, по крайней мере, не разберусь сам. У Безгойроды есть только черное и белое. А у тебя сплошь все какая-то непонятная серость. Так что — до встречи в конторе, фройлян Хертц.

И только сейчас Лена набралась смелости, чтобы спросить о его родных, боясь, что он не ответит ей, потакая озлобленности, ходившей волнами под его кожей.

— Мама сейчас в Москве, — тихо ответил Соболев уже от порога комнаты. — Вместе с папой. У него сейчас новая должность в наркомате обороны. А бабушка… бабушка умерла еще летом сорок первого.

— О, Котя…

Но ее сочувствие так и осталось без ответа. Костя просто вышел вон, даже не дождавшись реакции на свои слова. И это стало очередным камнем тяжелого груза на душе, который остался после этой ночи.

— Я так боялась, что русский причинит тебе вред. Он выглядел таким суровым, — сказала Лене Кристль с явным облегчением, когда нашла ее на рассвете на заднем крыльце невредимой, но с залитым слезами лицом. — Вернулась, как только он ушел. Что случилось, Лена? Что с тобой?

— Мой брат погиб, Кристль. Почти два года назад. Я только сейчас поняла, что даже не спросила, где он похоронен. Какая же я…

— Моя деточка, мне так жаль, — привлекла ее к себе немка, надеясь своими объятиями хотя бы на толику унять ее боль. — Но теперь он на небесах со своей дочерью и матерью. Твоя маленькая племянница не одна…

Никогда в жизни Лена не жалела в то, что не верит в Бога и все остальное, связанное с ним, как в эти минуты. Потому что религиозные заблуждения могли бы принести облегчение, пусть и минутное. И горе не так терзало ее бы своими острыми когтями, приглушенное флером самообмана.

— Он меня ненавидит. Котя… тот офицер, что был здесь, — произнесла Лена после долгих минут тишины, озвучивая то, что терзало ее на протяжении всей долгой ночи. — Когда-то я любила его первой детской любовью и так сильно мечтала стать его женой. Когда-то мы были очень близки, как и наши семьи. А теперь он меня ненавидит.

— Ему так же больно, как и тебе, моя дорогая. Я видела его, когда он уходил. Ему словно душу вывернули. Больно и горько — да. Но ненависть… Ее нет.

— Ты просто не понимаешь, Кристль…

Но видимо, Кристль понимала в этом все-таки больше, чем сама Лена. Потому что рано утром в понедельник работа в конторе началась, как обычно, без каких-либо происшествий. Никто не арестовал ее, не обвинил в измене и предательстве. Весь день Соболев показывал своим видом, что не желает никакого общения с немецкими машинистками, поэтому с ними контактировал его коллега, лейтенант Воробьев, составляя список шахт, работающих и законсервированных, для того чтобы исследовать их в дальнейшем. Это не удивляло немцев — и прежде приходилось встречаться с явным отторжением и неприятием со стороны советских офицеров, которые своими глазами видели, какое зло творили нацисты на их родной земле. Поэтому не одна Лена удивилась, когда по окончании того рабочего дня к ее столу подошел Соболев и предложил проводить до дома.

— Прогуляемся и поговорим? — бросил он сухо, и Лена согласилась, хотя с трудом удержалась от напоминания, что представителям советских войск и местному населению «настоятельно рекомендовано не вступать в близкие контакты», о чем не уставал напоминать Безгойрода немецкому персоналу. Подобное сближение сулило не только мелкие неприятности Соболеву, но и лишнее внимание со стороны отдела госбезопасности Лене, а также делало ее предметом пересудов местных жителей их небольшого городка. О последнем Лена переживала, впрочем, меньше всего — подумаешь, соседи бы сплетничали вечерами после работ, что племянница фрау Гизбрехт «связалась» с русским ради продовольствия или защиты. Не она первая, и, как подозревала Лена, не она последняя.

— Я много думал вчера и сегодня, — без лишних предисловий начал Соболев разговор, к которому оба готовились за время долгих минут тяжелого молчания, прошедших с момента, как вышли из конторы и направились неспешным шагом к Егерштрассе. — Я все еще не понимаю… никак не могу. У меня просто пока не укладывается в голове… Но одно я знаю определенно — если бы я тогда вернулся за тобой, если бы вывез из Минска, ничего бы этого не было. И я виноват… Я виноват в том, что ты стала… что ты оказалась здесь!

В этих словах было столько боли, что Лена не могла не остановиться на месте, чтобы все-таки коснуться его в попытке стереть эту боль, терзающую его. Но тронуть его на глазах прохожих — как немцев, так и советских солдат и офицеров не могла. Потому просто скользнула пальцами по рукаву его гимнастерки робко. Костя успел поймать ее пальцы у манжеты и сжал так легко и нежно, к ее удивлению, что у нее чуть закружилась голова, и навернулись слезы на глаза, когда это пожатие совершило временной скачок в сорок первый.

— Твоей вины…

— Я виноват, — прервал он ее. — Не утешай и не спорь. Я виноват! Ты даже себе не представляешь, как часто я представлял, что делаю все иначе в те первые дни войны. Я не ухожу от вас в то утро. Или забираю вас вместе с собой в Дрозды на дачу за своими. Или не слушаюсь отца… Я не общался с ним почти четыре года. Не виделся во время отпусков, не писал, — признался Костя, и эта откровенность отозвалась неприятным ощущением в груди Лены. Она помнила Соболевых дружной семьей. Узнать, что в ней случился разлад, было больно. Особенно из-за того, что именно она стала причиной этой ссоры, ставшей пропастью между отцом и сыном.

— Отец обещал мне, что позаботится о вашей эвакуации, если это потребуется. Он дал мне слово, поэтому я поддался на его уговоры сопровождать маму и бабушку. Отец сказал, что мне нужно отвезти их в Оршу, откуда они в случае нужды смогут уехать дальше — в Смоленск и Москву, где их готовы принять друзья семьи. Я думал, что я успею вернуться! Думал, что вывезу своих из города, и вернусь за вами. Но бабушка…. Сердце, ты же помнишь, оно у нее постоянно барахлило. Папа приказал ехать не в Минск в больницу, а дальше. Мы довезли ее до больницы в Орше, и там у нее случился удар. Отнялись ноги. Я не мог оставить их одних в том хаосе, что творился тогда. Я не мог, понимаешь?! А потом стало поздно — немцы заняли Минск… мне пришлось повернуть обратно… Я пытался прорваться к вам, Лена. Но мне пришлось повернуть обратно! Я так ненавидел себя за это решение потом…

Лена прервала его, все-таки взяв его за руку, когда расслышала нотки в его голосе, что цепляли ее за душу и рвали ее маленькими крючками. Не хотелось, чтобы он и дальше чувствовал эту боль, стократно большую, чем ее.

— Знаешь, а мне было легче так, — призналась она после минутного молчания, когда не нужно было слов при этом поддерживающем пожатии, в котором так тесно сплелись их пальцы. — Думать, что вы где-то там, далеко от всего этого ужаса. Что вы успели выбраться. Я так боялась, что вас могли убить, когда немцы сгоняли жителей из Дроздов… ты ведь знаешь, там ведь…

— Концлагерь был. Да, знаю, — подтвердил глухо Костя. — Дачи там больше нет. Ее разграбили и сожгли нацистские ублюдки в первые же дни. И мест нашего детства тоже больше нет. Они все испоганили, немецкие твари! И квартиры нашей тоже больше нет, как и дома в целом. А ваш дом в Минске еще стоит, знаешь? Правда, в ваших комнатах живут жильцы. В Минске теперь сложности с жильем, поэтому квартира попала под перераспределение и уплотнение. Личных вещей не осталось совсем. Ни альбомов с фотокарточками, ничего…

Это было неудивительно после нескольких лет оккупации, когда квартиру занимали захватчики. Но все же было больно понимать, что от ее родного дома не осталось ничего. И даже самого дома у Лены уже больше не было. Теперь он принадлежал новым жильцам. Возвращаться было некуда, да и не к кому. От этой мысли перехватывало всякий раз в горле, что становилось сложно дышать. Война отняла у нее все — дом, семью и родных, профессию, в которую она больше никогда не сможет вернуться. Как жить дальше и для чего? За что уцепиться сейчас, когда одно из самых важных желаний — чтобы закончилась война — сбылось, а оснований для других уже не стало?

— Почему ты не обратилась за помощью в органы? — прервал ее мысли Соболев. — Почему по-прежнему живешь под немецким именем, да еще и работаешь на немцев? Разве ты не хочешь вернуться на родину?

— Потому что… — Лена чуть запнулась при ответе здесь. Признаться, что ей было страшно рассказывать о своей судьбе, учитывая обвинения на родине. — У меня на руках нет никаких подтверждающих бумаг. Согласись, это вызвало бы немало подозрений — кто я и откуда, и действительно ли я советская гражданка. Поэтому я решила переждать, пока не придумаю, что делать дальше.

Пока не узнаю что-либо о судьбе Рихарда, добавила она мысленно еще одну причину — самую главную, которая держала ее в Германии. Костя посмотрел на нее как-то странно, словно угадав о том, что она не совсем откровенна с ним, и ей пришлось приложить усилия, чтобы выдержать этот взгляд и не показать, как ей больно обманывать его сейчас. Но говорить откровенно о своем прошлом и о своих надеждах она никак не могла. По крайней мере, пока.

— Пауль рассказывал мне, что неоднократно видел расстрелы тех, кто работал на немцев. Надзиратели, подсобный персонал при войсках, солдаты РОА, иногда рабочие военных заводов. Без суда и следствия. Сразу же, на месте, — завуалированно озвучила Лена свои давние страхи, желая, чтобы Костя сейчас сказал, что это все неправда.

— Они все предатели своей страны, — отрезал Соболев, недовольно поджимая губы и не глядя ей в глаза. И надежда на то, что немец мог ее обманывать, растаяла окончательно.

— Ты сам сказал, что обо мне думают точно так же в Минске. Даже ты думаешь так до сих пор. Несмотря на то, что я рассказала.

— Согласись, твоя ситуация довольно… необычна, — подобрал слово помягче Костя. — Но боится только тот, у кого есть причины для этого. Скажи мне честно — у тебя есть?

Можно было сказать ему сейчас про Рихарда. Можно было признаться. Но те тайны, которые можно было попробовать доверить когда-то Косте, не расскажешь сейчас капитану Соболеву. Ведь Лена уже знала, что связь с немцем была преступлением. Слышала, как обсуждал подобные истории Безгойрода, помнила недавнюю историю, что принесла с рынка Кристль, в последнее время собирающая любые новости о том, как относятся русские к своим бывшим соотечественникам после окончания войны. А вестей об этом было мало — только эта грустная история о двух юных влюбленных, так похожая чем-то на прошлое Лены.

Она — семнадцатилетняя остработница. Он — восемнадцатилетний немец. Он защищал и оберегал ее на протяжении нескольких лет от других немцев, а она прятала его в погребе от повсеместной в рейхе мобилизации последних месяцев. Им казалось — с окончанием войны они наконец-то будут свободны и смогут пожениться. Они ошибались. По слухам, которые принесла Кристль, такой брак был строжайше запрещен советской стороной, а о том, чтобы девушке остаться в Германии — нельзя было даже и думать. И после регистрации как «перемещенного лица», обязательного для всех советских граждан, ее в кратчайшее время отправили на родину, предупредив обе стороны о нежелательности дальнейшей переписки. Забыть обо всем — вот, что ждало их впереди. И новые жизни, в которых никогда не будет возможной новая встреча.

Любить врага — преступление. Это было во время войны с обеих сторон, это осталось и после. Победа не изменила ровным счетом ничего.

Лена с самого начала понимала неправильность того, что чувствовала к Рихарду. Понимала разумом. Потому что сердце отказывалось верить в это. Но когда доводы сердца одерживали верх над твердыми доказательствами рассудка?

Поэтому да, у Лены были причины бояться при том прошлом, что она несла на своих плечах. И при том, что совершенно не желала забывать это прошлое и боялась, что у нее отнимут даже малейший шанс на возможное будущее, как отняли у той неизвестной ей молоденькой остработницы, осмелившейся полюбить немца.

Глава 61

Тот вечер, завершившийся у калитки домика на Егерштрассе, стал началом новых отношений Кости и Лены. Они совсем не были похожи на те прежние, что были до войны. Исчезла легкость и дружеская игривость, что прежде царили между ними. Кроме того, подозрения Кости, которые все еще не давали ему покоя, как видела Лена, по-прежнему держали между ними дистанцию. Не давало преодолеть это расстояние и чувство вины Лены перед Соболевым за то, что не могла быть откровенной с ним во всем, а особенно — за свою отчаянную любовь к Рихарду.

Соболев часто провожал Лену к домику на Егерштрассе после работы в конторе, перехватив эту обязанность у Пауля. Узнав о сложном положении в доме Гизбрехтов с едой, он стал приносить часть своего пайка и то, что порой покупал в магазинах военторга, предназначенных исключительно для советских войск. Подарив тем самым Лене невероятный подарок однажды — кулек гречневой крупы, по каше из которой она так соскучилась за эти годы. Соболев даже изменил свое отношение к Гизбрехтам со злого пренебрежения на холодно-отстраненное равнодушие и порой оставался на совместный ужин, чтобы подольше побыть с Леной, с которой проводил все больше и больше свободного времени по вечерам.

Иногда Лена даже забывала о том, что их разделила война. Когда Костя за разговором о прошлом превращался в того прежнего обаятельного молодого мужчину, которым она его помнила. Им обоим было, что вспомнить, и с этими воспоминаниями они возвращались туда, где многое еще было возможно, а их родные живы. Лена любила эти моменты, пусть они и оставляли ее после скорбеть о случившихся потерях. Но ей было важно снова вернуться в то время или узнать то, что случилось в жизни ее брата, когда ее не было рядом. И она жадно впитывала каждое слово из рассказов Кости.

Он был героем, ее Коля, отдавший свою жизнь в борьбе со злом нацизма, от которого освобождал свою родную страну. Он добился с третьего обращения в военкомат снятия «брони» и попал в начале сорок второго года на обучение в Ленинградское военно-инженерное училище по счастливой случайности на тот же курс, куда курсантом был зачислен Костя. Соболев к этому времени уже успел побывать на фронте, участвовал в обороне Москвы, откуда через несколько месяцев был командирован в Кострому для получения военно-инженерной специальности.

— Я ушел на фронт сразу же после похорон бабушки и после того, как устроил мать у родственников в Москве, — рассказывал ей Костя, когда они как-то сидели после ужина на заднем крыльце дома, наслаждаясь тишиной летнего вечера. — И до последнего надеялся, что ты все-таки успела с семьей уехать из Минска.

От отца Соболева долго не было вестей. Семья начала подозревать страшное, когда в сентябре пришли новости в Москву, что он все же сумел выйти из зоны оккупации. Оказалось, Соболев-старший до последнего бился за то, чтобы спасти завод от захватчиков, и ушел пешком из Минска вместе с частью коллектива чуть ли не в последний момент. Спасти удалось, увы, не все. Слишком поздно официально разрешили эвакуацию, когда найти транспорт, да и просто выехать из города было практически невозможно. А те машины, что удалось собрать перед заводом под свою ответственность в первые дни для отъезда, были почти полностью уничтожены во время первой бомбардировки Минска. За хлопотами о спасении советской собственности от захватчиков он просто «упустил из вида», как говорил потом, что Дементьевы все еще в городе, и не сдержал обещание, данное сыну. И хотя Соболев-младший понимал, что долг перед страной всегда должен быть превыше личного, он так и не сумел простить отца, как не простил себе. Несмотря на то, что Коля пусть и не сразу, но принял случившееся и не держал зла ни на друга, ни на его отца.

— Расскажи мне о нем, — просила Лена тогда. — Расскажи мне о Коле.

Она с большим интересом и одновременно с легкой скорбью слушала рассказы Кости о времени, проведенном в училище на курсе, где они были самыми старшими из курсантов и самыми подготовленными за счет своего высшего образования. Для них учеба давалась проще, несмотря на ускоренный срок — всего шесть месяцев. Новыми были лишь сугубо профильные занятия понтонно-саперского дела.

А потом летом сорок второго Костя и Коля попали на передовую, встав во главе взводов, и, хотя разметало их по разным фронтам, друг друга из вида не теряли — постоянно переписывались, поддерживая связь. Именно так Соболев узнал о судьбе тети Дементьевых и надеялся получить весточку о Лене. А встретиться лично довелось только больше, чем через год, осенью на Днепре, где оба обеспечивали переправу советских войск. К тому времени уже оба были старшими лейтенантами, командовали ротами и были неоднократно награждены за свои успехи на фронтах, а Костя даже успел побывать в госпитале с ранением и легкой контузией.

— Он был настоящий герой и умер героем, — тихо произнес Соболев, осторожно беря в свои руки ладони заплаканной Лены. Рассказ о ее брате подошел к самой финальной точке, и она не могла не плакать в те минуты, слушая о том, как погиб Коля.

Битва за Днепр стала одной из поворотных в войне. Это понимали с обеих сторон, поэтому немцы буквально вгрызлись в правый берег реки, при отходе предварительно уничтожив все, что могло бы помочь советским войскам переправиться. Днепр считался ими той самой преградой, что сумеет остановить русских и позволить фюреру переломить наметившийся неудачный для нацистов ход войны. Эти дни определяли многое, поэтому форсирование Днепра стало такой важной задачей, успех которой так зависел от инженерных войск. И такой сложной, учитывая пулеметные и минометные точки немцев на противоположном берегу, непрекращающиеся канонаду артиллерии и налеты авиации, сильное течение реки и низкую температуру воды.

Роте, которой командовал Коля, было приказано переправить десант, когда во время напряженного боя на правобережном плацдарме было запрошено подкрепление, чтобы удержать выгодные позиции, недавно отбитые у врага. Приступать нужно было немедля, не дожидаясь темноты, которая помогала укрыться от вражеского огня. Коля сел за руль самого первого понтона, показывая своим бесстрашным поведением пример остальным в своей роте и пехоте, которую везли на другой берег под непрекращающимся огнем немцев — и с берега, и с воздуха. Первое ранение брат Лены получил в ногу. Второе ранение было в плечо, когда сбрасывал с плеч шинель, чтобы заткнуть пробоины в бортах понтона. И с этими ранениями упрямый и решительный Коля сел на весла, когда подвесной двигатель был поврежден минным осколком. Неизвестно, в какой момент он получил пулеметное ранение в грудь — во время переправы или уже на берегу, когда десант выпрыгивал на землю. Оно и оказалось смертельным.

Обо всем этом Косте рассказали знакомые из медсанбата. Сам он выбыл из строя немного раньше из-за банального воспаления легких, подхваченного во время организации паромной переправы за несколько дней до того, когда пришлось стоять по нескольку часов по пояс в ледяной октябрьской воде.

— Где Коля похоронен?

— В братской могиле неподалеку от устья Припяти. У меня где-то записано название этого местечка. Когда-нибудь, когда мы вернемся наконец-то домой, я отвезу тебя на это место, — Костя вытер кончиками больших пальцев ее слезы, как когда-то в детстве, и добавил с сожалением. — Ничего на память не осталось. Его похоронили вместе с наградами. Он никому не писал, поэтому решили, что у него никого не осталось в живых. А моя карточка с ним, которую мы сделали в ателье в Костроме, пропала, увы. Мне жаль…

Это действительно было обидно — не увидеть того, каким стал ее брат за годы, что Лена не видела его. И очень больно оттого, что у нее не останется на память ничего о Коле, ведь весь семейный архив был уничтожен во время войны. Словно кто-то одним махом стер ее прошлое вместе с родными и любой памятью о них, кроме воспоминаний, которые со временем выцветут, как старые фотокарточки. Наверное, поэтому хотелось говорить и говорить о былом, воскрешая в памяти почти позабытые детали. Соболев с готовностью подхватывал эти разговоры, тоже не особо желая говорить о настоящем. Она пыталась как-то расспросить его о наградах, что висели на его груди, но Костя быстро увел их беседу в сторону, и Лена поняла, что он не желает вспоминать ничего из того, что ему довелось пережить за последние четыре года. И о будущем они тоже не говорили. Оно казалось таким туманным сейчас, что было бессмысленным строить какие-то планы. А еще между ними все чаще и чаще стали возникать знакомые паузы, природу которых Лена со временем научилась понимать, подмечая те особые детали, которые может понять только женщина.

Случайное соприкосновение рук, когда он помогал сервировать ужин в домике на Егерштрассе или передавал ей бумаги во время работы в конторе. Пристальный взгляд, когда она не смотрела в его сторону. Легкое и мимолетное касание кончиками пальцев ее талии, когда он направлял ее при переходе дороги, провожая домой после работы.

Это раньше Лена почему-то не угадывала скрытый смысл всех этих знаков. Теперь новая Лена каким-то внутренним женским чутьем догадывалась о чувствах, которые могут скрываться за ними. Только вот для Кости они снова были прежними на той точке, где прервала их отношения война. А Лена отчетливо понимала, что она совсем другая, и эта другая Лена не могла ответить ни на этот взгляд, ни на эти легкие невинные касания.

Наверное, оттого тоска по Рихарду закручивалась все туже и туже, порой до слез давя сердце в тисках. Ей хотелось увидеть его во сне, но Рихард не приходил. Смотреть на лицо на фотокарточке, возвращая рамку на место после ухода Кости, становилось все больнее. Иногда ей хотелось выбежать из дома и кричать в высокое звездное небо над головой, ставшее таким пустым после окончания войны.

Где ты? Что с тобой? Жив ли ты? Здоров ли ты? В какой ты стороне? Где мне искать тебя?

Сведений о Рихарде не было нигде. Словно он исчез с лица земли, как только на ней установился мир. Лена почти каждый день в обеденный перерыв ускользала в Дрезден, чтобы на огромной длинной стене, обломке кирпичного дома, устоявшего после налетов, найти свое объявление, на котором по-прежнему не было ответа. Эта стена заменила местным жителям и беженцам бюро поиска родных, которых разметала война так далеко друг от друга.

«Ищу сведения о майоре фон Ренбек… год и место рождения… последние данные о пребывании… сообщить Хелене Хертц…». Отчаянные слова о розыске. Клочок бумаги, пожелтевший за давностью дней и трепетавший крылом на ветру, среди множества таких же, как он. Сотни отчаянных поисков родных и любимых, которым суждено навсегда остаться без ответа.

Проснувшись одной из таких пустых ночей, когда тоска снова достигла своего пика, Лена вдруг поняла, что не может больше ждать ответа, есть ли имя Рихарда в списках попавших в плен Красной Армии. Да, последний раз о нем было известно лишь то, что он пропал без вести над Одером. Да, это был советский фронт. Но что, если он все-таки каким-то чудом сумел избежать плена? Что, если он там, на другой стороне союзнической границы? Что, если он сейчас в Тюрингии?

— Чем вы думаете, фройлян Хертц? — едко осведомился капитан Безгойрода, когда вызвал к себе спустя пару дней после подачи бумаги на разрешение на выезд на сторону союзников.

— Простите? — переспросила недоумевающая Лена, с трудом скрывая привычный трепет, который ощущала интуитивно в присутствии этого человека. Он не предложил ей сесть, и ей пришлось стоять перед капитаном, сидящим за столом, как нашкодившей школьнице перед директором.

— Зачем вам на территорию союзников?

Она ожидала этих расспросов, потому ответы были заготовлены заранее.

— Мои родители могут быть там. Я бы хотела найти какие-то сведения о них. Возможно…

— Возможно, я выгляжу как идиот? Нет? Тогда почему, фройлян, вы пытаетесь мне выдать сейчас какую-то хрень? — Безгойрода открыл лежащую перед ним папку и развернул к Лене бумаги. — Вы читаете по-немецки? По-русски? Смотрите-ка, тут на обоих этих языках написано, что ваши родители погибли во время бомбардировки. И это записано с ваших же слов. Или вы забыли, что указали в своей анкете при регистрации, когда приехали в Дрезден? И прежде чем вы вспомните каких-нибудь забытых и потерянных родственников, посмотрите строчкой ниже, где указано, что таковыми единственными являются исключительно герр и фрау Гизбрехт с сыновьями. Итак, я задам еще раз вопрос: зачем вам понадобился выезд на территорию союзников?

— Я же вам уже ответила. Возможно, кто-то из них сумел уцелеть, и я бы хотела…

— Вы не умеете врать, вот что я скажу на это. Я не знаю, зачем вам понадобилось на территорию союзников, но хода вашей бумажке я не дам, и разрешение вы не получите.

— Прошу вас! Моя тетя остается здесь, мне нет резона оставаться на стороне союзников. Всего несколько дней, товарищ капитан! Я работаю здесь уже довольно давно, и вы можете мне верить…

— Верить вам?! Вам, нацистам? Вам, способным улыбаться вежливо утром, а вечером подать отравленный шнапс и предложить выпить за мирное будущее?! Вам, стрелявшим нам в спины во время уличных боев, когда мы спасали ваших же детей из-под огня?! Вам, хитрые суки, раздвигающим ноги за банку тушенки, а потом подающим заявление в комендатуру об изнасиловании, чтобы подвести под трибунал?! Идите, фройлян, работайте дальше и подумайте хорошенько над тем, как вам повезло, что я сейчас просто рву ваше заявление, а не даю ему ход в том направлении, которое вам очень не понравится, ручаюсь в этом. И до момента, как я могу изменить решение, есть ровно минута, чтобы молча выйти вон из моего кабинета.

Она открыла было рот, чтобы попытаться убедить его, но по его тяжелому взгляду поняла, что это было бы совершенно бесполезным. Только привлекла к себе еще большее внимание со стороны капитана госбезопасности, как заметила в дальнейшем. А еще приоткрыла невольно часть своего прошлого Соболеву.

— Ты сошла с ума! Зачем ты это сделала? — горячился он тем же вечером, когда провожал ее домой после работы. — Безгойрода рвет и мечет. Он открыто и при всех приказал мне приструнить свою немецкую… подружку. Ты не должна была так привлекать к себе внимание.

— Где-то там должны быть мои документы в арбайтсамте, — для Кости было можно смело озвучить второстепенную причину поездки в Тюрингию. — Немцы дотошны в ведении документооборота. Где-то в архиве, думаю, можно найти папку с моими данными. Они бы помогли вернуть мне имя.

— Возможно, — задумчиво согласился Костя после некоторого размышления. — Если они сохранились. В каком городе располагался арбайтсамт?

— Замок находился где-то между Веймаром и Йеной. Ближе была Йена.

— Вряд ли это удачная идея, Лена. Ты же знаешь, союзники знатно прошлись по Западной Германии бомбардировками. Шансы найти бумаги невелики. А ты теперь в поле зрения Безгойроды. Он ничего тебе не говорил? Никаких предупреждений? Угроз? Тебе сейчас его внимание вообще не к чему, понимаешь? Мы и так с тобой нарушаем распоряжение о контактах…

— Если тебе это навредит… — тут же встревожилась Лена и сделала шаг в сторону, уже готовая держаться от него подальше. Костя тут же поймал ее за локоть и вернул на прежнее расстояние.

— Не говори глупостей. И не думай об этом, — за этим разговором они успели дойти до калитки дома, где Костя вдруг задержал ее, развернув к себе лицом. — И не рисуй больше эту дурацкую мушку!

Он положил ладонь за ее подбородок, коснувшись большим пальцем места над правым уголком рта, где Лена уже больше года рисовала родинку карандашом. В том месте, где каким-то случайным образом появилось крохотная точка на фото в ее кенкарте. Однажды во время проверки документов в Дрездене она едва не угодила из-за отсутствия родинки на лице под арест и тогда Лена поняла, что проще нарисовать мушку, чем объяснить солдатам СС ее отсутствие.

Жест, с которым Соболев стер с ее лица эту «родинку», был слишком интимным и слишком нежным, чтобы быть дружеским. Это была ступень, на которую Лена не хотела перешагивать сейчас. Оттого и отступила резко, уходя из-под его ладони.

— Иногда я смотрю на тебя и думаю, что это совсем не ты, — вдруг произнес он хрипло. — Никак не могу привыкнуть, что ты другая. И иногда мне кажется, что тебе больше хочется быть этой… быть Хеленой Хертц, а не Леной Дементьевой.

— Если я не буду рисовать эту родинку, Безгойрода явно заинтересуется причинами, — произнесла Лена после короткой паузы, во время которой пыталась унять боль от укола, который нанес Костя своими словами. — И рано или поздно он докопается до сути.

Соболев лишь только улыбнулся грустно уголками губ в ответ на это. То, что она не сделала даже попытки возражать его словам, все еще висело между ними невидимой тяжелой тучей, которую почувствовали оба в этот момент. В тот вечер Костя впервые не остался на ужин в домике на Егерштрассе, сославшись на занятость. И последующие несколько дней у них не случилось возможности развеять то тяжелое настроение, в котором простились у калитки: Соболеву пришлось выезжать в шахты за пределы предместий Дрездена, а Лена была слишком занята с очередным списком оборудования для последующей отправки в СССР.

Костя появился на пороге домика на Егерштрассе спустя неделю, когда Кристль ушла на вечернюю службу, а Пауль на очередное партийное собрание. Сначала Лена даже не поняла, что с ним что-то не так, бросившись спешно сервировать скудный ужин. Просто никогда не видела его раньше выпившим, вот и не распознала, что Костя пришел пьяным. Да и как можно было угадать? Его походка была ровной и твердой, а движения по-прежнему уверенными. Только странный блеск глаз да незнакомое прежде выражение лица выдавали странность тем вечером. Заподозрила неладное, лишь, когда Костя остановил ее, резко бросив вдруг короткое: «Сядь!». Это было так неожиданно, что Лена даже замерла на месте, удивленная тоном его голоса. И мгновенно почувствовала опасность, наученная прошлым опытом прожитых дней в оккупации и в плену.

— Ты сказала мне не все о своем прошлом в Тюрингии, — глухо произнес Костя, и Лена с трудом удержалась, чтобы не показать свой страх при этих словах. Кто мог сказать Косте о Рихарде? Только Гизбрехты знали о нем. Неужели Пауль?..

— Ты не была ранена при побеге, — продолжил тем временем Костя, медленно и резко проговаривая каждое слово, словно кнутом хлестал. — Немцы спасли тебя вовсе не от огнестрельной раны.

Лена никогда не говорила о ранении, не желая лгать. «Я истекала кровью», вот что она сказала тогда. «Людо спас меня от неминуемой смерти». Эту полуправду она рассказала Косте в ту ночь, утаивая истинную причину.

— Сегодня днем пришел ответ от союзников на запрос с нашей стороны о твоих документах. «Разыскиваемая умерла во время пребывания в плену. Причина — постабортная инфекция». Постабортная!

Она даже вздрогнула от этого выкрика, за которым последовал такой яростный удар ладонью по столу, что подпрыгнула посуда, жалобно звякнув стеклом стаканов и металлом приборов.

— Скажи мне, — напряженным тихим голосом попросил Костя, когда в комнате снова стало тихо. — Скажи мне правду наконец!

Лена молчала, не понимая, как следует сейчас вести себя с ним. Он снова стал тем незнакомым ей мужчиной, который шагнул на порог этого дома, готовый судить и карать за предательство. Только тогда оно было ненастоящим, это преступление перед ним и страной, а теперь ее вина была реальной. И она не знала, какие именно слова подобрать сейчас. Потому что никакие слова не были способны изложить ее полную историю и не нарушить тех хрупких отношений, которые едва установились между ними.

— Кто это был? Кто? Кто-то из таких же пленников, как ты? — произнес тем временем Костя и посмотрел ей, бледной как смерть, в широко распахнутые глаза, в которых плескались все ее эмоции и чувства. — Ты рассказывала о том, как наша как-то была с голландцем. И ты тоже? Или это был?.. Это был немец! Иначе бы ты рассказала. Это был немец!

Ее лицо без лишних слов подсказало, что он попал в самую точку. Ладони сжались тут же в кулаки, дрогнули желваки на скулах, настолько он сильно сжал челюсти, пытаясь сдержать злые слова, рвавшиеся с губ.

— Тебя… тебя взяли силой? Поэтому ты сделала аборт? Просто расскажи наконец всю правду. Потому что я не понимаю сейчас, Лена, кто ты такая. Я пытаюсь получить ответы, но то, что рассказываешь мне ты, и то, что я узнаю сам…

— Я не делала аборт. По крайней мере, не по своей воле, — произнесла Лена быстро, опасаясь передумать и промолчать. Не стоило скрывать правду от Кости. Пусть она и разрушит все хрупкое между ними, что удалось восстановить с таким трудом. Значит, так должно быть, и с этим нужно было только смириться, как и с тем, что ее жизнь уже никогда не будет прежней. — Мне сделали аборт насильно. По нацистской идеологии дети со смешанной кровью не должны появляться на свет как… как полукровки.

— Значит, отцом этого ребенка был немец, — констатировал Соболев. Лена заметила, как побелели костяшки на его руках от силы, с которой он сжимал пальцы в кулаках.

— Да… я… Прости меня, я должна была сказать раньше. Я просто боялась… Прости…

— Не надо, — глухо произнес Костя, поднимаясь с места, чтобы шагнуть к ней, протягивая к ней руки. — Твоей вины в этом нет…

— Это ты не понимаешь, — с этими словами Лена выставила ладонь вперед, останавливая его порыв коснуться ее. Не сейчас, когда он не знает всей правды. Когда думает, что этот ребенок был плодом насилия, и когда считает себя в очередной раз виноватым и в этом, судя по его взгляду. — Все случилось не так, как ты думаешь. Совсем не так.

Он замер на короткий миг. Лена видела в его глазах, как быстро, несмотря на хмель от выпитого, он анализирует ее слова и сопоставляет факты, которые знал. Перемена оказалась быстрой. Глаза блеснули как у разъяренного опасного хищника.

— Ты продалась, да?! За паек? Или за защиту? А может, в благодарность? За то, что тебя спасли когда-то от лагеря? Или это что-то другое?

А затем бросил быстрый взгляд на полки буфета, где стояли фотокарточки, столь ненавистные ему.

— Этот фашистский летчик… не родственник Гизбрехтов, я узнавал, в записях мобилизованных стоят только двое — отец и сын, — произнес он медленно. Лена открыла было рот, чтобы ответить, но Костя ее тут же резко прервал, вынув из кармана галифе ее смятое в комок объявление о поиске со стены в Дрездене. — Молчи! Лучше молчи сейчас! Я не хочу даже слова слышать об этом! Как ты могла?! Ты! Ты!..

Он замолчал и отвернулся от нее, запустив пальцы в волосы, словно в попытке обуздать эмоции, бушующие сейчас в нем. Лене хотелось подойти к нему, коснуться его плеча, чтобы хоть как-то погасить это пламя, но она не посмела.

— Ты даже не понимаешь, кем ты была для меня всегда, — глухо произнес Соболев, по-прежнему не глядя на нее. Он достал из кармана гимнастерки пачку папирос и закурил, и Лена поняла по дрожащим пальцам и напряженной как камень линии плеч, какой сильный удар он получил сейчас.

— Я и сам не знаю, как это случилось и когда. Всегда думал о тебе как о маленькой сестре Коли, а потом — бах и все! Казалось бы, все то же в тебе, ничего не изменилось, но для меня все стало другим. Но я понимал, что ты — другое. Не как остальные девушки. И не потому, что ты сестра Коли и мой друг, а потому что ты создана быть иной. Не такой, как все. Я видел, как ты танцуешь на отчетных концертах в училище и все больше думал о том, что и быть должно у тебя все иначе. Сцена, союзная слава, искусство. А мне суждено копаться в породах, далеко даже от районных городов. И я отказался даже от мысли о том, что могло бы быть. Ради всего этого. Ради тебя. Такой светлой, такой чистой… А ты!.. Продалась и отдалась фашисту! Безгойрода прав — за этим красивым фасадом скрывается совсем не то, что я бы хотел видеть… что я помнил… любил…

— Я полюбила его, — тихо произнесла Лена в его спину. Ей хотелось, чтобы он знал, что все случилось совсем по другим причинам, что она отдала самое ценное и самое важное, что может быть у девушки, как и должно — по любви. — Я люблю его…

Соболев так резко сорвался с места, что она не успела отреагировать. Только сжалась испуганно перед его яростью, с которой он сгреб ворот ее вязаного кардигана и подтянул к себе поближе.

— Никогда! — бросил он ей в лицо. — Ты слышишь, никогда не смей произносить это! Не может советская девушка любить фашистскую гадину!

А потом оттолкнул от себя так резко, что она с трудом удержалась на ногах, больно ударившись бедром об угол стола. Сам Костя вцепился в стул, сдерживая изо всех сил злой шум крови в венах, призывающий к непоправимым поступкам.

— Как ты можешь даже произносить это? — холодно и зло произнес Соболев, переведя дыхание. — После всего, что фашисты сделали на нашей земле! Сжигали, расстреливали, душили газом! Убивали стариков, женщин и детей. И не просто убивали, а мучили и делали это прежестоко! Как ты можешь?! После всего, что видела сама в Минске! После того, как Татьяну Георгиевну заморили в «душегубке», а Люшу и Колю убил такой же фашистский летун! Возможно даже твой!

— Если бы он был такой, как они, я бы никогда не смогла, — защищалась Лена, чувствуя, как снова просыпается в груди невыносимое чувство вины за свою любовь. — Но он не такой!

— Не «таких» не бывает!

— Ты не знаешь!..

— Я?! Я не знаю? — ярость бурным потоком прорвалась наружу, рискуя уничтожить все вокруг. Лена заметила, как он еще сильнее стиснул пальцами спинку стула. — Я прошел через сотни километров сожженной земли, в которую превратилась наша родина. Я видел виселицы и рвы, заполненные трупами, площади концлагерей, ставшие братскими могилами. Видел шрамы и следы пыток. Я видел, что делали с нашими медсестрами и ранеными, которые попадали в плен. А ты знаешь, что с ними делали, Лена, такие фашисты, как твой?! Или ты сейчас скажешь, что точно знаешь, что он делал на нашей земле? Быть может, его руки были по локоть в советской крови, а потом он смывал эту кровь и… трогал тебя этими руками…

— Пожалуйста!..

Это прозвучало уже слабее, чем прежде. Потому что тут же в голове возникло воспоминание о тех двадцати двух советских летчиках, которых сбил Рихард в Крыму. Это до сих пор лежало где-то в сердце тяжелой ношей, давя порой напоминанием, что Рихард был врагом. Всего одно короткое слово, так много подсказавшее Соболеву в тот момент.

— На каком фронте?

— Он был в основном на Западном… против англичан…

— На каком фронте? — уже более требовательно и резко, словно зная правду, которую Лена безуспешно пыталась скрыть для оправдания Рихарда.

— Крым…

Этого было достаточно. И неважно, сколько времени провел фон Ренбек на Восточном фронте. Лена по взгляду Кости поняла это. По той злости, что разгорелась с новой силой, пугая ее своим накалом. Она видела этот взгляд прежде. Помнила его до сих пор, спустя почти полтора года, с момента, как он обжег ее, оставляя шрамы в душе от этих ожогов. Таким взглядом на нее смотрел когда-то «Обувщик», Дмитрий Гончаров из Ленинграда, повешенный за неудачный побег из лагеря.

Он тебе не товарищ. Никто тебе тут не товарищ, поняла?.. Не своя, не советская она все-таки… Не наша…

Никогда Лена даже подумать не могла, что Костя будет смотреть на нее таким взглядом. Он ранил даже больнее, чем его слова, которыми он зло хлестал ее, рассказывая о том, что творилось в Крыму во время оккупации нацистов. Багеров ров[203], траншеи под Севастополем и Керчью[204], каменоломни Аджимушкая[205]… Людей топили в море, расстреливали, травили газом, живыми бросали в глубокие колодцы и шахты или сжигали. Соболев не щадил ее, не обращая внимания на бледность, разливавшуюся по ее лицу с каждым его словом, и тихие слезы. Все хлестал и хлестал словами, вызывая в памяти все ужасы, что когда-то пережила во время оккупации Минска когда-то сама, и тот липкий страх, который не дает порой спокойно жить до сих пор.

