Валентина Абрамовна Коростелёва

Всё начинается с любви… Лира и судьба в жизни русских поэтов

© Коростелёва В.А., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

К читателю

К нашему счастью, велико наследие русской литературы. Что ни имя – удивительная, не похожая на другие, судьба, диктовавшая автору и свой язык, и свою интонацию, и свой взгляд на жизнь. Но и среди них есть писатели, что наиболее потрудились во славу русского слова, внесли в него свои неожиданные краски и своё дыхание, зримо обогатив сокровищницу нашего языка. Конечно, огромную роль в его становлении сыграли произведения – Пушкина, Грибоедова, и Крылова, Цветаевой, сравнительно недавно ушедшего от нас Виктора Бокова и весомого ряда других ярких поэтов. Словом, нет смысла перечислять всех кудесников литературного языка, вошедшего в нашу жизнь. Их имена – в конце книги, состоящей из документальных рассказов, многие из которых в разное время были опубликованы в литературной прессе, и не только в России.

И, конечно, трудно представить поэта без стихов о любви, которые были продиктованы в светлый или горький час собственным сердцем творца.

Осталось привести весомое мнение Гоголя, что «нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».

Давайте же побольше узнаем о таких писателях и насладимся богатством русского слова, разделим с любимыми поэтами драматические моменты их жизни…

Валентина Коростелёва

«И горяч, и в правде чёрт…»

(Г. Державин)

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил…

Крылатые эти строки Пушкина из романа в стихах «Евгений Онегин» возвращают нас в Царскосельский лицей почти на 200 лет назад, когда в присутствии Г.Р. Державина свое стихотворение «Воспоминания в Царском Селе» читал будущий гений. И вот как вспоминал тот день самый близкий лицейский друг Александра Сергеевича Иван Пущин: «Державин державным своим благословением увенчал юного нашего поэта… Когда же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать и осенил кудрявую его голову, мы все, под каким-то неведомым влиянием, благоговейно молчали…»

Уже один этот факт говорит о громадном авторитете Гавриила Романовича среди просвещённой России тех лет. И не удивительно: он был не только талантливым поэтом, но и новатором. Будучи последователем Ломоносова, Державин сделал большой шаг к более понятному, разговорному, языку, притом гармонично сочетая его с «высоким штилем», если требовало содержание. Позднее такое соединение стали называть «смешанным» стилем.

А.С. Пушкин на экзамене в Царском Селе 8 января 1815 года.

Художник И.Е. Репин

«Бывший статс-секретарь при Императрице Екатерине Второй, сенатор и коммерц-коллегии президент, потом при Императоре Павле член Верховного совета и государственный казначей, а при императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер, Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей, в 1743 году июля 3 числа» – так начал он свои автобиографические «Записки». И если с его поэзией читатель более-менее знаком, то «Записки из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключающие в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина», издавались очень редко и малыми тиражами. А разве можно сравнить биографические сочинения литературоведов с живым, сочным державинским языком, сохранившим аромат той эпохи! К тому же кто, как не сам писатель, расскажет о судьбе своей максимально достоверно? И, кроме того, профессиональным литератором он стал в шестьдесят лет. Значит, громадная часть жизни его была связана отнюдь не только с литературой. Хотя отделить одно от другого нельзя.

А судьба Державина была полна стольких мук и разочарований, стольких отнюдь не поэтических трудов, стольких крутых ступеней и бурь, что остаётся удивляться силе его духа и природному оптимизму; что, пройдя всё, он остался жизнелюбивым человеком, не растеряв всегдашнего огня в характере. Тем интересней для нас эта необыкновенная судьба.

Свой пристрастный рассказ о Гаврииле Романовиче я буду иллюстрировать строками из его «Записок».

У матери с отцом было всего 60 душ, и эта бедность – по тем представлениям и расходам – преследовала Державина почти всю жизнь. «Помянутый сын их был первым от их брака; в младенчестве был весьма мал, слаб и сух, так что, по тогдашнему в том краю непросвещению и обычаю народному, должно было его запекать в хлеб, дабы получил он сколько-нибудь живности».