Ей хотелось сказать, что она все это знает. Что видела многое из нечеловеческой жестокости, творимой нацистами, с советскими людьми и в Минске, и здесь, в Германии. Что она уверена в том, что Рихард никогда не смог бы так поступить — она верила в это, собирая как бусины на нить, все моменты, которые без прикрас говорили, что он другой. Не потому, что он хотел быть с ней. А просто потому, что он такой сам по себе, несмотря на то что служил безумному фюреру и носил ненавистный мундир.

Лена хотела это сказать. Но все эти слова придавило грузом слов, напечатанных на обложке нацистского журнала и канувших в Лету во время штурма городка, тяжестью двадцати двух советских душ и взглядом Кости, для которого уже было решено давно тем, что ему довелось узнать и пережить самому во время этой проклятой войны. А потом Соболев в три шага подошел к буфету, на полках которого стояли фотокарточки в рамках, и схватил самую дорогую рамку. Жалобно треснуло стекло, легко погнулось серебро, когда он ударил эту рамку о колено. И прежде чем Лена успела вскрикнуть, достал из-под стекла фотокарточку, раня пальцы в кровь об осколки стекла, и разорвал на такие мелкие кусочки, как только мог. И со злым удовольствием впечатал эти обрывки в пол, давя и их, и стекло каблуком сапога.

— Никогда! — глухо произнес Костя, когда их взгляды снова встретились над этими обрывками и осколками стекла. В его глазах ярко горела решимость, и еле тлела былая ярость, приглушенная недавним уничтожением фотокарточки. В ее глазах царила безграничная опустошенность. Никаких эмоций или чувств. Лишь звенящая пустота и странное равнодушие ко всему происходящему. Словно пережитое в который раз потрясение выжгло все внутри начисто, не оставив ровным счетом ничего, кроме моральной усталости. Поэтому Лена без каких-либо эмоций проводила взглядом уход Соболева из дома, напоследок от души хлопнувшего входной дверью. И точно так же равнодушно собрала осколки стекла от рамки и обрывки фотокарточки. Ее уже было не склеить, как отметила про себя Лена, понимая, что в руках был лишь сор и ничего больше.

От ее прошлого не осталось ничего. Только осколки стекла, оцарапавшие ладони в кровь. Осколки ее памяти. Осколки ее сердца.

Ярость, пусть и утратившая свой накал, никуда не исчезла и тихо тлела в Косте всю последующую неделю. Лена отмечала ее во взглядах, которые ловила на себе во время работы в администрации, или в его движениях. Больше он не провожал ее домой после работы и не приходил в домик на Егерштрассе на ужины, что сразу же довольно подметил Безгойрода, бросив Лене посреди недели мимоходом, как рад, что «наконец-то кто-то из них взялся за ум и подумал о последствиях этих отношений». Нельзя было сказать, что она не ожидала, что Костя возненавидит ее, когда узнает обо всем, но столкнуться с этим неприятием в реальности было гораздо хуже. И невольно думалось о том, как сильно ненавидел бы ее брат, если бы узнал о ее прошлом в Германии. И Лена плакала ночами, чувствуя, как задыхается от паутины настоящего, опутавшего ее по рукам и ногам. А еще от горя, что в который раз потеряла очередного близкого человека.

А потом Соболев и вовсе пропал на несколько дней, и Лена решила, что он попросил о переводе, чтобы не видеть ее, ведь записей о рабочей поездке на шахты в журналах конторы так и не появилось, как бывало обычно. Значит, это был конец. Значит, он долго боролся с собой, раздумывая, заявить на нее капитану госбезопасности или предать свои собственные убеждения, сохранив ее тайну, а в итоге просто предпочел уйти от принятия этого тяжелого решения, исчезнув из ее жизни. Как сама она уходила от выбора, зависнув над пропастью неопределенности, не в силах решить, как ей дальше жить.

Но Лена ошиблась. Вечером воскресенья Соболев вернулся в дом на Егерштрассе и, потребовав у Гизбрехтов дать возможность поговорить с Леной наедине, бросил на стол папку, словно она жгла ему пальцы. Немцы, которым Лена уже успела все рассказать и объяснить неожиданное исчезновение Соболева, не стали даже возражать и подчинились, удалившись в соседнюю комнату. Едва вспыхнувшая радость Лены при его появлении тут же угасла при виде своего имени, написанного на лицевой стороне папки немецкими буквами. Здесь было все ее короткое прошлое. Все бумаги арбайтсамта, анкета с деталями ее биографии с исправлениями, когда вскрылись истинные, книжка остработника, которую отобрали при аресте, листы якобы допросов, которых не было, но слова из которых были напечатаны ровными буквами печатной машинки. И ее фотокарточка, с которой на Лену смотрела она прежняя. Такая непохожая на элегантную девушку, смотревшую сейчас в глаза своему прошлому.

— Откуда это у тебя? — произнесла Лена пересохшими губами, будто заново переживая свой плен при виде проклятой отметины OST на фотокарточке.

— На этой неделе меня командировали в американскую зону в Тюрингию. В сопровождение бывших пленных американцев для возвращения их союзникам, — произнес Костя после короткой паузы, упавшей тяжелым камнем каждому на сердце. Лена не сдержала удивления, зная, что Соболев никаким образом по должности не относится к караулу, и тот отвел глаза, явно желая скрыть истинные причины своей командировки[206].

— Я все продумал, как узнал об этой поездке. Если я смогу раздобыть твои бумаги прежде, чем они будут высланы американцами в наше управление по работе с перемещенными гражданами, мы уберем из дела любые данные о твоей мнимой смерти. Это означает, что не будет никаких сложностей или подозрений при проверке. Просто ты подашь заявление на возвращение подальше от Саксонии. В каком-нибудь крупном городе, где перемещенных очень много. Например, в Берлине или во Франкфурте. И ты вернешь свое имя и вернешься домой, Лена.

Это был самый лучший выход из ситуации, в которой оказалась Лена. Шанс вернуться домой, чтобы снять с себя все ложные обвинения. Возможность забыть все и начать с чистого листа. Но все же что-то внутри вдруг дрогнуло. Не от страха перед неизвестным и по-прежнему опасным для нее будущим на родине. От понимания, что для нее открывается дорога, навсегда уводящая ее от возможности еще хотя бы раз увидеть Рихарда. Хотя о чем она только думает? Прошло уже почти два месяца с момента капитуляции Германии, а никаких новостей о его судьбе по-прежнему не было.

— Я говорил тебе, что это займет время, — каждый раз отвечал на вопросы Лены Пауль. — Слишком много пленных. Возможно, потребуются не недели, а даже месяцы и годы.

Но у Лены не было этого времени. Настал миг, когда требовалось принять решение о том, в какой стороне она должна продолжать свою жизнь.

— Сведения о смерти в бумагах занимают всего пару строк, — произнес Костя. — Убрать их и все, ты почти чиста. Обычная угнанная в фашистское рабство, как и многие другие советские девушки.

— Я не выгляжу сейчас, как обычная советская девушка, — слабо возразила ему Лена, вспоминая очередь в пункте перемещенных лиц.

— Просто перестань делать завивку волос и красить губы. Убери эту дурацкую мушку над губой. Волосы собери и убери под платок, как на этой карточке. А вот одежда… Но с этим решить проще. Твоя немка сможет найти тебе что-то не такое… не такое немецкое?

Между ними снова повисла тяжелая пауза после этих слов. В Лене вдруг проснулось ощущение неприятия, словно в каждом его слове сейчас было что-то отталкивающее ее, и это чувство росло и росло, мешая рассуждать разумно. Соболев вдруг вгляделся в ее лицо и резко произнес:

— Никаких больше отговорок, Лена. Настало время возвращаться домой, — а потом добавил еще злее. — Ты думаешь, я не понимаю, почему ты здесь? Ты ждешь его, этого фашиста! Ждешь, что он придет за тобой!

Был ли смысл отрицать очевидное? Поэтому Лена просто промолчала, но взгляд впервые не отвела в сторону. Хотя душу так и разрывало острыми когтями вины за свои чувства.

— Ты обязана забыть все это, — отчеканил Соболев твердо едва ли не по слогам, словно пытаясь высечь свои слова в ее сознании. — Ты должна вернуться на родину. Здесь тебе делать нечего. И ждать тоже нечего.

Он смотрел на нее пристально и ждал возражений, но встретил лишь протест в ее взгляде, когда она снова взглянула на него прямо. И тогда он полез в планшет, чтобы достать вещицу, лишившую Лену вмиг столь тщательно хранимого самообладания.

Пожелтевшее от времени кружево. Пустые места в жемчужных узорах, которыми когда-то был щедро украшен воротничок, как следы непростого прошлого. Память о ее маме. Единственная вещь из ее исчезнувшей в огне войны жизни. Спасенная от огня Войтеком, этот воротник был когда-то спрятан в ящике комода в ее крохотной спальне под крышей замка Розенбург, и видимо, каким-то чудом сохранился после ее ареста.

— Ты помнишь, Лена? — мягко спросил Костя, на какие-то мгновения снова становясь тем самым Котей из прошлого. — Дом Красной Армии, «Тартюф», мороженое… Тот наш вечер. Ты помнишь, Лена? Я помню. Все помню до мельчайшей детали. Даже то, что в твоих волосах было семь шпилек с жемчугом. Ровно семь…

У Лены перехватило дыхание при этом признании и тех эмоциях, что вызвал в ней вид кружевного воротничка.

— Ты думаешь, он что-то помнит так же?

Внезапный холодный и резкий тон вмиг вернул из дымки воспоминаний в реальную жизнь, а потом наотмашь ударил осознанием того, что скрывалось сейчас в тени происходящего.

— Ты был в Розенбурге!..

— Да, не смог отказать себе в такой возможности, — со злой иронией подтвердил Костя, выбивая папиросу из пачки, чтобы закурить. Он казался внешне совершенно спокойным. Лишь легкая дрожь спички, от которой он прикуривал, выдала его волнение.

— Мы были под городом Гера. От него до Йены всего сорок километров, а от Йены до замка вообще рукой подать. Захотелось вдруг посмотреть на это место. Увидеть, как ты жила там. Я думал, может, тогда я пойму хоть что-то. И да, прежде чем ты задашь этот вопрос — я видел твоего немецкого ублюдка. Он жив живехонек.

Рихард жив. Понимание этого захватило волной невероятной по силе радости и облегчения, что время мучительной неизвестности закончилось именно этой новостью. Он был жив!.. И, наверное, эти эмоции приглушили все остальное, пусть даже на какое-то время всего лишь. Потому что разве что-то еще имело значение сейчас, кроме того, что он жив?

— Я хотел сначала сказать тебе, что он мертв, что тебе нет смысла цепляться за Германию. И тогда ты бы точно уехала домой, — продолжал медленно Костя, глядя на нее пристально. — Но это было бы неправильно. И дело не только во лжи, которую я ненавижу. Я знаю тебя, Лена. Всю жизнь ты бы вспоминала его. Всю жизнь бы цеплялась за прошлое. А правда, Лена, в том, что он мерзавец и ублюдок, что ты ему не нужна, и думаю, никогда не была нужна. Кроме того самого, Лена. Согреть его койку в перерывах между фронтами. И сейчас он в своем замке пакует барахло, чтобы бежать из страны вместе с женой-швейцаркой прежде, чем американцы выйдут из Тюрингии, и туда зайдем мы. Эта трусливая крыса бежит, потому что знает, что мы никогда не простим ему. Американцы могут забыть то, что он и ему подобные творили, могут позволить ему быть на свободе и жить как раньше корольком в своем замке. А мы — нет, мы не позволим этого и не забудем.

Все сложилось так, как должно бы, наверное, произойти. Так, как планировала баронесса, готовя заранее путь спасения Рихарда от последствий, что ждали Германию и ее население после падения рейха. Рихард будет жить. Он уедет в Швейцарию вместе с женщиной, которая не тянула его в бездну, а наоборот — подарила ему шанс на счастливую жизнь. На будущее. На семью, которую никогда бы не дала ему она. Так и должно было быть. Это было бы самым лучшим, разве нет?

Оказалось, что пока Лена искала его в списках немцев, попавших в советский плен, он все это время был на другой стороне, под американцами. Слишком поздно она поняла, что такое тоже возможно. Слишком поздно решилась ехать в американскую зону. И слишком быстрой оказалась Адель, решившая ухватить свое счастье при первой же возможности. Но как же скоро, о, как же скоро он решился начать новую жизнь!

— Он просто думал, что я умерла, — произнесла Лена, сама не понимая, кому адресует эти слова — Косте ли в желании оправдать Рихарда или себе, чтобы не поддаться острой боли разочарования, уже тянущей к ней свои щупальца.

— Я тоже когда-то думал, что ты мертва. Но все равно искал тебя.

— Ты рассказал ему обо мне? — она не могла не спросить. Ей было необходимо знать ответ на этот вопрос. Знает ли Рихард, что она жива? Ведь тогда возможно, он придет за ней…

Это был глупый вопрос. Лена поняла по взгляду, который бросил на нее вместо ответа Соболев. Так было лучше, он абсолютно прав. Так было правильнее. Но все-таки ей бы хотелось, чтобы Рихард узнал об этом. Быть может, тогда… А потом оборвала себя — что тогда? Он женат. Это была точка. Упасть еще ниже она не могла себе позволить. И так пришла к Рихарду, не будучи его женой…

— Я достану билет до Берлина на следующей неделе, — произнес Костя, словно уже все было решено, вырывая ее из мучительных размышлений. — Говорят, там проверки не такие тщательные из-за огромного наплыва людей. И запомни — ты все это время была в Розенбурге. Американцы убеждали тебя остаться, но ты ушла сюда, когда выдалась возможность. Так ты докажешь, что действительно хочешь вернуться, что по-прежнему своя. Когда ты получишь временные документы и разрешение на возвращение домой, поедешь к моим в Москву. Минск для тебя закрыт. Пока не стоит ехать туда, не дразни судьбу, поняла? — инструктировал Лену Костя. — Мы решим с этим потом.

— А что будет с Гизбрехтами, если я вот так исчезну? — встревожилась Лена, надеясь за тревогами заглушить боль. Выплакать бы ее, но боль уже привычно свернулась клубком в груди, как когда-то, планируя еще долго сжимать кольцами ее сердце и легкие. — И что будет с тобой? Безгойрода возьмется за всех вас!

— Безгойрода решит, что ты нелегально убежала к американцам. Твоих немцев допросят пару раз, узнают от них, что у тебя был жених на той стороне, и что ты получила от него весточку. На этом, я думаю, он успокоится и оставит немцев в покое. А я… насчет меня даже не думай. Меня это не коснется.

Вариант, что что-то пойдет не так при проверке, они даже не обсуждали. Костя верил, что все будет так, как задумано, а Лене было попросту все равно. Если ее арестуют и отправят в лагерь, что ж, так тому и быть. Собственная судьба была совершенно безразлична ей сейчас, когда она лишилась последнего, что держало ее. У нее не было дома, не было родных, а теперь вот не стало и Рихарда. Так какой во всем этом смысл?..

— Почему не хочешь остаться? — все пыталась переубедить Кристль Лену, когда узнала предстоящие планы. — Я и Пауль — твоя семья, Лена. Ты нужна нам. Что тебя ждет в Союзе? Одни могилы и разруха…

— Я не могу остаться в Германии. Ради Рихарда я могла бы попытаться, а сейчас… прости, я не могу.

— И что ты будешь делать там, в Союзе? — не унималась Кристль.

Лена почти не думала об этом. Она вообще в последнее время старалась не думать, чтобы не лишиться того странного равнодушия и безразличия, которое снова поглотило ее с головой. Но одно она знала точно — в Москву к Соболевым она не поедет, получив разрешение вернуться. Она выберет позже, куда поехать — страна большая. Устроится работать куда-нибудь, например, на швейную фабрику, памятуя опыт работы в оккупации. Если повезет, то получит комнату от фабрики, где будет жить в полном одиночестве. И изредка вспоминать, какой могла бы быть ее жизнь, сложись все совершенно иначе. Словно прекрасный сон, который так никогда не стал явью. Или мечту, которая так и не воплотилась в реальность.

Отъезд выпал на раннее утро вторника, когда Фрайталь заволокло дымкой утреннего тумана. В предыдущую ночь в доме на Егерштрассе почти не спали, занятые хлопотами сборов, которые отвлекали от эмоций из-за отъезда. Будь ее воля, Кристль собрала бы Лене в чемодан все, что считала полезным, но девушка строго следила за этим и спорила с ней всякий раз, когда замечала что-то лишнее, по ее мнению, в своей поклаже.

— Пойми же, в Берлине мне быть совершенно одной. Я не подниму такой вес, — убеждала она Кристль, убирая очередное платье и кофточку, оставшееся из прежних богатств погибшей Мардерблат в "наследство" Лене.

— Ты сможешь всегда это обменять на еду или на что-то другое полезное, — настаивала Кристль. — Кто знает, как там сейчас в Советах. Не хочешь брать одежды лишней, возьми несколько кусков ткани. Ношенное еще подумают взять, а вот ткань — завсегда да с руками. И не забудь пальто взять. И ботинок зимних на меху.

Лена не стала напоминать привычно запамятовавшей Кристль, что и то, и другое она еще зимой сменяла на муку и сахар на рынке Дрездена. Но ткани взяла, не желая огорчать немку. А вот свои пуанты, которые не надевала на ноги уже несколько месяцев, так и оставила на полке в шкафу, завернутыми в платок. Сначала, правда, был порыв забрать их. Где она найдет танцевальные туфли сейчас? А потом одернула себя, что нет пользы потакать глупым мечтам. Ноги давно уже не знали прежней нагрузки, не становились как раньше, не стало прежней развернутости. С мечтой о сцене нужно попрощаться, оставив ее здесь, в темноте шкафа.

— Долгие проводы — лишние слезы, — проговорила Лена, когда они вышли в туман из дома с Гизбрехтами к дорожке, у которой ее уже ждал Костя. — Так говорила моя мама.

— Твоя мама была мудрая женщина, — ответила Кристль, уже начиная плакать. Лена не стала говорить, что это русская пословица, а просто обняла женщину, которая столько всего сделала для нее и которая стала ей такой близкой за последние два года.

— Останься, Лене, — попросила Кристль в последний раз с каким-то надрывом в голосе. Но Лена только покачала головой в ответ и повернулась к Соболеву, явно нервничающему из-за затянувшегося прощания.

Происходящее вдруг стало напоминать какой-то сон. Вот из туманной поволоки шагнул к Лене Соболев, недовольно поморщившись при виде ее привычно завитых локонов и светлого шелкового платья под бархатным пальто. Вот он спешно потянул Лену за локоть из объятий Кристль, и та растворилась в тумане, как и Пауль за ее спиной, и домик с руинами вместо второго этажа, в котором Лена провела столько месяцев и столько пережила. Постепенно скрывались в тумане улочки Фрайталя, по которым она ездила на велосипеде на работу — развалины домов, горы битого кирпича, вздыбленные кое-где мостовые, которые еще не успели отремонтировать. А вот на станции было уже не сильно похоже на сон — слишком громко, суетливо и многолюдно, несмотря на ранний час, и облака тумана, к которым присоединился паровозный дым, уже стоявшего на перроне поезда.

— Наш вагон — третий, — это было единственным, что произнес Костя с момента, как они ушли с Егерштрассе. Он по-прежнему держал ее за локоть, словно опасался, что она вот-вот вырвется и убежит, переменив решение. — Я не смогу дождаться отправления, иначе опоздаю.

Лена понимала, что видит его сейчас в последний раз. На память почему-то тут же пришло, как они прощались когда-то в Минске. И она сама потянулась к нему, чтобы обнять. К ее удивлению, он не оттолкнул, а наоборот прижал к себе свободной рукой.

— Спасибо тебе за все, что ты сделал для меня, Котя, — прошептала Лена в его ухо, ощущая комок невыплаканных слез в горле. — Спасибо за все…

Она ждала, что он скажет, что делает это ради памяти Коли или что-то в этом роде, как неоднократно подчеркивал прежде в разговоре с ней. Но он промолчал. Только улыбнулся ей как-то нервно, когда она отстранилась от него. А потом полез в карман галифе и достал маленькое, еще не созревшее толком яблоко, которое где-то каким-то чудом раздобыл сейчас.

— Витамины для Примы? — произнес Костя хрипло сдавленным голосом, и она побледнела и чуть скривила губы от ударившей тут же боли. И он обнял ее. На этот раз крепко-крепко, чтобы она спрятала свое горе, которое прочитал в ее глазах, на его плече. И все говорил тихо про Москву и про Большой театр куда непременно поведет ее, как вернется из Германии, не подозревая, что ранит ее напоминанием о сцене и о несбывшихся мечтах.

Театр, в котором она уже никогда не выйдет на сцену, а будет только зрителем в партере. Если когда-нибудь соберется с духом, чтобы ступить на порог.

Говорил, что планирует демобилизоваться скоро, быть может, зимой, но точно не позже. Что все наладится, что они оба забудут прошлое как страшный сон и будут строить такое будущее, которое затмит все-все худое пережитое и будет лучше разрушенного нацистами. Что у них все еще будет. Обязательно будет!

Костя все говорил и говорил, обнимая ее крепко и обжигая своим горячим дыханием ее ухо. Не подозревая, что она уже все решила, и это их прощание. Что она собирает сейчас каждую секунду из этого момента: запах его гимнастерки, звук его голоса, крепость его объятия, чтобы сохранить на память. Что она старательно не думает о том, что до безумия хочет обнять совершенно другого мужчину, которого уже не имела ни малейшего права обнимать. И что пытается побороть внутри стойкое ощущение, что совершает сейчас самую большую ошибку в своей жизни.

Поезд разорвал их объятие длинным гудком, напоминая, что готов к отправлению в Берлин.

— Через три минуты отправится. Нужно торопиться, — посмотрел на часы Костя, пряча тем самым свою неожиданную робость и неловкость от взгляда Лены. — Я помогу тебе устроиться в вагоне, а потом пойду.

— Ты так опоздаешь, — заметила Лена. — Я могу сама, не переживай.

— Тогда иди в вагон, Лена, — ответил Костя с каким-то странным нажимом. И Лена поняла по его взгляду, что ее сомнения сейчас как на ладони для него, и что он боится, что она не уедет в Берлин, изменив решение. Чтобы успокоить его, Лена забрала из его руки свой чемодан и поднялась с его поддержкой по ступеням в вагон.

— Увидимся в Москве, — улыбнулся ей нервно Костя, когда она взглянула на него перед тем, как скрыться в вагоне. Наверное, надо было ответить. Успокоить его напряженные нервы. Но она не хотела лгать ему. Больше не хотела. Только сжала пальцами яблоко, которое все еще сжимала в ладони, и прижала его к губам, стараясь подавить рыдание, теснившееся в груди.

Все же в порядке. Она возвращается домой. К своим родным, похороненным в Минске, чтобы ухаживать за ними. К Лее, которой так много хочется рассказать и все объяснить.

Она возвращается домой. Вот решилось. Это самое правильное сейчас. Это самое нужное. Это самое важное.

Но почему же она никак не может подавить в груди ощущение какой-то непоправимой ошибки?

Глава 62

Зачем здесь был этот русский? Что хотел здесь найти?

Эти вопросы все не шли из головы, мешая спокойному сну. Странно, он выматывался каждый день в хлопотах подготовки к отъезду настолько, что падал в постель каждый вечер без сил. Падал, но не засыпал. Бессонница стала привычной спутницей последних дней. Рихард был раздражен не только потому, что она не давала полноценного отдыха, мешая восстановлению, и не только потому, что во снах можно было уйти от реальности. Бессонница приводила с собой неизменных спутников — тягостные размышления и безжалостное сожаление, которые терзали и терзали его до самого рассвета. И тогда он поднялся со смятой постели и ушел на озеро встречать первые часы очередного летнего дня, заполненного суматохой и волнениями о транспорте. Не его волнениями. Его не особо волновало, что именно удастся вывезти из Германии. Судьба нажитых богатств фон Ренбек, за исключением фамильных и памятных предметов, которые передавались из поколения в поколение, его сейчас совсем не трогала. Если бы не желание поддержать Адель в ее стремлении спасти от русских как можно больше имущества, он бы, наверное, вообще не занимался этим. Потому что в голове неустанно в числе прочих крутилась мысль, что все это должно стать расплатой. И то — этого не хватит, чтобы полностью рассчитаться по счетам, которые предъявят сейчас после поражения Германии.

Иногда Рихард завидовал целеустремленности Адели и ее жизнерадостности. Он успел позабыть, какой напористой и упрямой она могла быть, если чего-то желала. Именно это и позволило ей добиться разрешения на въезд в Германию в первые же две недели, как американцы заняли Тюрингию. И надо отдать должное — ее приезд и пребывание рядом с ним давали сейчас какие-никакие силы жить дальше, когда все было кончено не только со страной, но и с ним самим.

Рихард не ожидал, что останется в живых после покидания машины над Одером. Чисто инстинктивно среагировало тело, когда душа замолчала, смирившись с неизбежным. Руки и ноги действовали совершенно по наитию, выполняя то, что отложилось уже куда-то подсознательно за годы войны в небе. Он даже не помнил, как это произошло. Только-только был в воздухе, а затем картинка сменилась на зелень весеннего леса перед глазами, а в теле уже разливалась боль от левого плеча по спине до бедра, захватывая все больше и больше и вытесняя любые другие мысли, кроме как о том, чтобы прекратить это мучение.

Он расстегнул ремни и попытался сгруппироваться, чтобы упасть с высоты ветвей, в которых запутался его парашют, да так, чтобы боль ударила как можно слабее. Но все-таки не сумел этого сделать. Видимо, все же расстояние показалось ошибочно небольшим, потому что от удара об землю боль оказалась настолько острой, что Рихард потерял сознание и пришел в себя только в сумерках. Каждое движение рукой причиняло невыносимую боль, но пальцами шевелить удавалось, из чего он заключил, что кости были целы. Но попытка подняться на ноги, во время которой он неловко задел поврежденные плечо и руку, снова выбила его из сознания от болевого шока на долгие часы.

В следующий раз Рихард пришел в себя уже на рассвете. Каждая минута была на счету. Он ясно и без особых для того усилий слышал фронт, который все приближался к нему, угрожая пленом. А в плен он определенно не желал попасть, памятуя о жестокости русских по слухам, которые передавали друг другу в немецких войсках. Вполне ожидаемой, на взгляд Рихарда, если вспомнить все, что он видел, когда воевал в Крыму.

«Вы слышали, что сказано: «око за око и зуб за зуб»…[207]

Нужно было идти. Каждая минута грозила опасностью столкнуться с солдатами Красной Армии. Поэтому Рихард соорудил что-то наподобие поддерживающей повязки для своей руки из грязного шарфа, чтобы не тревожить лишний раз поврежденную сторону, и с трудом поднялся на ноги.

Сначала было сложно. Кружилась первое время голова от слабости. А еще он никак не мог сообразить, в какую сторону ему следует направиться сейчас, чтобы не угодить к русским. Казалось по раскатам, фронт окружал его со всех сторон, что было невозможным, и эти мысли вносили сумятицу в и без того замутненное сознание.

Весь прежний мир вокруг в одно мгновение перестал существовать и обезлюдел на километры вокруг. Грунтовая дорога, по которой Рихард выбрался из леса, была совершенно пустой. Высокое хмурое небо, затянутое темным дымом от пожарища где-то неподалеку, тоже хранило удивительную пустоту, словно во всем мире закончились самолеты, и война шла исключительно на земле. А может, так и было, учитывая тот дефицит летчиков и машин, что сложился в рейхе к этому дню…

Рихард часто уставал, и ему приходилось усаживаться на обочине дороги, чтобы набраться сил для дальнейшего пути. Последнее из окрестных местечек, что он знал сейчас как ориентир — это был Нойцелле, городок, который он запомнил по башням католического аббатства с высоты полета. Судя по циферблату часов, стекло которых треснуло от удара, он был в пути уже около восьми часов, а значит, скоро должен был показаться городок Бесков. Должен был, но его все не было — только зелень лесов и лугов, грунт дороги и синева неба, отражающаяся в ровной глади небольших озер, которые Рихард проходил.

Может, ему просто казалось, что он проходил километры, невольно пришло в голову Рихарду. А на самом деле, он еле-еле миновал треть пути до Бескова. А может, он вообще шел не в ту сторону, и на самом деле направлялся к восточной границе Германии прямо в руки к русским. Никто бы не смог ему подсказать, а компас он потерял при падении и так не сумел найти, как ни старался.

На закате Рихарду посчастливилось выйти на один из окрестных хуторов, в котором его встретил пожилой немец. Предыдущие встреченные хозяйства были пусты — владельцы либо оставили их и направились на запад, убегая от войны и от русских, войска которых неутомимо приближались, угрожая раскатами орудий, либо были мертвы, что было гораздо страшнее.

Рихард не раз видел смерть. Она была верной спутницей войны, поэтому он постепенно приучил себя к ней. Но были смерти, которые выбивали из этого неестественного состояния отстраненности. Например, смерть Гриши, которую он никак не мог забыть с тех пор, как память услужливо воскресила этот страшный момент. И он знал, что долго не сможет вычеркнуть из памяти и те смерти, что увидел в эти последние дни войны. Смерти немецких детей, которых убивали родители перед собственным самоубийством в страхе перед наступлением русских. Это было совершеннейшим безумием, по мнению Рихарда. Но это был их страшный выбор, пусть он и не принимал его той самой частицей души, которая заставляла его всякий переходный момент отходить от края.

Даже падая в пропасть, рейх умудрялся пожирать еще больше жизней… Как ненасытная гидра…

Эти тела, которые Рихард находил в пустых домах хуторов, опустевшее пространство вокруг него, полное только звуками приближающегося поражения от русских, и боль, терзающая при каждом шаге его тело, едва не свели его с ума тогда. Поэтому он неимоверно обрадовался, когда нашел пожилого немца, сидевшего на пороге дома и безмятежно курившего трубку.

— Ты идешь не в ту сторону, — как-то панибратски подтвердил догадки Рихарда усталый и равнодушный ко всему происходящему бауэр. — Чтобы добраться до Бескова, нужно держаться намного севернее. Но смысла в этом нет — русские еще утром перерезали автобан на Берлин.

А на вопрос, где сейчас держат фронт немецкие войска, собеседник Рихарда только обвел рукой все окружающее пространство и рассказал, что в Форсте еще держат оборону, но он не особо уверен. Пару часов назад он встретил госпитальный гужевой караван, и один из возниц крикнул, что русские перешли Шпрее и атаковали Шпремберг. Рихард прекрасно понимал, что означают эти новости. Русские рвались захватить основные автомагистрали, идущие через Котбус, который явно был следующим в их списке. Это были отличные пути, без которых невозможно снабжение войск под Берлином. Надо было отдать должное русским — это была превосходная стратегия, уже явный успех которой сулил им победу в боях за Берлин.

— Тебе нужно в госпиталь, молодой человек. Ты явно ранен — весь в крови, — ткнул трубкой в его сторону невозмутимый бауэр. — Здесь недалеко в Либерозе как раз такой расположился недавно. Если, конечно, не успел снова переехать подальше от русских.

Название местечка было знакомо Рихарду. Насколько он знал, в городке находился замок Либерозе, принадлежавший фон дер Шуленбергам, представители одной ветви которых были недавно казнены как участники июльского заговора прошлого года[208]. Как ни пытался вспомнить Рихард, был ли как-то задет этими обвинениями граф Альбрехт, которому принадлежал замок Либерозе и который был давним знакомцем его семьи, он не смог. В любом случае, стоило испытать этот шанс, который подкинула ему судьба в который раз. Да и не мешало бы показать поврежденную руку докторам в госпитале, так что Рихард с огромной благодарностью принял предложение фермера отвезти его в Либерозе.

В городе, куда отвез его фермер, поставив в бричку такую же усталую и безразличную ко всему, как и он сам, лошадь, Рихарда встретил пустой госпиталь. Из персонала остались только один доктор, седовласый и статный полковник, и пара крепких и плечистых медсестер в возрасте, напомнившие чем-то Рихарду Биргит. Из пациентов в госпитале были только лежачие и тяжелые. Остальных доктор распустил по домам, как он объяснил Рихарду во время осмотра.

— Я решил, что нечего им здесь ждать русских, которые явно не будут к ним милостивы, — говорил оберст-артц, отвлекая тем самым от боли, ставшей острой, как и прежде, когда тело, уже почти свыкшееся с ней, так безжалостно потревожили при осмотре.

— Я служил на Восточном, под Ржевом, знаете где это? Быть может, тот, кто не был на фронте в России, еще питает какие-то иллюзии по поводу будущего, которое нас ждет, когда сюда придут орды русских, но я лично нет. Вам же тоже доводилось служить в России, верно, господин майор? Вы — один из кумиров женской части моего персонала, потому я невольно знаю обо всем из жизни «Сокола Гитлера»… Да-да, так я и думал. Нос сломан. Сейчас мы его вправим аккуратно, чтобы все было совсем как прежде… вот так…

Совсем как прежде уже никогда бы не стало. Так подумал Рихард при этих словах, вспоминая помимо воли стены форта Цинна и то, что пережил в них. Но поправлять доктора не стал, а ужасные воспоминания помогли отвлечься от невероятной по силе боли, когда оберст-артц вправил ему выбитое плечо. Хотя едва-едва удержался в сознании при этом приступе, даже бросило в холодный пот и закружило голову.

— Сейчас станет легче, — легонько сжал здоровое плечо полковник своими неприятно холодными пальцами. — Немного отдохните и уходите отсюда, слышите? Не в Берлин. Туда сейчас дороги нет — русские стремятся замкнуть кольцо вокруг столицы, и скоро они это сделают. Уходите к себе, в Тюрингию. Я слышал, там уже янки. Я думаю, они будут куда добрее к нам, чем русские, а их плен принесет хотя бы надежду на будущее. У русских нас это не ждет. «Око за око», как говорится в Библии. И так и будет. Мы убивали их пленных — живым ломали им руки и ноги, отрезали носы и причинные органы, выкалывали глаза. Нет, не смотрите на меня так… Я лишь наблюдал это все со стороны, но… Это все на мне. Как и смерти тех несчастных раненых русских в моем госпитале под Ржевом. Я должен лечить людей и спасать жизни, а вместо этого я подписывал бумаги о том, чтобы разместить всех раненых в разваленном сарае без крыши и урезать им пайку до минимума. Знаете зачем? Чтобы они поскорее умерли, и мне не пришлось бы излишне хлопотать из-за них. И мне казалось тогда, что я совершаю настоящую милость. Я ведь не убиваю их сразу. Просто естественный отбор и только. Так как думаете, что сделают русские с этими пленными после всего этого? Я не знаю, что были ли эти несчастные на Востоке и что они делали там, но для русских мы все одинаковы. И я готов встретить возмездие за все и разделить с ними их будущую участь. Все равно мне не к кому уходить сейчас. Вся моя семья — мать, жена и три дочери — погибли под бомбами томми и янки в Гамбурге.

— Я мог бы остаться с вами и помочь, когда здесь будет Красная армия, — предложил Рихард. — Мог бы сделать хоть что-то…

— Уже поздно, господин майор, делать что-то, — устало усмехнулся полковник. — Я пробыл на Востоке всю кампанию вплоть до сорок четвертого. Вы — всего несколько месяцев. Моя вина больше вашей, мне и принимать воздаяние. Кроме того, вы сейчас даже стрелять толком не сможете. Только зря погибнете. И тем более… Вам есть к кому возвращаться? Вас кто-то ждет? Родители? Возлюбленная?

— Моя… — столько времени прошло, а горло до сих пор перехватывает при мысли о смерти Лены. Это случилось и сейчас, потому пришлось откашляться прежде, чем продолжить. — Моя любимая погибла в сорок третьем. Осталась только мать. Она серьезно больна, у нее опухоль…

— Значит, идите и будьте с ней, когда все пойдет прахом. Считайте, что этими травмами и ранами вам свыше подарили шанс проводить мать, а ей — спокойный уход в понимании, что ее сын остался жив в этой проклятой войне. Это принесет ей огромную радость в последние часы, я уверен.

Эти слова прозвучали особенно страшно для Рихарда, вспомнившего, какой худой и изможденной была мать в те короткие дни Рождества, которые он провел в замке. Доктор тем временем направился к столу, где взял из стопки лист со штампом медслужбы рейха.

— Я напишу вам справку для эсэсовских патрулей, что вы непригодны к дальнейшей службе из-за травм. Иначе вас даже не будут слушать, если вы попадетесь к ним в руки и повесят как дезертира, несмотря на звание и прочие регалии. Сейчас все буквально помешались…

— Вы не знаете случайно, граф Альбрехт в замке? — спросил Рихард, размышляя о том, что ему делать дальше.

— Вы разве не слышали? Замок Либерозе конфисковали недавно в пользу государства из-за родственной связи графа с казненными преступниками. Старый граф умер еще в январе, как мне рассказали, а где его сын я не имею ни малейшего понятия. Наверное, уже уехал из Германии, как другие разумные люди. Но я слышал, что еще вчера в замке был государственный управляющий, герр Лютце.

Рихарду и в этот раз повезло. Управляющий действительно был в замке, загружая в потрепанный годами грузовик последние ценности, которые планировал увезти из Либерозе перед приходом русских, и Рихард пришел буквально в последние минуты перед выездом.

Граф Альбрехт действительно успел уехать из страны со своей семьей еще в январе, сразу после смерти отца. И насколько было известно Лютце, он был в Швеции в данный момент. Рихард не стал уточнять детали у управляющего, неожиданно смутившегося встречей со знакомым бывшего хозяина замка, а просто попросил подбросить его по возможности до границы с Тюрингией. Тот согласился без лишних разговоров. Правда, ехать Рихарду предстояло в кузове, куда он еле-еле забрался со своей рукой на перевязи, ведь в кабине расположилась семья Лютце.

Сначала дорога была пустой, как и вчера, но спустя время, когда грузовик выехал на шоссе, ведущее к Лейпцигу, стало очевидно, почему местность у Одера была такой безлюдной. Беженцы с тележками, груженными велосипедами и колясками с детьми буквально наводнили обочины. Людей было так много, что Рихарду казалось, широкие людские реки текут вдоль пути, по которому катился их грузовик вслед за небольшим авто, за рулем которого через заднее стекло виднелась аккуратная женская шляпка. Сначала он шокировано, а потом со жгучим стыдом от собственного бессилия изменить что-то наблюдал за этими людскими реками по обе стороны от грузовика. А потом забарабанил ладонью в верх кабины, стараясь не думать о том, как отзывается каждый удар в поврежденном плече и руке.

— Мы должны взять хоть кого-то из этих несчастных, — попросил Рихард Лютце, когда тот остановил грузовик и выглянул из кабины. — Я прошу вас, помогите им.

— В грузовике нет места, — отрезал зло Лютце, старательно не глядя на беженцев, которые замедляли свой и без того медленный ход с надеждой, что им помогут сейчас. — Я не буду ничего выгружать ради… ради…

Рихард был благодарен ему, что он так и не нашел слова. Потому что кровь в нем уже кипела, обещая привычный уже приступ ярости.