Очень скоро Гаврила получил первые уроки несправедливости. После смерти отца Державиным пришлось вступить в тяжбу с соседями, которые посягнули на их и так небогатые владения, и потому «мать должна была с малыми своими сыновьями ходить по судьям, стоять у них в передних у дверей по нескольку часов, дожидаясь их выходу; но когда выходили, то не хотели никто выслушать её порядочно… и она должна была ни с чем возвращаться домой со слезами…». Не с тех ли дней обострённое чувство справедливости, что не покидало Державина всю жизнь и приносило ему столько хлопот и горьких минут?

В Казанской гимназии, куда его определили, Гаврила «оказал более способности к наукам, до воображения касающимся», однако до творчества как такового было ещё далеко. Любил копировать карты Казанской губернии, а потому однажды директор гимназии господин Верёвкин взял оного ученика с собой в Чебоксары для снятия плана города. Поскольку в математике Державин силён не был, то выйти из положения он решил так. Приказал помощникам сделать рамы шириною в восемь сажен (мера ширины улицы) и носить вдоль строений, и, если рама зацеплялась за какой-нибудь дом, то в журнале записывал: ломать. Из затеи этой вышло много неприятностей домовладельцам, зато Гаврила вышел из положения. Вот так и всю жизнь: бывало, и друзей насмешит, а не сдастся, что-нибудь да придумает. Иначе так и остался бы рядовым Преображенского полка, куда был определён в 19 лет.

Однако товарищи его из состоятельных семей куда быстрее шли в гору, стали получать звания и всё остальное. А Гаврила продолжал исполнять чёрную солдатскую службу. В редкие минуты отдыха читал Ломоносова и Сумарокова, начал писать побаски и песенки, составлять письма, в том числе и любовные, по просьбе своих товарищей. Наверное, было в этих опытах немало интересного, но в 1770 году на карантинной заставе, спеша въехать в Петербург побыстрее, Державин сжёг целый сундук рукописей.

Шли годы, а он всё служил. И только благодаря своим способностям медленно поднимался вверх. В невысоком звании унтер-офицера пробыл целых 9 лет! Однажды, «стоя в будке позади дворца в поле на часах, ночью, в случившуюся жестокую стужу и метель, чуть было не замёрз; но пришедшая смена от того избавила». Таких «подарков» судьба припасла ему немало.

Однако интерес к искусству не пропадал… Да вот возможностей заняться им по-настоящему всё не было, как не было и должной среды. Однажды Державин, будучи вестовым, привёз приказ прапорщику князю Козловскому на дом и, услышав чтение стихов, невольно остановился. «Поди, братец служивый, с Богом; что тебе попусту зевать? ведь ты ничего не смыслишь», – небрежно бросил князь. Знал бы он, что через несколько лет этот бедный вояка напечатает свою первую оду, а там, придёт срок, будет принят самой императрицей как знаменитый поэт!

Будучи почти постоянно без денег, Державин, как многие преображенцы, поигрывал в карты, в чём и признаётся в «Записках». «Если же и случалось, что не на что не токмо играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водою и марал стихи при слабом иногда свете полушечной сальной свечки или при сиянии солнечном сквозь щелки затворённых ставней». Так всегда «проводил он несчастливые дни».

В 34 года Державин наконец выходит в отставку, ещё не зная, радоваться или нет, – так привык к армии. Однако же был наречён коллежским советником и получил целых 300 душ в Белорусской губернии! Бедность уже не преследовала его, как раньше, а вот с творчеством еще всё было впереди: и муки слова, и ученическая подражательность, и опять слишком мало времени из-за службы, уже гражданской. И всё-таки талант брал своё. Державин начинает активно печататься в журнале «Петербургский вестник», где появляются такие его известные стихи, как «На смерть князя Мещерского», «Ключ» и произведение, наделавшее немало шума в Северной столице – «Властителям и судиям». Написано оно в традиционной для поэта форме оды. Но от былой высокой торжественности он переходит здесь почти к явному обличению власти царей, не способной защитить своих подданных. Каждая строка – как гром для ушей сильных мира сего.

Ваш долг: спасать от бед невинных,

Несчастливым подать покров;

От сильных защищать бессильных,

Исторгнуть бедных из оков.

И, чтобы уж совсем не осталось сомнения в его дерзости, поэт заверяет:

И вы подобно так падёте,

Как с древ увядший лист падёт!

И вы подобно так умрёте,

Как ваш последний раб умрёт!

Осталось напомнить, что строки эти написаны двести лет назад, когда русская поэзия делала первые уверенные шаги.