— Уберите барахло из грузовика! Хотя бы часть! Я возмещу вам все расходы. Я даю вам слово барона фон Ренбек! У меня все еще есть возможности, — и заметив недоверчивый и ироничный взгляд Лютце, вдруг разволновался, теряя речь. — Я заплачу вам, Лютце. Сколько вы хотите? Назовите цену, и я за… заплачу вам в двойном размере за все, что находится в этом гру… грузовике. Или мы можем до… добраться до моего замка, и вы за… заберете все, на что упадет ва… ваш взгляд. Я отдам ва… вам все, если только вы во… возьмете этих несчастных!

Лютце ненадолго задумался. По его лицу было видно, как напряженно он пытается просчитать все выгоды от этой сделки. Тем временем вокруг них уже собрался кружок усталых и замученных людей — матери с детьми разного возраста, в том числе и совсем младенцами, пара старичков, едва стоящих на ногах у тележки, в которой сидели трое их маленьких внуков. Старушка до боли напоминала Рихарду ту самую берлинку в летах, с которой он когда-то делил бомбоубежище и которая погибла потом под завалами.

— Воробей в руке лучше, чем голубь на крыше, — наконец произнес Лютце, давая этой старой поговоркой ответ на просьбу Рихарда.

И тогда тот решительно снял распятие со своей шеи. Оно было старинным. Фамильная драгоценность, которую когда-то получил при крещении. Рихард знал, что этот крест когда-то носил его отец и погиб с этим распятием на шее. И сердце замирало от боли, когда он отдавал крест в руки Лютце. Но у него больше не было ничего из того, что могло бы прельстить его собеседника. И Рихард мысленно убеждал себя, что это всего лишь дорогая безделушка, что память об отце сохранится в сердце и в добром деле, а не в золоте.

Выкупленного распятием места хватило только пожилой паре с тремя внуками, которых старики каким-то чудом разместили на своих слабых коленях. Они стояли ближе всех к грузовику и выглядели самыми измотанными в сравнении с более молодыми беженцами. Превозмогая боль, Рихарду пришлось самому помогать старикам забраться в машину. А потом он решительно повернулся к женщине с младенцем в руках, сидевшей с усталым и равнодушным лицом в траве на обочине. Остальные, понимая, что места для них нет, направились медленно дальше, а эта, видимо, совсем выбилась сил и смирилась с неизбежным.

— Вставайте, фрау, — протянул ей здоровую руку Рихард, чтобы помочь, и та ошеломленно взглянула на него. И оборвал резко и холодно бурные возмущения Лютце, что больше нет места в машине, а он не намерен ничего убирать из кузова. — Эта молодая фрау поедет вместо меня, Лютце, так что замолчите!

И снова ему предстоял долгий путь пешком, изматывающий и невероятно тяжелый в его состоянии. Рихард не стал идти с остальными беженцами, как другие раненые, которых подмечал иногда среди гражданских. Ему было неловко перед ними и больно, словно это он один виноват в том, что всем этим женщинам, детям и старикам пришлось покинуть свои дома и, бросив прежние жизни, идти буквально в никуда. Поэтому Рихард вскоре свернул с шоссе, чтобы двигаться грунтовыми дорогами через леса, поля и оставленные хутора и деревни, где он останавливался на ночлег в оставленных домах, которые повезло находить целыми, а не сожженными.

Он снова шел по наитию. И когда увидел вдалеке радиомачту Эльстера, не успев обрадоваться, наткнулся на отряд из одиннадцати эсэсовцев. Если бы не его былая слава в рейхе, благодаря которой лицо Рихарда было более-менее известно, как лицо какого-нибудь киноактера второго плана, эта встреча закончилась бы для него плачевно. Вспомнились пара несчастных пехотинцев, на трупы которых с пулями в затылках он вышел случайно. Не спасла бы даже справка из госпиталя. Но эсэсовцам нравилась его близость к фюреру и бесстрашие в небе. Убедившись в том, что «Сокол Гитлера» сейчас действительно не по своей воле не может встать в строй и «до последней пули защищать рейх» и что он вовсе не дезертир, они быстро потеряли к нему всякий интерес, торопясь на восток. Перед расставанием эсэсовцы со злобой в глазах рассказали, что на западе страны фронта больше нет, что фельдмаршал Модель[209] предал рейх, отдав солдатам приказ прекратить сопротивление и разойтись по домам, и что янки уже вовсю хозяйничают уже в окрестностях Лейпцига, встречая сопротивление лишь разрозненных групп. Их отряд предпочел оставить эти земли на «других защитников», а самому направиться на восток, чтобы найти хоть какие-то остатки фронта против Красной армии и принять последние бои.

— Погибать так хотя бы утащив с собой на тот свет пару жидо-коммуняк, — хохотнул один из них, тот, у которого были самые злые и холодные глаза, напомнившие Рихарду надзирателей в форте Цинна. Поэтому Рихард был только рад, когда они быстро распрощались с ним и продолжили свой путь.

Правда, вспомнить о недавней встрече пришлось уже довольно скоро. Когда едва он приблизился к небольшому каменному мосту через Эльбу, кто-то начал стрельбу по нему из винтовки. Это кто-то оказался не таким метким — пули ударились в землю, вздымая облачка пыли, чиркнули по парапету моста, и Рихард успел упасть на землю и перекатиться на обочину в укрытие кустов, едва не потеряв сознание от боли в плече. Он долго не думал, когда достал из кобуры люгер, надеясь, что травма не скажется на его стрельбе. Только о том, что у него всего восемь патронов против этих неизвестных, засевших в засаде у моста. Но когда Рихард, готовый открыть огонь нашел взглядом первую мишень, убрал палец с курка.

— Чертовы идиоты! — заорал Рихард, не сдерживая ярость, вспыхнувшую в крови словно лесной пожар. На голове, которую он едва не прострелил, была темно-синяя кепи гитлерюгендца, а у соседней — темная каска, из-под которой торчали две растрепанные косы. Как он понял, по другую сторону моста в засаде расположились подростки. Он слышал разговоры, что гитлерюгендцы тоже вышли на защиту страны по призыву фюрера, как пожилые немцы фольксштурма, но не верил в это. Кто в здравом уме прикажет детям воевать? Но вот они собственной персоной, вооруженные винтовками и пистолетами, стреляют без разбора в каждого, кто шагнет на этот мост со стороны востока страны. Забыв о том, что к ним спину могут зайти американцы, которые, по слухам были совсем близко.

— Ка… какого дьявола вы де… делаете? Отставить не… немедленно!

В ответ на это выстрели затихли. Послышались шорохи и шепотки, а потом раздался звонкий дрожащий голос, запрашивающий его звание и фамилию. Ему пришлось «сдаться» первым — выпрямиться в полный рост, подняв одну руку с зажатым в ней люгером, чтобы его маленькие противники увидели его форму, поверили ему и показались. Он понимал, что рискует сейчас, но другого выбора не было совсем.

Маленькое воинство, вышедшее из засады, привело Рихарда в ужас и распалило его гнев пуще прежнего. Шестеро мальчиков, самому старшему из которых было четырнадцать, а младшему одиннадцать (причем, он недавно плакал, судя по следам на грязной мордашке), и две девочки лет пятнадцати. Дети, оставленные удерживать этот мост недавно встреченными на выезде из городка эсэсовцами. Вот они, «другие защитники земель рейха»!

— Разойтись по домам, — приказал Рихард резко, когда выслушал это объяснение. — Спрячьте оружие, но только подальше от своих домов, и разойдитесь по домам.

— Мы получили приказ защищать свою страну, — возразил ему самый старший мальчик, на форме которого было больше всего нашивок и значков. Отличник службы, привыкший быть самим первым во всем. Слепо верящий в своего кумира, пославшего его на верную смерть. — Фюрер хочет…

— По… послушай меня, — сжал его плечо, наверное, сильнее, чем следовало Рихард, отчего мальчик поморщился невольно. Он снова терял способность излагать свои мысли гладко и ровно и злился на себя за это. — Я по… понимаю, сейчас называют пре… преступлением говорить та…кое, но… все кончено. Русские стоят под Пот… Потсдамом, и чтобы мы ни де… лали, они возьмут Бе… Берлин еще до конца ме… месяца в самом лучшем случае. Американцы уже под Лейп… цигом. Весь запад страны пал. Армии там… там больше нет. Фельдмаршал Мо… Модель распустил ее…

— Фюрер расстреляет его за это предательство, когда узнает! — упрямо заявил это маленький вожак.

— Фюрер не сможет уже этого сделать. Но у вас действительно есть долг перед Германией. И этот долг огромнее намного, чем тот, что вы хотите отдать сейчас, — его удивлению, слова вдруг стали литься рекой, как раньше. Видимо, настолько было велико его желание убедить этих детей разойтись по домам и не делать никаких самоубийственных глупостей.

— И какой же это долг? — недоверчиво спросил его собеседник.

Но Рихард не стал сразу отвечать на этот вопрос. Его интересовало, есть ли у этого мальчика родные в Эльстере. Оказалось, что мальчика звали Клаус Шнитке, он, как и остальные, родом из городка и окрестностей, что его отец был призван буквально год назад и погиб в России в 1944 году, а дома осталась мама и маленький шестилетний брат.

— Твой долг — не умереть сейчас за Германию, Клаус. Твой долг — выжить сейчас и помочь выжить своей матери и брату. А потом выстроить новую Германию из руин, в которых она сейчас лежит. Ты — будущее Германии. Ты обязан выстоять. Как и сама Германия.

— Как Великий рейх! — произнес мальчик на свой лад.

— Нет, именно как Гер… Германия, как твоя стра… страна! — Рихард изо всех сил старался не показать своего раздражения при этих словах, но речь снова предала его и выдала эмоции, снова изменив ему. — И ты выстроишь ее, но… новую, намного лучше, чем она сейчас и чем была когда-то. Без… без войн, без крови и без ненависти. Без идеи пре… превосходства одного над другим. Со… соблюдающей за… заповеди Христовы и человеческую мо… мораль. Богатой и процветающей стра… страной. И ты должен выжить сейчас ради этого. Ради лучшего бу… будущего — своего и своей страны, — поправил его Рихард, глядя в его лицо и думая с тревогой о том, что предстоит пережить этому мальчику. Он сам был слишком мал, когда Германия подписала позорный Версальский мир, приняв все унизительные и тяжелые условия этого договора, которые едва не уничтожили страну. Он только слышал о том, из каких руин поднялась страна, но разруху, нищету населения и голод помнил не только по рассказам дяди Ханке.

Именно поэтому Германия пошла за Гитлером, словно за дудочником из Гамельна, завороженная его обещаниями, что придет время, и она снова станет великой и богатой страной, сбросив с себя обременение огромных репараций и унизительное ярмо побежденной. Им обещали совсем другое, запятнав в итоге кровью и превратив в палачей всех до единого. А потом уже было нельзя повернуть назад. Слишком поздно. И теперь Германия снова в руинах, но в этот раз ее судьба будет во сто крат хуже прежней…

Око за око… Потому что никогда нельзя было на чужом горе строить свое счастье. Старая как сам мир истина.

— У меня приказ от господина унтерштурмфюрера, — уже не так уверенно произнес мальчик, словно напоминая самому себе и своим товарищам, что слушали их сейчас внимательно их диалог.

— Я, майор фон Ренбек, от… отменяю его и да… даю тебе новый, — твердо ответил на это Рихард, подчеркивая интонацией, что его звание выше, чем звание командира отряда эсэсовцев. — Оставить позицию и ра… разойтись по до… домам.

К его огромному облегчению, подростки не стали спорить с ним и уступили. Может, оказало влияние его звание и слава героя рейха. А может, они только и ждали, что кто-то отдаст приказ разойтись и не гибнуть бессмысленно у этого моста. Рихарду было все равно, какие причины были основой этого решения. Оставалось теперь надеяться, что эти дети, одурманенные пропагандой последних лет, не натворят глупостей, когда сюда придут русские или томми с янки, а останутся в живых.

— Подождите, господин майор! Подождите! — спустя какие-то минуты нагнал Рихарда один из подростков, самый младший. — Мама слышала, что янки действительно уже хозяйничают в Лейпциге и в его восточных окрестностях. Вам лучше держаться подальше от крупных городов и местечек, если не хотите попасть к ним в руки.

Рихард не стал пренебрегать этим советом. Он старался держаться лесных посадок и избегал открытой местности при возможности и определенно дорог, на которых уже вскоре заметил транспорт янки, к своей досаде. Значит, это было правдой. Запад страны пал стремительно. Немецкие войска, боясь возмездия за все, что творилось на Востоке, предпочитали попасть в плен американцам и англичанам, веря, что это спасет их жизни. Наверное, стоило оторвать нашивки с форменного летного костюма, как это сделали пленные бывшие военные в форме пехоты, которых под Йеной Рихард увидел в небольшой колонне в сопровождении охраны янки. Почти все офицеры были без знаков отличия. Только единицы сохранили их, гордо неся голову, несломленные своим незавидным положением.

«Какой позор! Какой невыносимый позор!», подумал Рихард, глядя на эту колонну несчастных пленников, и ладонь невольно легла на кобуру. Лучше застрелиться, чем попасть в плен. Наверное, так даже правильнее.

Быть немецким солдатом сейчас означало нести на себе пятно несмываемого бесчестья, которым тот покрыл себя в землях России. Быть гражданином рейха означало вину за все зло, что творилось под прикрытием благих намерений воскрешения былого величия и благополучия.

В деревни и городок Рихард не пошел, опасаясь, что в них могут уже быть войска союзников, не стал заходить и на хутора знакомых бауэров, некоторые из которых пылали яркими пожарами на горизонте, а направился сразу в замок, полагаясь на удачу, которая вела его до сих пор по разрушенной Германии, захваченной войсками противника. Она не изменила Рихарду и в эти дни. Окруженный лесами, Розенбург словно жемчужина в раковине из зелени прятался от взгляда противника, а может, просто не интересовал его. Как бы то ни было, но в замке никого из янки не было, как опасался Рихард, осторожно и с волнением приближаясь к величественному зданию, казавшемуся пустым и заброшенным. Вопрос о том, что стало с матерью и жива ли она, гнал его вперед все быстрее и быстрее. И он забыл об осторожности, едва переступил порог замка, в котором царила пугающая тишина. Но спустя секунды ее нарушили сперва рычание, а потом радостный лай Артига. Пес лишь на время оставил свой пост рядом баронессой и поспешил вернуться обратно, явно прося всем своим видом у Рихарда для нее помощи.

Мать Рихард нашел совершенно одну в ее импровизированной спальне на первом этаже. Судя по ее виду, сиделка оставила свою пациентку определенно пару дней назад, не меньше. Она, видимо пыталась сама обслужить себя, но обессиленная упала возле кресла и не сумела подняться самостоятельно. Жизнь еще теплилась внутри, как проверил первым делом пульс Рихард, бросившийся к матери с порога. Но из-за приступов боли и обезвоживания она находилась в полубредовом состоянии, с трудом выплывая из глубин помутненного сознания. Она явно не узнала его, когда однажды ее взгляд более-менее прояснился. Да и кто бы узнал его сейчас: растрепанного, с грязным, заросшим бородой лицом и в пыльном, рваном летном мундире? Правда, баронесса при его виде не отпрянула, а еле слышно прошептала лишь одно слово: «Пить!».

Рихарда тревожило состояние матери, и эти эмоции затмили для него все остальное в последние дни падения Германии. Она почти не приходила в ясное сознание и не реагировала даже, когда он сразу же принялся приводить ее в порядок. Он был в ужасе от того, как сильно мать исхудала, а кожа ее так истончилась, что была видна каждая тонкая прожилка. Но больше его приводило в ужас понимание того, что не выживи он при атаке на Одер и не вернись домой, она бы умерла в полном одиночестве и совсем не так, как хотела бы уйти сама. Ни одному человеку он не пожелал бы такой ужасной смерти в полном одиночестве и беспомощности, и особенно матери.

Всего лишь четыре дня Рихарду было отведено побыть с ней. Все это время он почти не отходил от нее, то меняя судно, то пытаясь накормить жидкой кашей, то делая очередной укол морфия, когда она начинала кричать в голос от боли. Проблески разума в эти дни были настолько мимолетны, что едва успевал поймать их и насладиться этими последними мгновениями.

— Ты вернулся, мой мальчик, — улыбнулась еле заметно баронесса в самый первый из них, пытаясь коснуться слабыми пальцами его заросшей щеки. Он поймал эти тонкие пальцы, на которых уже почти не держались кольца и поцеловал их порывисто, забывая обо всех разногласиях, которые были меж ними до этой минуты.

— Ты похож на крестьянина. Так зарос, — шутливо пожурила баронесса сына, а потом встревожилась, заметив грязно-белую перевязь, на которой висела его рука.

— Пустяки, — поспешил он успокоить ее, заметив тень тревоги в ее глазах. — Просто выбил плечо. Все хорошо в остальном…

Но мать уже не слышала его, снова погружаясь в состояние забытья без боли, которое дарили остатки морфия. Второй раз баронесса пришла в сознание только под вечер, но эти мгновения были так же коротки.

— Посмотри там, — единственное, что произнесла она отчетливо, касаясь своими пальцами руки Рихарда, когда он с огромным трудом, но старательно делал ей инъекцию согласно записям сиделки, найденным на столике возле кюветы с шприцами и иглами.

«Там» означало соседнюю комнату, куда Рихард прошел, предварительно убедившись, что с матерью все в порядке, а лекарство начало свое действие. Сначала в полумраке сумерек он не сразу заметил то, что хотела показать ему мать. А потом заметил знакомые глаза и замер, ощущая, как стало неровно биться сердце, пропуская удар за ударом.

Это была та самая недописанная картина Мадонны с младенцем, которую Рихард когда-то купил у вдовы Ротбауэра и которая, как он полагал, была уничтожена матерью со всем остальным, что могло быть напоминать Лену. Она стояла на подставке, словно кто-то постарался, чтобы первым, что увидел входящий сюда, была именно героиня этого изображения и ее нежная улыбка.

Эта комната стала настоящим магнитом для него и спасением от действительности. Пусть он ощущал под пальцами только грубоватый холст, покрытый мазками краски, а не мягкую кожу лица. Пусть она никогда бы не могла ему не ответить. Но он приходил сюда, усаживался в кресло напротив картины и смотрел на нее, иногда разговаривая как с живой Леной. Портрету рассказать правду о том, что было в России, гораздо проще, как и открыть свои страхи из-за приближающейся смерти матери, ледяное присутствие которой он явственно ощущал, и из-за будущего, которого он не видел для себя впереди.

Баронесса уже не приходила в ясное сознание. Она звала брата Ханке или родителей, требовала к себе Биргит, а чаще разговаривала с ним как с отцом, которого он никогда не знал, а видел только на фотокарточках. Ему всегда говорили, что он невероятно похож на Фридриха фон Ренбек, в которого когда-то баронесса влюбилась с первого взгляда, очарованная им и его улыбкой.

В минуты, когда она обращалась к Рихарду как к своему покойному мужу, ее лицо становилось таким нежным и красивым, теряя следы болезни и привычную властность, что он невольно любовался матерью. Иногда она говорила что-то резко о том настоящем, которое существовало в ее реальности, созданной морфием: то говорила о том, что не может найти бабушкины жемчуга, чтобы ехать на вечер к фон Хазе в Берлине, то просила Рихарда побриться, потому что у него был «совсем непотребный вид» для приема у Геринга, куда она собиралась с дядей Ханке. Только однажды она заговорила о войне, схватив так резко Рихарда за руку, что он испугался, что повредит ей вену.

— Русские!.. Дрезден!.. О Боги! Бомбардировка!.. — и все повторяла с каждым разом все настойчивее и громче «Русские! Дрезден!», цепляясь в ткань его пижамной куртки, что он испугался за ее рассудок, видя это все нарастающее безумство. Хорошо, что вводимый в кровь морфий подействовал вскоре, и мать успокоилась.

Уединение Рихарда было нарушено спустя пару дней после возвращение в Розенбург. Он думал, что это будут янки, но первым его визитером стала заметно постаревшая Айке, проскользнувшая в дом через заднюю дверь кухни. Увидев Рихарда, поспешившего на звуки, бывшая кухарка заплакала и бросилась ему на шею, забыв совершенно о прежних границах между слугами и хозяевами. И он не стал отстранять ее, а обнял, как мог одной здоровой рукой, чуть поморщившись от боли.

— Простите меня, господин барон, — опомнилась вскоре Айке, вытирая мокрое от слез лицо ладонями. — Я не знала, что вы вернулись, хотя в городке ходили об этом слухи. Я пришла потому, что узнала только сейчас, что сиделка госпожи баронессы убежала из замка. Мы все сидим словно мыши в норах в своих домах и ни с кем не общаемся. Если бы у старого Петера не закончились бы припасы, я бы так и не узнала… И я… я боялась идти… все тянула… но не смогла… потому я здесь. Я принесла немного еды для вашей матери… О господин барон, что вы делаете! — ошарашенно произнесла Айке, когда Рихард поцеловал ее руку с чувством. Подобная готовность рисковать собой в настоящее опасное время растрогала его. — Вы же знаете, ваша семья дорога каждому в этих землях, да еще после того, что вы делали для нас всех в плохие годы! А мне вы — как семья! Разве я могла не прийти?..

Баронесса умерла той же ночью. Измотанный Рихард уснул, доверив ночной уход за матерью Айке, а та, к его досаде, не сразу заметила, что в тот раз все было немного иначе, чем обычно. Не просто сон успокоил измученную болезнью женщину спустя некоторое время после укола, а смерть подарила ей избавление от мук. Увела с собой туда, где ее вот уже больше тридцати лет ждал ее любимый Фрицци, который в последние дни виделся ей в сыне и с которым разговаривала как с живым.

Но Рихард был благодарен Айке не только за то, что не один был в эти часы после смерти матери. Он бы просто не смог взять на себя хлопоты, которые неизменно предшествую любому погребению. Терпеливо ждал, пока Айке обмоет тело и облачит его в знакомое до боли шелковое платье, в котором когда-то баронесса встречала Рождество в Розенбурге.

О, как же ему хотелось хотя бы на миг вернуться в то самое Рождество! Закрыть глаза и вернуться в то время, когда все еще был жив дядя Ханке, и мама была так красива в этом платье багряного цвета. Когда его сердце так сладко замирало, когда он вел в танго Ленхен, борясь с желанием прижать ее к себе теснее, чем требовал танец, ощущая с трепетом дрожь ее тела, вдыхая запах ее волос, не прикрытых косынкой. Когда можно еще было притвориться, что он не живет в ужасной иллюзии, обманывая себя и успокаивая свою совесть.

Похоронить мать Рихард решил в семейном склепе в подвале городской церкви. Конечно, хотелось бы положить ее к отцу, прах которого привезли из Западной Фландрии, но он понимал, что ему самому ни за что не сдвинуть каменную плиту, под которой был упокоен Фридрих фон Ренбек. Его просто убивало, что он не может обеспечить матери те похороны, которых она заслуживала по положению. Даже сколотить жалкое подобие гроба одной рукой он никак не мог. Единственное, что оставалось — завернуть баронессу в дорогие скатерти с бельгийским кружевом, которое она так любила, как в саван, и положить в склепе на могилу отца, заперев за железными дверьми, вот уже несколько веков хранящие покой его предков.

Рихард отказался от помощи Айке, попросив ее остаться в замке с Артигом. Если в городе уже были солдаты — янки или томми, ей не следовало быть рядом с ним при его пленении или расстреле, ведь насколько он наслышан янки редко брали в плен. А в церкви он надеялся на помощь пастора, который, по словам Айке, не покидал святых стен уже несколько дней кряду. Увы, в баке любимого «опеля» не осталось достаточно бензина, и пришлось соорудить что-то наподобие тележки, чтобы отвезти тело в город, в которую он впрягся, аккуратно уложив на груди веревку, чтобы не задеть руку в перевязи.

— Подождите, господин Рихард, подождите! — нагнала его Айке, когда он с трудом проволочив тележку по гравийной площадке у замка, вышел на хорошо раскатанную подъездную дорогу. — Я хотела сказать вам все это время — мне жаль, что так случилось с Ленхен…

Сначала она просила Айке, нашу кухарку, помочь ей в очередном преступлении против закона рейха — найти человека, который прервет беременность этим выродком.

Эти слова, услышанные на процессе и надежно запрятанные в глубины памяти, вдруг выплыли из темноты и ударили в самое сердце. Поэтому он не хотел слышать ничего из того, что сказала бы Айке сейчас, и он развернулся, намереваясь продолжить путь.

— Мне так стыдно, что я солгала. Я хотела всего лишь спасти вас! Госпожа баронесса сказала, что это нужно, что без этого никак, вот я и солгала. Но я хочу, чтобы вы знали — она хотела этого ребенка. Я предлагала сама ей не раз… спасти себя, пожертвовав им… я знала женщину, которая могла бы… но Ленхен наотрез отказалась. Она хотела этого ребенка, я уверена в этом. А если бы вы видели ее в те дни, когда вас объявили погибшим… Я просто хочу, чтобы вы знали это — девочка любила вас… что бы вам там не сказали! Теперь я понимаю, что с ней творилось тогда.

Что-то чуть затрепетало в груди при этих словах, которых Рихард так жаждал когда-то. А потом тут же замерло, придавленное тяжестью воспоминания о карте Южного фронта с его собственными пометками и штампом Розенбурга, предъявленной ему следователем. Нет, думать обо всем этом, снова воскрешая прошлое в памяти, было слишком болезненным и тащило за собой только очередной приступ невыносимой мигрени. Да и к чему это было теперь — снова воскрешать прошлое? Поэтому Рихард сосредоточился только на своей последней миссии — погребении матери, которая казалась практически невыполнимой в те минуты.

Он стер до крови кожу на груди, пока вез тележку в городок, получив очередной небольшой узкий шрам на память об этом ужасном дне. Все тело потом нещадно болело несколько дней. И он едва снова не выбил себе плечо из сустава, когда пытался хоть как-то помочь пожилому пастору отнести тело матери в склеп. Но он все же сделал это, как думал с огромным облегчением, медленно и устало возвращаясь пешком в Розенбург с чувством завершенности в груди. И не только последняя молитва над телом матери подарила ему эти ощущения.

Теперь все. Теперь он может спокойно встретить свою судьбу, которая все ближе и ближе подходила к нему вместе с солдатами янки, которые до этого момента обошли своим вниманием их маленький городок и его окрестности. Они были и в Гере, и в Йене, и в Веймаре, они несколько дней как взяли Лейпциг и уже стояли на берегу Эльбы, братаясь с русскими, как слышал Рихард в ликующих радиопередачах на английском языке, которые заполонили местный эфир.

Поэтому вернувшись в замок, Рихард начисто вымылся и побрился, тщательно отутюжил одну из белоснежных рубашек, которые нашел в шкафу в своей спальне, и облачился в мундир, в последний раз надев все награды, которые получил за время службы своей страны. Пусть он не мог больше служить ей из-за ранения, пусть не мог больше защищать ее и ее людей, но умереть он намеревался именно солдатом.

В погребе Рихард выбрал самое выдержанное вино, которое в семье хранили для особых случаев. Из той самой бочки, которую по семейной традиции наполнили вином урожая, собранным в год его рождения как первого и сына фамилии фон Ренбек. Его семья уже давно потеряла виноградники у реки Унструт[210], которыми владела на протяжении веков — сначала их подкосил экономический кризис, затем лоза почти полностью была уничтожена филоксерой[211]. Но все равно, вдруг подумалось ему с тоской, вряд ли он бы сумел когда-либо залить бочку вином в год рождения своего сына в продолжение традиции. И дело было не только в том, что виноградники скорее всего уже были захвачены американцами сейчас. У него просто не будет наследника, в год рождения которого он смог быть забить крышку бочки с вином.

Возможно, это был мальчик.

Так подумалось вдруг Рихарду с болью и тоской, когда он занял место в комнате напротив портрета Мадонны. Это мог быть его сын. Будущее, объединившее две нации и две крови в единое целое. Этот ребенок был бы символом того, что любовь способна победить все, даже ненависть, взращенную ядовитыми идеями и убеждениями.

— Это все излишняя сентиментальность, свойственная нашему славному прусскому прошлому, мой дорогой, — так сказала бы мама, если бы услышала его мысли. — В новом мире ей вовсе нет и не было места. Исключительно на страницах романов, которыми Ханке забил твою голову с детства.

Он словно наяву услышал голос матери, произносящих эти слова, и уловил запах ее духов. Будто бы она была рядом сейчас, когда он смаковал изумительное вино, от души наслаждаясь насыщенным летним вкусом и ароматом, любимой музыкой и светом свечей, играющих отблесками в стекле бутылки, хрустале бокала и черноте начищенного металла пистолета.

Еще один призрак замка, который будет скользить ночами в этих комнатах, где когда-то прошла большая часть жизни. Сколько их здесь, этих душ? Могут ли они общаться между собой? Что они сказали друг другу, когда Господь забрал их из этого бренного мира и снова свел вместе?

И пришла вдруг следом иная мысль, обжегшая словно огнем. А что бы ему самому сказала Ленхен при этой встрече? Ненавидела ли бы его за то, что, следуя жестоким законам его страны убили их дитя, бросив ее саму после умирать от инфекции? За то, что он ничего не сделал, чтобы помешать этому. За то, что убил ее своей любовью, словно в ответ за ее нелюбовь.

О, он хотел бы, что это было не так! Чтобы те слова, что он помнил обрывками памяти, не были ложью. Чтобы она любила его и ждала его там, за гранью этого мира. О, если бы она могла прийти сюда снова, на то самое место, где он когда-то встретил ее, свою лесную фею!.. Если бы снова обвила руками как когда-то и прижала к себе, стирая своими прикосновениями все дурное и тревожащее из головы и души!..

Снова ощутить ее присутствие рядом каждой клеточкой кожи, как когда-то в воздухе. Понять, что она простила его, как он простил ей все, и что она ждет его там… И тогда бы эти часы, которые только и оставались до того момента, когда в Розенбург ступит нога янки, прошли бы совсем по-другому. Потому что они прошли бы рядом с ней…

О, только бы снова это случилось! Только бы снова она пришла… В третий раз.

В последний раз.

Глава 63

Американцы пришли, когда Рихард почти прикончил бутылку ароматного вайсбургундера. Он сразу же заметил их с балкона, где расслабленно сидел в кресле и курил, закинув ноги на перила балюстрады. Рихард мог бы уложить парочку самых ближних к нему. Пока они бы поняли, откуда идет стрельба… Но не стал даже тянуться к пистолету, лежащему рядом на столике.

Словно тени, американцы вышли из-под листвы вековых лип, которыми был усажен парк — настороженные, готовые стрелять при первом шорохе или движении. Поэтому Рихард осторожно поднялся с места, одернул китель, чтобы выглядеть должным образом, и проверил, надежно ли закреплен поводок Артига, опасаясь, как бы тот не сорвался сейчас на янки. Он вышел к ним, оставив именной люгер рядом с бокалом вина. Показавшись на крыльце, сразу же крикнул на английском, что один в доме и безоружен. Янки, увидев его, медленно спускающегося по ступеням крыльца, тут же засуетились и оглушающе громко заорали, отдавая команды, от которых он чуть не оглох.

— On the knees! Come on, hands up! Hands up! Above your head![212]

— I can’t do it, — пытался объяснить Рихард, опускаясь на колени в гравий и поднимая здоровую руку вверх. Его сердце разрывалось сейчас от тревоги за Артига, который с лаем бесновался на балконе, встревоженный от всего этого гама. — I am hurt. Really, I am[213].

Рихард попытался вспомнить, как сказать на английском языке «вывих плеча», но не смог. Между тем к нему уже шагнул один из обступивших его американцев и резко задрал поврежденную руку, вызывая такой приступ боли, что Рихард едва сдержал крик.

— I don’t give a shit, nazi bustard![214] — грубо произнес при этом янки.

А когда Рихард не удержался и повалился на бок, его сослуживец, американец с характерными чертами еврейской национальности, ударил прикладом в грудь, угрожая этим сильным и резким ударом сломать ему ребра. Рихард слышал, как за его спиной американцы входят в замок, гремя каблуками своих тяжелых ботинок по паркету, как с грохотом раскрывают прикладами двери внутри дома, проверяя, не спрятался ли противник в полумраке комнат, устроив засаду. Кто-то, видимо, уже успел добраться до второго этажа и освободил Артига от привязи, потому что вахтельхунд появился из ниоткуда в мгновение ока и прижался своим телом к лежащему на гравии Рихарду, защищая его сейчас.

— Гулять, Артиг, иди гулять, — шептал Рихард в ухо собаке, желая, чтобы тот убежал в парк хотя бы на время. Но Артиг упрямо держался рядом с ним, почти беззвучно скаля зубы в сторону американцев, стоящих над его хозяином с автоматами в руках.

— I said — on the knees! — пнул Рихарда один из янки, намеренно целясь носком ботинка именно в поврежденное плечо, будто угадав место его травмы.

Рихард вздрогнул от боли и едва успел схватить за ошейник Артига, которого и до того удерживал с трудом, чтобы тот яростно не бросился на защиту хозяина. Но сил было слишком мало. Последние забрала успешная попытка подняться на колени по настойчивому требованию американца. Боль брала свое, хмель от выпитого вина кружил голову и ослаблял тело и внимание. Неудивительно, что Рихард не сумел удержать рванувшего вдруг с невероятной силой вахтельхунда в момент, когда американец сильно пнул в спину, отчего к его радости, Рихард завалился вперед и упустил из пальцев всего на миг кожаное кольцо ошейника.

Все произошло в одно мгновение. Одиночный выстрел, и случилось непоправимое. Следующей же секунды оказалось довольно, чтобы в Рихарде проснулось безрассудное желание придушить янки за это убийство и появились силы броситься на стрелявшего в приступе необузданной ярости. Но что он мог сделать против троих, что охраняли его во дворе, пока остальной отряд обыскивал замок?

Рихарда били с особым усердием все трое. Экзекуцию остановил спустя какое-то время командир отряда — невысокий рыжеволосый лейтенант с усталым видом, на вид его ровесник, приказав запереть немецкого пленника в одной из комнат второго этажа.

— My advice for you is to take all this shit off, — сказал, показывая на форму и награды, лейтенант Рихарду, сплевывавшему на гравий кровь, которой был полон рот. — My people saw too much around to be kind to you. How could you sleep well knowing about these places near your fucking castle, you, asshole? It’s out of my mind! All of you, German, are fucking nuts and sociopaths. I would have hung all of you without any mercy as any my man would if we are able to. So, be a good kid, motherfucker, and don’t give us a shit, get it?[215]

Это было сказано совершенно равнодушным тоном, но Рихард понял по его лицу, что он лично выполнит то, о чем говорит, если только будет возможность. Но все же не испытывал к американскому лейтенанту той ненависти, что, наверное, должен был. И не в последнюю очередь за то, что, выслушав настойчивую просьбу Рихарда позволить похоронить своего питомца, лейтенант приказал солдату, убившему Артига, похоронить пса в парке, а не просто выбросить его тело в кусты.

А затем потянулись долгие дни домашнего ареста Рихарда. Да, его достаточно неплохо кормили, он жил в своих комнатах на втором этаже, и единственным неудобством при этом было отсутствие электричества (которое, впрочем, тоже было исправлено в середине мая, когда американское военное правительство починило и запустило в ход ближайшую электростанцию). Ему приносили книги из библиотеки, а еще изредка позволяли выходить из замка для прогулок в парке под конвоем.

Самым любимым конвоиром Рихарда был молоденький солдат, худенький темноволосый «Том Дженкинс из штата Огайо», который успел повоевать всего месяц, к своему огорчению. У него был пытливый ум и жадность до всего нового, и он часто беседовал с Рихардом об истории замка и земли, на которой тот стоял, а также о роде фон Ренбек. В отличие от других своих сослуживцев его восхищала архитектура замка, роспись и лепнина потолков и стен, редкие полотна и другие предметы искусства и мебели, которые все еще оставались в Розенбурге после ревизии, проведенной баронессой в последний год. Если остальные американцы из его отряда просто пили вина из винохранилища, не обращая внимания на купаж и урожай, то Тому было интересно не только это, но и география места. Общение с Томом скрасило Рихарду пребывание в замке и чуть уняло тревожную тоску из-за неизвестности собственной будущности. Впрочем, эти размышления о том, чего именно ждет он вместе с американцами, словно запертыми в замке вместе с ним, даже помогали отвлечься от горя из-за потерь последних дней.

А янки явно не нравилось это вынужденное пребывание в Розенбурге. Иногда открывая окно в темноту парка, чтобы насладиться свежим ночным воздухом, Рихард слышал, как американцы за картами в одной из гостиных на первом этаже спорили друг с другом, как горячились, что лучше бы они вместе с другими отрядами добивали «долбанных нацистов», вычищая тех из щелей, куда они попрятались сейчас, в последние дни войны. Они были очень шумными, эти янки. Поэтому он совсем не удивился, когда американцы однажды ночью в начале мая разбудили его радостными криками, громким свистом и стрельбой в воздух.

Война закончилась. Германия, пораженная и обескровленная, пала, подписав капитуляцию.

Рихард не мог не почувствовать облегчение при этом, хотя безмерно тревожился о будущем, что ждет его страну теперь. То, что будет еще хуже, чем после Версальского мира, он даже не сомневался. Эти тревоги отодвигали на задний план мысли о собственной судьбе, которая не особо его интересовала сейчас. Он просто проживал дни и терпеливо ждал, чем закончится его заключение в Розенбурге вместе с янки, которые на протяжении последующих двух недель все так же тяготились этим непонятным для них заданием — расположиться в замке и охранять его обитателей.

Наконец в конце мая дело сдвинулось с мертвой точки. Том, сопровождающий Рихарда на прогулке, проговорился, что их отряд переводят в Веймар. Это случится, как только в замок прибудут люди на замену. Что это за люди и что будет дальше с Рихардом, не знал ни он, ни лейтенант, которого Рихард аккуратно попытался расспросить.

— I know not so much to help you. We had the order to take the castle under control and to keep an eye on all who was there before someone replaces us. Some old lady was supposed to be here. That’s I was told privately. And that’s only I can say you now.[216]

Эти слова наводили на определенные размышления. Американцев направили быть здесь возле его матери. И это мог быть только один человек, как предполагал Рихард. Поэтому он не был сильно удивлен, когда одним солнечным днем к замку подъехал черный «Мерседес-Бенц», из которого грациозно и легко вышла Адель в шелковом платье и шляпке, словно она проехала сейчас не по разрушенной войной Германии, а прибыла из Берлина прошлых лет. На какие-то мгновения Рихарду, наблюдавшему за этим прибытием из окна, показалось, что он провалился в прошлое.

Адель приехала на солнечные выходные в замок, пока у него короткая увольнительная. Они будут играть в теннис, прогуливаться по окрестностям и сидеть на берегу паркового озера, с трудом решившись опустить ноги в еще прохладную воду. Возможно даже, выедут вечером в Веймар или в Эрфурт, в какой-нибудь ресторанчик, чтобы провести время наедине.

Вот-вот раздастся в глубине дома легкое дребезжание домашнего лифта, в котором спешно спускается дядя Ханке, чтобы тепло поприветствовать свою крестницу. А вот мама демонстративно задерживается, конечно, зато потом будет нарочито любезна и улыбчива, и ни одна душа никогда и ни за что не догадается, что она не рада предстоящему браку. Как не догадается о многочисленных спорах, которые ведутся между будущей невесткой и свекровью за закрытыми дверями даже по сущим мелочам. Например, баронесса настаивает на платье исключительно из бельгийского кружева, чтобы подчеркнуть благосостояние обеих семей, с длинным шлейфом — неизменным знаком дворянской свадьбы. Адель же желает платье из шелка, облегающее фигуру как вторая кожа, с очень открытой спиной и обнаженными по плечи руками, к ужасу баронессы, которой это платье кажется верхом неприличия. Особенно для венчания в церкви.