Стихотворение было тотчас изъято из журнала, а после французских событий 1793 года приобрело зловещий для власти оттенок. А ведь поэт и не помышлял об уничтожении монархии! Но врождённое чувство достоинства, неприятие неправды в любом виде сделали своё.

Кто знает, как бы сложилась его жизнь дальше, но через три года Державин пишет оду «Фелица», посвящённую Екатерине Второй, и входит, что называется, в милость. Хотя целью его отнюдь не было петь дифирамбы царице. Державин хотел показать, каким должен быть монарх, причём «высокий» стиль здесь то и дело сменяется «низким», приближенным к будничным картинам жизни:

Велит и ткать, и прясть, и шить;

Развязывая ум и руки,

Велит любить торги, науки

И счастье дома находить.

Однако многое в окружающей его действительности Державин не хотел принимать, не мог и молчать, и потому всё чаще его стихи наполняли намеки, иносказания, понятные современникам, но для будущих поколений они могли превратиться в ребусы. И не случайно близкие ему литераторы советовали издать примечания к своим произведениям. Гаврила Романович соглашался с этим и так объяснял свою манеру стихосложения: «Будучи поэт по вдохновению, я должен был говорить правду; политик или царедворец по служению моему при дворе, я принужден был закрывать истину иносказанием и намеками, из чего само по себе вышло, что в некоторых моих произведениях и поныне многие, что читают, того не понимают совершенно…»

Зато были и такие стихи, что дух захватывает при чтении от фантастической ясности и поэтической высоты. Речь идёт о стихотворении «Бог»:

…Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества,

Я средоточие живущих,

Черта начальна божества.

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь – я раб, я червь – я Бог!

Надо сказать, что диапазон его творчества был очень широк. К примеру, он написал либретто несколько опер и, хотя так и не дождался их постановки, но проложил дорогу другим, более успешным, например, Ивану Крылову («Илья-богатырь»). По иронии судьбы Державин ставил в своём творчестве на первое место именно драматургические произведения, а стихи считал – так, забавой.

Однако потомки рассудили иначе. Многие читатели с доброй улыбкой вспоминают его стихотворение «Евгению. Жизнь Званская», где поэт с упоительной радостью рассказывает о своём досуге в собственном имении «Званка». Стихи эти посвящались новому приятелю Державина – ученому монаху и литератору Евгению Болховитинову.

Я озреваю стол, – и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором:

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль, янтарь-икра, и с голубым пером

Там щука пестрая – прекрасны!

Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус,

Но не обилием иль чуждых стран приправой:

А что опрятно все и представляет Русь;

Припас домашний, свежий, здравой.

Какая откровенно-доверительная интонация, какие оттенки цветов, запахов, самого восторженного чувства! И далее в том же духе – о других удовольствиях и красотах деревенского досуга… Да это уже ода радости жизни – среди природы, среди близких людей, друзей-единомышленников, которые, зная великодушный характер хозяина, любили его навещать. Ничего не скажешь, за несколько лет до отставки по службе Гавриил Романович обеспечил себе очень неплохие «тылы». А если серьёзно, то и делал ощутимые шаги в развитии стихотворного языка.

В то же время Державин остро реагировал на главные события в стране. Когда Россия уже воевала с Наполеоном, Гаврила Романович создал целое представление «Пожарский, или Освобождение Москвы», в котором явлено его горячее чувство патриотизма.

Но вернёмся к биографии Державина, по-своему не менее красноречивой.

Вскоре после представления царице он становится губернатором в Олонецком крае, ныне Карелии. Неспокойная натура поэта, жаждущая правды, скоро отмечает злоупотребления властью наместника Тутолмина и входит с ним в конфликт. Тем же, по сути, кончилось и его «правление» в Тамбове. Щепетильность губернатора в делах, его неподкупность быстро окружали его недоброжелателями. Не желая терять своего «певца», Екатерина отзывает Державина в Петербург и назначает своим личным секретарём.

Г.Р. Державин.

Художник В.Л. Боровиковский

Однако даже за короткий срок поэт успел, к примеру, в Тамбове открыть народное училище, учредить типографию. Но горько было ему убеждаться, что законы не исполняются, что один он не в силах что-либо переменить. В Олонце «обнаружилось не токмо наглое своевольство и отступление наместника от законов, но сумасбродство и нелепица»…

А что уж говорить о Петербурге! И тут не смог он лицедействовать при дворце. Пришлось Екатерине освободиться от поэта. А он уже и не хотел воспевать тронных особ. Истинных героев нашёл Державин в лице Румянцева, Суворова и Потёмкина – доблестных русских полководцев. Для прославления их подвигов не скупится поэт на звонкий, яркий слог, не скрывает восхищения ратными их делами.

Огонь, в волнах неугасимый,

Очаковские стены жрёт,

Пред ними росс непобедимый

И в мраз зелены лавры жнёт;

Седые бури презирает,

На льды, на рвы, на гром летит,

В водах и в пламе помышляет:

Или умрёт, иль победит…

Однако слава поэта не давала покоя и взошедшему на престол Александру Первому, который в 1802 году назначил Державина министром юстиции. Но и тому не пришлась по вкусу независимость поэта, смелость в суждениях. И слава богу. Наконец-то, выйдя в отставку, Гаврила Романович полностью отдаётся литературе. Вскоре появляется в печати его сборник «Анакреонтические песни», ставший явлением в русской поэзии. «По любви к отечественному слову желал я показать его изобилие, гибкость, лёгкость и вообще способность к выражению самых нежнейших чувствований, каковые в других языках едва ли находятся». И, надо сказать, с задачей он справился блестяще, проложив дорогу Жуковскому и Пушкину. Сколько гармонии чувства и слова, к примеру, в стихотворении «Русские девушки»!

…Как сквозь жилки голубые

Льётся розовая кровь,

На ланитах огневые

Ямки врезала любовь?

Александр Сергеевич Пушкин, в свою очередь рассказывая о первой встрече с Державиным на экзамене, заметил: «Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…» А как иначе, ведь сама фамилия – Державин – была частью его службы Отечеству и огромной любви к родной державе.

Надо сказать, что и в семейной жизни поэт проявил себя более чем достойно.

С точки зрения стабильности семьи (был женат дважды по воле судьбы), наш герой – примерный семьянин, хотя, учитывая его далеко не спокойный характер, видимо, заслугу эту надо разделить и с его спутницами жизни.

Первая жена Державина, Екатерина Яковлевна, дочь бывшего камердинера Петра III португальца Бастидона, была очень красивой и верной женой до своих 33 лет, когда скончалась от болезни.

Неизбежным нашим роком

Расстаешься ты со мной.

Во стенании жестоком

Я прощаюся с тобой.

Обливаяся слезами,

Скорби не могу снести;

Не могу сказать словами —

Сердцем говорю: прости!

Руки, грудь, уста и очи

Лобызаю у тебя.

Нету силы, нету мочи

Отделиться от тебя:

Лобызаю, умираю,

Тебе душу отдаю,

Иль из уст твоих желаю

Душу взять с собой твою…

Это была первая семейная драма, пережитая поэтом. Правда, будучи в быту более чем домашним человеком, вскоре поэт снова женился, а избранницей стала Дарья Алексеевна Дьякова, с которой Гавриил Романович прожил около полувека, называя в стихах Миленой. И всё-таки браки не были абсолютно счастливыми для него, поскольку оба не подарили супругам детей. Всю нерастраченную любовь поэт перенёс на детей своего друга, Петра Гавриловича Лазарева, ушедшего рано из жизни. Среди них оказался будущий выдающийся адмирал, открыватель Антарктиды, губернатор Севастополя Михаил Петрович Лазарев. Хватило заботы поэта и на троих племянниц его второй жены. Одна из них, Прасковья, после в своих «Записках» очень интересно рассказала о жизни в доме Державина… Словом, знаменитый поэт, колючий с чиновниками, оказался более чем семейным человеком с добрейшей душой.

Вместе с тем, судя по стихотворению «Нине», Гавриил Романович ещё до свадьбы пережил сильнейшие сердечные эмоции и, несомненно, помнил о них всю жизнь. Однако в стихах его дотошный разум старался сохранить равновесие и гармонию…

Не лобызай меня так страстно,

Так часто, нежный, милый друг!

И не нашептывай всечасно

Любовных ласк своих мне в слух;

Не падай мне на грудь в восторгах,

Нежнейшей страсти пламя скромно;

А ежели чрез меру жжет,

И удовольствий чувство полно, —

Погаснет скоро и пройдет.