Как Рихард помнил сейчас, обе в итоге пришли к компромиссу. Платье сшили из шелка и по фигуре, но все же скромным, с отделкой кружевами и длинным шлейфом, который должна была нести в церкви двоюродная племянница Адели. Этими же кружевами был украшен край пышного облака длинной фаты, которая покрыла бы темные волосы его невесты в день свадьбы.

Рихард вдруг вспомнил это платье в те минуты, как подумал о прошлом. Потому что случайно как-то увидел рисунок образа невесты, когда навещал Адель в Берлине. Они уже несколько дней как прошли все этапы получения разрешения — предоставили медицинские анкеты обоих, справки об имущественном и финансовом положении Рихарда, свидетельство Адели об окончании курсов будущих матерей и их родословные. Наверное, эта дурацкая примета о том, что жених не должен видеть платье, пусть даже на рисунке французского модельера, стало предвестником краха, который ждал их помолвку. Ведь спустя пару дней после этого Рихарду передали записку, что его желает видеть чиновник из Управления по вопросам расы, чтобы поговорить с ним вне стен организации и как можно скорее.

— Ваша невеста расово непригодна. Проверка родословной показала, что она — мишлинг согласно «Закону о гражданине рейха», а значит, она не может стать вашей супругой.

— Почему вы говорите мне это здесь, в ресторане? — хрипло спросил Рихард, которого вести буквально ошеломили. Впрочем, он быстро сумел взять себя в руки, надеясь, что никто из окружающих их в зале не заметил его минутных эмоций. — Я думаю, здесь какая-то ошибка. Ваши люди явно что-то напутали. И мать, и отец Адели — чистокровные немцы и христиане! Этого просто не может быть!

— Мои люди никогда не путают, господин обер-лейтенант. Более того, они всегда найдут то, что многие пытаются скрыть. А здесь мы встречаемся только потому, что я желаю помочь вам. Вы же любите свою невесту, господин обер-лейтенант? Насколько сильно вы ее любите, чтобы эти сведения не попали на стол рейхсфюрера сегодня? Ваше дело на контроле у Самого… Это ведь должно было стать свадьбой «его» Сокола, как вас стали называть недавно в газетах.

— Мне нужна неделя.

— Два дня. Это максимум. И торгуемся мы только по деньгам, а не по времени, — отрезал сотрудник управления и поманил к себе кельнера, чтобы заказать десерт. А потом написал на салфетке несколько строчек и передвинул ее к Рихарду поближе. — Названную сумму жду вечером по этому адресу. Запомните, у вас два дня, включая этот. Потом за матерью и дочерью придут. И скорее всего, потом притянут и самого Брухвейера. Вряд ли он захочет отречься от жены и дочери, правда? Два дня, фон Ренбек. И не больше!

Разумеется, никто из Брухвейеров и не думал о том, что такое может произойти. Поэтому слова Рихарда прозвучали как гром среди ясного неба. За такой короткий срок организовать отъезд из страны было практически невозможно. Требовалось разрешение на выезд и виза государства въезда, за поездами, направляющимися за границу рейха, велось строгое наблюдение.

— Я не успею… — произнес потрясенно будущий свекор Рихарда.

— Я все сделаю сам. Доверьтесь мне, — ответил на это Рихард, надеясь, что «Бэрхен» поможет ему сделать необходимые документы и организовать неофициальный переход границы для Адели и ее матери. Генриху пока ничего не угрожало — по закону ему бы обязательно предложили развод с женой-еврейкой, чем он и воспользовался в дальнейшем для того, чтобы тянуть время и уладить свои дела перед побегом из страны.

В последний раз Рихард видел Адель, когда сажал ее вместе с матерью в потрепанный грузовичок, который увез их к границе со Швейцарией, где они перешли по поддельным документам. В большинстве случаев такой вынужденной эмиграции Швейцария не выдавала виды на жительство скоро, а после вообще могла аннулировать разрешения и выдать беглецов обратно в рейх. Но в случае Брухвейеров, которые обладали значительным состоянием и весом в мировой деловой среде, получили вид на жительство и даже предложение о гражданстве в ускоренные сроки. Насколько было известно Рихарду, гражданкой Швейцарии стала только Адель, а вот ее родители связывали свое будущее с Америкой.

Рихард совсем не думал ее увидеть здесь в Розенбурге и не сейчас, когда едва-едва отгремели последние отзвуки последних сражений в Германии. Но вот она здесь. В ярком шелковом платье и модной шляпке, в солнечных очках, которые она сняла, чтобы лучше увидеть Рихарда в окне замка с явной радостью на лице. Она предоставила водителю и второму сопровождающему достать багаж из авто, а сама бросилась почти бегом в замок.

— Боже, это действительно ты! Я до последнего боялась поверить, что все так! — это было первое, что сказала Адель, когда они встретились в холле замка. Их объятие было теплым и таким знакомым, но все же Рихард не мог не отметить невольно, что что-то изменилось.

Они не виделись шесть долгих лет, с тех пор как он захлопнул дверцу кабины грузовичка, в последний раз коснувшись губами ее руки. И за эти годы не только переменилось многое, но и они сами, и их чувства. По крайней мере, ему так показалось по той скованности и какой-то отстраненности, которая чувствовалась между ними в тот первый день после многолетней разлуки. Словно они заново знакомились друг с другом, с теми старыми знакомцами, в которых они превратились за эти годы. Поэтому он и опасался разговора, который рано или поздно, но все же случился.

— Ты сильно изменился, — призналась вечером Адель, когда они сидели в столовой с распахнутыми окнами в парк. Именно при ней в замке снова стала работать Айке, которую американцы волей-неволей позвали работать в кухне. И именно по ее инициативе была проведена в замке уборка силами нескольких женщин, которых порекомендовала Айке. Всем им, к стыду Рихарда, заплатила Адель, заверив его, что он отдаст этот долг позднее, когда получит доступ к своим счетам в банке в Берне. Об этих счетах и ячейках в хранилище Рихард слышал мельком от матери в личных разговорах, но всякий раз пропускал мимо ушей, не особо интересуясь, ведь бежать из Германии до самого финала он не планировал и даже мысли не допускал об этом. И невольно испытывал сейчас благодарность матери за подобную предусмотрительность. Жаль, что ей самой не удастся воспользоваться результатами своих хлопот.

— Годы неизменно берут свое, — попробовал отшутиться Рихард, но Адель не пошла по этому пути, а шла упрямо по своему первоначальному.

— В тебе словно что-то перегорело. Знаешь, как порой гаснут лампочки, отработав какой-то срок. Раньше ты был совершенно другим.

Он не хотел говорить на эту тему, поэтому только пожал плечами, продолжая курить в молчании.

— Что ты думаешь делать сейчас? — продолжила разговор Адель. Она всегда отличалась настойчивостью и упорством, подпитываемыми ее неуемной энергией, которой Рихард раньше так восхищался. Сейчас же эта настойчивость немного действовала на нервы из-за напряженного состояния, в котором он пребывал, ограниченный в своей свободе и не имеющий ни малейшего понятия о своем будущем.

Мог ли он распоряжаться собой в настоящее время, когда в его замке хозяйничают американцы, рассовавшие по рюкзакам его имущество как сувениры из Германии, опустошившие его винный погреб и даже его собственный гардероб? Когда его гордость, любимое авто, забрали из гаража через несколько дней после появления в Розенбурге отряда янки? Когда в его стране стали полновластными хозяевами союзники, и теперь только от их милосердия и воли зависела судьба всех немцев и этой земли?

— Я привезла тебе разрешение на выезд и визу в Швейцарию, — произнесла Адель, ошеломив его этими новостями. — Потом можно подать на временное проживание или уехать в другую страну, все еще лояльную к…

Она умолкла на мгновение, но это слово все равно повисло между ними. «К нацистам». Вот, что она хотела сказать. Теперь все немцы для остального мира именно «нацисты». Вполне справедливо. Хотя это слово, иглой сидевшее под кожей среди прочих невидимых игл, больно укололо, на секунду лишая дыхания.

Он думал, что делает свою страну великой, возвращая ей прежнее уважение и благосостояние, потерянное при унизительном Версальском мире. Он воевал за свою страну и каждого немца, независимо от вероисповедания или крови. Он пытался помочь несчастным, пострадавшим от рейха, чем мог в тех ужаснейших реалиях, которыми обернулись его иллюзии в начале сороковых. Он принес клятву защищать всех и каждого в своей стране и ее независимость и делал это, даже порой идя в том вразрез с законами новой Германии. Как оказалось теперь, во многом он ошибался и очень многого не сделал.

И вот настало время расплаты. За свои собственные грехи и ошибки. А еще за чужие грехи и за преступления своей страны…

— Нет! — решительно произнесла Адель, словно прочитав его мысли. — Не бери на себя все, в чем ты лично не виноват. Тех, кто действительно должен понести ответ, найдут и предадут суду. Но это не ты!

— Откуда ты знаешь? Быть может, все совсем не так, как думаешь! Ты сама ска… сказала — я изме… изменился! — И снова он свалился в водоворот ярости, не в силах сдержать эмоции. И снова нарушилась речь. Он не хотел предстать перед ней таким — инвалидом, неспособным даже говорить нормально. Довольно, что она нашла его сейчас под контролем американцев, и того, что он не принадлежал сам себе, все еще неспособный даже обслуживать себя в полной мере из-за медленно восстанавливающейся руки.

— Я знаю про «Бэрхен». Когда нас увезли в Швейцарию, я приложила все усилия, чтобы узнать про людей, что помогали нам, и организацию, в которой они состояли. В которой ты состоял, — подчеркнула она и еще раз повторила это, когда Рихард отрицательно потряс головой. — Я предложила свои услуги и помогала, как могла — и финансово, и физически.

— Ты сильно рисковала, — ответил удивленный ее признанием Рихард, когда успокоил дыхание настолько, чтобы речь не изменяла ему больше. Сколько еще людей, не зная того, были объединены одной сетью? — Я знаю, что Швейцария по первому же требованию рейха лишала вида на жительство за подобное и выдавала несчастных на расправу.

— Швейцария любит деньги и неплохо умеет просчитывать выгоду, — сказала со злой иронией Адель. — А у моей семьи их достаточно, ты же знаешь. Кроме того, папа за это время обзавелся неплохими связями с американцами и сумел даже приумножить капитал за эти годы. Он планирует вернуть наше имущество, которое отобрали нацисты, но возвращаться в Германию не желает. Говорит, что не может считать родиной предавшую его однажды страну.

— Он ведь не знает, что ты здесь, верно? — задал Рихард вопрос, возникший в голове, едва он увидел, как Адель выходит из авто. — Едва ли герр Герман позволил бы тебе приехать сюда сейчас…

— Не знает. Но я не могла ждать дольше. Это было подобно муке! И как только удалось выправить все бумаги и договориться с американцами…, — она не договорила и отвела взгляд в сторону в темноту летнего парка за окном. И неожиданно сменила тему, вдруг задав вопрос о том, знаком ли Рихард с творчеством Брехта[217]. Оно было запрещено в рейхе еще с 1933 года, когда Рихард только-только заканчивал школьное обучение. Неудивительно, что он покачал головой в ответ.

— Ты знаешь, я не люблю его как коммуниста, но полюбила его стихи, — призналась Адель, не глядя на него. Это стало откровением для Рихарда. Его бывшая невеста не особо любила литературу или театр прежде, предпочитая кинематограф и джазовые выступления. А потом замер, слушая, как она цитирует по памяти строки, в первые же секунды затронувшие его душу:

— Страна, принявшая нас, не дом для нас — лишь убежище.

В вечной тревоге живем мы — живем поближе к границам,

Ждем дня возвращения, следя с замиранием сердца

За малейшим изменением по ту сторону границы,

Ревностно расспрашивая каждого новоприбывшего оттуда,

Ничего не забывая, ни от чего не отказываясь…

Она посмотрела на него внимательно через дым сигареты, которую держала между кончиков пальцев. Это было так знакомо ему. Этот жест, изгиб ее ярко накрашенных губ, взгляд ее глаз, в которых по-прежнему горел призыв, на который он уже не мог ответить. Раньше в ответ на этот манящий взгляд в нем вспыхивало желание жадно целовать эти ярко-накрашенные губы. Теперь же внутри дрогнуло легким сожалением, что увы, ему нечего было дать Адели. Она была права — он выгорел дотла, как сгорела Германия в эти последние месяцы.

— Я не отказалась, Рихард. И я не забыла. Именно поэтому я здесь. Нет, не говори ничего, — подняла она ладонь, не давая ему даже слова произнести. — Я — взрослая женщина, Рихард, а не наивная юная дева. Я понимала, что мы расстались с тобой не на недели и даже не на месяцы. Что между нами будут годы. Возможно, вечность. Что у нас будут другие. Поэтому я разорвала нашу помолвку и вернула кольцо. Но я видела фотографии твоего самолета в немецких газетах… я верила… и Ханке мне написал… И это был мой выбор — ждать и верить. Я здесь как твой друг. Я хочу тебе помочь. Как ты когда-то помог моей семье. Помнишь?

— Для этого необязательно было так рисковать собой, — недовольно заметил Рихард. — Послевоенная территория — не то место, где безопасно быть женщине.

— Если ты заметил, я не одна, со мной сопровождающие. Здесь мы под личным патронажем генерала Маршалла[218]. Как я уже говорила, мой отец завел неплохие знакомства с американцами. Именно поэтому Розенбург оказался под охраной в первые же дни освобождения от нацистов.

Как и он сам, Рихард.

Это не было озвучено, но было настолько ясно, что в словах не было нужды. То, что он остался живым, а Розенбург более-менее целым и неразграбленным, была заслуга Германа Брухвейера. Рихард понимал причины, по которым тот помог ему, но принять эту помощь было невыносимо тяжело морально.

— И мне кажется, что только я могу уговорить тебя уехать, — призналась Адель после короткой паузы. — А уехать ты должен, Рихард. Мне жаль говорить, но Германия будет разделена между победителями. Такое соглашение было заключено с СССР когда-то. Если бы нужно было решать вопрос с американцами или хотя бы британцами, можно было бы найти возможность оставить тебе твою собственность. Можно было бы договориться. Но… Мне жаль, Рихард, Тюрингия отойдет коммунистам.

Услышанное ошеломило Рихарда. Его любимая земля… Усадьба под Орт-ауф-Заале, родовой замок, вилла в Берлине — все это будет отнято, ведь коммунисты не признавали частной собственности, насколько он знал. В правдивости этих слов он нисколько не сомневался, помня о том, как разделили Германию после Мировой войны. Эльзас, Лотарингия, Силезия, Данциг, Познань. И вот черед его родной Тюрингии в знак расплаты за грехи…

— Надолго?

— Боюсь, что надолго. Союзники не желают видеть Германию самостоятельной, как было после Версальского договора. На этот раз страна останется под протекторатом, пока не станет ясно, что в будущем она не станет снова угрозой для мира. Запад страны будет под британцами и американцами. Восток отойдет Советам. Если ты останешься здесь, то не только лишишься всего, а будешь арестован. И скорее всего, Советы тебя выдадут британцам, с которыми не захотят ссориться сейчас. Папа говорил, что британцы яро жаждут отмщения за Ковентри, а получить в свои руки летчика, который был таким ярким участником Битвы за Англию, да еще с именем фюрера в своем прозвище… Для них дело чести. Ты должен уехать. Должен покинуть Германию!

— Ты пре… предлагаешь мне бе… бежать как крысе! Бро… бросить страну!..

— У тебя нет другого выхода, Рихард! Послушай же меня! — тоже вспылила Адель в ответ на его ярость при одной только мысли об этом позорном бегстве.

— Я мо… могу уехать в и… имение дяди под Мель… Мельдорфом!

— Юг Ютландии отходит британцам. — Адель один за другим разбивала варианты будущего, которые Рихард порой обдумывал прежде. — Ты мог бы остаться в землях под контролем американцев, но рано или поздно британцы узнают о тебе, и все придет к тому же финалу! Рихард, у тебя нет другого варианта, пойми же и прими это!

Адель вдруг поднялась с места и подошла к креслу, на котором он сидел. Опустилась на колени перед ним и взяла его ладони в свои руки, глядя с мольбой снизу вверх в его лицо.

— Я прошу тебя — уезжай! Не думай больше о Германии! Ее больше нет и возможно не будет! Но если вдруг что-то изменится, ты ведь всегда сможешь вернуться! Нет, не в Тюрингию, конечно. Возможно, на побережье Северного моря, в поместье Ханке в Ютландии. Я думаю, папа сможет что-то придумать, чтобы уладить ситуацию с британцами. Это, конечно, займет время, но…

Они говорили об отъезде почти всю ночь и разошлись только под утро, недовольные друг другом и предметом разговора. Адель не понимала странное упрямство Рихарда в вопросе эмиграции из страны, а он не хотел принимать ее доводы. Этот спор продолжился и в последующие дни. Он на время скрывался за другими разговорами — о прошлом, о настоящем и будущем, а затем все равно змеей проскальзывал между строк наружу и отравлял их беседу, снова и снова оставляя вкус горечи.

В конце концов Рихард сдался, видя, какую боль причиняет Адели, каждый раз пытаясь донести до нее свою точку зрения. Он понимал, как принижает усилия, которые приложили Брухвейеры, чтобы сделать его отъезд возможным. И это в то время, когда американцы сгоняли в лагеря всех немцев мужского пола, подозреваемых в военной службе. Настоящая волна арестов прокатилась по всем окрестным землям. Только связи Брухвейеров спасали Рихарда от заключения под стражу, как он понимал. Да и рисковать безопасностью Адели, которая отказывалась уезжать без него, он не желал. Пусть эти земли находились под янки, а Розенбург под протекцией американского высшего командования, случиться в это опасное время могло что угодно. Немецкие беглецы, военные мародеры союзников, да и просто жаждущие возмездия бывшие заключенные лагерей, которые по слухам все еще были опасны так же, как и в первые дни освобождения… Нет, ему бы определенно хотелось, чтобы Адель вернулась обратно в Швейцарию, где было гораздо безопаснее.

— Хорошо, — согласился он одним из вечеров июня, когда они завершали ужин в малой столовой, пусть и скудный, но мастерски приготовленный Айке. — Я уеду из Германии. Только дай мне немного времени привыкнуть к этой мысли.

— Только прошу, помни, что времени осталось немного, — просияла Адель, получив наконец-то желаемое. — Когда я последний раз телефонировала отцу из Веймара, он сказал, что русские уже ведут переговоры с американцами о выведении войск. Нам нужно успеть до того, как коммунисты войдут в Тюрингию, ты сам понимаешь.

Он понимал. Но по-прежнему не мог представить, что решится оставить Розенбург и ближайший городок с церковью, в подвале которой лежали останки его отца и матери. Эта земля была его плотью и кровью, и он не мыслил своей жизни без нее.

Но ты ведь готов был оставить временно все это ради Ленхен, предательски однажды шепнул внутренний голос во время очередных раздумий. Ты рассматривал однажды возможность проживания в соседней стране, пусть и временное, рядом с Ленхен. Раньше не было ни тени сомнений в принятом решении. Помнишь?

А потом в очередной раз ударило болью, неизменной спутницей воспоминаний о прошлом, при одной лишь только мысли, что, если бы Лена все-таки уехала в сорок третьем году, он бы ухватился за любую возможность пересечь границу. Его прежняя жизнь разрушилась, но была бы надежда на новую — рядом с ней, и этого было бы достаточно для него. За что держаться сейчас? Он никак не мог понять. Да и не хотел искать эту причину, если говорить откровенно.

Адель ясно видела нежелание Рихарда уезжать, потому наотрез отказалась от его предложения ехать первой. Понимала прекрасно, что Рихард едва ли последует за ней, если она оставит его сейчас. Оттого и осталась рядом с ним, организовав сборы некоторых вещей, которые нужно было забрать из замка и не оставлять русским.

Иногда за этими совместными хлопотами и во время привычных уже ужинов, к которым Адель неизменно меняла наряды, видясь тем самым Рихарду какой-то чуждой частицей в калейдоскопе послевоенной разрухи, между ними снова возникала прежняя близость. Рихард не особо любил эти моменты, потому что видел огонек надежды в глазах Адели, зная, что никогда не сможет ей дать то, что она желает. Поэтому он твердо решил, что не останется в Швейцарии, а уедет в Скандинавию, где попробует начать все сначала, готовый в любое время вернуться назад, в Германию, когда это будет возможно и невзирая на любые угрозы за свое прошлое. Отпишет большую часть переведенного матерью состояния Красному Кресту, а себе оставит только фамильные ценности и ровно столько, сколько хватит на то, чтобы встать на ноги в послевоенное время.

В итоге сборы затянулись, что и привело к встрече с русскими. Неожиданной и опасной. Нарушившей привычный ход событий и перевернувшей все с ног на голову.

Рихард как раз заколачивал ящик с фарфоровым сервизом из Мейсена, который доставали только по особым случаям из буфета, когда услышал звук мотора. Это удивило его — только недавно Адель отправила водителя в Веймар дать отцу телеграмму, что они планируют ехать послезавтрашним поездом из Лейпцига в Берн. Так быстро вернуться водитель никак не мог, а значит, что-то случилось. Все еще с молотком в руке Рихард поспешил к выходу, чтобы с огромным удивлением выйти прямо к русским, подъехавшим к замку на двух запыленных «виллисах».

И снова его заставили криками и угрозой оружия лечь в гравий подъездной дорожки и отложить молоток в сторону. И снова в груди появилось неприятное чувство утраты контроля над событиями и страх неизвестности, как тогда, когда три месяца назад к Розенбургу вышли американцы. Но только в этот раз в замке была Адель, перекладывавшая где-то в комнатах фарфор старыми газетами, которые зачем-то бережно хранил Ханке. И Рихард не был уверен, что русские будут столь благородны, что не тронут ее, и что имена каких-то американских генералов остановят их от насилия. Столько историй ему рассказала Айке о том, что творили и русские, и союзники на немецкой земле, что кровь стыла в жилах.

Мне отмщение, и аз воздам…

Из-за этих историй, всплывших в голове, и из-за воспоминаний, иглами снова вонзившихся в него при звуке русской речи, но больше из-за паники, которая всколыхнулась в нем волной, когда Адель вышла на крыльцо парадного подъезда и отшатнулась с ужасом в глазах, заметив форму Красной армии, Рихард заговорил сбивчиво, снова заикаясь, с умоляющими нотками в голосе, за что потом себя ненавидел, когда прокручивал эту встречу заново в голове:

— В за… замке никого. Одни. По…пожалуйста, не тро… трогайте мою же… жену. Де… делайте, что хо… хотите со мной, но не с ней! Она гра… гражданка Шве… Шве…

Название страны все не давалось и не давалось. От презрения в глазах солдат и офицера, стоявшим горделиво над ним, распластанным на гравии подъездной площадки, сдавило в горле. Но был у него, побежденного, иной выход, чем просить сейчас о милосердии? Нет, его не было. И оставалось только надеяться на то, что русские окажутся более благородными, чем были еще недавно нацисты на их земле.

Русские что-то сказали насмешливо друг другу, потом засмеялись все разом, но глаза офицера, стоявшего во главе небольшого отряда, были холодно-злыми в отличие от глаз солдат. Рихард видел подобный взгляд у американцев, которые прежде стояли постоем в Розенбурге, а до того участвовали в освобождении лагеря Бухенвальд, который к его стыду и ужасу располагался в его любимой Тюрингии, оставив и здесь этот страшный след нацисткой скверны. Русского офицера вела ненависть, и Рихард понял, что должен делать все, что потребует от него этот капитан, лишь бы эта ненависть не толкнула того на отмщение. Сам бы он выдержал, пожалуй, все, понимая, что так, наверное, и должно — око за око, но вот Адель…

Черт возьми, Адель!

Сначала русские попросили все документы и проверили замок, не прячут ли они кого-то еще за закрытыми дверями. Как и предполагал Рихард, известие о том, что замок и его обитатели находятся под протекцией американского командования, о чем заявила Адель в первые же минуты, на русских впечатления не произвело. Они с интересом разглядывали внешние стены Розенбурга, а потом и огромный холл с тяжелой мраморной лестницей, и комнаты первого этажа с росписью и лепниной потолков. Все, кроме офицера, который пристально рассматривал самого Рихарда, словно какую-то предельно неприятную на вид, но интересную для него вещицу, изредка переводя взгляд на Адель, которую он по возможности старался держать за спиной, прикрывая собой от русских.

— Говорят, у вас здесь были «остработники», — обратился к Рихарду молоденький сержант с россыпью веснушек на лице, единственный из отряда переводчик. Наверное, был призван совсем недавно, судя по возрасту, но уже с наградами на гимнастерке. Впрочем, у всех русских были медали и ордена, как подметил Рихард, все они были на фронте, а значит, видели немало, когда отвоевывали свои земли. И знали теперь немало о том, что творили немцы с русскими, не только в России, но даже здесь, в Германии.

Он вдруг отчетливо вспомнил при этих словах почему-то русскую девочку, работницу Шваббе, висящую на балке в амбаре. Ее тонкие босые ножки, ее косы и ее молоденькое лицо. И снова ощутил чувство горечи от собственного бессилия и острую вину, как в те минуты, когда нашел ее на хуторе Шваббе. И чувство, что он что-то мог сделать, но не сделал. Неважно по каким причинам. Эта невыносимая смесь эмоций, которая будет преследовать его до самого конца.

Рихард мог только кивнуть в ответ, но и этого было достаточно для того, чтобы лед в глазах русского офицера стал еще острее. Капитан вдруг пожелал увидеть этаж слуг и первым шагнул к лестнице, распорядившись оставить Адель под присмотром солдат на первом этаже. Но направился не к главной лестнице, как сделал бы это любой другой визитер, а к двери на черную лестницу, незаметную для чужих глаз. Впрочем, первым пустили, разумеется, Рихарда на случай чего непредвиденного.

На этаже для слуг офицер снова удивил Рихарда, когда не отправился за ним в комнаты Кати и русской служанки, которую когда-то отправили домой из-за беременности. Он пошел в комнату, где прежде жила Лена, и куда Рихард не заходил с того самого лета, опасаясь воспоминаний и боли, которую те неизменно принесут с собой. Но больше — разочарования. Он полагал, что в этой комнате все еще хранится тень ее пребывания, и когда русский капитан распахнул дверь, то понял, что не осталось ровным счетом ничего, даже запаха. Только голые стены с потеками воды и вздыбившимися обоями на стене из-за поврежденной во время одного из налетов крыши, да пыль на покосившейся мебели. Лишь затхлость и запустение.

Но все же Ленхен была там. Осталась в маленькой вещице, которую Рихард непременно получил бы сам, решись зайти в эту комнату и заглянуть в комод, где в верхнем ящике среди плесневелого белья лежал кружевной воротничок, расшитый маленькими жемчужинками. Рихард понял все по взгляду, по дрогнувшим пальцам капитана, когда тот забирал эту вещицу из ящика, по линии горестно поджатых губ. И снова ударило неожиданным воспоминанием из прошлого любимых голосов Ленхен и дяди.

Его зовут Костя. Константин. Он сын друзей нашей семьи… Он всегда был рядом. И в Москве, и в Минске. Он приносил мне яблоки. Даже зимой. Не представляю, где он их брал…

У моего маленького Воробушка осталась половинка сердца в России, Фалько. Увы, война жестока, и мечты, что судьба рано или поздно сведет ее с ним снова, иллюзорны, не находишь?..

Дядя был прав. Судьба не свела Ленхен и ее знакомца из прошлой жизни. Она бережно провела этого русского через все поля войны, но оборвала жизнь Лены, словно наказав за то, что она была с ним, с Рихардом. Но судьба все же милостиво оставила русскому капитану на память эту вещицу, а вот ему самому не подарила ничего, даже из памяти постаралась вычеркнуть, когда случилась та проклятая травма.

Рихарду стоило огромных трудов обуздать слепящую ярость и порыв вырвать из рук капитана полосу этого воротничка. Раз ему досталась эта вещица, так тому и быть. Он уступит. Из желания поступить по справедливости и из-за понимания, что попытайся он вырвать силой этот воротничок, неизвестно как отразится на Адели это совершенно бессмысленное нападение. Чувство вины и доводы рассудка заставили подавить свои желания и опустить взгляд, чтобы русские не заметили бури эмоций, бушующих в нем ураганом.

Но это стало совершенно невозможным спустя какие-то минуты, когда их маленькая группка спустилась с этажа слуг на первый, где в одной из гостиной их ждали солдаты и Адель. Когда капитан заметил через створку полураскрытых дверей стоящий на мольберте портрет Мадонны. Рихард рванулся ему наперерез, пытаясь закрыть двери в свое святилище, но не успел — русский был слишком проворен, в отличие от него самого, порой ощущавшего отголоски недавнего вывиха, и широко распахнул створки, чтобы ворваться в комнату, оттолкнув Рихарда.

Если раньше и были какие-то сомнения, что капитан — тот самый «Кот», то они быстро развеялись, когда тот увидел Мадонну на портрете. Сходство ошеломляло того, кто знал Ленхен, и причиняло боль тому, кто никак не мог преодолеть боль потери. Впрочем, русский быстро пришел в себя и что-то сказал солдатам за своей спиной, которые направились к портрету.

— Нет! Только не портрет! — Рихард загородил картину спиной, при этом подняв руки с раскрытыми ладонями в знак того, что не желает сейчас никаких эксцессов. — Все, что хотите, только не его! Любую вещь в замке!

Что он мог предложить, чтобы заинтересовать русских? В замке не осталось ни золота, ни драгоценностей. Вряд ли их бы заинтересовал фарфор или антиквариат, который так старательно собирала семья фон Ренбек годами.

— Я вас прошу, только не эта картина. Посмотрите сами, она не закончена. В замке на стенах есть многие другие, выше по цене и художественной ценности. Заберите любую из них! — просил Рихард через переводчика, надеясь, что капитан переменит решение. Но тщетно — тот только снова махнул рукой, приказывая солдатам забрать полотно.

Рихард не уступил неожиданно для самого себя. Всегда осторожный и трезво мыслящий в минуты опасности, он вдруг забылся. Эмоции захлестнули разум и заставили оттолкнуть здоровой рукой ближайшего к нему солдата. Тот не дал спуску и ответил ударом в челюсть, а потом таким же резким в корпус, лишая на мгновения возможности дышать. Драться с двумя здоровыми солдатами, да еще с толком не восстановившейся рукой, было невозможно. Неудивительно, что его почти сразу же сбили с ног под крики Адели, о которой он совсем забыл под наплывом эмоций к своему стыду. Он нес ответственность сейчас не только за свою жизнь, но и за Адель, а ею он никак не мог рисковать. Потому поднял руки в жесте покорности и мольбы о пощаде, ненавидя себя за это.

— Я прошу, оставьте мне картину, — попросил Рихард, осторожно усаживаясь на полу и придерживая снова противно занывшую руку, когда от него отступили по приказу капитана русские солдаты. При этом он старательно не смотрел на их командира, чтобы не показать своих чувств. Тому не нужно было видеть ни боли Рихарда, ни злости, ни тем более — острой ненависти. И на Адель, перед которой ощущал свою вину за срыв, поставивший их обоих под удар. Он смотрел на свою Мадонну — на Лену с ребенком в руках. На ее светлое лицо, на глаза, полные нежности, женской мудрости и любви. Она была нужна ему…

Господи, как же она была ему нужна… Ленхен…

Если у него заберут картину, он лишится последней нити. Нити, в прошлое, где, пусть и мимолетно, но был счастлив. Нити к памяти о ней, которая непременно истончится со временем без этого портрета, чего он так боялся.

— Прошу вас… прошу вас, — повторял Рихард, как заведенный, не обращаясь уже по сути ни к кому, глядя на портрет, который уже снимали с подставки. В висках привычно начинала стучать кровь, угрожая уже нарастающим приступом. Наверное, он был так жалок сейчас — раздавленный, разбитый, с окровавленным лицом, униженный и слабый как физически, так и морально, что капитан отступил. Как говорила после Адель, он махнул рукой, приказывая оставить полотно на месте, и бросил резко со странной интонацией фразу о том, что ему не нужен тот, ведь есть оригинал. И был страшно недоволен, когда переводчик произнес эти слова на немецком, оборвал его жестким взглядом и вышел вон, задержавшись на пороге комнаты на минуту, чтобы снова взглянуть на Рихарда, а потом на растерянную, явно не верящую в то, что их оставили сейчас в покое, Адель.

Все эмоции, надежно запертые где-то внутри на время пребывания русских, дали о себе знать последующим тяжелейшим приступом головной боли, от которой не помогли даже привычные лекарства. Он не находил себе места от этой муки, готовый разбить голову о стену, лишь бы избавиться от этого. Этот приступ затмил для Рихарда практически все тогда, он даже не помнил толком остаток дня. Лишь укол морфина из остатков запасов матери принес облегчение, да полный покой спас его. Он слышал обрывки разговоров Адели со своими сопровождающими, взволнованными неожиданным визитом русских военных и оттого настаивавшими на незамедлительном отъезде из Германии, несмотря на ее сопротивление. Но слушал их как-то отстраненно, погруженный в странное состояние, в котором постепенно гасла острая боль, а разум плыл в легком тумане, сбросив груз тяжелых мыслей, воспоминаний и размышлений. Из этого тумана Рихард плавно соскользнул в сон из мельтешения картинок и голосов, словно наспех склеенная кинопленка, в которой кадры сменяли друг друга так часто, что сложно было зацепиться за них.

Дядя и мама. Биргит и маленький Руди. Людвиг Тайнхофер, сначала живой, а потом мертвый, лишенный костного остова. Удо Бретвиц и его жена. Старушка из бомбоубежища и ее взгляд, полный укоризны и упрека, что он не спас ее — не отогнал от Берлина бомбардировщиков томми, как должен был. Немецкие евреи, которых он успел вывезти с помощью «Бэрхен» из Германии. Славянки, которых он забрал из лагерей. Семья кузена Фредди, сгоревшая под бомбами союзников в Дрездене. Отец Леонард с петлей на шее. Русские в Крыму — пленные в подвале, молодая женщина-старушка на улице, но больше — убитый Гриша с головой, развороченной немецкой пулей.

С каждым видением ему становилось все больнее, а к финалу эта боль настолько усилилась, что казалось, все иглы под его кожей вдруг вонзились изнутри не только в кожу, но и в сердце, и в другие органы. Эта боль убивала, и он уже приготовился к смерти, как вдруг его резко отпустило, вышвырнув из пелены физического страдания на берег летнего озера, где он увидел Ленхен в белоснежном танцевальном платье и туфлях, ленты которых так красиво подчеркивали ее тонкие щиколотки. Она была так прекрасна и грациозна в своих движениях, что у него перехватило дыхание и навернулись слезы на глаза. Долгое время он просто наблюдал за ее танцем на поверхности воды. С каждым движением она все удалялась и удалялась от берега, скользя по озерной глади словно по льду. А потом он опомнился, испугался, что она совсем уйдет, и бросился к озеру вслед за ней. Но в отличие от Ленхен, его волшебного воздушного создания, он сразу же провалился в воду, которая отказывалась держать его на поверхности. А вода рядом с ним вдруг окрасилась из пронзительно синей в кроваво-красную, хотя на нем не было ни капли крови, как он с удивлением проверил. А Ленхен все удалялась и удалялась, даже не зная, что он пытается следовать за ней — сначала резкими шагами, пока чувствовал ногами дно, затем размашистыми гребками, от которых застучала кровь в висках, предвещая возможный приступ и намекая на то, чтобы он остановился или хотя бы чуть замедлился. Но он упрямо греб, пытаясь догнать Лену, понимая, что скоро пойдет ко дну, ведь края озера он уже не видел, как и силуэт танцующей девушки. Совсем выбившись из сил, он едва шевелил замерзшими в ледяной воде руками и ногами.

И тогда он отдался на волю этой кроваво-красной воды, которая жаждала поглотить его… И в голове зазвучал вдруг женский голос, который когда-то настраивал его на самопожертвование, отбивавший словно такт метронома единственные слова «Дрезден… помни о Дрездене…»

Вдруг он почувствовал, как его пытаются вытащить из плена воды на поверхность, чтобы он смог сделать спасительный вдох. Тонкие руки обхватили его плечи. Тонкие, как веточки березы России, откуда она была родом. Но Ленхен была слишком слаба, и только провалилась к нему в воду, как проваливаются под лед. Словно ухватившись за него, она сама стала тяжелой, и поверхность воды уже не держала ее вес. Он видел ее лицо, длинные волосы, развевающиеся в воде будто по порывами ветра, ее глаза…

Он попробовал оттолкнуть от себя Лену, чтобы заставить ее вернуться к воздуху, не дать утонуть вместе с ним, но она обвила руками и ногами его, не позволяя сделать этого. Она покачала головой, когда он с силой дернулся из ее хватки, причиняя боль, и замер, когда увидел в ее глазах, что она хотела утонуть вместе с ним, раз уж так сложилось. От понимания этого у него разрывалось сердце, как и легкие, медленно наполнявшиеся водой.

Глава 64

Первым, что увидел Рихард, когда резко, словно от толчка, проснулся, мелко дрожа от перенесенных эмоций и по-прежнему ощущая боль в груди, было лицо на портрете. Мадонна улыбалась ему через комнату нежной успокаивающей улыбкой Лены, и он почувствовал, как медленно уходит напряжение из каменных мышц, как отступает прочь смесь страха и горя, которую недавно чувствовал во сне. В эти минуты Рихард был рад, что русский капитан смилостивился и оставил ему портрет. Потому что без него, этого воспоминания о Лене, без ее улыбки и светлого взгляда на портрете сложно было даже просто пытаться забыть обо всем прошлом и жить настоящим, Рихард чувствовал это. Как сейчас, когда его до сих пор трясло от реальности недавнего сна и эмоций, прожитых и в яви, и вне ее.

До рассвета еще было время, но возвращаться ко сну Рихард не захотел, боясь снова вернуться в тот кошмар, где он тонул и утопил вместе с собой Лену. Встал с дивана и принялся за гимнастику, стараясь разминать руку, как когда-то советовал делать доктор в госпитале у Либерозе. Но в голову то и дело лезли и лезли воспоминания о прошлом дне и визите русских.

Что хотел здесь найти этот русский капитан? Зачем он приезжал сюда? Неужели просто взглянуть на замок и забрать ту кружевную вещицу?

И эти мысли тянули следом другие, которые он не хотел даже мельком видеть в своей голове — о прошлом Лены, о ее возможной близости с этим суровым русским. Поэтому Рихард попытался думать о чем-то ином, что могло бы заставить забыть и об странном визите, и возможной связи Лены. И неожиданно для себя принял решение уехать из Розенбурга сегодня же днем. Хватит уже откладывать неизбежное! Он едва не угробил Адель своей нерешительностью и чуть не потерял картину. И вообще нужно было запаковать портрет гораздо раньше, не потакать своим слабостям!

И вдруг замер удивленный, заметив деталь в портрете, которую прежде не замечал. В нижнем левом углу за рамкой виделся уголок бумаги, словно кто-то сделал тайник в этом месте, надеясь что-то сохранить втайне или на память. Рихард ожидал увидеть записку, возможно, даже из прошлого века — кто знает, что за тайны может скрывать эта картина. Но это оказался банальный кусочек настоящего — смятый билет на поезд по маршруту из Фрайталя до Эссена, датированный январем этого года.

Объявление из дрезденской газеты. «Девочка Лотта из Берлина… найти по адресу… Спросить…или фройлян Хелену Хертц».

Голос следователя, который иногда снился ему в кошмарах. «Это карта Средиземноморья и побережья Африки. С вашими пометками и надписями, фон Ренбек. Мы нашли ее в явочной квартире в Дрездене…»

Настойчивость матери в повторе коротких фраз. «Русские!.. Дрезден!.. О Боги! Бомбардировка!..» и ярость от того, что он не понимал смысла, который она вкладывала в эти слова. Что, если мама была в сознании тогда и говорила вовсе не о том, что русские уничтожили Дрезден?[219] Что, если она говорила «русская»?

И тогда этот билет…

Все замыкается на Дрездене, о котором ему твердили даже во сне…

А русский капитан?.. Господи, он же знал! Он знал, где находятся комнаты слуг, знал, где спальня Лены и где спрятана ее вещица. Русские забрали остатки бензина из гаража, как он сейчас вспоминал. Топлива было мало, но переводчик сказал, что им ехать около трех часов. При средней скорости их открытого авто в семьдесят километров по автобану…

Дрезден! Боже мой! Дрезден!

Рихард ждал ее на помосте у озера. Знал, что она придет, прочитав записку, оставленную на столе со скудным завтраком. Так и вышло — Адель всегда была пунктуальна и выходила к утренней трапезе без опозданий, поэтому можно было легко предсказать, когда именно она появится у озера. В светлом легком платье она буквально бежала к озеру, и он на миг испугался, что вот-вот она подвернет ногу в туфлях на каблуках и упадет на дорожку. На ее лице он заметил радостное предвкушение, которое постепенно сошло на нет, едва Адель разглядела его на помосте.

— Что происходит? — встревоженно спросила она, заметив дорожный костюм и небольшой саквояж со сменным бельем, стоящий у его ног.

— Я уезжаю сейчас, — коротко ответил Рихард и только потом добавил, зная, какую бурю вызовет это дополнение. — В Дрезден. Я благодарен тебе за все, что ты сделала. И твоему отцу. Пожалуйста, передай ему это от меня. Но я не могу ехать с тобой в Берн. Я должен ехать в Дрезден. Есть шанс… шанс найти там Лену…

И буря не помедлила ни минуты. Адель обрушилась на него сначала с недоумением, а после с негодованием. Он совершенно не понимает, что делает, собираясь сейчас в Дрезден, горячилась она, размахивая в приступе эмоций руками, что ей было совсем несвойственно. Вся Саксония под русскими, которые схватят его сразу же по прибытии, и отправят в Сибирь, или еще того хуже — расстреляют без суда и без лишних слов. Они же настоящие варвары, жаждущие крови.

А затем понимая, что не может найти аргументов, которые могли бы убедить его изменить мнение и остаться, перешла уже адресно на Лену в своей отчаянной тираде:

— Как ты можешь? О чем ты думаешь сейчас?! Эта русская же предала тебя тогда, вспомни! Ты едва не погиб по ее вине на фронте! Вспомни все, что с тобой делали в военной тюрьме! Я слышала рассказы тех редких счастливчиков, кому удалось выйти из застенков гестапо. И мне невыносимо больно, что тебе довелось пережить там… тебя могли сломать там…

Адель ошибалась, вдруг мелькнуло в голове Рихарда при этих словах, от которых бросало в нервную дрожь при одном только упоминании тюрьмы.

Они все-таки сломали его. Подавили его волю. Если было иначе, он бы не продолжал быть одним из символов рейха, не смирился бы с происходящим и не стал бы его частью. Он сломан. Никогда больше он не сможет стать прежним, таким, как остальные люди.

— И это только ее вина, что ты оказался там! — зло продолжила Адель, вырывая его из неприятных мыслей тем самым. — Ты едва пережил все это тогда. И до сих пор… Неужели можно все это простить и забыть, Рихард? Неужели можно?

— Ты забываешь, что шла война. Я был ее враг, — так оправдывал все это время Рихард Ленхен в своих частых размышлениях. Лена сама открыто назвала его врагом когда-то на дороге у замка, когда он узнал о ее предательстве. — У нее не было другого выбора. Она хотела приблизить победу в этой войне. Как могла и считала нужным. Как я понял, она давала клятву верности когда-то своей стране и Сталину…

Адель взглянула на него и промолчала, прикусив губу, чтобы не дать ненароком сорваться словам, которые все равно повисли между ними в воздухе. «А ты давал клятву Гитлеру…»

Я клялся в верности только своей стране. В моей клятве не было ни слова о том, что я слепо следую словам фюрера и отдам жизнь за него.

Оправдаться хотелось безумно, прямо до дрожи, но что толку в этом сейчас? Да и как можно оправдать свое малодушие? Как оправдать свой самообман, который не одного немца привел сейчас к краху? А верить в то, что он был не одинок в своих мыслях очень хотелось. Был же Удо Бревитц и другие люди из «Бэрхен», был отец Леонард, в конце концов… Да, они все были. И они делали, что могли, но разве это оправдывает все произошедшее? Ничуть…

— Война закончена. Все, что стояло, между нами, похоронено сейчас, — произнес Рихард, стараясь говорить, как можно тверже. Чтобы не только убедить Адель в верности этих слов, но и поверить самому.

— Да, война закончена. Но для коммунистов мы, немцы, всегда будем врагами, Рихард. Если остальной мир когда-нибудь простит и забудет, то они никогда! Понимаешь это? Они всегда будут ненавидеть. И не преминут случаем отомстить. И этого ничто не изменит. Ты всегда будешь для нее врагом! Она всегда будет ненавидеть тебя!

Разум с горечью согласился с этими словами тут же, потому что неоднократно сам использовал их в споре с сердцем. Ничто не сотрет набело ни сбитых советских летчиков над Крымом, которые горели в своих небольших, но шустрых самолетах или разбивались о ровную гладь моря. Это он, Рихард, сбивал их над родной им землей. И ничто не сотрет из памяти воспоминания о собственном малодушии при виде всех зверств и бесчинств его соотечественников в России и даже здесь, в Германии, в лагерях. Ничто не способно вытащить иглы из-под его кожи, которые снова напомнили о себе, едва он сжал ладони в кулаки в наплыве эмоций.

— Пусть так, — неожиданно для них обоих вдруг согласился с доводами Адели Рихард. — Пусть она не простит, пусть прогонит прочь с ненавистью и проклятиями за все… но… я буду знать, что она жива. И этого будет довольно мне. Хотя бы этого!

— А если нет? Если ты гонишься за химерой? Если она все-таки мертва, а ты просто хватаешься за призрачную надежду, которая тебя погубит?

— Значит, так тому и быть, — проговорил Рихард, а потом положил свои большие ладони на ее плечи, обтянутые шелком воздушного платья, и посмотрел в ее широко распахнутые глаза лани. — Повторю — я безмерно благодарен тебе и твоему отцу за все, что вы сделали для меня. Так и знай. И поехать в Дрезден — это не блажь и не дурь. Я все обдумал ночью и решил. Прости, если разочаровал или причинил тебе боль.

— Почему ты не можешь просто забыть об этом? Судьба подарила тебе удивительный подарок — она сохранила тебе жизнь и привела сюда, чтобы я… чтобы папа нашел тебя и помог тебе. Ты мог бы уехать в Швейцарию. Или в Америку. У тебя достаточно средств, чтобы делать все, что пожелаешь. Ты мог бы даже купить свой собственный самолет и снова вернуться в небо гражданским пилотом! Впереди у тебя целая жизнь. Прошу тебя, не губи свое будущее ради призрака из прошлого!

Какая-то частица его прагматичного разума дрогнула при этих словах. Он действительно мог забыть обо всем и уехать за границу. Неважно куда. Снова стать прежним Рихардом фон Ренбек, который брал все самое лучшее и всегда добивался немыслимых высот.

Он словно заглянул на годы вперед и увидел себя в будущем: успешный, самодостаточный, располагающий средствами, приумноженными со временем предприятиями корпорации Брухвейера. Скорее всего, Генрих бы принял его в свое дело и нашел бы ему должность в конторе, как своему зятю. Да, именно так — зятю, ведь рано или поздно он бы сделал предложение Адели. Она была хорошо ему знакома, а перемен в жизни ему вдосталь хватило до того. У них бы появились дети, и, конечно, они бы завели собак, похожих на Вейха и Артига, которых отняла война. По выходным они бы днем играли в теннис, а по вечерам ездили бы в театр или принимали гостей на своей вилле, неважно, где бы та находилась. И Адель права — он бы вернулся в небо ради своего удовольствия, приобретя небольшой самолет ради редких полетов. И только в небе он бы понимал, что при всей этой наполненности жизни он не счастлив полностью. Потому что нельзя быть счастливым полностью, когда у самого не хватает каких-то частичек, когда сам совсем не цел…

— Мне нужно знать, Адель, — мягко произнес Рихард и заметил, как затянулись пеленой слез ее карие глаза. — Если я не поеду в Дрезден, если не проверю правоту своих догадок, я никогда не смогу жить спокойно дальше. Я буду жалеть до конца своих дней, что отказался от этой поездки, и что так и не узнал… Мне нужно знать, понимаешь? Пусть даже она ненавидит меня…

Рихард видел по ее взгляду, что она смирилась и приняла его решение, и понимал, как это было невероятно трудно для нее.

— Сколько тебе нужно времени? — спросила Адель после минутного молчания, и он сжал ее плечи ласково в знак благодарности. — Ты понимаешь, что счет идет буквально на дни? Не на этой неделе, так на следующей здесь уже будут русские.

— Я каким-нибудь транспортом доберусь до Лейпцига, а дальше пешком до Фрайталя. Думаю, за несколько дней управлюсь. Там нужно проверить только один адрес и все, можно возвращаться.

— Тебя отвезут почти до самой границы с русской зоной, чтобы сократить этот путь. У тебя есть неделя, Рихард, чтобы снова объявиться в американской зоне, где ты можешь связаться со мной, — ответила Адель и добавила полушутливо: — Затем я пускаю в ход все войска.

— Авиацию и тяжелую артиллерию только придержи, умоляю, — ей в тон ответил Рихард, улыбаясь. Она не улыбнулась в ответ, только потянулась к нему и обвила руками его талию, прижимаясь всем телом. И он обнял ее в ответ, старательно делая вид, что не услышал ее тихих отчаянных слов: «Я люблю тебя, Рихард». Потому что не мог дать ей тот ответ, что она хотела, и не имел права на что-то иное.

Что тогда гнало его так отчаянно от Рохлица, последнего населенного пункта на невидимой границе между зонами американцев и русских? Что не давало ему покоя, а давало силы идти упрямо дальше, прогоняя сомнения и страх столкнуться с солдатами Красной Армии?

Рихард не стал задерживаться в городке, а сразу же перешел боковой рукав реки Мульде, на восточном берегу которой уже располагалась территория русских. И снова были километры грунтовых сельских дорог, подальше от асфальтовых шоссе и крупных городков, где можно было нарваться на патруль. Только в этот раз в другую сторону, на восток, где он надеялся найти ответы на свой главный вопрос, не дающий покоя ни днем во время длинных переходов, ни ночью, когда он устраивал себе ночлег в лесу под кустами или в сене одиноко стоящих сараев, которые когда-то принадлежали зажиточным бауэрам.

Путь, который прежде он бы легко преодолел на своем «опеле» за два часа, занял у Рихарда четыре дня. К его счастью, он так и не встретил на нем ни одного русского за все время до момента, когда благополучно расположился на ночлег в полуразрушенном доме на окраине одной из деревенек под Тарандтом. Все небольшое поселение было пустым (или, может, жители попрятались от него за стенами домов, как сейчас привычно укрывались от любого чужака, неважно немцем он был или нет), но Рихард все равно не стал разжигать костер под прикрытием обгоревших от недавнего пожарища стен, а лег, завернувшись в плащ и стал смотреть через провалы в крыше на мириады звезд на ночном небе. Он устал, мышцы напряженно гудели, особенно в поврежденной руке, но сон все не шел. Наоборот, бессонница без малейшей жалости отдавала его во власть неприятных размышлений. Нестерпимо хотелось курить, но Рихард опасался, что огонек сигареты выдаст его в темноте летней ночи, а потому терпел. И тогда он снова залезал в саквояж и доставал то, что неизменно успокаивало его, как перебор четок при молитве.

Двадцать каплевидных камней и двадцать два круглых камня нежно-голубого цвета. Ожерелье из адуляров, которое он когда-то купил в Париже и которое до сих пор не нашло своего адресата.

Рихард взял это ожерелье, повинуясь странному порыву, когда собирался в дорогу. К его счастью, никто не нашел бархатный мешочек с ним в его комнате, там, где тот был спрятан от матери. Не только ровная поверхность камней приносила ему спокойствие, но и насыщенный цвет, напоминавший цвет глаз Лены. Рихарду казалось, что это ожерелье поможет ему рассказать ей, что любовь к ней за годы стала только крепче и глубже, и что он давно простил ей все, что можно было поставить ей в вину перед ним.

Он-то да, все простил и постарался выбросить из своей памяти, а вот простила ли она его?

«Ты всегда будешь для нее врагом», — повторял голосом Адели его разум раз за разом. «Ну и пусть, зато я буду знать, что она жива. Хотя бы это», — упрямо отвечало в ответ сердце. И все лелеяло надежду на то, что адуляры исполнят свое предназначение, что сбудутся слова старого француза-антиквара, которые сейчас постоянно прокручивались в голове, как заклинание.

…говорят, что адуляр — это камень любви. Он словно магнит притягивает две половинки, которые предназначены друг другу судьбой, и сохраняет их чувства на всю жизнь…

Ранним утром Рихард все же не вытерпел и покинул свое убежище, где так и не нашел покоя этой ночью. Пусть и неспокойный, но сон так и не пришел к нему, как это было прошлыми ночами, подарив временное забытье. Рихард наспех умылся в холодном ручье, сбрил с лица щетину и сменил наконец-то рубашку на свежую, которую взял с собой в саквояже. Наверное, в пути было бы гораздо проще в рабочей куртке, в которой он колол дрова в замке и занимался другой физической работой. Но если и быть теперь в гражданской одежде, то в костюме и в шляпе, как и положено, а не ходить оборванцем по Фрайталю и предстать перед Ленхен таким. И рассмеялся нервным смехом своим мыслям — страна лежала в руинах, он сам рисковал попасть в Сибирь и сгинуть в этих ледяных землях, а думает о внешнем виде, как невеста перед свадьбой. И все же порадовался этому некогда принятому решению, когда вышел в плотный и холодный туман, который даже в плаще пробирал до самых костей. Или это било нервной дрожью из-за того, что никак не мог победить волнение, как легко делал это прежде?

Туман затруднял видимость и определенно грозил задержкой в пути. А еще — неожиданными травмами из-за плохого обзора сложной местности. Поэтому Рихард принял решение идти пешком не через луга или леса как ранее, а смело идти по дороге. Благо, туман скрывал его на несколько шагов. Быть может, успеет скрыться от патруля Красной Армии. Только за пару километров до Фрайталя, когда стали попадаться все чаще жилые строения, он свернул с дороги снова в лес, чтобы избежать нежелательной встречи и последующей проверки документов, а еще обогнуть городок и выйти непосредственно на Егерштрассе, которая, как он помнил по карте в атласе немецких городов и предместий, располагалась на юго-западной окраине селения.

Чем ближе Рихард подходил к Фрайталю, тем гуще становился туман, спустившийся на городок с гор. Из-за этой дымки складывалось ощущение, что он провалился в какую-то другую реальность. И со временем стало казаться, что он вот-вот выйдет из леса к озеру в Розенбурге, где по водной глади будет порхать белоснежным лебедем Лена, как в его недавнем кошмаре. Но нет — спустя три с лишком часа пешего пути он наконец-то без приключений подошел к Фрайталю, обугленный шпиль церкви которого темнел на фоне белоснежного тумана. Только на самой окраине, после явно самодельного дорожного знака, на котором на двух языках — немецком и русском — было написано название городка и расстояние до Дрездена, Рихард вдруг остановился, прислонившись здоровым плечом к каменной ограде какого-то участка, который давно не вспахивал бауэр. В этот раз он не стал себя одергивать и закурил, чтобы хотя бы на йоту унять бушующее волнение в груди, отдающееся шумом неспокойного сердца в ушах.

Что, если он действительно гонится сейчас за призраком, рискуя своей свободой? Что, если Ленхен все-таки мертва, ведь недаром недавно приснился тот сон, в котором она ускользала от него? А что, если Адель права — если Ленхен жива, но ненавидит его? Не только за то, что творили немцы в ее стране, а еще за то, что с ней сделали по его вине…

Нет, прочь все сомнения! Лучше все узнать раз и навсегда. Какой бы ценой ему ни досталось бы это знание и чем бы оно ни обернулось!

Странно — часы Рихарда показывали уже четверть девятого, когда он шагнул на Егерштрассе, а создавалось ощущение, что городок все еще спит, одурманенный дымкой тумана. Никто не торопился на работу, никто не спешил за свежевыпеченным хлебом к булочнику, не звенел колокольчик молочника, как это было бы еще какие-то несколько назад. Удивительного в том не было — немецкие города, особенно на этой стороне границы с союзниками, опустели, и некому было спешить на работу. Теперь только разруха и нищета наполняли большие и малые города, а вместе с ними и голод, ведь некому и не из чего уже было печь хлеба. Рихард не знал, как у русских здесь налажено с продовольствием, но подозревал, что так же отвратительно, как и у союзников, которые не особо жаждали взвалить на себя расходы по обеспечению местного населения[220]. Впрочем, это было вполне предсказуемо, оттого и мысль мелькнула в голове как-то мельком и совсем буднично, без осуждения, злости или иных эмоций.

Так как они будут сеять ветер, то и пожнут бурю. Если будет стоять стебель, то и в нем не будет зерна, и оно не даст муки, а если и даст, то чужие поедят ее…

Такая судьба ныне суждена Германии — быть под чужими и кормить чужих, за то, что когда-то дерзнула сеять ветер.

А потом услышал какой-то странный мерный звук в этой напряженной тишине, и только после, приглядевшись внимательно в дымке тумана, заметил силуэт женщины, работающей маленькой тяпкой в твердой земле. Это была худощавая пожилая фрау в вязаной кофте и тюрбане из выцветшего красного платка, который и помог найти ее взглядом. Она не сразу заметила Рихарда, подошедшего поближе к ее огороду, размещенному вместо палисадника перед домом, у которого вместо второго этажа темнел следами гари огрызок кирпичной стены.

Теперь немцы не сажали цветов, украшая свои дома. Теперь каждый клочок свободной земли был отдан овощам и травам, чтобы прокормиться. Совсем как когда-то в годы кризиса и голода после Мировой войны… Снова проигравшие в нечестивом деле. Покаранные Господом.

— Прошу прощения, моя уважаемая фрау, — проговорил Рихард осторожно, снимая шляпу с головы и прижимая ее к груди. — Не могли бы вы подсказать мне, где я могу найти дом госпожи Гизбрехт на Егерштрассе?

Женщина так резко выпрямилась, что Рихард невольно отступил на шаг назад. В голове тут же почему-то возникла мысль, что в доме за ее спиной разместились русские солдаты, и она сейчас позовет их, чтобы сдать его. Он слышал, что иногда так действительно делали его соотечественники, стараясь выслужиться перед союзниками и получить дополнительный паек. На него самого заявляли из городка в американскую комендатуру несколько раз, как со злой горечью рассказывала Адель после.

Раньше немцы так сдавали нацистам евреев. Теперь не менее яро и активно немцы сдают нацистов американцам, англичанам и вот возможно, русским.

— Ну, и напугали вы меня, господин, — ответила ему женщина настороженно, вытирая рукой в грязной перчатке щеку. Сначала Рихард подумал, что она убирает капли пота, но спустя секунду заметил, что ее лицо покраснело не только от труда, а еще и от слез, и что она очень расстроена. — Я фрау Гизбрехт. Что вы хоте…

Она запнулась на полуслове, а потом, вдруг бросив наземь тяпку, которой прежде работала, быстро зашагала к нему и вцепилась в рукав его плаща. Рихард с трудом сдержал порыв ударить ее по ладоням — чисто машинальный ответ на эту неожиданную атаку со стороны.

— О! Это же вы! «Сокол Гитлера»!

Оба вздрогнули при звуке этого имени. Не только от того, что это имя было опасно произносить, как имя дьявола, чтобы не призвать зло на свою голову. Рихард дернулся еще оттого, что это прозвище теперь становилось отныне вечной кровавой отметиной на нем.

Первым порывом было желание отказаться от этого прозвища и заодно от своего имени. Но эта женщина могла знать что-то о Лене, поэтому ничего не оставалось, кроме как подтвердить то, что она и так поняла, видимо, узнав его по многочисленным изображениям, некогда популярным в рейхе.

— Это чудо! Настоящее чудо! Бог услышал мои молитвы и проявил милость к бедной девочке, — причитала женщина, не выпуская из пальцев ткань рукава его плаща, словно боялась, что он исчезнет в тумане. — О, вы должны торопиться! Надеюсь, поезд задержат из-за непогоды…

— Вы говорите о Хелене Хертц? — с легким трепетом в голосе спросил Рихард, осторожно подбирая слова, и она быстро закивала в ответ. — О Хелене Хертц из Тюрингии?

— Она же — русская! О Лене! Да-да, о ней! Она рассказала мне все о том, что случилось между вами. И я почти сразу узнала вас! Вам нужно торопиться, господин майор! Лене едет в Берлин! — но уйти ему не дала, вдруг опомнившись и вцепившись в ткань плаща еще сильнее, не давая ему развернуться и уйти от дома. — Постойте! Вы не можете уйти! А как же русские патрули? В последнее время их меньше, но на станции они определенно будут. Быть может, тогда вам лучше остаться здесь, в доме? Может, Паулю лучше сходить одному? Оставайтесь здесь! Так безопаснее!

Нет, покачал он ответ головой. Остаться здесь он никак не желал. Ему нужно было торопиться, как и велела эта женщина. Иначе уедет эта еще неизвестная ему Хелена Хертц, в которой разум все еще отказывал сердцу признать Лену.

— Тогда… тогда Пауль проводит вас на станцию! Его знают русские и почти уже не останавливают его, уважая его как коммуниста и узника…

Женщина вдруг осеклась, как-то сникла при этих словах и впервые за время первой отступила от него, словно не желала касаться его более. И он легко угадал причины, по которым у фрау Гизбрехт было мало причин для симпатии к нему.

Ее сын был коммунистом, а значит, во время рейха был в заключении в исправительном лагере. Рихард старательно не вспоминал об этих местах, что довелось посетить несколько раз, но не думать совсем о них не мог. Это раньше, до тех визитов, он мог обманывать себя, что это были обычные места заключения для преступников. Сейчас лгать самому себе было невозможно — это были места, где целенаправленно уничтожали людей. Теперь Рихард знал это точно, американцы рассказали ему в красках, что осталось скрыто от его взгляда в сорок третьем и что сами они увидели, ступив на территорию лагеря Бухенвальд. Совсем неудивительно, что сын фрау Гизбрехт, почти полностью седой, невероятно худой и чуть прихрамывающий невысокий мужчина, взглянул на него с явной неприязнью и недовольством. Но все же последовал просьбе матери сопроводить незнакомца на станцию, чтобы он не плутал по улицам городка и успел до отправления поезда — оставил свой завтрак на столе и вышел из дома в прохладу летнего утра.

— Только ради тебя и ради Лене, — произнес он, целуя перед уходом взволнованную мать в лоб.

— Подождите минуту, — вдруг замер Рихард, ощущая, как гулко бьется в груди сердце и от волнения ослабли ноги. До того как из дома вышел герр Гизбрехт, следуя просьбе матери, он не осознавал толком реальность происходящего. В голове не укладывались слова пожилой женщины и понимание, что он действительно почти нашел Лену. И вот только в эту секунду он осознал происходящее.

Она жива. Каким-то чудом сумела оправиться от болезни и оказаться здесь, в предместье Дрездена (видимо, спасли ее польские друзья, работавшие на томми). Здесь же встретила конец войны и приход русских. Она жива!

Но фрау Гизбрехт не желала никаких задержек. Она снова схватилась за рукав плаща и дернула Рихарда, тараторя так быстро в волнении, что он едва успевал вникнуть в смысл ее слов.

— Нет времени. Совсем нет времени! Поезд на Берлин уходит уже через пятнадцать минут. Вы так не успеете догнать их. Нужно торопиться! Я пыталась переубедить Лене. Я как чувствовала, что не нужно ей ехать ни в какой Берлин и тем более возвращаться в Советы. Говорила, что у нее есть только мы, что никто не ждет ее там — все погибли. Но она отказалась… Ну, что вы медлите?! Идите же! Пауль, скажи ему!

Но Пауль молчал. В его глазах Рихард без труда прочитал то, что боялся признать — вряд ли кто-то сейчас пожелает знаться с бывшим летчиком, носящим имя фюрера и убивавшим в небе по его приказу. Если уж этот немец, который едва знает его, так яро ненавидит, что говорить о Лене? Но все же нашел в себе силы, чтобы сделать первые шаги по камням мостовой в сторону станции.

По крайней мере, он убедится, что она действительно жива. Ему будет довольно и этого до конца времени, отмеренного ему Господом.

Весь путь до станции Пауль и Рихард почти не разговаривали. От первого исходила такая сильная волна неприязни, что последний тоже решил молчать. Только два раза Пауль заговорил. Едва они отошли от Егерштрассе и скрылись из вида фрау Гизбрехт, как угрюмый немец спросил Рихарда:

— Ты ведь нацист, да?

Вот так. Прямо в лоб. Отчего Рихард сначала даже растерялся, не зная, что ответить на это. Потому что он не разделял убеждения партии и фюрера, по крайней мере, не все убеждения, а после и вовсе отошел от этих идей. Но он был членом партии, как любой офицер рейха. А значит, такой же, как остальные.

— Нацист, — сплюнул Пауль ему под ноги, едва не попав на носок ботинка. — Из-за таких, как ты, я прошел сущий ад в лагере!

Усилием воли Рихард подавил в себе порыв эмоций, которые поврежденный когда-то мозг выдавал моментально. Он помнил, что пришлось ему самому пережить в военном форте, а ведь Гизбрехт был в лагере, да еще гораздо дольше, чем несколько месяцев.

Второй раз Гизбрехт заговорил с ним только при подходе к станции. Он решил не ходить к поезду. Как объяснил Рихарду, не потому что боится попасть под подозрение русским, сопровождая его, а потому, что с Леной на станции был капитан, которому Пауль хорошо знаком.

— Зайдите на станцию с другой стороны. Видите там руины угольного хранилища? Лучше с той стороны. Русские обычно стоят у бывшего здания станции. У хранилища они бывают только при обходе. Убедитесь, что их нет поблизости и просто смешайтесь с толпой. Иначе они вас возьмут, и тогда определенно Сибирь. И не говорите, что не боитесь Сибири, майор. Все боятся Сибири…

— Если бы я боялся Сибири, меня бы здесь не было, — отрезал Рихард, не успев прикусить язык, чтобы не злить Гизбрехта. — Мне нечего терять, господин Гизбрехт.

Тот вдруг помрачнел лицом. В глазах мелькнуло что-то темное, лицо дрогнуло гримасой боли.

— Знаете, как мы называли в лагере тех, кто так говорил? «Мусульмане», живые мертвецы. Когда человеку нечего терять, он смиряется с судьбой и перестает жить. Таких часто отправляли на «селекцию», господин майор. Вам рассказать, что такое «селекция»?

А затем, без какой-либо паузы, Пауль продолжил, когда Рихард помотал головой отрицательно, не в силах сказать что-то в ответ. Потому что знал уже, что скрывалось за этим страшным лагерным термином.

— Человеку всегда нужно искать ради чего жить. Тогда можно перенести все. И вы сейчас лукавите — вам есть ради чего жить. Иначе почему вы здесь?

Рихарду было нечего дать в благодарность этому человеку, кроме наручных часов дяди Ханке, которыми он заменил свои именные наградные часы люфтваффе, отобранные как сувенир американцами. Валюта нового времени, от которой, впрочем, Гизбрехт зло отказался.

— Я делаю это только ради нее. От вас мне не нужно ничего. Оставьте себе! Пригодится, когда вас возьмут русские. Они любят наручные часы. Купите себе лишнюю пайку, когда будете подыхать в русском лагере! — бросил он со злой иронией сквозь зубы напоследок и, развернувшись, захромал прочь от станции.

Рихард сделал, как ему велел Гизбрехт. Прошел осторожно, скрываясь за руинами складских построек некогда разбомбленной станции к остаткам угольного хранилища, где орудовали лопатами пожилые немцы, наполняя тачку, чтобы загрузить запасы поезда, уже стоявшего на путях под парами. Затем дождался, пока русский патруль развернется от хранилища и снова направится к станции мерным шагом, обходя русских и немцев — пассажиров, торопившихся занять места в вагонах, и их провожающих на перроне. Рихард старался держаться за их спинами, опуская лицо, чтобы поля шляпы скрыли тенью его черты, и досадовал, что люди шли слишком медленно, а порой и вовсе останавливались для проверки документов и билетов на поезд.

Рихарду казалось, что он узнает Лену первой. К его досаде, этого не случилось. Он бы определенно не узнал ее и прошел мимо, не выцепи взгляд в толпе лицо капитана. Просто Ленхен была совсем не похожа на ту прежнюю, которой он ее помнил. Не стало привычной взгляду косы, которую Лена прежде прятала под платок. Вместо нее голову Лены украшали аккуратно уложенные волны. Даже цвет волос был иной — яркий блонд, такой модный в последние годы, несмотря на общественное осуждение за подражательство Марлен Дитрих. И одежда была другая, совсем не та, которую раньше носила Лена и которую он когда-то выбрал для нее, полагая, что она выбрала бы эти пастельные тона. Ярко-красное легкое пальто из бархата и светлое платье с набивным рисунком в мелкий цветочек с бантом у шеи удивительно шли ей, подчеркивая изысканность красоты ее лица и тонкую фигуру. Прекрасная незнакомая ему знакомка, от вида которой у него так и перехватило дух.

Это была действительно Ленхен. Ее тонкие черты. Небесно-голубые глаза, цвет которых он не видел со своего места вдали, но был готов поклясться в его яркости. Ее прямая осанка и плавность движений, которую он узнал бы из тысячи других.

Она действительно была жива. Она была жива. Неизвестно каким чудом ее уберег Господь, но он сохранил ее жизнь и во время ареста гестапо тем летом, и в момент, когда всю ее группу накрыли в Дрездене позднее, и во время февральских налетов, стерших город с лица земли.

Она была жива. Это было самым главным сейчас. И Рихард старательно гнал от себя мысли, пришедшие следом за этими радостными. О том, что у нее было несколько лет, чтобы связаться с ним, но она не сделала этого, предпочтя, чтобы он не знал ничего о ее судьбе. Да, Ленхен рассказала немке, с которой жила все эти месяцы, о том, что было между ними, он помнил каждое слово, недавно произнесенное фрау Гизбрехт. Но среди них не было самых важных и желанных для него.

А еще — она уезжала…

Радость вдруг сменилась жгучей ревностью, когда Рихард заметил объятие на перроне, в котором слились фигуры русского капитана и девушки в красном пальто. Ему пришлось даже опустить взгляд, чтобы не выдать себя ненароком. Потому что он был уверен, чувства были такой силы, что их можно было ощутить на расстоянии. Застучало в висках таким же бешеным ритмом, в котором билось сейчас в груди его сердце. Он попытался подавить этот взрыв глубоким размеренным дыханием, как учили когда-то еще в госпитале бороться с этими приступами. Опустил руку в карман и больно сжал ожерелье из лунных камней, которое зачем-то привез сюда, во Фрайталь.

Все так, как и должно быть. Все так, как нужно. Она всегда хотела вернуться на родину. Ей будет там лучше. Намного лучше. Капитан всегда сможет защитить ее, если будет нужно. Всегда сможет помочь. Капитан — это лучшее, что может быть в ее жизни сейчас. Все так, как должно быть…

Погруженный в свои эмоции, Рихард едва не пропустил момент, когда капитан помог Лене зайти в вагон, подав ей чемодан. Он отметил для себя этот вагон мысленно и, дождавшись, пока русский развернется после короткой заминки на перроне и пойдет к выходу со станции, двинулся с места.

Увидеть ее снова. Эта мысль завладела им полностью сейчас и вела настойчиво вперед, заставив забыть напрочь о русском патруле и о всем остальном, окружающем его. В несколько шагов добежав до нужного вагона, Рихард спешным шагом пошел по перрону вдоль окон, старательно вглядываясь в каждого пассажира за стеклом. Прогудел очередной паровозный гудок, предупреждая об отправлении, и сердце в груди Рихарда забилось еще пуще прежнего, когда поезд медленно тронулся с места с протяжным вздохом паров.

Неужели он не увидит ее еще раз… в последний раз? Чтобы убедиться, что это она, что ему не привиделось, что это не сон, как казалось происходящее последние часы? Неужели ее место в вагоне с другой стороны? О, это было бы слишком жестоко!..

Но место Лены в вагоне было с нужной стороны и более того, к его счастью, у самого окна. Она сидела, бледная, с широко распахнутыми глазами, устремленными куда-то поверх провожающих, оставшихся на перроне. И его она тоже не видела, как он понял по отсутствующему взгляду. Или если видела, то не узнала в гражданском костюме и шляпе. Так и смотрела куда-то поверх его, на небо, укутанное в тонкое уже одеяло утренней дымки, пока поезд провез ее мимо.

Рихард едва не упал, запутавшись в полах плаща, когда развернулся резко, чтобы идти быстрым шагом, следуя медленному пока ходу поезда, пока есть возможность. Не отпускать ее из вида. Удержать взглядом. Хотя бы несколько шагов, пока поезд набирал ход.

Но нужно ли делать эти шаги?.. Невероятно сложное решение в его жизни. Отпустить или удержать? И словно в кинокартине кадрами все моменты их короткой жизни рядом друг с другом. Минуты и часы, когда он был невыразимо счастлив, когда улыбка на губах шла от самого сердца, а из-под пальцев так и лилась музыка. Когда он чувствовал себя цельным и настоящим. Когда он чувствовал себя таким, каким был и всегда хотел бы быть…

Но она… была ли счастлива она? Ощущала ли то же самое? И если ощущала когда-то, не потеряла ли это за годы, которые провела вдали от него? Особенно после всего, что ей довелось пережить по его вине. Когда он обещал защитить ее, но не смог, как она как-то и предсказывала.

Ее спас поляк, а затем, видимо, русский капитан. Но не он, тот, кто обещал когда-то защитить ее от всего мира.

Не сумел. Не смог…

Но ноги не слушались головы и все продолжали ход в параллель ходу поезда. Не позволяли остановиться и отпустить взглядом любимое лицо. Такое незнакомое и знакомое одновременно, на которое хотелось смотреть бесконечно.

Посмотри на меня… Только раз. Посмотри на меня…

Рихарду хотелось, чтобы она увидела его. Пока это еще возможно. Пока поезд набирал скорость, покидая станцию. Просто посмотреть на него и увидеть его. И он был уверен, ее глаза сказали бы без лишних слов то, что скрывалось от него, то, что было окутано облаком сомнений или запятнано грязью чужой лжи.

Посмотри на меня, мое сердце…

Идти вровень с окном становилось все сложнее. Ход поезда все нарастал. А ее невидящий взгляд был по-прежнему устремлен чуть дальше него. Мимо него. Можно было поднять руку и стукнуть в стекло, чтобы Лена повернула голову и заметила его на перроне. Можно было, но вот нужно ли, шепнул разум, пользуясь тем, что сердце, потрясенное происходящим, тихо стонало в груди. И ноги вдруг подчинились разуму, предав сердце, остановили шаг, позволяя поезду удаляться от него. Отпуская ее. Отпуская свое сердце.

Это заняло всего секунду. Видимо, эта резкая остановка привлекла внимание, и Лена вдруг повернула голову, чтобы взглянуть на перрон. Рихард успел заметить, как расширились ее глаза от удивления, а потом продолжающий движение поезд унес ее из-вида. Беги, закричало сердце, опомнившись вдруг, и первым задало такт, еще быстрее прежнего заколотившись в груди. И Рихард сорвался с места и побежал, стараясь догнать то самое окно, в котором когда-то видел Лену.

Но этого и не требовалось. Он краем глаза заметил, что проводник все еще не закрывает дверь вагона, занятый спором с кем-то в тамбуре, и интуитивно постарался сравняться, чтобы взглянуть, что там происходит.

Это была Лена. Она стояла в тамбуре напротив пожилого немца-проводника. Заметила Рихарда и взглянула через плечо проводника с каким-то странным выражением в глазах, что он почувствовал, как у него на секунды замерло сердце, пропуская пару ударов.

Это была Ленхен. Его сердце, его сокровище, его лесная фея.

Проводник все еще яростно качал головой и махал рукой, явно отказывая Лене. Спор длился всего несколько мгновений, по истечении которых стало ясно, что пассажирка проиграла. А когда проводник развернулся к двери, намереваясь закрыть ту наконец, девушка вдруг сделала шаг назад, и сердце Рихарда снова замедлило ход в груди, когда он прочитал решимость на ее лице. Он бы крикнул ей, чтобы она не делала этого, опасаясь последствий этого необдуманного поступка, но губы пересохли и не раскрылись для крика.

Все, что оставалось — это попытаться поймать ее, когда Лена резко отпихнула проводника в сторону, явно не ожидавшего от хрупкой девушки такого толчка, и буквально взмыла в воздух, оттолкнувшись ногами от площадки тамбура.

Все, что оставалось — надеяться, что ему не изменит поврежденная рука в самый важный момент, и что он удержит это бесстрашное порождение волшебных сил леса, взмывшее на секунды в воздух, и не позволит ей покалечиться.

Господи, помоги удержать ее…

Это было последним, что мелькнуло в голове, когда Рихард протянул руки, чтобы подхватить ее. Лена была маленькой и хрупкой. Но Рихард едва устоял на ногах от удара, который принял на себя — все же шатнулся назад и чуть не упал. От боли в поврежденном плеч он с трудом сдержал крик, но только сильнее стиснул руки вокруг тонкой фигуры Лены, когда принял ее прыжок. Шляпа не удержалась на голове и упала куда-то под ноги редких прохожих, которые огибали их на перроне с удивлением и любопытством разглядывая странную пару. Отчаянно и раздраженно свистел в свой свисток проводник, выражая свое недовольство подобным проступком. Словно желая заглушить призыв патруля, паровоз, убыстряя ход колес, дал очередной сигнал пронзительным гудком.

Но всего этого Рихард уже не видел и не слышал. Все, что он видел — это были голубые глаза Лены, глядевшие в его лицо со смесью неверия, восторга и нежности. Все, что слышал — только ее шепот, с которым она еще крепче прижалась к нему, обвивая руками его шею. Этот шепот дал ответы Рихарду на все вопросы. Больше не осталось ничего — ни сомнений, ни неясных моментов, ни сожалений. Совсем ничего, кроме нее под его ладонями.

Лена повторяла только его имя и ничего больше, но от этого шепота внутри растекалось по венам что-то горячее, словно кровь стала теплее на несколько градусов. А может, это сама жизнь наполняла его снова, делая целым, настоящим, живым. Рихард вдыхал запах кожи и волос Лены, спрятав лицо в ее золотистых локонах, чтобы никто не увидел его эмоций и подозрительно блестящих глаз. Крепче стискивал руки, не обращая внимания на физическую боль, которая, казалось, даже стала менее чувствоваться сейчас, когда он держал Лену в своих руках.