И, ах! тогда придет вмиг скука,

Остуда, отвращенье к нам.

Желаю ль целовать стократно,

Но ты целуй меня лишь раз,

И то пристойно, так, бесстрастно,

Без всяких сладостных зараз…

Но и тут явлена непосредственность слова и чувства, поэтическая смелость, что отличает всю поэзию Гавриила Романовича…

Любители поэзии называли его и «русским Анакреоном», и «русским Горацием», а это был прекрасный поэт, новатор в литературе и удивительно яркая личность. С упоительным восторгом и сегодня бьётся сердце каждого, кто прикоснулся к звонкой, яркой и смелой поэзии Гавриила Романовича Державина.

Прах его покоится ныне в Новгородском кремле. Будете рядом – поклонитесь великому сыну России. Он заслужил это всем подвигом своей гордой и любящей души.

«Звери мои за меня говорят»

(И. Крылов)

Иван Андреевич Крылов… «Дедушка Крылов», как звали и зовут его многие с любовью и бесконечным уважением за всё, что он сделал для русской литературы, да и России в целом. Уже современники баснописца, что бывает нечасто, хорошо понимали ему цену. К примеру, Пушкин в своей работе о русском театре привёл такие, уже популярные, слова из басни Крылова:

По мне уж лучше пей,

Да дело разумей.

А красавица Анна Петровна Керн, в которую был влюблён в своё время Александр Сергеевич, рассказывает в воспоминаниях, что на одном из вечеров у Олениных (знаменитый в Петербурге дом, любимый служителями муз) она встретила Пушкина и не заметила его, потому что все столпились вокруг Крылова, читавшего басню «Осёл и мужик». «…И теперь мне еще слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: “Осел был самых честных правил!”» И не случайно Пушкин в знаменитой строке из «Евгения Онегина» – «Мой дядя самых честных правил» – словно проводил ироничную аналогию с басней Крылова, где осёл, гоняя птиц, всё потоптал в огороде, который охранял.

Язык басен Крылова – народный по сути своей, остроумный, меткий, во многом для того времени смелый, без труда входил как в сердце ученика младших классов, так и в светские гостиные, в коих Иван Андреевич чувствовал себя вполне комфортно, как повествуют многочисленные о нём воспоминания, в том числе с улыбкой, о чём я расскажу чуть позднее. Именно благодаря необыкновенной демократичности языка Крылов не только интересен, но и очень современен даже в XXI веке, хотя и признаемся, что редко можно услышать нынче его произведения. Не потому ли, что слишком часто басни его бьют не в бровь, а в глаз?.. Потому что сам человек мало в чём изменился. Окружив себя техникой, человек сохранил в себе вечные недостатки: жадность, лень, предательство, скудоумие, невежество, стремление к незаслуженным почестям, угодничество перед теми, кто выше по должности, чванливое равнодушие к судьбе другого, и так далее, и тому подобное. Не стареют басни дедушки Крылова, и всё тут!

Интересно, что первым, искренно одобрившим его сочинения, был Иван Иванович Дмитриев, сам известный дотоле баснописец, понявший сразу, что появился соперник, который взлетит в своём вдохновенном творчестве выше его. И Дмитриев великодушно приветствовал Крылова: «Это истинный ваш род, наконец вы нашли его». А Иван Сергеевич Тургенев так объясняет невероятную популярность басен Ивана Андреевича: «…С самого детства Крылов всю свою жизнь был типичнейшим русским человеком: его образ мышления, взгляды, чувства и все его писания были истинно русскими, и можно сказать без всякого преувеличения, что иностранец, основательно изучивший басни Крылова, будет иметь более ясное представление о русском национальном характере, чем если прочитает множество сочинений, трактующих об этом предмете».

Приведу несколько крылатых выражений, которые мы не случайно помним до сих пор.

А ларчик просто открывался.

Беда, коль пироги начнет печи сапожник,

А сапоги тачать пирожник.

У сильного всегда бессильный виноват.

А где пастух дурак, там и собаки дуры.

Слона-то я и не приметил.

Откроем же книгу, вот, к примеру, басня «Две собаки».

«…Да чем же ты, Жужу, в случай попал,

Бессилен бывши так и мал,

Меж тем как я из кожи рвусь напрасно?