Рихарду так много хотелось сказать ей сейчас. Но все слова куда-то улетучились из головы, когда он приподнял ее, чтобы снова взглянуть в ее лицо. Окунуться в ту волну нежности, с которой Лена смотрела на него. Коснуться губами ее губ, прерывая ее тихий шепот, как заклинание, повторяющий его имя. И забыть обо всем на свете, словно в мире больше не осталось никого, кроме них двоих.

Эпилог

Тюрингия,

1995 год

От очередной волны воспоминаний о событиях, которые словно заново прожила столько лет спустя, снова пересохло в горле. От волнения сердце пропустило пару ударов. Совсем как тогда — пятьдесят лет назад, подумать только — пятьдесят лет! Столько времени прошло, а для нее все это промелькнуло в красках и деталях во время интервью этой русской девочке-журналистке, словно случилось совсем недавно. Потому так удивительно было видеть, пока снимали то интервью, и руки мужа, и свои собственные такими: с тонкой кожей, извилистыми веточками вен и сетью мелких морщин, когда он, угадав ее волнение, легко сжал ее ладонь и поднес к губам. Это было днем, а сейчас Рихард крепко спал — настоящее счастье в их возрасте. А она просто лежала рядом, смотрела на него и слушала тишину ночи, погрузившись в прошлое настолько, что потерялась в реальности.

Как же ты красив, мой любимый… Годы выбелили твои волосы, проложили морщины на твоем лице и оставили шрамы на твоей коже, при виде которых я перестала плакать только спустя несколько лет после твоего возвращения ко мне. Но все это ничуть не умалило твоей мужской красоты и очарования улыбки, не высветлило небесный цвет глаз, которые по-прежнему очаровывают женщин даже моложе тебя.

Мой любимый… мое сердце…

Ей очень хотелось бы тогда завершить свой рассказ многоточием — их встречей на станции в Саксонии. Разве не так должны заканчиваться истории любви? Но это была жизнь, а в ней редко бывает так, как желаешь.

Рихарда арестовали через несколько минут после их встречи. У него не было разрешения от советской комендатуры на свободное передвижение, а значит, он подлежал немедленному задержанию как подозрительное лицо.

— Не волнуйся только, — шепнул он Лене, размыкая объятие, немного замешкавшись при этом. — Главное, не вмешивайся ни во что. Пусть идет как идет.

Почти о том же он попросил советского врача, молодую женщину, которая неожиданно бросилась через улицу к их небольшой группе, следовавшей к комендатуре в Дрездене.

— Что сделал этот немец? — спросила она взволнованно у солдат. А потом бросила уже Рихарду, не узнающему ее, хватая его за рукава плаща: — Ты помнишь меня, немец? Помнишь?!

У Лены тогда так и похолодело все внутри. На мгновение показалось, что она ошиблась в Рихарде, что он когда-то сделал что-то ужасное, чему свидетелем была эта военврач. И испытала невероятное облегчение и горячий стыд за эти подозрения после, когда женщина заговорила с ней.

Ольга, как она представилась, оказалась одной из трех узниц, которых Рихард когда-то вытащил из нацистских концлагерей. Две русские женщины и одна польская девочка-подросток. Одна из русских была беременна и родила мальчика через несколько месяцев после того, как их тайно перевезли на ферму в Пруссии. Там они и встретили приход советских войск.

— Девочку, Барбару, отправили домой, в Варшаву, — рассказывала военврач, стараясь держаться вровень с ними вплоть до комендатуры. — Я не знаю, выжили ли ее родители. Они прятали еврейских детей на своем хуторе, за это нацисты отправили всю семью в лагерь. А Вера с маленьким Васильком уехала на родину, в Куйбышев. Ну а я попросилась обратно в армию. Мы все остались живы, благодаря этому немцу. И я готова все написать на бумаге, если нужно будет. Может, это поможет ему, как-то смягчит наказание, которое его ждет…

Но Рихард категорически отверг это предложение. Он боялся, что Ольга только навредит себе своими признаниями. И так солдаты смотрели на нее недовольно.

Он попросил тогда Лену:

— Скажи, что я рад, что они все выжили. Это большое счастье для их семей. Надеюсь, что в будущем у них у всех будет все хорошо…

Слова Рихарда сбылись. Они убедились в этом в конце восьмидесятых годов, когда уже можно было навести справки. Впрочем, Барбара Лодзь, та польская девочка, нашла Рихарда на девять лет раньше. Она запомнила его лицо на всю жизнь, как и петлицы его мундира, и рыцарский крест на шее. Найти его в списке летчиков люфтваффе среди награжденных этой высокой наградой рейха не составило большого труда. Барбара стала врачом в память о той русской, что разделила с ней месяцы после лагеря на ферме и вылечила ее больные ноги. Полька работала врачом-акушером в одном из роддомов Варшавы. Как она сама рассказала Лене и Рихарду, с которым пожелала встретиться лично, момент появления Василька сыграл не последнюю роль в ее судьбе. У нее самой уже было к этому моменту трое детей, и она неустанно благодарила Рихарда за спасенную жизнь. Ее отец пережил нацистский плен, а вот мать погибла в концлагере в очередной волне «селекции» через неделю после того, как Рихард забрал Барбару.

И именно Барбара первой нашла в СССР остальных и написала об их судьбе Рихарду, с которым стала поддерживать связь. Военврач Ольга проработала в медицине недолго — стал преподавать на кафедре мединститута в Киеве. Замуж она так и не вышла, посвятив свою жизнь воспитанию осиротевших во время войны племянников. Вера тоже осталась незамужней и вырастила Василия одна. Причем сын ее не знал, что был рожден от немецкого офицера, а потому Вера категорически отказалась от дальнейшего общения с людьми из прошлого. Лена ее понимала, наверное, как никто иной, потому что сама не быстро примирилась со своей совестью, которая нет-нет да колола тоненькой иглой, что ее счастье построено на предательстве родины. Наверное, эта тонкая игла осталась в ней из-за слов Кости, брошенных зло пятьдесят лет назад в домике на Егерштрассе. Он забрал Лену от здания комендатуры, возле которой она ждала хоть каких-то новостей. После проверки документов ее отпустили, настоятельно порекомендовав уйти. Но она осталась сидеть на ступенях крыльца. И видимо, из комендатуры позвонили ее начальству. И наверное, Безгойрода был в добром настроении в тот день, потому что не сам приехал за ней, а разрешил Соболеву самому разобраться со «своей немкой».

Костя был в ярости. Даже губы казались бескровными, настолько белым было его лицо от еле сдерживаемых эмоций. Он силой увел ее прочь от комендатуры. Они оба были хорошо воспитаны, чтобы обсуждать что-то прилюдно, но едва оказались за дверями гостиной в доме на Егерштрассе, Костя дал волю эмоциям. Он кричал на нее так, что дрожали стекла в буфете. Его эмоции пугали до дрожи своим накалом, с которым прежде Лена никогда не встречалась. Его ярость при известии, что она когда-то полюбила немца и стала его женой без росписи, была не такой бурной, как та, с которой он обрушился на нее в этот раз. Но ярость была перемешана со страхом за нее, как поняла Лена спустя некоторое время. Оставив свой чемодан с делом из арбайтсамта в вагоне поезда, она теряла последнюю возможность доказать свою личность без каких-либо сложностей. А обратив на себя внимание патруля при аресте Рихарда, автоматически попадала под новые подозрения Безгойроды, который вряд ли оставил бы это дело просто так.

— Ты же решила уехать! Ты была в вагоне! Какого же черта, Лена?! Какого черта?! — бушевал Соболев, возвышаясь над ней, тихой и какой-то растерянной, а потом и вовсе ушел, хлопнув дверью так, что едва не сорвал с петель.

Лена же так и не проронила ни слова в свое оправдание. Потому что понимала, никакие слова не помогут ему принять и понять ее поступок. Едва увидев Рихарда, она без раздумий отвергла свое возможное будущее без него. Оно просто не существовало теперь, как бы ни плакала внутри тихо душа из-за правоты слов Кости, зло брошенных ей в лицо.

Она предательница. Она любит нациста больше своей родины. Она забыла обо всем, что творили эти ублюдки на ее земле. Она хочет остаться с убийцей своих соотечественников. Такие, как он убивали мучительно, сжигали заживо, морили голодом. Такие, как он, убили каждого из ее семьи. Если в ней осталось хоть что-то от прежней Лены, она должна вернуться на родину, навсегда выбросив из головы эту блажь.

Если бы это было блажью… Но это было совсем не так. На закате своей жизни люди часто подводят некие итоги. Так было и у Лены с недавних пор. И оглядываясь на свою жизнь с высоты прожитых лет, она ни единого раза не пожалела о том, что когда-то прыгнула с поезда в объятия Рихарда, потеряв шанс на возвращение домой. Любовь к нему за эти годы только крепла, превратившись из небольшого саженца в сильный дуб с корнями, уходящими так далеко в ее сердце. И единственное, чего она боялась — уйти позже него. Потому что знала, какой пустой и бесцветной станет жизнь без него.

— Его осудят, пойми же! Осудят и отправят с остальными преступниками отбывать наказание. И неизвестно, когда закончится его срок, — безрезультатно убеждал Лену Костя, раз за разом пытаясь достучаться до нее. — Чего ты добиваешься, ошиваясь у лагеря для нацистов? Чтобы тебя пристрелила охрана? Ты и так уже лишилась места в конторе и довольствия! И это еще легко отделалась! Тебе очень повезло, что Безгойрода просто уволил тебя из-за твоего «нацистского женишка», а не арестовал. Ты же свое будущее разрушаешь, понимаешь? Жизнь свою гробишь! Отрекись от этого нациста! Забудь его!

Но Лена упрямо каждое утро собиралась с духом и шла пешком в Дрезден к месту заключения арестованных немцев, дожидавшихся своей участи в лагере из наспех сколоченных бараков, обнесенных колючей проволокой. Он был огромный, обойти его по периметру, пытаясь найти взглядом Рихарда среди сидящих на земле пленных, было практически невозможно. Охрана отгоняла гражданских, которые так же, как Лена, пытались найти своих близких среди сотен мужчин разного возраста в грязной форме или в гражданской одежде. Иногда, когда кто-то из немцев с той или другой стороны слишком близко подходил к ограждению, или поднимался громкий гомон голосов в попытках докричаться хотя бы до кого-то из пленных, раздавалась громкая автоматная очередь в воздух. У Лены всякий раз замирало сердце от страха, что следующая очередь может быть пущена в людей. Страх из-за памяти о лагере для советских военнопленных, устроенном нацистами под Минском или о заключенных в гетто, обнесенном такой же колючей проволокой. Там такое было частым явлением. И невольно гордилась терпением своих соотечественников, которые каждый раз до хрипоты орали на немцев по обе стороны проволоки: «Разойтись!», «Никаких сближений!», «Гражданские! Пять шагов от проволоки!», «Тишина!», но не применяли силу, как бы тяжело им ни было сохранять порядок.

Лена ни за что бы сама не нашла Рихарда, если бы в одно раннее утро Костя, к ее удивлению, сам не устроил бы им короткое свидание. Условия были строгие — никаких прикосновений, расстояние минимум в шаг от проволоки, никаких передач через проволоку, даже еды. Лена забыла обо всем на свете, когда увидела Рихарда в грязной рубашке и в рваном плаще, в котором он спал ночами. Оказалось, что пиджак и часы он отдал одному из охранников, выменяв на ложку. В лагере кормили, но приборы не выдавали, и тому, у кого не было ложки, приходилось сложно.

Рихард не обрадовался ее приходу, хотя глаза его и сверкнули радостно в первые секунды. Но потом они снова стали пустыми, на лицо набежала тень. «Уезжай!» — потребовал он, когда они обменялись несколькими отвлеченными фразами, избегая говорить о главном. Этот напор ошеломил Лену и погасил радость, вспыхнувшую при виде него.

— Не стоило так делать, — сказал он отстранено и резко. Совсем как тогда, когда они только начинали свое знакомство в Розенбурге. Когда она была простой русской служанкой, а он — героем рейха и представителем знатной прусской фамилии. — Ты сделала глупость. Не следовало оставаться. Вы, русские, всегда слишком импульсивны… Не просчитываете последствий.

Ей хотелось тогда ответить что-то резкое и, возможно, вопросом «А ты?». Ведь он был свободен на территории союзников и планировал уехать. Но все-таки решил перейти границу зон и найти ее, едва узнал, что, возможно, она жива. Но она увидела тогда в глубине его глаз, что решение прийти в Дрезден было полностью обдуманным, и он осознавал все возможные последствия, которые не стали для него неожиданностью. Увидела и промолчала.

— Ты должна уехать из Германии. Оставаться здесь сейчас — безумие. Никто не сможет предсказать, чем ответят победители побежденным, — Рихард посмотрел в сторону Кости, державшегося на расстоянии от них, но наблюдавшего за их свиданием цепким и злым взглядом. — Ты обязана уехать с капитаном, как и планировала. Я не должен был вмешиваться. Я хочу, чтобы ты уехала, Ленхен, слышишь? Уезжай!

— Потому что ты женат? Поэтому хочешь, чтобы я уехала? — вырвалось обидой из груди совсем не то, что она хотела сказать ему. Он посмотрел на нее таким взглядом, что стало ясно: произошла какая-то ошибка, и он не был женат.

И тогда Лена вдруг заплакала. И эти горячие слезы растопили его ледяную броню, в которую он намеренно облачился перед свиданием. «Шаг назад!» — заорал охранник, когда Рихард резко шагнул к проволоке и тут же отступил, осознавая последствия этого шага для них обоих.

— Прошу тебя, мое сердце, уезжай! — заговорил он быстро и сбивчиво, понимая, что минуты, отведенные им на встречу, уже почти истекли, судя по взгляду охранника на наручные часы. — Уезжай! Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы не знала голода и холода. Чтобы никогда больше не плакала от страха или горя. Чтобы ты жила той жизнью, что была до войны. Пойми же, так нужно! Капитан позаботится о тебе. Он защитит тебя. Не думай обо мне. Меня уже нет, мое сокровище, кончено. А ты… Судьба подарила мне только мгновения рядом с тобой. Эти мгновения стали для меня всей жизнью. А для тебя… Я хочу, чтобы для тебя они так и остались лишь эпизодом. Так должно быть. Потому что для меня все кончено. А твоя жизнь только начинается… Ради меня, мое сердце, уезжай!

Об отъезде твердил и Соболев, пытаясь сломать удивительную для него решимость. Он не принимал никаких отговорок и упрямо шел к своей цели, твердо вознамерившись увезти Лену из Германии. Она ясно читала эту решимость в его глазах.

— Документы пропали, но шанс еще есть, — убеждал ее Костя. — Ты можешь вернуться домой под немецким именем. Как моя жена. В этом случае нам не нужны бумаги из арбайтсамта, которые ты потеряла в поезде, и не будет лишних вопросов при проверке.

О подобном Лена даже не думала, поэтому его предложение, сделанное строгим и напряженным тоном, ошеломило ее, хотя и тронуло до слез.

— Это невозможно.

— Возможно при большом желании. Если понадобится, я дойду до главнокомандующего, чтобы получить разрешение.

— Нет, ты понимаешь…

Как объяснить, не задев его чувств, что их брак был невозможен не только по этим причинам? Она никогда не сможет стать ему той женой, которой он заслуживал — любящей и верной не только телом, но и душой. О любви не было сказано ни слова, но Лена знала, что Костя чувствует к ней. Читала в его глазах, слышала в его голосе. Выстоит ли эта любовь под грузом обиды и горечи от того, что он считал предательством и что медленно разъедало его изнутри? Но самое главное, Лена никогда не сможет дать ему того важного, что должно быть в союзе мужчины и женщины — детей. Костю ждало после войны только самое лучшее, она верила в это всем сердцем, но быть частью этой жизни она не могла и желала.

Но Лена также знала, что Костя ни за что не отступится, пока не добьется своего. Недаром он запретил ей выходить из дома и отобрал документы, без которых в советском Дрездене нельзя было и шагу ступить. А его неожиданное предложение только укрепило Лену в том, что она обдумывала на протяжении последних дней.

Если Рихарда признают виновным и осудят на заключение в лагере, она поедет в Берлин и откроет всю правду о себе в пункте перемещенных лиц. И если ей суждено быть наказанной за свою любовь к немцу, то так тому и быть. Главное, они будут вместе в Советах, а дальше будет видно, что и как. Теперь она точно не потеряет Рихарда.

Глупое и наивное решение. Теперь, зная о том, чем грозили тогда подобные романы русских с пленными немцами, она понимала это. Да и скорее всего, им бы никогда не позволили даже переписываться, не то что встретиться снова! Редкие счастливые исключения при огромном количестве несчастных судеб. Но, к счастью, ей удалось этого избежать. Потому что в очередной вечер ее заключения на Егерштрассе Костя вдруг вернул ей документы и сообщил, что отныне она свободна.

Рихард умер в лагере?! Эта мысль буквально сбила с ног и едва не остановила сердце в слабом от переживаний и отсутствия аппетита теле Лены. Но нет, все оказалось иначе.

— Его передали британцам. Наши решили угодить союзникам и отдать им «фюрерского сокола», — коротко рассказал Соболев, не глядя на побледневшую Лену. — Просто забудь о нем и живи дальше.

— Как? Как это могло случиться? Откуда они узнали?..

Костя ничего не ответил, предоставив Лене еще долго гадать, откуда британцы узнали, что в плен к советским войскам почти по своей воле пришел «Сокол Гитлера», которого они так жаждали получить в свои руки.

— Когда его отправляют в зону британцев?

— Уже отправили. Еще вчера утром его увезли в Ганновер.

Несколько слов, разбивающих надежду не только на возможное будущее с Рихардом, но и хотя бы на последнюю встречу. Теперь их снова разделяли границы, которые ей никак нельзя было пересечь. И выходило, что Костя прав — у нее не было иного пути, как принять его предложение и вернуться домой.

Тогда Лена ни о чем вообще не думала несколько дней кряду. Только плакала и плакала, опустившись без сил на пол и прислонившись спиной к стене, невзирая на явное недовольство Соболева этими слезами и ее горем. Он не попыток ни поднять ее, ни успокоить. Просто сидел и наблюдал ее плач, как наблюдают за капризным ребенком, которому отказали в желаемом и истерику которого просто пережидают.

— Знаешь, когда-то я думала, что мне довольно будет настоящего, — проговорила Лена, когда на нее вдруг снизошло странное спокойствие. Словно наконец-то в голову пришло самое верное решение. — Моим заклинанием стало когда-то «здесь и сейчас». И только это я твердила себе. А теперь я поняла, что больше не хочу так, что хочу «долго и счастливо».

— «Долго и счастливо» бывает только в сказках, — бесстрастно откликнулся Соболев. — Мы же знаем с тобой, что только от самого человека все зависит. Человек — строитель своего будущего. Так построй его достойным, Лена! Таким, каким оно должно быть!

Лена согласилась с правотой его слов. Только они подразумевали разное под тем, как она должна строить свое будущее. Соболев был уверен, что Лена смирится перед невозможным и уедет с ним домой. Она же точно знала, что у нее не было другого пути, как на запад Германии. В ту же ночь Лена убежала из Фрайталя, взяв с собой только немного еды в дорогу и пару сменных блузок и белья в небольшой сумке. Пока Костя не понял, что она все-таки решится на подобное безумство. Кристль, хотя и обмирала от ужаса перед неизвестностью дороги, предстоящей Лене, но все же благословила ее в путь, напомнив взять на удачу давние талисманы — пуговицу трубочиста и несколько щетинок. Лена больше никогда ее не видела. Первое время, когда общение еще было возможно, они переписывались, но затем поддерживать переписку становилось все сложнее и сложнее. А в 1954 году Лене пришло короткое уведомление от Пауля, что его мать тихо и мирно умерла во сне. Сам Пауль не желал общения с ней и даже отказался от встречи, когда Лена и Рихард посетили Фрайталь пару лет назад, когда пала стена. Он так и не сумел принять брака Лены с Рихардом, как с бывшим нацистом. Для него прошлое не осталось в 1945 году. Пауль на протяжении двух десятилетий выступал свидетелем на многочисленных судебных процессах и активно участвовал в поиске бывших нацистских преступников.

Не простил и не принял выбор Лены и Костя Соболев. Лена подала на розыск еще в конце 1980-х годов, когда это стало возможным. Ей хотелось узнать, как сложились после войны судьбы дяди Отто, Леи, но особенно, конечно, получить хотя бы короткую весточку от Кости. Дядя Лены остался в Челябинске, где завел семью с одной из высланных когда-то из Поволжья русских немок. Они с радостью наладили общение с семьей фон Ренбек и воспользовались их помощью при переезде в 1993 году в Германию.

— На историческую родину, представляешь? — не сдержалась Лена, когда получила от них письмо с просьбой помочь устроиться на новом месте. — Предки дяди Отто приехали в Россию еще в середине восемнадцатого века при Екатерине II! На историческую родину!..

Лена до сих пор считала СССР своей родиной, местом своей силы, своего духа. Местом, где были могилы ее предков, местом, где она родилась. Все взлеты и падения страны она воспринимала как личные успехи и поражения. За годы прожитые в Швейцарии эта страна не стала таким родным местом ни для нее, ни для Рихарда. Но зато Швейцария подарила им общий дом, где они наконец обрели счастье, и за это только Лена была ей благодарна. Развал Союза едва не принес ей инфаркт, настолько было больно видеть происходящее с ее родной страной. Пусть и позволил без страха посетить места ее детства и юности, а также наладить оборванные связи с прошлым.

Что касается Леи, выяснилось, что она действительно осталась инвалидом войны. Потеряв всех родственников в то страшное время, она жила совсем одна. И, к огромному сожалению Лены, умерла в начале 1960-х годов.

А вот у Соболева жизнь сложилась вполне благополучно, как узнала Лена из справки, присланной по ее запросу. После войны он еще несколько лет находился в Саксонии и вернулся на родину только в 1948 году, где в Новосибирске до самой пенсии проработал по профилю инженером-геологом в команде Чернова, «самого главного геолога Западной Сибири»[221]. На его счету было огромное количество разведывательно-поисковых экспедиций и опубликованных научных трудов, а кроме того — наград за труд, в том числе и медаль «За трудовую доблесть», как прочитала Лена с особым трепетом. Костя до последнего стремился проводить время в долгосрочных экспедициях, а не в душном кабинете. Женился поздно, только в конце 1950-х, имел двоих сыновей. Один из сыновей и вел некоторое время переписку с Леной от имени отца, в которой выразил нежелание того иметь какие-либо контакты с Леной в будущем. «По утверждению отца Елена Дементьева погибла в нацистском плену в 1943 году. Любые разговоры о ней очень расстраивают его, а отцу нельзя волноваться после перенесенного год назад инфаркта. С членами семьи нациста Рихарда фон Ренбек он связей никаких не имеет и иметь не желает, так и просил передать вам дословно. Поэтому я убедительно прошу не беспокоить отца впредь»…

«Нациста Рихарда фон Ренбек». Это тогда так больно ударило по Лене, что она не стала ничего говорить мужу про свой неудачный опыт связаться с Костей. И с трудом подавила в себе желание написать в ответ, как Рихард стремился всегда загладить свою вину за прошлое, которую он до сих пор носит в себе. Как отдал часть вывезенных средств Красному Кресту на помощь тем, кто пострадал от войны. Как с помощью посланника СССР в Швейцарии вернул в Союз реквизированные картины, которые обнаружил в ходе ревизии в коллекции матери. В том числе ту самую Мадонну. Но Лена понимала, что ничего не докажет этим, и смысла в этом объяснительном письме не было никакого. Единственное, что Лена тогда отправила в ответ было короткое благодарственное письмо за сообщение о месте захоронения Коли. Если удастся, то уже в следующем году можно будет посетить могилу брата. Лене очень бы этого хотелось, и она по-хорошему даже завидовала Рихарду, что тот мог навестить могилы своих родственников, пусть и в ГДР, в то время как она была лишена такой возможности столько лет.

Они приезжали тогда, в 1991 году, в Саксонию не только увидеть Фрайталь, где Лена провела последние годы войны, и навестить в Дрездене место гибели родственников Рихарда во время безжалостной бомбардировки союзников. Все эти годы в Лене росло желание сохранить память о советских военнопленных, погибших в шахтах Фрайталя. И когда появилась возможность осуществить свои замыслы, она не преминула ею воспользоваться. Рихард поддержал Лену, к ее радости и удивлению, ведь он так не любил касаться прошлого. Для него это было сродни ворошению голыми руками обжигающих углей, как он признавался Лене. Рихард всегда отказывался от каких-либо интервью и встреч с людьми, которых когда-то спас, как член организации «Бэрхен». Отверг и предложение написать книгу воспоминаний, с которым обращались из одного издательства ФРГ. Отказывался от приглашений на встречи ветеранов, которые стали организовывать на территории ГДР с конца 1980-х годов. Хотя откликнулся на предложение стать одним из меценатов «Союза помощи ветеранам войны России», образованного три года назад в Дрездене. И был против предложения детей немецких евреев, спасенных с его помощью от ареста, подать заявку на звание «Праведник мира», с которым они, уже будучи взрослыми, приехали как-то в дом фон Ренбеков в Швейцарии.

— Удо Бретвиц — вот кто, вам нужен, — твердил он тогда, как заведенный, заикаясь от волнения. — Герр Бретвиц и его супруга. Если кто и должен получить это звание, то только они.

— Это просто нонсенс! Как это может даже рядом стоять — мое прошлое в рейхе и это звание?! Исключено! И как только им пришло это в голову? — горячился потом, после отъезда неожиданных гостей, с болью в голосе Рихард. И Лене оставалось только успокаивать его напоминанием о том, что на нем нет такой вины, как на других немцах, осужденных многочисленными трибуналами, прокатившимися по Германии на протяжении десятилетий после войны.

Так во Фрайтале сразу же после объединения немецких земель на их средства установили обелиск, на котором были высечены имена, сохранившиеся на почти истертом листке, бережно хранимом Леной все это время. Так несколько семей смогли найти информацию о своих родственниках, погибших в плену. И так Лену нашла молоденькая журналистка из Москвы, словно почувствовав чутьем репортера, что за установкой памятника советским военнопленным немецкой семьей кроется что-то интересное. Она была настойчива и упряма, как когда-то Лена. И убедила Лену, что их с Рихардом история, до этого скрытая от многих, должна быть рассказана.

История, в которую невозможно было поверить. История, которую невозможно было больше хранить в полумраке прошлого. История, которую Лена все же решилась рассказать при поддержке Рихарда, на протяжении всего интервью державшего ее за руку, не отпуская ни на минуту. Задевающая незажившие до сих пор раны. Будоражащая нервы. Воскрешающая столь многое в памяти.

Лене было невероятно страшно тогда в 1945 году, на дорогах разрушенной Германии. Разум молил повернуть назад. Казалось, на спине огненными буквами горит слово «Предательница», которое однажды бросил в сердцах Костя. Но она упрямо шла проселочными дорогами, обходя города и городки, переходя бродами речушки, прячась при звуке транспорта и стараясь держаться от любых встречных, потому что боялась встречи с солдатами союзников, чей язык вообще не понимала. Спустя время, вспоминая это путешествие, Лена осознавала, что только безрассудство молодости и твердая решимость увидеть Рихарда помогли ей преодолеть этот многодневный путь до Ганновера. А еще как ей повезло в те дни достичь города целой и невредимой, когда к местному населению победители не всегда относились благожелательно. Ей не причинили физического вреда союзники, как это случалось. Ее не ограбили в пути, и она сумела сберечь ожерелье, которое нашла в кармане пальто во Фрайтале, сжимая его всякий раз, когда ей становилось страшно или захватывало с головой отчаяние. Позднее она узнала, что Рихард когда-то купил это украшение в Париже для нее и ухитрился спрятать его во время ареста, когда размыкал объятие. Для него это ожерелье было талисманом, который должен был сберечь ее в будущем и стать напоминанием о нем. Почти все так и случилось. Теперь это ожерелье лежало среди прочих в шкатулке с другими украшениями, подаренными ей Рихардом позже, и она всегда надевала эти камни на годовщину их свадьбы в начале августа. Камни, ставшие талисманом их любви и верности друг другу.

Не спалось. Никак не спалось. Мысли все крутились и крутились в голове, словно кто-то запустил калейдоскоп событий тех лет. Лена сдалась в итоге, опасаясь потревожить сон Рихарда — поднялась с постели и, надев халат, чтобы укрыться от летней прохлады ночи, вышла из комнаты.

За годы, что Розенбург находился под контролем властей ГДР, замок изменился. В первый год после экспроприации здесь были размещены беженцы из Пруссии и других земель, отторгнутых у Германии в пользу Польши. Затем замок некоторое время использовали как санаторий, для чего заложили двери между комнатами хозяйских покоев второго этажа и частично уничтожили анфилады комнат первого. В бальной зале, где когда-то Рихард предлагал Лене поддерживать балетный навык, разместили актовый зал, в котором выстроили сцену у одной из стен. Средств на поддержание старого здания у властей не было, поэтому замок постепенно ветшал. К концу 1980-х годов санаторий закрыли, что едва не уничтожило Розенбург. Но спустя несколько лет произошло объединение Германии в единое государство, и была запущена программа реституции, по которой Рихард получил право вернуть себе замок. И вот спустя пятьдесят лет они снова были под крышей Розенбурга.

Странный поворот судьбы. Это было одновременно и знакомое до боли место, и в то же время совершенно незнакомое. Но кухня осталась прежней, хотя во время реставрации замка ее наполнили современной техникой, значительно облегчающей быт. Лену до сих пор изумлял тот факт, сколько всего придумал человек за последние пять десятков лет, начиная с запуска в космос живого человека. Вдвойне грело душу, что это был советский космонавт. Она вообще все достижения страны, которую по-прежнему считала своей, принимала с особой гордостью и радостью, а промахи — с горечью. Развал же Советского Союза почти довел Лену до инсульта, настолько сложно она перенесла новости об этом, когда пресса вокруг буквально ликовала.

— Это было предсказуемо, — сказал тогда Рихард. Он ждал этого с момента, как узнал, что Берлинская стена пала, а Советы выводят войска из всех частей зарубежных территорий, где имели влияние.

Он знал, что так и будет, и предупреждал ее. А она не верила. Потому что иногда он ошибался в своих предсказаниях. Ошибся же тогда, в Ганновере, когда был уверен, что никогда ему не суждено выйти живым из британского плена.

Всего несколько раз за всю их совместную жизнь Лена видела спокойного и собранного Рихарда в неподдельном гневе, когда он позволял себе повысить голос в порыве эмоций. Одним из этих случаев стало их первое свидание в тюрьме, куда она добралась с огромным трудом и с неменьшим трудом нашла себе временное жилье в квартире у одной вдовы.

Рихард не ожидал ее увидеть. Ждал Адель, женщину, к которой Лена до сих пор, даже спустя годы, испытывала смесь странных неприятных чувств. Адель не пришлось работать посудомойкой и официанткой в кафе, где британские солдаты отпускали скабрезные шутки в сторону персонала, а то и распускали руки. Она не жила в комнатушке, сырой и холодной, несмотря на летнюю пору. И конечно же, ей не пришлось ждать свидания три недели, как довелось Лене. Адель жила в сохранившейся во время налетов гостинице, ездила на сверкающем авто с водителем-охранником и забронировала себе несколько свиданий вперед из числа тех, что дозволялись заключенным раз в неделю. Лена даже ненавидела ее порой, когда приходила в дни свиданий к тюрьме и наблюдала, как та, красивая и гордая, одетая в роскошный костюм из букле с лисьей горжеткой на плече, легко поднимается по лестнице. В разоренном городе Адель смотрелась инородным элементом — красивым цветком на фоне мусора и развалин. И иногда Лене казалось, что баронесса была тысячу раз права, когда говорила, что Адель станет лучшей партией для Рихарда. Казалось ровно до того свидания, которое она украла у Адели, записавшись сразу на два свидания после дат, забронированных немкой.

Рихард ждал Адель. И когда скользнула через порог комнаты свиданий Лена, даже удивленно привстал, вглядываясь в полумрак. А потом налетел на нее хищной птицей, вцепившись больно в плечи. Вспыхнувшая на его лице радость сменилась видимостью привычного хладнокровия.

— Что ты здесь делаешь? Откуда ты здесь? Какого черта ты не в Советах?!

— Я пришла к тебе…

— Ты пришла?.. Пешком? Одна?! Из Фрайталя?! — с каждым ответом, который он читал в ее глазах, в нем наливался гнев и краснели кончики ушей, что станет для Лены в будущем признаком его сильной ярости. А потом обнял крепко-крепко, зарываясь лицом в ее растрепанные волосы и только глухо произнес короткое: — Что мне теперь с тобой делать?

Они едва успели поговорить во время этого короткого свидания. Рихарда интересовало текущее положение дел Лены — типично бытовые вопросы: где она живет, есть ли у нее деньги и карточки, и прочее в этом духе. Он даже не дал ей толком расспросить его самого, не рассказал, что происходит с ним и чем ему грозит будущее в руках британцев, как ни пыталась Лена узнать об этом. Он то легко переводил тему на нее саму, то начинал целовать Лену, горячо и страстно, царапая щетиной нежную кожу ее щек.

— Когда ты сможешь прийти снова? — спросил только напоследок, когда уже загремел замок двери комнаты для свиданий, грозя близким расставанием. Лена обещала свидание через неделю, надеясь, что ничто и никто не помешает этому.

У здания тюрьмы ее ждала Адель. Это был первый и последний раз, когда они стояли друг напротив друга и разговаривали, каждая осторожно оценивая соперницу. Визуальное сравнение, конечно, было далеко не в пользу Лены. Немка плохо скрывала свой гнев, ходить вокруг да около не стала и сразу же заявила, надавив на больное место, что Рихард оказался в британской тюрьме исключительно по вине Лены.

— Зачем ты здесь? Разве мало горя ты принесла ему? Думаешь, этого мало? Хочешь, чтобы он страдал еще больше? Если бы не ты, он никогда бы не поехал в Дрезден и не попал к британцам! Хватит доставлять ему неприятности! Оставь его в покое! Сколько тебе нужно денег, чтобы ты уехала и навсегда забыла о нем? Я могу дать много. Ты сможешь уехать куда угодно. Купишь себе какую захочешь жизнь. Посмотри на себя, у тебя даже нет целых туфель. Сколько тебе нужно? Только скажи, и я заплачу!

Лена не стала тогда долго ее слушать. Просто развернулась и пошла прочь, удивляясь этому предложению и убеждаясь, насколько она и Адель разные. Правы были учителя из ее советской школы: капиталистические страны поставили во главу всего деньги, совершенно забыв про то, что невозможно было купить — совесть, любовь и многое другое, что отличает человека от животного. К Лениной радости, Адель оставила ее покое — не стала больше искать личных встреч, видимо, осознав, что едва ли это поможет. И только раз написала ей письмо. Вернее, даже не письмо, а короткую записку, которую вложила в конверт вместе с вырезкой о британской тюрьме в Бад-Нендорфе[222], где Рихард провел несколько месяцев и о которой писали газеты даже в Женеве, словно упиваясь жестокостью британцев в отношении заключенных немцев.

«Это только твоя вина, русская дрянь!» — Лена не обиделась на нее за эти слова. Она бы тоже ненавидела женщину, любовь к которой привела Рихарда в это страшное узилище, где британские надзиратели стали для своих немецких узников сродни нацистам в лагерях. Смесь вины и боли, что терзала ее еще долгие годы, не давала покоя ни на минуту. Адель могла не присылать это письмо. Лена и сама осознавала свою роль в судьбе Рихарда. И все, что ей оставалось тогда — забивать свои дни хлопотами, а ночами выть в подушку, умоляя непонятно кого в темноте вернуть ей Рихарда живым. Пусть даже искалеченным, но живым…

Рихард стал ее мужем на второе свидание в тюрьме, 25 августа 1945 года. Лена даже не успела испугаться, когда ее провели прямиком в кабинет начальника тюрьмы. Там ее уже ждали Рихард, начальник тюрьмы — сухощавый и высокий британский майор и какой-то немец в штатском, как выяснилось позже — нотариус. Она до сих пор хорошо помнила день своей свадьбы. Не было нарядного платья и даже нормальной обуви (у ее туфель за время пути в Ганновер оторвалась подошва, и ее пришлось замотать шерстяной нитью, чтобы не отвалилась совсем). Не было цветов. Не было радостных лиц. Ничего из того, о чем мечтала Лена раньше, когда до войны изредка представляла свою свадьбу.

— Ленхен, мое сокровище, — взял Рихард ее ладони в свои руки, едва она перешагнула порог кабинета. — У нас не так много времени, поэтому ты должна решить все сейчас… Ленхен, ты станешь моей женой?

В этот раз у нее не было даже мыслей против. Как не было мыслей о том, что будет дальше. Она была готова на многое, лишь бы быть с ним. И смогла только кивнуть, пытаясь сдержать слезы, которые навернулись на глаза.

Все оказалось возможным только благодаря начальнику тюрьмы, пошедшему навстречу своему узнику в необычной просьбе. Как рассказал позднее ночью Рихард, брат этого майора служил в ВВС и был сбит во время «Битвы за Британию». Его могли бы расстрелять в воздухе, пока он спускался с парашютом, но этого не случилось — звено Рихарда твердо соблюдало принципы своего командира. По словам майора, настало время вернуть долг, который был у его семьи перед пилотом фон Ренбек, сбившим его брата. Поэтому он не только был готов зарегистрировать брак и позволить им провести одну-единственную ночь вместе, но и допустил в тюрьму немецкого нотариуса. А тот в свою очередь составил все необходимые бумаги, по которым Лена получала права на имущество Рихарда.

Сама церемония регистрации брака оказалась сухой и короткой. «Согласен!». «Согласна!». «Распишитесь тут и тут». За окном шелестела изумрудная зелень августа, ярко светило солнце, а в кабинете царили тягостный полумрак и прохлада. Кольцом для Лены стал гладкий ободок из латуни, который где-то нашел немец-нотариус. Ободок потемнел со временем, но для Лены это кольцо стало почти частью ее руки. Конечно, она носила золотое кольцо, купленное Рихардом для венчания в церкви, которое он надел ей на палец на очередную годовщину свадьбы, осознав, что их брак так и останется гражданским. Но то первое латунное было «тем самым» кольцом, поэтому до сих пор не снималось с ее безымянного пальца.

Принимать снотворное Лене не хотелось. Тем более до рассвета оставалось всего несколько часов, а проснуться около полудня для нее означало потерю всего дня. Поэтому Лена просто заварила травяной чай, который они с мужем приучили себя пить после того, как Рихарду запретили кофе из-за инсульта в сорок три года. Впрочем, от алкоголя он так и не отказался, и иногда баловал себя бокалом вина, несмотря на запреты врачей. Полученные во время войны травмы и пребывание в британской тюрьме и лагерях не прошли бесследно. Его мучили периодические мигрени, от которых спасали только лекарства, темнота и тишина, а речь так и осталась неровной, особенно при эмоциональном всплеске. Но в целом, помимо раннего инсульта, после которого, к общему счастью, Рихард полностью восстановился, здоровье его в рамках возраста не подводило до сих пор. И Лена даже порой шутила, что из них двоих она — настоящая старушка. С возрастом ее настигли последствия некогда полученной травмы, и когда в последние пару лет она слишком долго напрягала ногу, та отвечала невыносимой болью, и приходилось использовать трость при ходьбе. Несмотря на это ограничение, преподавание Лена так и не оставила, хотя школа, которую она открыла в Женеве в La Petite Russie, как называли квартал близ площади Пленпале сами женевцы, уже успела разрастись до четырех классов. Ей никогда было не суждено выйти самой на сцену, но за годы преподавания Лена вырастила несколько артисток балета, чем очень гордилась. И даже ездила неоднократно в Париж на выступление одной из своих воспитанниц, началом пути которой стала небольшая женевская школа. Эти поездки всегда были особенными для них с Рихардом, и они старались выделить время на них в своих рабочих графиках отдельно от семейных отпусков. Их «petite lune de miel»…

Засиживаться с чашкой чая в кухне Лена не стала. В отличие от остальных комнат в замке, кухня сохранилась практически без изменений с тех лет, когда Лене приходилось проводить здесь столько времени как остработнице. Николай, влюбившись в замок с первого же взгляда, внес только необходимые изменения по сантехнике и оборудованию, а все остальное осталось тем же самым. Даже керамические плитки на стенах — недостающие создавались по рисункам во время ремонта, чтобы закрыть пустоты в кладке, образовавшиеся за время ветшания замка.

Лена вспомнила, сколько сил ей стоило вернуться сюда, в Розенбург, два года назад. Да, если бы она не захотела ехать, Рихард бы прекрасно ее понял и не стал бы настаивать на ее присутствии. Но он был ее мужем. За годы, проведенные вместе, они практически не расставались. Она видела в его глазах желание вернуться в Розенбург, привезти свою семью в родовое гнездо фон Ренбек. Кроме того, все эти годы он мучился пониманием, что так и не похоронил свою мать, оставив ее тело в церковном склепе на могиле отца. Для него стало одной из целей в жизни похоронить мать по-человечески — в гробу, а не просто в саване, с достойной церемонией прощания, что он и выполнил первым делом, когда вернулся в эти земли.

На самом деле, Лена всегда боялась, что Рихард захочет вернуться сюда, в Германию, тогда, когда она не будет к этому готова. И было неизвестно, когда сотрется след, оставленный войной и пленом в ее душе. Наверное поэтому за годы, прожитые в Швейцарии, они с Рихардом реже говорили между собой на немецком, чем на других языках. В Женеве, куда ее привели в 1945 году сердце и память как о городе, где когда-то жил и работал сам Ленин, официальным языком общения был французский. В семье же они чаще говорили на русском языке. Только здесь, в Германии, немецкий снова стал постепенно завоевывать свою долю в их разговорах.

Поехала бы Лена в Германию, если бы Рихард решил вернуться раньше? Она до сих пор не знала, нашла бы в себе силы или нет. К ним на виллу в предместье Женевы часто в первое время приезжали или писали бывшие сослуживцы Рихарда. Его звали и в Колумбию, и в Аргентину, и даже в ЮАР. Он неизменно отказывался. Сначала ссылался на нездоровье после плена, затем уже прямо и без уловок говорил, что ему не интересно летать под флагами чужих стран. Но самым волнительным для Лены стал визит в 1955 году. На этот раз Рихарда приехали звать на родину, в ту часть Германии, которая была «свободна от коммунистов» и «возрождалась из пепла войны».

— В прошлом году нам вернули свободу[223]. Мы имеем сейчас все шансы возродить Германию! Теперь союзники не против нас, как когда-то. Теперь они наконец-то поняли то, что мы знали давным-давно — русские угроза для всего мира. Нам нужны люди с опытом, как у вас. Чтобы создать сильную армию и встать плечом к плечу с американцами и британцами, когда снова будет война с коммунистами.

Так убеждали Рихарда тогда его собеседники. Лена не стала слушать дальше — поспешила подать поскорее кофе и закуски гостям и вышла вон, с трудом скрывая свое негодование на этих немцев в форме, так похожей на ту, в которой когда-то нацисты пришли убивать ее соотечественников. Она боялась, что Рихард примет их предложение. Ему обещали хороший контракт с годовой суммой, что была выше получаемой Рихардом прибыли в его небольшой частной авиакомпании, и возможность вернуться на родину — любой бы ухватился за такой шанс обеими руками. Лене даже трудно было дышать все то время, пока в их доме находились два бывших пилота рейха, ныне ставшие оберстами в люфтваффе бундесвера. Правда, визит вышел очень кратким. Лена с удивлением спустилась со второго этажа виллы, когда услышала, как отъехала от их дома автомашина. Рихард прочитал вопрос в ее глазах и не стал ее долго томить, выдавая свое сильное волнение привычным заиканием:

— Я ска… сказал им, что моя же… жена — русская. Ос…остальное они по… поняли сами!

Так они остались в Женеве еще почти на сорок лет. Словно Рихард тогда, в 1955 году, окончательно для себя все решил. Оба получили гражданство после почти десятилетнего проживания с «Permit de tolérance»[224]. Сначала Лена, затем — после долгих собеседований и проверок — Рихард. Хорошо, что их детям не пришлось так долго ждать. Единственная, впрочем, сложность была с Валентиной как с беженкой из Германии. Остальные стали швейцарцами без особых затруднений.

О том, что она никогда не сможет родить детей, Лена призналась Рихарду еще тогда, в их первую брачную ночь под крышей тюрьмы, в комнатке на душном чердаке, где их запер британский конвой. Она боялась этого признания, но и промолчать не смогла. И так корила себя, что не сказала перед тем, как Рихард надел ей на палец кольцо. Словно не дала ему возможности узнать обо всем перед столь важным событием в его жизни.

Это стало сильным ударом для Рихарда. Настолько, что он даже не смог говорить в первые пару минут — никак не складывались даже слоги. Она заплакала тогда, видя его побледневшее лицо, и он прижал ее к себе так сильно, что заболели мышцы от его хватки.

— Ма-аааа… — только и смог протянуть он, желая узнать всю правду, и Лена сердцем разгадала его вопрос и поспешила сказать, что вина в ее стерилизации лежит на Биргит, не на баронессе. Чтобы хотя бы на толику стереть из его блестевших влагой глаз чувство безмерной вины.

— В мире много сирот после этой страшной войны, мое сокровище, — так скажет Рихард, когда они будут лежать на узкой койке после того, как отчаянно и страстно любили друг друга, забыв обо всем на свете. — Среди них точно есть и наши дети. Сыновья и дочери. Я всегда мечтал о большей семье с тремя детьми. Что ты скажешь на это, мое сердце? Я уверен, что у нас определенно еще будут дети…

Лена твердо знала, что только с Рихардом она смогла стать матерью и наконец-то перестала чувствовать пустоту в своем теле. Не будь с ней рядом ее мужа, этого бы просто никогда не произошло. Конечно, она любила детей. Ее первые ученицы в студии, которую Лена открыла по совету одной из «бывших», живущих по соседству в La petite Russie[225], немного заполняли эту пустоту. Маленькие русские девочки возраста погибшей Люши своим восторженным щебетанием после занятий, любовью, которой спустя несколько месяцев окружили Лену, помогли пережить те страшные для нее годы ожидания Рихарда из британского плена.

Наверное, все случилось так, как должно быть. Словно кто-то выстроил тонкую цепочку событий, ставшую в итоге ее дорогой к жизненному счастью. Не прикажи ей решительно Рихард уезжать в Швейцарию из разоренной Германии, Лена никогда бы не оказалась в Женеве, которую выбрала как место, некогда приютившее столько революционеров и самого Ленина, барельеф с чьим изображением украшал средневековую башню в центре города. Не поселись она в квартале La petite Russie, где во время одной из прогулок с удивлением услышала русскую речь и заметила магазины и библиотеку с русскоязычными вывесками, не было бы знакомства с Верой Алексеевной, напомнившей ей своей идеальной осанкой и французским произношением аккомпаниаторшу из балетной школы в Москве. Не было бы студии и ее «птичек», которых русские родители с огромным удовольствием по рекомендации Веры Алексеевны отвели к Лене на занятия. Сначала их было мало — пять девочек, но уже через год она репетировала к Рождеству 1947 года «Танец Фей Драже» уже с двенадцатью ученицами.

Рождество, когда Лена получила самый заветный подарок. Ведь в канун праздника на пороге ее студии появился заметно похудевший и небритый Рихард, освобожденный из британского плена вместе с тысячами других осужденных немцев…

Вырвавшись из воспоминаний, Лена вдруг захотела выйти из кухни в парк, чтобы ощутить летнюю свежесть. Пусть даже в домашних туфлях, чья тонкая подошва толком не защищала от гравия на дорожках. Пожалуй, не только кухня осталась в прежнем виде, но и парк, радовавший сейчас глаз своей пышной зеленью, и озеро, манящее ее к себе голубизной воды и отблесками утренних лучей на водной глади.

Это место нравилось Лене. Здесь когда-то она встретила Рихарда, по его словам, навсегда околдовав своими чарами и украв его сердце. Она любила гулять в парке Розенбурга и подолгу ходила по аллеям, пока не начинала болеть нога, напоминая о возрасте. Валентину одновременно и беспокоили, и радовали эти прогулки.

Валентина появилась у них первой. Лена очень боялась, что пустота в теле, так и не исчезнувшая никуда даже после возвращения Рихарда, помешает ей стать полноценной матерью для ребенка, которого они планировали взять в одном из приютов Германии. Рихард был прав — война оставила множество сирот. Был он прав и в том, что страхи Лены совершенно надуманы, и что она станет замечательной матерью. Сердцем они сразу поняли, что именно Валентина, потерявшая всю семью во время одного из налетов на Кельн, станет их старшей дочерью. И дело было не только в том, что она носила то же имя, что племянница Лены, и не в том, что она просто мистически была похожа на Рихарда. Они оба заметили ее из окна кабинета директора во время прогулки, и оба, не сговариваясь, почувствовали, что это их дочь.

А через полтора года, в 1951 году, когда они уже сменили тесную для Рихарда двухкомнатную квартирку Лены в La petite Russie на загородную виллу под Женевой, в их маленькой семье случилось пополнение. Настоящий дар свыше, как назовет ее беременность Рихард, до сих пор ставящий свечи в храме в благодарность за это чудо. Сначала Лена стала сильно уставать на занятиях с девочками в классах (за это время ее студия превратилась в школу с двумя классами разного возраста), затем несколько раз упала в обморок, и встревоженный Рихард настоял на визите к семейному врачу. Тот сразу же отправил ее в кабинет акушера. «На всякий случай!» — проигнорировал доктор заверения Лены, что она никак не может иметь детей.

— Беременность девять недель. Поздравляю вас, мадам фон Ренбек, — заявил после осмотра акушер-гинеколог.

— Это невозможно, господин доктор, — ответила резко, с трудом скрывая раздражение Лена. Обычно она предпочитала не произносить эти слова, пугающие ее до дрожи своим страшным смыслом. Но тут они сами сорвались со злостью с губ: — В 1943 году в нацистском госпитале мне сделали операцию по стерилизации.

— Уверяю вас, мадам, вы ошибаетесь, — решительно заявил доктор. — Я не понимаю, почему вы так решили, но ни о какой стерилизации и речи быть не может. Мадам сомневается в моей компетенции? Я практикую уже почти сорок лет и могу даже с закрытыми глазами при осмотре понять, беременна женщина или нет.

— Возможно, это что-то иное? — настаивала Лена.

— Полагаю, уже через несколько недель — по моим прикидкам, шесть или семь — мадам сама убедится в том, что иного диагноза быть не может.

Доктор оказался прав. Ровно через семь недель Лена почувствовала первое шевеление сына в чуть округлившемся животе. Это было ни с чем не спутать. И это было похоже на настоящее чудо — когда вместо пустоты внутри нее появилась частичка любви. Николай Генрих фон Ренбек появился на свет зимой, когда за окном падали пушистые хлопья снега, напоминающие Лене и Рихарду об их первом поцелуе во дворе Розенбурга. Их третий ребенок — дочь Паулина Мария — появился лишь после восьми лет бесплодных попыток, в 1960 году. Все сбылось, как говорил Рихард когда-то в день их свадьбы на чердаке тюрьмы в Ганновере.

— Ты словно знал, что так и будет, — сказала как-то Лена Рихарду, когда качала Николая на руках в детской, пытаясь убаюкать. — Мне показалось, что ты даже не удивился, когда доктор заявил о беременности.

— Просто я видел это когда-то во сне, — улыбнулся Рихард, касаясь ее заплетенной косы, лежащей на плече. — И я верил, что так и должно быть.

Со временем их небольшая семья стала только прирастать и прирастать: зятья — Франсуа и швейцарский немец Дитер, невестка Эжени, которую с легкой руки Лены стали называть коротко «Женя», многочисленные внуки и внучки. Все они собрались вчера под крышей замка, чтобы разделить с ней и Рихардом день пятидесятилетней свадебной годовщины. И все они были вчера в большой гостиной, когда Лена и Рихард давали интервью.

— Ваши дети и внуки знают вашу историю? — поинтересовалась журналистка, и они оба кивнули в ответ.

Разумеется, дети знали. Они росли, разговаривая дома на двух языках, они сами считали себя «русскими немцами швейцарского гражданства», как однажды сказал Николай. Даже Валентина, чистокровная немка. Именно Валентина предложила недавно создать комитет помощи переезжающим в Германию русским с немецкими корнями, которые сейчас покидали города бывшего СССР в поисках лучшей жизни. И именно Валентина помогала Лене получить все необходимые разрешения, чтобы установить во Фрайтале обелиск в память о советских военнопленных. А его эскиз разработал лично Николай, у которого было свое архитектурное бюро в Базеле. Сейчас сын Рихарда и Лены жил на две страны, восстанавливая родовой замок, к большому удовольствию отца.

Конечно же, дети знали эту историю. Не в деталях, нет. Лена никогда не говорила, что в 1943 году ей принудительно сделали прерывание первой в ее жизни беременности. Об этом они узнали только вчера, когда притихшие слушали рассказ матери. Она сама притихла вместе с детьми и внуками, когда Рихард впервые рассказал о своем коротком пребывании в Бан-Нендорфе, которое едва не убило его. Его объявили «шпионом коммунистов» из-за того, что он был передан советской стороной, и долго пытались выбить из него признание. Многие кончали жизнь самоубийством в Бан-Нендорфе, не вынеся издевательств и пыток. Рихарда держало только одно, как он признался на интервью:

— Эта женщина, — произнес он, сжимая ласково ладонь Лены, которая не сумела сдержать слез во время рассказа о британской тюрьме.

Она не знала подробностей ранее, муж никогда не делился с ней. Но видела шрамы. И знала, как долго ему пришлось восстанавливать не только физическое здоровье, но и душевное равновесие после плена.

— Я знал, что не имею права сдаваться. Потому что обещал найти ее в Швейцарии. Потому что у нее не было никого, кроме меня, а у меня не осталось никого, кроме нее. Я обещал сделать ее счастливой, ведь она должна была быть непременно счастлива. И я очень хотел разделить это счастье с ней.

Лена тогда с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться прямо под камерой, на глазах у всех. Понимала, что если сделает это, Рихард совсем потеряет самообладание и вместе с тем — способность к речи. Будет выглядеть слабым и немощным стариком, вызывая жалость. А этого он терпеть не мог. И Лена крепилась изо всех сил, сжимая дрожащие губы, чтобы сдержать эмоции внутри. И вот итог — излишнее волнение, тахикардия и бессонница, которая и выгнала ее утром из дома на берег озера, покрытого дымкой в этот рассветный час.

Первыми, как всегда, распознали близкое появление хозяина собаки, с которыми Лена разделила свою раннюю прогулку. Выйдя на заслуженный отдых, Рихард увлекся профессиональным разведением вахтельхундов, и рядом с ними всегда теперь была парочка собак — Бель и Флинк. И снова в парке Розенбурга звучал радостный собачий лай, как когда-то давно. Лене вдруг показалось, что колесо времени качнулось назад, и она вернулась в прошлое, когда именно здесь встретила Рихарда впервые. Собаки радостно крутились у его ног, виляли мохнатыми хвостами, напоминая пропеллер его любимой «Цессны», на которой до сих пор он изредка поднимался в воздух. От улыбки, с которой Рихард встретил вахтельхундов, ласково поглаживая их затылки, тут же потеплело в душе. Развеялись все печали, которые не давали покоя ночью, ушли легкие сомнения, словно утренний туман под лучами яркого солнца. И захотелось, чтобы он поскорее преодолел разделяющее их расстояние и взял ее ладони в свои. Почувствовать его тепло. Увидеть нежность в его глазах. Моменты, которые она любила. Услышать любимый голос, в котором неизменно отразится его широкая улыбка, завораживающая ее, как когда-то, при первой встрече.

— Доброе утро, моя лесная фея…

И она ответит ему: «Прекрасное утро, милый!», чтобы после с готовностью шагнуть в его теплые объятия и спрятаться в них от утренней прохлады. Прислушаться к мерному биению его сердца, вдохнуть запах одеколона и просто насладиться моментом. Моментом, из множества которых они с Рихардом создали свою жизнь на осколках некогда разбитых надежд…

© Марина Струк, 2024

Примечания

1

Нервная перфекционистка (фр.).

2

Петр Андреевич Гусев (1904–1987) — хореограф, танцовщик, педагог, балетный теоретик. Народный артист РСФСР. В 1935–1945 гг. — солист Большого театра, в 1937–1941 гг. — художественный руководитель Московского хореографического училища.

3

В 1940–1957 гг. город назывался Молотов. В 1941 г. люди по привычке именовали его прежним названием.

4

— Завтрак?..

— Будет готов через 10 минут, господин гауптштурмфюрер.

— Йенс, это плохо. Я опоздаю.

— Примите, пожалуйста, мои извинения, господин гауптштурмфюрер…

5

— Она все еще здесь?

— Да, господин штурмфюрер.

— Я хочу поговорить с ней, это срочно. Йенс, не говори ей ничего об этом пока.

— Она не говорит по-немецки, мой штурмфюрер. Мне позаботиться о переводчике?

6

— В этом нет нужды. Я буду около семи вечера.

— Ваш ужин будет сервирован к моменту, как вы вернетесь, господин штурмфюрер.

— Отлично. До вечера, Йенс.

7

— Фройлян! Фройлян Элена, господин штурмфюрер хотел бы поговорить с тобой!

8

— Ты голодна? Возьми, что хочешь.

9

— Знаешь эту музыку?.. Кто ворует, того убивают. А я знаю, что ты крадешь.

10

Имеется в виду рейхсляйтер Альфред Розенберг (1893–1945). Айнзацштаб рейхсляйтера Розенберга (АРР) занимался конфискацией и вывозом культурных ценностей с оккупированных территорий СССР.

11

Оперативные военизированные карательные отряды (айнзацгруппы; нем. Einsatzgruppen) — специальные подразделения СС и полиции в нацистской Германии, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных ею территориях стран Европы и СССР. Играли ведущую роль в «окончательном решении еврейского вопроса».

12

люфтваффе (нем. Luftwaffe — воздушный род войск) — название германских военно-воздушных сил.

13

Биржа труда в Германии («Арбайтсамт», нем. Arbeitsamt).

14

От нем. Artig — послушный, воспитанный.

15

Немецкий вахтельхунд, также известный как немецкий спаниель или перепелиная гончая.

16

wachtel — «перепел», нем. hund — «собака».

17

От нем. «сокол».

18

Вторая битва при Ипре (22 апреля — 25 мая 1915 г.) — сражение в районе Ипра между союзными и германскими войсками во время Первой мировой войны, в котором немцами активно применялось химическое оружие. Германской армии во главе с герцогом Альбрехтом Вюртембергским так и не удалось развить первоначальный успех.

19

Германские летчики-истребители, асы Первой мировой войны.

20

Земля Тюрингия впервые появилась на политической карте современной Германии в 1920 г. в результате объединения восьми бывших немецких княжеств.

21

Супермарин Спитфайр (англ. Supermarine Spitfire, в букв. переводе — «злюка, вспыльчивый») — британский истребитель времен Второй мировой войны. Различные модификации использовались в качестве истребителя, истребителя-перехватчика, высотного истребителя, истребителя-бомбардировщика и самолета-разведчика.

22

Фешенебельный район Берлина

23

Имеется в виду Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями — одна из степеней высшей награды Третьего рейха. Награждался личный состав вермахта и военных партийных организаций, ранее награжденный Рыцарским крестом Железного креста, — за выдающиеся военные заслуги. Для люфтваффе: Первая степень ордена присваивалась (первоначально) по достижении 20 баллов и с каждой новой степенью, по нарастающей. 1 балл — за уничтожение одномоторного самолета, либо добитие поврежденного четырехмоторного самолета, 2 балла — за уничтожение двухмоторного самолета, либо за повреждение четырехмоторного самолета с оставлением им своего строя, 3 балла — за уничтожение четырехмоторного самолета. Все баллы удваивались в ночные боевые полеты.

24

Готфрид фон Крамм — немецкий теннисист, один из ведущих теннисистов мира в середине 1930-х гг. (в том числе вторая ракетка мира среди любителей в 1936 и 1937 гг.), представитель старой имперской аристократии Германии. В 1938 г. фон Крамм был арестован и приговорен к году тюремного заключения за мужеложство, невзирая на семейные связи, международные протесты и заступничество Геринга.

25

Томми — прозвище военнослужащих Великобритании.

26

Отрывок из стихотворения Генриха Гейне «Лорелея», приводится в пер. с нем. Вильгельма Левика.

27

Намек на так называемый «указ принцев», изданный в 1940 г. Адольфом Гитлером, который запрещал членам ранее правящих домов Германии принимать участие в любых военных операциях в вермахте.

28

Разг. прозвище американца, жителя США.

29

Тут принцесса (княжна) Леонтина цу Фюрстенберг (1892–1979).

30

Немецкое слово «эвтаназия» — Sterbehilfe — состоит из основ двух слов «sterben» — «умирать» и «Hilfe» — «помощь».

31

Zivilarbeiter (нем.; «гражданский работник»), житель оккупированной Польши, угнанный на принудительные работы в Германию.

32

Сражение при Элъ-Аламейне (октябрь — ноябрь 1942 г.) закончилось разгромом прославленного «африканского корпуса» фельдмаршала Роммеля. В мае 1943 г. его остатки сложили оружие в Тунисе.

19 ноября 1942 г. советские войска под Сталинградом перешли в наступление и через пять дней успешно отрезали двадцать дивизий 6-й армии генерала Паулюса. 2 февраля 1943 г., после одного из самых продолжительных и кровопролитных сражений в современной военной истории, остатки армии Паулюса (около 91 тыс. человек) сдались. Из них лишь около 6 тыс. со временем вернулись на родину.

33

Attitude (аттитюд, франц. — поза, положение), одна из основных поз классического балета, главная особенность которой — согнутое колено поднятой назад ноги.

34

Бергхоф — в 1928–1945 гг. резиденция Адольфа Гитлера в Оберзальцберге (курортная местность в Баварских Альпах).

35

Немецкий аналог русской пословицы «Знай, сверчок, свой шесток!»

36

6 января. В этот день в Германии широко отмечается принятый у западных христиан праздник Богоявления («Эпифания»), который в католической традиции также известен как «День трех королей». В основе празднования лежит библейский сюжет из Нового Завета. Имеется в виду история о путешествии трех королей-волхвов — Каспара, Мельхиора и Бальтазара — с Ближнего Востока за звездой Вифлеема, указанной им ангельским хором. Найдя лежащего в яслях младенца Иисуса, волхвы поклонились ему и преподнесли богатые дары: золото, ладан и благовонную смолу — мирру.

37

— Ты из Розенбурга? (англ.).

38

Katze — кот, кошка (нем.).

39

Усадьба Геринга в окрестностях Браденбурга, где тот устраивал роскошные праздники, а также создал собственную галерею из украденных из оккупированных стран предметов искусства.

40

Аншлюс — включение Австрии в состав Германии, состоявшееся в марте 1938 г.

41

Обычно штраф составлял 150 марок.

42

— Не при посторонних, мама (фр.).

43

Опера Людвига ван Бетховена

44

Татьяна Васильевна Гзовская (1901–1993) — артистка балета, хореограф и педагог, преимущественно работавшая в Германии; одна из наиболее значительных фигур немецкого балета XX века.

45

Балетная постановка Гзовской в Лейпцигском оперном театре в 1942 г.

46

Хайнц Шульце-Бойзен (1909–1942), обер-лейтенант люфтваффе, убежденный антифашист. Благодаря покровительству Геринга его приняли на службу в министерство авиации без обычной проверки спецслужб на политическую благонадежность, что обеспечило ему, агенту советской разведки под позывным «Старшина», доступ к информации. Среди первых передал донесение о предстоящем нападении Германии на СССР. В июле 1942 г. отделу дешифровки удалось расшифровать перехваченную радиограмму советской военной разведки, где называлось имя Шульце-Бойзена и его адрес. Казнен 22 декабря 1942 г. Посмертно награжден Орденом Красного Знамени.

47

Звание гауптмана (гауптштурмфюрер) в Вермахте соответствовало капитанскому чину.

48

Эрих Мария Ремарк «Приют грез». Ремарк (1898–1970) был в списке запрещенных нацистами авторов к прочтению. Книги его были сожжены в 1933 г., а сам он был лишен гражданства Германии.

49

Генрих Гейне. Сборник «Книга Песен».

50

Новогодний вечер 31 декабря, канун Нового года, в Германии называют Сильвестром (der Silvesterabend) по имени папы римского Сильвестра I (314–335), святого.

51

Сладкий сдобный пирог, который евреи традиционно делают к праздникам Нового года.

52

Обязанность (бел.).

53

Во время гражданской войны в Испании (1936–1939 гг.) Третий рейх оказывал поддержку испанским националистам войсками и оружием. Например, на добровольных началах в небе Испании националистам помогал добровольческий легион «Кондор», насчитывавший около 5,5 тыс. человек.

54

В сентябре 1942 г. из-за аварийной остановки двигателя самолета погиб первый ас Германии, лучший летчик Второй Мировой войны по прозвищу Звезда Востока, Ханс Иоахим Марсель. В связи с остановкой двигателя ему пришлось покинуть свой истребитель. Выпрыгнув из заполненной дымом кабины, Ханс-Йоахим ударился грудью о вертикальный стабилизатор самолета, что привело к мгновенной смерти.

55

В окрестностях г. Варнемюнде располагался завод "Арадо", который производил самолеты-истребители Bf 109 и Fw 190 в годы войны.

56

Имеется в виду Женевская конвенция об обращении с военнопленными, иначе называемая Женевская конвенция 1929 г., которую не подписал СССР.

57

Шутцполицай (нем.: Schupo, Schutzpolizei), охранная полиция в Германии.

58

«Старый боец» — звание старейших членов НСДАП, вступивших в партию до выборов в рейхстаг в сентябре 1930 г.

59

Ганс и Софи Шолль — участники германского Сопротивления, создатели группы «Белая роза», члены которой проводили мирные антинацистские акции (разбрасывание и расклеивание листовок и т. п.). 18 февраля 1943 г. Софи и Ганс были арестованы по обвинению в государственной измене, а 22 февраля 1943 г. казнены на гильотине. Считаются символами ненасильственного сопротивления нацизму.

60

Имеется в виду участник и один из основателей группы «Белая роза» Александр Шморель, русский по матери, немец по отцу. Его семья эмигрировала из России в Германию в 1921 г. Как военный врач, в 1941–1942 гг. участвовал в войне с СССР. После возвращения с Восточного фронта стал одним из создателей группы «Белая Роза». После разоблачения группы в 1943 г. пытался скрыться в Швейцарии, но вернулся в Мюнхен, где был выдан гестапо. В признании гестапо Александр заявил о верности России и своим идеалам. 13 июля 1943 г., в возрасте 25 лет он был гильотинирован.

61

Основной документ, удостоверяющий личность во время Третьего рейха. Введена в 1938 г. как «общая внутренняя идентификационная карточка полиции». Во время Второй мировой войны Германия выдавала кенкарты не только своим гражданам, но и некоторым гражданам завоеванных стран.

62

Herz в пер. с нем. — сердце.

63

Сленговое название битвы при Вердене. Одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой мировой войне и истории вообще, вошедшая в историю как хрестоматийный пример войны на истощение. Именно во время битвы при Вердене впервые было применено химическое оружие.

64

Немецкий аналог ЗАГСа

65

«Закон о защите крови» («Blutschutzgesetz»), принятый в 1935 г. в нацистской Германии, строго запрещал браки между евреями и лицами немецкой или родственной крови. В понятие «родственной крови» включалась и славянская кровь (русские и поляки). Позднее в 1942 г. в него были внесены правки, по которым обладатели родственной крови делились на группы — иноплеменные и соплеменные европейские народы. По этим правкам брак с представителем славянской крови был строжайше запрещен.

66

В основе сюжета фильма режиссера Рольфа Хансена, вышедшего в 1942 г. и ставший самым успешным фильмом Третьего рейха, история любви боевого летчика и певицы. Главная мораль фильма — война в первую очередь приключение, принять участие в котором в роли солдата или ждущей жены солдата — высшее предназначение как мужчины, так и женщины.

67

Заграничный паспорт Третьего рейха

68

С июня 1940 г. и до сентября 1943 г. Гренобль, как и часть территорий Юго-Восточной Франции были аннексированы Италией.

69

При переговорах немецкие пилоты использовали условный код, чтобы затруднить работу службы радиоперехвата противника. «Мебельные фургоны» — «тяжелые бомбардировщики».

70

«Спиты» — «спитфайр», британский истребитель

71

Сигнальный пистолет летчика люфтваффе

72

Группенкомандер (нем. Gruppenkommandeur) — командир группы люфтваффе, состоявшей в разное время по штату 40–50 самолетов.

73

Стимулирующий физическую активность наркотик (метамфетамин), который активно рекомендовался солдатам Вермахта как «чудодейственное лекарство», позволяющее оставаться бодрым на протяжении 50 часов. Таблетки первитина официально входили в «боевой рацион» летчиков и танкистов.

74

Нарушения и расстройства памяти, выражающиеся в ложных воспоминаниях; может происходить смешение прошлого и настоящего, а также реальных и вымышленных событий. Парамнезия часто характеризуется переоценкой влияния собственной личности на исход некоторых событий, имевших место в прошлом. Парамнезии являются качественными извращениями памяти.

75

Ложные воспоминания, в которых факты, бывшие в действительности либо видоизмененные, переносятся в иное (часто в ближайшее) время и могут сочетаться с абсолютно вымышленными событиями.

76

Нарушение памяти, разновидность парамнезии. События, которые придумал или вообразил человек, ему кажутся произошедшими на самом деле.

77

От фр. «никогда не виденное». Состояние, противоположное дежавю, внезапно наступающее ощущение того, что хорошо знакомое место или человек кажутся совершенно неизвестными или необычными, как будто увиденными в первый раз. Возникает впечатление, что знания о них мгновенно и полностью исчезли из памяти. Чаще всего они сопровождают органический старческий психоз, эпилепсию, неврозы, частичный истерический транс или шизофрению.

78

Вильгельм Тённис (1898–1978) — врач, основатель немецкой нейрохирургии. Во время Второй мировой войны занимал пост генерала врачебной службы люфтваффе.

79

Еврейский погром по всей нацистской Германии, в части Австрии и в Судетской области 9-10 ноября 1938 г., осуществленный отрядами СА и гражданскими лицами.

80

25 июля 1943 г. фашистский лидер Италии Бенито Муссолини был арестован. 3 сентября 1943 г. новое итальянское правительство заключило перемирие с США и Великобританией. 8 сентября 1943 г. капитуляция Италии вступила в силу.

81

«Молчание моря» — роман, написанный французским писателем под именем «Веркор» (настоящее имя Жан Брюллер). Опубликованный тайно в 1942 г. в оккупированном немцами Париже, роман быстро стал символом французского Сопротивления против немецких оккупантов.

82

А н г у с. — На своих руках он чувствует налипшие убийства; Измены мстят ему за вероломство; Ему послушны только по приказу, не по любви; он чувствует, что власть болтается на нем, как плащ гиганта на низкорослом воре (Макбет в пер. М. Лозинского. Акт V, сцена 2).

83

Улица в VIII округе Парижа, берущая начало у пересечения с улицей Рояль. Известна главным образом тем, что здесь располагаются магазины известных парижских домов высокой моды.

84

Ганс фон Бойнебург-Ленгсфельд (1889–1980) — барон, генерал-лейтенант, с 1943 г. комендант Парижа.

85

Серж Лифарь (1905–1986; настоящее имя — Сергей Михайлович Лифарь), французский артист балета и балетмейстер. Эмигрировав в 1923 г. из СССР, до 1929 г. танцевал в «Русских сезонах» Дягилева, после его смерти — премьер Парижской оперы; в 1930–1945 и 1947–1958 гг. руководил балетной труппой театра.

86

Сразу же после вступления в силу перемирия 3 сентября 1943 г. между Италией и Союзниками немецкие войска, согласно операции «Ось», начали незамедлительно занимать территорию страны, а также все территории в Европе, которые контролировали итальянские войска.

87

В 1943 г. немецкое правительство решило эвакуировать из Берлина население, не задействованное в экономике и государственном управлении. Женщины, дети и старики должны были покинуть город. Правда, часть из них все же вернулась обратно со временем.

88

Генрих Александр князь цу Сайн-Витгенштейн (1916–1944) — летчик-истребитель, майор люфтваффе, происходил из одного из самых древнейших немецких родов.

89

Имеется в виду награждение Дубовыми Листьями к Рыцарскому Кресту, одна из высших ступеней наград в Рейхе.

90

В 1940-х гг. фешенебельный квартал Берлина.

91

Курт фрайгерр фон Хаммерштейн (1878–1943) — барон, немецкий генерал-полковник, который некоторое время занимал пост главнокомандующего рейхсвера. Был известен как убежденный противник Гитлера и нацистского режима. Оказывал помощь евреям. Умер от рака в Берлине весной 1943 г. Фрау Либерман была арестована незадолго до его смерти и покончила жизнь самоубийством в Еврейской больнице Берлина.

92

В январе 1938 г. генерал-фельдмаршал фон Бломберг женился на 25-летней секретарше Еве Грун Геринг был шафером на их бракосочетании, а Гитлер присутствовал на свадьбе. Вскоре выяснилось, что Ева Грун до замужества работала массажисткой в салоне матери и вообще была девушкой легкого поведения и давно стояла на заметке у полиции. Была даже информация, что она позировала для порнографических открыток. Это послужило поводом для отставки генерала, а также тому, что в Берлине его принимали на приемах и ужинах только в одиночестве.

93

Имеется в виду сражение на Курской дуге.

94

Знак 1-й степени (золотой) вручался за пять или большее количество ран, а также за серьезные ранения такого рода, как полная потеря зрения или серьезное повреждение опорно-двигательного аппарата.

95

Гюнтер Кортен (1898–1944) — один из высших командиров люфтваффе, начальник генерального штаба люфтваффе (1943–1944), генерал-полковник авиации. 24 августа 1942 г. принял командование 1-м авиакорпусом, одновременно с 26 августа возглавлял оперативную авиагруппу «Дон», действовавшую в районе Сталинграда и поддерживавшую группу армий «Дон». После самоубийства Ганса Ешоннека 19 августа 1943 г. был срочно вызван в Берлин и 25 августа назначен начальником генштаба люфтваффе.

96

Долгое время в Германии считали, что евреев просто переселяют в особые места для проживания, где они обязаны трудиться на благо страны, как преступники в исправительных лагерях.

97

Намек на штаб-квартиру Главного управления имперской безопасности.

98

В Ораниенбурге около концентрационного лагеря Заксенхаузен находилась Инспекция концентрационных лагерей, управляющая всеми концентрационными лагерями Третьего рейха, за исключением тех, которые находились в подчинении Главного управления имперской безопасности.

99

Имеется в виду ликвидация гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе, которая была произведена местным подпольем 22 сентября 1943 г.

100

«Дворцом Шуленбургов» по старой памяти в Берлине называли здание Рейхсканцелярии.

101

Вальтер «Нови» Новотны и Гюнтер Ралль — немецкие летчики-асы Второй мировой войны.

102

Во время «Пивного путча» 1923 г. Геринг был рядом с Гитлером, и получил тяжелое ранение от пуль полицейских. Страдая от боли, он «подсел» на морфий, и впоследствии безуспешно лечился от наркотической зависимости и часто срывался. Эта зависимость сильно повлияла на его психическое здоровье. Кроме того, после ранения у него нарушился обмен веществ, что со временем изменило его внешний вид, придав Герингу облик, всем известный по карикатурам того времени.

103

Фриц Зурен (1908–1950) — комендант концентрационного лагеря Равенсбрюк на момент действия истории.

104

Равенсбрюк — женский концентрационный лагерь Третьего рейха.

105

Площадь, на которой три раза в день проводились построения для переклички; также была местом публичных казней.

106

Реальный факт. Первой партией заключенных из СССР в Равенсбрюк стали военнопленные-женщины в феврале 1943 г. (военнопленные врачи, связистки, медсестры), и они наотрез отказались носить треугольник с буквой R — «Russland»: «Вы не разъедините нас по национальности, мы советские граждане». Эсэсовцы, удивившись такой смелости, уступили: им нашили красные «винкели» SU — «Советский Союз».

107

Филиал, который находился в километре от основного лагеря. Состоял из пяти бараков и служил местом, куда отправляли больных и слишком слабых заключенных, которые не могли больше работать. В бараках не было нар и печей, как в обычных бараках, не было уборных. Медицинская помощь в филиале не оказывалась. В 1944 г. там была построена газовая камера, в которой начали умерщвлять узниц из-за переполненности мест.

108

Герман Пистер (1885–1948), в 1943 г. комендант концлагеря Бухенвальд.

109

В нацистской немецкой терминологии «фольксдойче» — этнические немцы, независимо от гражданства. В отличие от «рейхсдойче», принадлежность к «фольксдойче» устанавливалась по отдельным признакам — по «семейной истории», по немецкому языку как родному, по имени, по церковным записям и т. п.

110

Бывшее предместье Берлина, ставшее в 1920-х гг. его частью.

111

«Дегенеративное искусство» — термин нацистской пропаганды для обозначения авангардного искусства, которое представлялось не только модернистским, антиклассическим, но и еврейско-большевистским, антигерманским, а потому опасным для нации и для всей арийской расы.

112

Американский истребитель-бомбардировщик времен Второй мировой войны, самый крупный одномоторный истребитель тех времен.

113

Возможно, правило «шести рукопожатий» появилось в 1929 г. в рассказе венгерского фантаста Фридьеша Каринти «Звенья цепи». Герой его рассказа предлагал экспериментально доказать, «что жители Земли ныне гораздо ближе друг к другу, чем когда-либо прежде». Нужно было выбрать любого человека из 1,5 миллиардов (на тот момент) жителей Земли, и он, используя не более пяти человек, каждый из которых — личный знакомый другого, должен связаться с любым другим человеком на Земле.

114

В связи с заявлением немцев в апреле 1943 г. о расстреле в 1940 г. под Катынью поляков сотрудниками НКВД премьер-министр польского правительства в изгнании Владислав Сикорский выступил с резкими обвинениями в адрес СССР, в частности требуя от Черчилля разрыва отношений с СССР. Спустя несколько недель Сикорский, его дочь и начальник штаба Тадеуш Климецкий погибли в авиакатастрофе 4 июля 1943 г. близ Гибралтара. Британский самолет рухнул в море через 16 секунд после взлета. Причем единственным выжившим оказался пилот, который до этого никогда не надевал спасательный жилет, а в тот раз сел за штурвал именно в нем. До конца не выясненное происшествие породило множество слухов, догадок и версий о советском, британском или даже польском следе в авиакатастрофе. В ноябре 2008 г. тело генерала было эксгумировано и проверено польскими экспертами с целью подтверждения версии о причастности к его гибели советских спецслужб, но никаких фактов обнаружено не было.

115

Целью эмигрантского правительства Польши в Лондоне было восстановление страны в довоенных границах, а значит, борьба одновременно и против Третьего рейха, и СССР. Однако открытому выступлению против Москвы мешал ее нейтралитет с Британией, являвшейся покровителем польского правительства. Но на территории Западной Белоруссии «Армия Крайова» с самого начала своего существования предпринимала операции против советских партизан, рассматривая их в качестве своих противников. При этом польские националисты старались выдавать себя за союзников против немцев, но как только складывались благоприятные обстоятельства, моментально били их в спину. В случае же вступления советских войск на довоенную польскую территорию без согласования с эмигрантским правительством «Армии Крайовой» предписывалось оказывать им активное вооруженное сопротивление. При этом рекомендовалось также возбуждать население против СССР, пропагандируя, что русские хотят захватить всю Польшу, закрыть все костелы, поляков обратить в православную веру, а несогласных выселить в Сибирь. Кроме того, бойцы «Армии Крайовой» безжалостно расправлялись с любыми советскими гражданами, попадавшими в их руки. Например, в 1943 г. в селе Антоновка Люблинского воеводства солдатами «Армии Крайовой» были убиты семь русских девушек — медицинских работников, которым посчастливилось бежать из лагеря. А возле города Сандомир солдатами «Армии Крайовой» была расстреляна группа безоружных советских военнопленных, которые работали батраками у местных жителей. И это только малая часть случаев.

116

После Первой мировой войны Данциг по Версальскому мирному договору (1919) вместе со своими предместьями, а также с близлежащими 252 деревнями и 62 хуторами был выведен из состава Германии, но не включен в состав Польши, как она требовала, а получил статус вольного города. Тем не менее Польша получила особые права (контроль железных дорог, за ведением иностранных дел города, за водными путями и т. п.) и неоднократно пыталась расширить свое влияние.

117

Данциг стремился отстоять свою автономию изо всех сил согласно договору, поэтому часто неприязнь между населением города и польскими властями зашкаливала. Из-за притеснений немецкого языка и расширения влияния Польши в городе (были построены отдельные польские почты и оснащенный артиллерией таможенный терминал с гарнизоном) усиливалось протестное движение. После заключения пакта о ненападении с Германией спустя несколько лет министерство обороны Польши разработало план захвата вольного города под предлогом беспорядков, в ходе которых на помощь немногочисленным польским жителям Данцига должны были прийти на помощь вооруженные «таможенники» и «почтальоны» аналогично тому, как в 1920 г. были захвачены Вильно и центральная часть Литвы. Но ввести этот план в действие Польша не успела. В 1939 г. Германия потребовала от Польши возвратить город, а также предоставить Германии пути в обход Данцигского коридора для связи с Восточной Пруссией. Отказ Польши стал формальным поводом к началу Второй мировой войны.

118

До июня 1933 г. комиссар Лиги Наций рассмотрел 66 споров между Данцигом и Польшей, после чего летом 1933 г. стороны договорились обращаться со своими претензиями в международный суд.

119

В Минском гетто содержались евреи из Германии, Австрии, Чехии и других стран. Первыми из них в Минское гетто были привезены немецкие евреи из Гамбурга, и по этой причине всех иностранных евреев стали называть «гамбургскими».

120

Всего из Западной Европы в Минск были перемещены 23 904 еврея. Из них выжило не более полусотни.

121

Имперская служба труда (Reichsarbeitsdienst) — национал-социалистическая организация, существовавшая в Третьем рейхе в 1933–1945 гг. Имперская служба труда была составной частью экономики Третьего рейха и частью воспитания в духе национал-социализма.

122

Имеется в виду праздники по случаю годовщины Имперского партийного съезда в Нюрнберге, который состоялся 10–16 сентября 1935 г. Широко отмечался каждый год в Германии до 1945 г.

123

Документ, служащий подтверждением арийского происхождения. Был обязателен для предъявления при вступлении в брак, поступлении ребенка в школу или при приеме на работу на государственную должность.

124

Орган государственной регистрации занятости, отделение Имперской биржи труда. После закона о всеобщей трудовой занятости все были обязаны подавать документы о занятости. Особенно молодые люди в возрасте от 18 до 25 лет, которых закон обязывал на обязательную трудовую. Ее должны были отрабатывать ее в течение полугодичного срока на местах, указанных службой. Для тех, кому удавалось предоставить справку с основного места работы, что они не могут покидать его на такой долгий срок, были предусмотрены работы по месту.

125

«Вера и красота» (нем. Glaube und Schönheit) — в нацистской Германии организационное подразделение Союза немецких девушек в возрасте от 18 лет до 21 года, который в свою очередь входил в состав Гитлерюгенда. Деятельность «Веры и красоты» осуществлялась в кружках, функционировавших один раз в неделю в нерабочее время. Спортивные, танцевальные занятия или курсы ухода за телом были призваны укреплять здоровье молодых женщин как будущих матерей нового поколения Германии. В 1940-х гг. к этому присоединились знания в области здравоохранения, службы связи или противовоздушной обороны, тем самым готовили молодых женщин к тому, чтобы в случае войны заменить на производстве ушедших на фронт мужчин.

126

Имеется в виду аннексия Третьим рейхом земель Чехословакии в 1938 г.

127

Председатель Комитета Коммунистической партии Германии в период с 1925 по 1933 г. Тельман был арестован 3 марта 1933 г., за два дня до выборов в рейхстаг и через несколько дней после поджога Рейхстага, в котором обвинили коммунистов. Из 300 тысяч членов КПГ (на начало 1933 г.) около половины подверглись преследованиям, были брошены в тюрьмы и концлагеря, десятки тысяч убиты. Тельман был убит в августе 1944 г. после более чем одиннадцати лет одиночного заключения предположительно по приказу Гитлера.

128

В 1939 г. Рейх провел пересмотр дел коммунистов, чтобы частично освободить лагеря. Часть заключенных — членов КПГ была признана «перевоспитавшимися», но большая часть так и осталась в лагерях. На свободе коммунисты организовали ячейки Сопротивления нацистскому режиму — устраивали акты саботажа на заводах, агитировали население против режима, распространяли запрещенную литературу, помогали людям, преследуемым режимом. Многие из них были арестованы гестапо и казнены.

129

Национальный комитет «Свободная Германия» — политическая организация немецких антифашистов во время Второй мировой войны, созданная 12 июля 1943 г. на территории СССР по инициативе Коммунистической партии Германии, в который вошли ведущие германские коммунисты, а также ряд немецких солдат и офицеров из числа захваченных в плен под Сталинградом.

130

Города были полностью и окончательно освобождены советскими войсками в период с 5 августа по 17 сентября 1943 г.

131

Праздник здесь — 9 ноября, День памяти мучеников (нацистского) движения, годовщина «Пивного путча», которую нацисты сделали общенациональным праздником.

132

Заключительный этап праздника. Руководитель церемонии по очереди выкрикивал имена погибших партийных активистов, а из колонн формирований партии в ответ на каждое имя звучала соответствующая церемониальная фраза — «Здесь!». «Последняя перекличка» в обязательном порядке транслировалась по радио. Идею «последней переклички» Геббельс заимствовал у итальянских фашистов, которые таким образом чтили память своих погибших товарищей.

133

Лена немного ошиблась — Киев взяли 6 ноября, за 3 дня до нацистского праздника.

134

Ленинград освободили 27 января 1944 г., Одессу — 10 апреля 1944 г., а вот Брянск был освобожден 17 сентября 1943 г. (то есть на момент действия события).

135

Имена погибших во время «Пивного путча» в 1923 г. партийных активистов.

136

расового осквернения

137

5 марта 1943 г. на Эссен был совершен один из самых тяжелых налетов британской авиации за всю войну. 461 человек погиб, 1 593 были ранены, еще 50 000 жителей Эссена остались без крова.

138

Тут: Протекторат Богемии и Моравии — создан 16 марта 1939 г. после германской оккупации Чехословакии 15 марта 1939 г.

139

Julleuchter (нем.), иначе называемый башенный светильник, нем. Turmleuchter. Представляет собой небольшое керамическое приспособление для зажигания свеч на Йоль — праздник зимнего солнцестояния германских народов, которым нацисты «заменили» Рождество. В фашистской «мифологии» он должен был стать днем единения «чистокровных» немцев.

140

Советская Россия стала первой страной в мире, в которой узаконили аборты. Правда, их стало такое количество, что в 1926 г. законодательно ограничили — были полностью запрещены аборты при первой беременности, а также для женщин, сделавших аборт менее полугода назад. А в 1936 г. из-за неблагоприятной демографической ситуации и необходимости повышения рождаемости все же ввели полный запрет.

141

Район Дрездена

142

Фильм «Мюнгхаузен» (1943). В кинокартине снялись все звезды кинематографа Германии на тот момент.

143

Система долговременных и полевых укреплений длиной свыше 5000 км, созданная нацистской армией в 1940–1944 гг. вдоль европейского побережья Атлантики от Норвегии и Дании до границы с Испанией с целью предотвращения вторжения союзников на континент. Широко рекламировался нацистской пропагандой как неприступный.

144

Sippenhaft (нем.). На следующий день после покушения были арестованы не только жена и дети Штауфенберга, но также его мать, теща, братья, двоюродные братья, дядья, тетки (и все их жены, мужья, дети). Гиммлер так оправдывал репрессивные меры против родственников: «Пусть никто не говорит нам, что это большевизм. Нет, это не большевизм, это древний германский обычай… Когда человека объявляли вне закона, то говорили: этот человек предатель, у него дурная кровь, в ней живет предательство, она будет вытравлена. И вся семья, включая самых отдаленных родственников, истреблялась. Мы разделаемся со Штауфенбергами вплоть до самых отдаленных родственников…» Впоследствии эта практика распространилась на семьи других заговорщиков.

145

Тайная полевая полиция (нем. Geheime Feldpolizei). Группы и команды ГФП являлись исполнительными органами полевых и местных комендатур. Первоначально формально подчинялась разведке и контрразведке военных формирований вермахта, полевым и местным комендатурам, а с января 1942 г. официально была подчинена IV управлению РСХА (гестапо относились: контрразведка; наблюдение за военной корреспонденцией; контроль за почтовыми, телеграфными и телефонными отправлениями населения, охрана почтовых сообщений; розыск и пленение военнослужащих противника, оставшихся на захваченных территориях; проведение следствия и дознания, а также надзор за подозрительными лицами из числа гражданского населения в зоне боевых действий и в вермахте с целью выявления изменников.

146

Сокращенное от Шарлотты или Лизелотты.

147

Сокращенное от имен Труде, Гертруда, Ортруд, Этельтруд, Хильтруда, Вильтруд.

148

Сокращенное от имен Герхард, Гефрид, Гереон, Гернот.

149

Реальный факт — часть зенитных расчетов люфтваффе, защищающих Дрезден от налетов, перевели в августе — сентябре 1944 г. Некоторые полагают, что знаменитая февральская бомбардировка была такой сокрушительной, что город был практически беззащитен перед авиацией союзников.

150

Расположенная в средней части фюзеляжа кабина пилота закрывалась фонарем, откидывающимся на правый борт.

151

В июне 1944 г. англо-американские войска высадились в Нормандии и южной Франции. В самой Франции отряды «Французских внутренних сил» численностью до 500 тысяч человек еще до высадки союзников развернули вооруженное восстание против оккупантов. Бойцы Сопротивления освободили к августу 1944 г. более 60 департаментов страны. С 18 по 25 августа восставшими был освобожден и Париж. К декабрю 1944 г. практически вся Франция, большая часть Бельгии и часть южных Нидерландов освобождены от немцев.

152

В начале сентября 1944 г. Германия начала обстрелы Англии баллистическими ракетами «Фау-2».

153

Национальный праздник Германии. Нацисты отмечали его как День памяти героев (нем. Heldengedenktag). Эти торжества были постоянно закреплены за 16 марта, вместо обычного пятого воскресенья перед Пасхой. В этот день также отмечалось введение всеобщей воинской повинности в 1935 г. и ремилитаризация Рейнланда в 1936 г.

154

Аналог русской поговорки: стреляного воробья на мякине не проведешь.

155

Речь идет о статье «Ярость советских бестий» от 27 октября 1944 г. в газете «Фолькишер Беобахтер», в которой рассказывалось об убийстве немецких мирных жителей солдатами Красной армии 21 октября 1944 г. в Неммерсдорфе (ныне Маяковское, Калининградская область). Согласно этой публикации 62 немки были изнасилованы, некоторые многократно, а потом жестоко убиты. Это убийство широко использовалось германской пропагандой для мобилизации немецкого народа на «борьбу против большевизма». В газетах, радиопередачах, в кинотеатрах, освещались и демонстрировались материалы, посвященные данным событиям, с подробными описаниями убийств и фотографиями трупов, что панически воздействовало на население. В настоящее время считается, что изнасилований, возможно, не было, а убийства были использованы нацистской прессой, чтобы возбудить у людей страх перед советскими войсками. Хельмут Хоффманн, служивший в то время фельдфебелем в 413-м моторизованном батальоне и одним из первых прибывший на место происшествия, считает, что немецкая пропаганда действительно преувеличивала: «Писали, что женщин прибили на кресты — это огромная ерунда. Ни одна женщина не была изнасилована. Как они лежали, когда были сняты камерой, — это было сделано после. Платья были задраны вверх или вниз». Хоффманн также заявил, что некоторые жертвы, возможно, были убиты с большого расстояния. С момента, когда в село вошли немецкие войска, до появления прессы прошло несколько дней — достаточно времени, чтобы жестокую действительность сделать еще более жестокой.

156

Традиционная немецкая рождественская выпечка из дрожжевого сдобного теста. В классическом рецепте это обильно посыпанный сахарной пудрой кекс с высоким содержанием пряностей, изюма, орехов и цукатов. Его овальная форма символизирует спеленатого младенца Христа.

157

Adventszeit — период ожидания Рождества. Начинается ровно за четыре недели до праздника. В 1944 г. Адвент начинался 27 ноября.

158

По иронии судьбы Советская Армия шагнула в Вену еще раньше, чем заняла Берлин. 29 марта 1945 г. она вступила на территорию Австрии, а в столицу вошла 13 апреля 1945 г. Дрезден «продержался» дольше всех — советские войска заняли город полностью только 8 мая 1945 г.

159

Речь идет об операции «Боденплатте» (нем. Unternehmen Bodenplatte — Опорная плита) — последняя крупная воздушная операция люфтваффе, осуществленная 1 января 1945 г. Проводилась с целью поддержки наступления вермахта на Западном фронте — зимнего наступления в Арденнах. Были привлечены практически все силы дневной истребительной авиации люфтваффе на Западном фронте. Несмотря на тщательное планирование, в конечном счете операция закончилась провалом — по различным оценкам, в ходе воздушного наступления люфтваффе потеряли от 280 до 500 самолетов, из них две трети машин были сбиты собственными немецкими зенитчиками. 170 немецких пилотов числились убитыми или пропавшими без вести, 67 попали в плен.

160

Речь о Латышской дивизии добровольцев СС из Латышского легиона СС. С 1943 г. воевала на северном участке Восточного фронта, в 1944 г. получила название 15-ой добровольческой пехотной дивизии СС, весной 1945 г. отступила в Германию вместе с остальными войсками вермахта. Ее подразделения принимали участие в карательной операции «Весенний праздник», проводившейся с 11 апреля по 4 мая 1944 г. против партизан и мирных жителей на территории Белоруссии. В ходе этой акции было расстреляно 7 011 человек. Кроме того, каратели сожгли ряд деревень, в том числе деревню Боровцы вместе с жителями.

161

Обычно сенат трибунала состоял из четырех чиновников военной юстиции и троих офицеров. Позднее в 1945 г. за дефицитом кадров сенат сократили до трех человек.

162

Карл Пауль Иммануэль фон Хазе (1885–1944) — немецкий генерал-лейтенант и комендант Берлина во время Второй мировой войны. Один из участников заговора 20 июля и покушения на Адольфа Гитлера. В конце 1943 г. — начале 1944 г. временно заменял Макса Бастиана на посту председателя имперского военного трибунала.

163

Макс Бастиан (1883–1958) — немецкий адмирал и председатель имперского военного трибунала с сентября 1939 г. по октябрь 1944 г. Среди жертв вынесенных им смертных приговоров был отказник от военной службы по соображениям совести Франц Егерштеттер.

164

Готфрид Кюнтер, главный врач прозектуры и военного госпиталя люфтваффе в Симферополе, со своим помощником Оскаром Шульцем действительно занимались убийственными экспериментами на территории госпиталя. У советских военнопленных не только брали кровь до 800 мл единовременно для последующего переливания своим раненым солдатам и офицерам. Над ними также проводили опыты по действию тропакокаина как анестезирующего вещества. Тропакокаин вводили в каналы позвоночного столба путем укола в позвонок. После уколов наступала длительная атрофия конечностей, примерно до 20 суток. Широко практиковались эксперименты по вырезанию почек и сосудов, т. к. немецкие «врачи» были специалистами именно по сердечно-сосудистой системе.

165

Пожирающий своих сыновей (англ.).

166

«Золотой мальчик люфтваффе» — прозвище немецкого летчика-аса люфтваффе Хайнса Шмидта, погибшего на Восточном фронте в сентябре 1943 г.

167

«Нацистская авиация мертва?!», «Был ли у Золотого мальчика люфтваффе золотой гроб?», «Потери ночных пилотов — Принц (Князь) мертв», «Неудачный Фокус-покус» (англ.).

168

«Где сейчас Сокол?» (англ.).

169

В ночь на 4 декабря 1943 г. 442 британских бомбардировщика, обойдя немецкую ПВО, сбросили на Лейпциг почти 1 400 тонн взрывчатых веществ и зажигательных бомб. В результате бомбардировки более 1 800 человек были убиты. Было разрушено 1 067 коммерческих зданий, 472 фабричных зданий, 56 школ, 29 религиозных зданий и 9 церквей. 58 помещений Лейпцигского университета были полностью или частично разрушены.

170

Отто Георг Тирак (1889–1946) — группенфюрер СА и СС, с 1942 по 1945 г. — рейхсминистр юстиции Германии.

171

В апреле 1941 г. был сформирован добровольческий полк СС «Нордвест», который в июле-сентябре 1941 г. был преобразован в добровольческий легион СС «Нидерланды». В него входили голландцы, фламандцы (бельгийцы) и датчане, желающие бороться с коммунизмом в войсках Рейха. На момент вторжения в СССР в полк записались 1 400 голландцев, 805 фламандцев и 108 датчан, и цифры эти только росли. В январе 1942 г. легион был отправлен на северный участок немецко-советского фронта, в район озера Ильмень, а затем под Ленинград, где был практически полностью разбит.

172

Старейший из четырех университетов Берлина. В 1828 г. получил название Университет Фридриха Вильгельма в честь прусского короля Фридриха Вильгельма III, в царствование которого был учрежден. Во времена национал-социализма в университете начались гонения ученых и студентов еврейского происхождения. Лекции профессоров-евреев бойкотировались, к слушателям применяли физическое насилие. Участие сотрудников и студентов в сожжении книг 10 мая 1933 г. стало позором для университета. В последующие годы национал-социалистами была уволена треть сотрудников, многие ученые и студенты навсегда распрощались с университетом, бывшим когда-то центром гуманистической мысли.

173

Имеется в виду проведенное 10 мая 1933 г. на площади Опернплац в Берлине, а также в 21 другом городе Германии масштабное показательное публичное сожжение книг, организованное в рамках «акции против негерманского духа». В ходе акции студентами, профессорами и местными руководителями нацистской партии были сожжены десятки тысяч книг преследуемых авторов.

174

Славилась тем, что в ней служило много представителей аристократии. Во время операции «Барбаросса» дивизия наступала на южном направлении. В ходе Сталинградской битвы попала в окружение и разделила судьбу всей 6-й армии. Новая 16-я танковая дивизия создавалась на западе Франции, в Бретани. В мае 1943 г. была направлена в южную Италию, до конца года противостояла десанту союзников. Вместе с 4-й танковой армией зимой вернулась на Восточный фронт, участвовала в операциях на Украине, где была почти полностью разбита.

175

Ганс «Фипс» Филипп (1917–1943), немецкий летчик-ас времен Второй мировой войны, подполковник. На Me.109 F-2 Филиппа во время службы в 4/JG54 красовался рисунок и надпись «Hokus-Pokus-Rauch im Haus, schon sieht die Sache anders aus» (примерно переводится как «Фокус-покус в доме дым, вот и стал предмет другим!»). На рисунке был изображен фокусник, ломающий самолет заклинанием, на что и был дан намек в статье английской прессы. Погиб в октябре 1943 г. во время вылета против группы американских бомбардировщиков в сопровождении «тандерболтов».

176

Бруно Эрих Альфред Фрейберг (1892–1945) — с 1939 по 1945 г. политик НСДАП, лидер группы СС и мэр Лейпцига. Вилла Гирбрадт в Музыкальном квартале Лейпцига недалеко от Новой Ратуши была местом его проживания во время его службы в Лейпциге и событий этой истории.

177

американский одноместный истребитель

178

5-я эскадрилья 200-й бомбардировочной эскадры или «Эскадрилья Леонида» — секретное подразделение люфтваффе, летчики которого должны были проводить атаки, жертвуя своей жизнью. Это подразделение было попыткой практической реализации концепции «умного оружия», которое должно было атаковать мосты, командные центры противника и даже вражеские самолеты. Идея самопожертвования уходила корнями в германскую мифологию, которую активно распространяла нацистская пропаганда.

179

Ханна Райч (1912–1979), немецкая летчица-испытатель, единственная женщина, чье награждение Железным крестом первого класса подтверждено документально. Имела почетное звание летчика-капитана. Участвовала в боях на советско-германском фронте, но больше для пропаганды. Была фанатично преданна Гитлеру и идеям национал-социализма. Именно Райч принадлежит идея создания отряда летчиков-самоубийц, которая была одобрена фюрером с небольшими оговорками — не вводить в бой самоубийц без полной предварительной подготовки. В конце апреля 1945 г. Райч даже просила Гитлера разрешить ей остаться в Берлине и разделить его судьбу, но Гитлер приказал ей покинуть Берлин.

180

Карл Коллер (1898–1951), немецкий генерал авиации, в конце 1944 г. после смещения Вернера Крейпе стал последним в истории Третьего рейха начальником генерального штаба люфтваффе. До этого момента возглавлял оперативный штаб генерального штаба люфтваффе. Участвовал в разработках планов люфтваффе, в том числе и проекта «Самопожертвование».

181

Имеется в виду полковник Генрих Хейгль, с февраля 1944 по ноябрь 1944 г. командующий секретной 200-й эскадрой люфтваффе.

182

Вернер Баумбах (1916–1953), немецкий ас бомбардировочной авиации. С 1943 г. был отозван с фронта и назначен ответственным за испытания, а затем и за применение новых управляемых бомб, после чего последовал ряд других заданий, в том числе разработка «летающих» бомб. В ноябре 1944 г. был назначен был назначен командиром секретной 200-й эскадры.

183

Мне верится, вы искренни во всем.

Но не всегда стоим мы на своем.

Решимость наша — памяти раба:

Сильна до службы, в выслуге слаба.

Что держится, как недозрелый плод,

Отвалится, лишь только в сок войдет.

Чтоб жить, должны мы клятвы забывать,

Которые торопимся давать. (У. Шекспир. Гамлет, принц Датский. Акт III. Сцена 2).

184

Цезарь фон Хофакер (1896–1944) — немецкий подполковник люфтваффе, участник заговора против Адольфа Гитлера 20 июля 1944 г.

185

Альбрехт риттер Мерц фон Квирнхайм (1905–1944) — полковник германской армии, в 1944 г. начальник штаба Общевойскового управления Верховного командования сухопутных войск, участник заговора против Адольфа Гитлера 20 июля 1944 г.

186

Вольф-Генрих Юлиус Отто Бернхард Фриц Герман Фердинанд граф фон Хелльдорф (1896–1944) — немецкий политический и государственный деятель, активист НСДАП, начальник полиции Потсдама и Берлина.

187

Цитата из «Логико-философского трактата», крупнейшей из прижизненно изданных работ австрийского философа Людвига Витгенштейна. Считается одним из наиболее влиятельных философских сочинений XX века. Была издана в Германии в 1921 г.

188

Среди участников заговорщиков было достаточное количество бывших учеников Рослебенской монастырской школы для мальчиков в Тюрингии. Школа была основана в 1554 г. Генрихом фон Витцлебеном и считалась преимущественно местом обучения немецких мальчиков-дворян. Во времена национал-социализма потомственный администратор Вольф-Дитрих фон Витцлебен все же сумел защитить основные постулаты школы, лежащие в основе образования («deo, patriae, litteris» — «Бог, отечество, наука»), а также предотвратил ее превращение в общенациональное политическое учебное заведение. В 1944 г. во время расследования покушения на Гитлера едва не была закрыта. После войны школа оказалась на территории ГДР (зона влияния СССР) и продолжила свое существование, изменив название на «Школу имени Гете». После воссоединения Германии вернула свое первоначальное название, под которым продолжает свою деятельность и в настоящее время.

189

Имеется ряд свидетельств, что в январе 1944 г. Генрих Александр князь цу Сайн-Витгенштейн критически высказывался относительно нацистского режима. От ареста и последующего расследования его «спасла» гибель 21 января 1944 г.

190

Альфред Корто (1877–1962) — крупнейший пианист Франции XX в. Специалист, прежде всего, по творчеству Шопена и Шумана. Во время Второй мировой войны поддерживал оккупацию Франции и режим Виши. Был членом Национального совета, неизбирательного совещательного органа правительства Виши. Выступал на спонсируемых нацистами концертах, служил Верховным комиссаром искусств Виши. По окончании оккупации был объявлен персоной нон грата.

191

В 1941 г. после захвата гитлеровскими войсками территория Латвии вошла в состав рейхскомиссариата «Остланд» и получила название округа Леттланд.

192

«Боденплатте» — «Надгробная плита» в переводе с немецкого.

193

Ханс-Иоахим Херрманн (1913–2010), более известный как Хайо Херрманн — немецкий пилот бомбардировочных и истребительных частей люфтваффе Второй мировой войны, полковник. Один из самых высокопоставленных и влиятельных офицеров ВВС нацистской Германии. В 1944 г. разработал и позднее возглавил проект ВВС Германии, позднее получивший название «Зондеркоманда Эльба». 7 апреля 1945 г. соединение Херрманна из 138 «мессершмиттов» вылетело на перехват группы самолётов ВВС США, состоявшую из 1 300 бомбардировщиков и 830 самолетов эскорта. В результате часового «боя» погибло около 60 молодых немецких пилотов, на базу вернулось менее 50 истребителей, из них 15 самолетов, по сведениям свидетелей, уклонились от боя вообще. Потери союзников при этом были минимальными.

194

Из вылетевших в атаку на переправы через Одер не все самолеты люфтваффе достигли поставленных приказом целей. Малая часть из пилотов дезертировала, другая часть была сбита на подлете к целям. В результате атаки смертники люфтваффе взорвали 17 понтонных мостов. Однако все уничтоженные переправы были быстро восстановлены. Сорвать штурм Берлина не удалось. При этом люфтваффе понесло очередные невосполнимые потери — большинство летчиков погибли. Ни операция на Западном фронте, ни атака на переправы на Одере, как показало время, не имели особого смысла с точки зрения военной тактики. Все организаторы этих операций после падения рейха оказались в плену (большинство сдались самостоятельно) и после отбывания определенного срока заключения влились в послевоенную жизнь. Многие из них так и остались убежденными нацистами.

195

Михаил Ефимович Крошнер (1900–1942) — советский композитор. Заслуженный артист Белорусской ССР. Автор первого национального белорусского балета «Соловей» (1939).

196

der Muselmann — на лагерном языке этим словом называли узника, оставившего всякую надежду — угасала та область сознания, в которой противостоят друг другу добро и зло, благородство и низость, духовность и бездуховное. Он превращался в ходячий труп. Обычно такие заключенные умирали в течение нескольких суток после погружения в такое состояние.

197

Намек на самоубийство.

198

Несмотря на то, что датой рождения антибиотика считается 1928 г., когда Флеминг сумел выделить в чистом виде пенициллин, использование антибиотиков как лекарства стало возможным лишь после 1941 г., когда британские ученые Флори и Чейн смогли не только выделить вещество, но и придать ему стойкость. Массовое производство пенициллина в США стартовало в 1943 г., но до СССР доходили лишь единичные дозы препарата, при этом все разработки США и Британия держали в строжайшем секрете от союзника. Советские ученые трудились над аналогом пенициллина. В 1942 г. появился первый советский антибактериальный препарат «Крустозин», а уже в 1943 г. его запустили в массовое производство, что позволило спасти тысячи жизней: смертность советских солдат от ран и инфекций сократилась на 80 %, а количество ампутаций конечностей — на 20–30 %. Автором трудов и научных опытов была Зинаида Ермольева, однако имя ее известно лишь специалистам в области микробиологии. Кстати, ее коллеги Флори и Чейн не преминули отметить ее заслуги и даже уважительно называли «Мадам Пенициллин».

Изобретению вакцины от сыпного тифа также «способствовала» Вторая Мировая война. В 1939 г. польский профессор немецкого происхождения Рудольф Вайгль разработал для Третьего рейха вакцину, которая была 1941 г. пущена в массовое производство для нужд армии. Это открытие позволило нацистам использовать сыпной тиф как бактериологическое оружие против мирного населения на захваченных территориях СССР без вреда для собственных войск. Советские ученые также разрабатывали вакцину от этого заболевания и добились успеха немного позднее — уже в 1942 г. Тогда же была проведена широкомасштабная вакцинация, что позволило спасти миллионы жизней на фронте и в тылу.

199

С момента капитуляции и до середины лета 1945 г. на территории Германии все политические движения были под строжайшим запретом. Только в апреле 1946 г. был проведен первый съезд Коммунистической Партии Германии (КПГ), который положил начало политической направленности Восточной Германии.

200

Национальная женская лига или Национал-социалистический женский союз (нем. Nationalsozialistische Frauenschaft или NS-Frauenschaft) — женская организация Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП). «Союз Веры и Красоты» был его ветвью.

201

С весны 1945 г. и до конца 1953 г. немцы платили репарации странам-победительницам. Еще на Ялтинской и Потсдамской конференциях союзников в 1945 г. лидеры антигитлеровской коалиции договорились, что сумма репараций, которые Германию заставят выплатить, составит 20 млрд долл. (в несколько раз меньше того, что Антанта требовала с Германии после Первой мировой), из них 10 млрд долл. приходились на долю СССР (правда, часть советской доли была отдана впоследствии Союзом Польше).

202

28 августа 1941 г. был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о переселении немцев, проживающих на территории Поволжья. Как основание для подобного принудительного переселения приводилась информация о том, что среди них обнаружены диверсанты и шпионы рейха. Эта статья стала причиной того, что отношение ко всем советским немцам независимо от места их проживания, должностей и времени нахождения в стране изменилось как в официальной среде, так и в неофициальной. И если спустя время часть советских немцев «оправдали» перед страной (разрешили призыв в армию, занятие определенных должностей, вернули те же права и привилегии, что были до 1941-го), негативное отношение к ним у части населения СССР оставалось вплоть до 1960-х гг. Особенно к тем, кто подвергся перемещению и попал на время ВОВ в ряды трудовой армии. Им было запрещено покидать место временного проживания до 1957 г., когда вышел указ об отмене бывших ограничений (например, им не нужно было больше отмечаться в определенный промежуток времени в милиции, подтверждая свое нахождение, а также можно было вернуться домой).

203

Багеровский ров — противотанковый ров времен войны возле поселка Багерово близ Керчи. В 1941–1942 гг. здесь были расстреляны около 7 тысяч жителей Керчи, в том числе 245 детей школьников. Материалы об этих зверствах стали обвинением фашизму на Нюрнбергском процессе.

204

За время оккупации Крыма в одном только Севастополе нацисты замучили и убили около 30 тысяч советских жителей, угнаны на принудительные работы — около 45 тысяч человек. Керчь потеряла почти 44 тысячи населения, Симферополь — 30 тысяч.

205

В Аджимушкайских каменоломнях погибли около 20 тысяч человек — и советские военнослужащие, и мирные жители.

206

На территории от Роннебурга под Герой (Тюрингия) до Кёнигштайна (Саксония) располагались богатые залежи урановой руды. Об их существовании знали и власти Германии, поручившие геологам накануне Второй мировой войны найти сырье для германского секретного «сверхоружия». Однако поиски не дали положительного результата. В начавшейся гонке ядерного вооружения получить месторождение урана было важно для каждого из бывших союзников. Но американцы также как и немцы решили, что эти месторождения бесполезны. А вот советским геологам удалось получить уран. В условиях строжайшей секретности с 1946 г. на этих территориях было построено предприятие по добыче урана для советской атомной промышленности. Проект получил конспиративное название «Висмут», по названию нерадиоактивного химического элемента. Фантазией автора Соболев был направлен в Тюрингию в числе других офицеров-геологов, собирающих пробы обогащенных вод, перед передачей этих земель СССР по Ялтинским соглашениям.

207

Евангелие от Матфея, Глава 5, стих 38.

208

Речь идет об одной из ветвей рода фон Шуленбергов, участниках заговора 20 июля 1944 г. — графе Фридрихе фон дер Шуленбурге (немецкий дипломат, посол Германии в СССР в 1934–1941 гг.) и его младшем сыне, Фрице-Дитлофе, прозванном из-за своих идей о социальной справедливости «Красным графом» (в 1944 г. занимал должность заместителя начальника полиции Берлина). Оба были казнены рейхом.

209

Отто Модель (1891–1945) — немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал. Среди немецких военачальников Второй мировой войны считался специалистом по оборонной войне. В апреле 1945 г. союзные войска окружили и полностью разгромили подчиненные Моделю войска во время Рурской операции. Три недели Модель вел боевые действия в окружении, но, убедившись в окончательном развале войск, распустил солдат по домам, за что пришедший в ярость Гитлер заочно приговорил его к расстрелу. Узнав об этом, Модель 21 апреля 1945 г. застрелился близ Дюссельдорфа.

210

Река в Германии, левый приток реки Зале. Исток находится в северной Тюрингии. Берега этой реки славятся своими виноградниками белого сорта винограда в основном Сильванер и Рислинг, который выращивается здесь с XIX века.

211

Или виноградная тля. Вредитель виноградной культуры. Филлоксера поражает корни растения, вследствие чего они начинает портиться, и вся виноградная лоза иссыхает. Восстановление виноградника после поражения этим вредителем занимает долгие годы.

212

— На колени! Давай, руки вверх! Руки вверх! Над головой! (англ.).

213

— Я не могу этого сделать. Я ранен. Действительно ранен (англ.).

214

— А мне нас**ть, нацистский ублюдок! (англ.).

215

— Мой совет — снять все это дерьмо. Мои люди слишком много чего видели, чтобы быть нежными с тобой. Как ты можешь спать спокойно вообще, зная обо всех этих местах вокруг твоего долбаного замка, ты, придурок? Не укладывается в голове! Все вы, немцы, долбаные психи и социопаты. Я бы перевешал вас всех без всякой жалости, как и любой из моих людей, будь наша воля. Поэтому будь хорошим мальчиком, выбл**ок, и не давай нам ср**ого повода, усек?

216

— Я не слишком много знаю. У нас был приказ взять замок и охранять всех, кого найдем в нем, до момента, пока нас сменят. Здесь должна была быть какая-то старуха. Это все, что мне сказали личным порядком. И это все, что я могу сказать тебе.

217

Бертольт Брехт (1898–1956) — немецкий драматург, поэт, теоретик театра, основатель театра «Берлинер ансамбль». С середины 1920-х гг. изучал теорию марксизма, посещал лекции в марксистской рабочей школе, правда, в политических партиях не состоял. Неоднократно бывал в Советском Союзе. После прихода А. Гитлера к власти в 1933 г. Брехт с семьей покинул Германию. В том же году в публичных кострах стали сжигать книги с его творчеством как поэта и драматурга. В 1935 г. лишен немецкого гражданства. Вынужденный скитаться по странам Европы и США Брехт вернулся в Германию только в 1948 г.

218

Джордж Маршалл-младший (1880–1959) — американский государственный и военный деятель США, генерал армии, инициатор плана Маршалла. С 1939 по 1945 г. занимал пост начальника штаба армии США. Один из основных американских военачальников Второй мировой войны, отвечал не только за положение дел в армии США, но и за ее взаимодействие с европейскими союзниками.

219

Рихарда ввела в заблуждение схожесть звучания слов die Russin (русская) и die Russen (русские), не связанных с другими словами, которые могли подсказать ему точный смысл.

220

Оно действительно было плохим, люди не получали достаточного количества продовольствия. Многие умерли от голода или жажды в первые послевоенные недели — особенно младенцы и маленькие дети из-за отсутствия молока. Например, в Баварии среднее количество потребляемых калорий в день достигало 1000 ккал. Кооператив для американских денежных переводов в Европу сначала доставлял посылки с необходимыми товарами, но до 5 июня 1946 г. было запрещено делать поставки гуманитарной помощи в Германию. В рамках так называемой «философии наказания» американским войскам было запрещено оказывать помощь голодным немцам, особенно продовольствием. Например, было приказано не оставлять остатки еды немецкой домашней прислуге; все излишки продовольствия должны были быть уничтожены или сделаны несъедобными. С целью осуществления хоть какого-нибудь обеспечения населения союзники выпускали талоны на питание в своих секторах оккупации, которые были ранжированы по группам потребителей (категориям) от 1 до 5 в соответствии с тяжестью выполняемой работы. Нормы выдачи пересматривались еженедельно.

221

Сергей Иванович Чернов (1907–1996) — советский геолог, один из организаторов поиска и открытия первых нефтяных месторождений Западной Сибири, главный геолог Новосибирской геолого-поисковой экспедиции с середины 1940-х и до конца 1960-х гг.

222

Курортный городок в Германии, где в 1945–1947 гг. находилась британская тюрьма для интернированных лиц, как называли британцы пленных немцев. В ней англичане жестко пытали, морили голодом и всячески издевались над бывшими военными вермахта и гражданскими, обвиненными в шпионаже в пользу СССР и даже просто в симпатиях к коммунистам. В 1947 г. история о происходящем за стенами тюрьмы вдруг попала в газеты, что вызвало огромный общественный резонанс и вынудило британские власти начать процесс над дирекцией тюрьмы. Несмотря на то, что были доказаны факты убийства некоторых узников и применения к заключенным «гестаповских пыток» (британцы использовали многие инструменты из ближайших нацистских лагерей), только один из четверых — тюремный врач — был признан виновным и уволен со службы в качестве наказания. Остальные «палачи» продолжили службу в армии Британии в других местах, т. к. в 1948 г. тюрьма была окончательно закрыта.

223

Основанию германской армии в 1955 г. предшествовало подписание соглашений в Париже за год до этого, по которым на территории ФРГ был отменен оккупационный режим, восстановлен ее государственный суверенитет. Тогда же ФРГ приняли в НАТО. Кабинет канцлера Конрада Аденауэра принял новую конституционную концепцию армии под контролем парламента.

224

Разрешение на временное пребывание в Швейцарии. В буквальном переводе с французского permit означает «разрешение», а tolérance — «терпение».

225

«Маленькая Россия» (фр.). Так называли швейцарцы квартал в районе улицы Каруж — от площади Пленпале и до реки Арв. В середине XIX века здесь часто селились русские студенты, обучающиеся в Женевском университете, именно тогда квартал и получил свое название. Здесь же в конце XIX века снимали жилье революционные деятели, а позднее, после Октябрьской революции, поселились многочисленные эмигранты.

Content

Струк Марина На осколках разбитых надежд

Марина Струк На осколках разбитых надежд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 46

Глава 47

Глава 49

Глава 50

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Эпилог

Примечания