Чем служишь ты?» – «Чем служишь! Вот прекрасно! —

С насмешкой отвечал Жужу. —

На задних лапках я хожу».

–

Как счастье многие находят

Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят!

И впрямь, ведь не раз и не два мы вспоминали эти слова при мысли о тех, кто «на задних лапках ходят»! Нарицательными, то есть прочно вошедшими в обиходную жизнь, понятиями стали и названия многих его басен: «Слон и Моська», «Тришкин кафтан», «Демьянова уха», «Свинья под дубом» и другие.

Откуда же у Крылова, вальяжного завсегдатая светских салонов, не обделённого вниманием самой императрицы, это знание народной жизни, эта точность и образность языка, эта отнюдь не книжная мудрость, несмотря на широкую образованность Ивана Андреевича? Немногим дано так постичь родную речь, её суть и живость. Давайте же заглянем, хотя бы одним глазком, в его детство и юность.

На знакомство с яркими людьми Ване везло с детства. Так везло, что в январе 1774 года знаменитый и коварный атаман Емельян Пугачев поклялся повесить капитана Андрея Прохоровича Крылова со всей его семьёй, поскольку тот организовал яростное сопротивление при защите Яицкого городка. Мать вывезла маленького Ваню, спрятав в большом глиняном сосуде.

И.А. Крылов.

Художник И.Е. Эггинк

И вот они, удивительные повороты судьбы: много лет спустя Александр Сергеевич Пушкин подробно расспрашивал Ивана Андреевича про то самое время. И вполне вероятно, что образ капитана Крылова ожил многими красками в «Капитанской дочке».

Немаловажно, что отец Ванюши Крылова очень любил книги и повсюду возил с собой целый сундук с ними. Он хотел дать хорошее образование сыну, но денег на это не было, и отец отдаёт Ваню в богатую семью, где детей учат дома. И вскоре Андрей Прохорович с удовольствием узнаёт от преподавателя об успехах сына во всех науках, и особенно в математике.

А первым литературным трудом было для Вани письмо аж самой императрице – с просьбой о пенсии, которое они сочиняли вместе с мамой, когда умер его отец. Ваня очень надеялся, что добрая государыня растрогается от этих искренних и горестных строк и обязательно решит помочь семье своего верного слуги, храбро сражавшегося с самим Пугачёвым. И тогда он, Ваня, и его младший брат Лёвушка пойдут учиться, как их товарищи, бабка Матрена будет угощать пирогами с мясом, а мама не будет работать по чужим домам, ведь у неё и так неважное здоровье.

Однако письмо осталось без ответа, и в Твери, где они тогда жили, он поступил на работу канцеляристом, будучи ещё подростком, волею судеб ставший главой семьи. (Есть о чём задуматься нашим акселератам, ждущим родительской помощи и в самом зрелом возрасте.) Будущий баснописец учился аккуратно и красиво переписывать бумаги, но пытливый ум мальчика уже тогда замечал, как игнорировались письма и жалобы простых людей, в каком большом ходу была взятка. Всё ложилось, как кирпичики будущего дома, в его память.

В эти годы он много читал, и однажды попробовал перевести басню французского поэта Жана де Лафонтена «Ворона и Лисица». Так что Крылов начинал отнюдь не на пустом месте. Тем более что басни Лафонтена замечательны своим разнообразием, ритмическим совершенством, трезвым взглядом на мир и глубоким реализмом. А тот, в свою очередь, как от печки, танцевал от Эзопа – полулегендарной фигуры древнегреческой литературы. Хорошо известно выражение «эзопов язык», язык иносказания, который так свойственен басням.

Так был перекинут мостик в само будущее Ивана Крылова, и то, с каким желанием юноша брался за перевод, говорило о его надежде посвятить литературному делу всю жизнь. А когда довелось впервые побывать в театре, в душе его уже не было сомнений, кем быть, и в 14 лет он пишет в стихах комическую оперу «Кофейница». И был первый успех, правда, до гонорара дело пока не дошло. Но это вполне в русских «традициях»: считается, что стихи, басни и многое другое сваливается на вдохновенного художника прямо с неба и таким образом мало похоже на серьёзный труд, хотя настоящее творчество требует от человека концентрации всех духовных и физических сил. Как видим, и Крылов испил эту чашу.

Но уже ничто не могло свернуть его с главной дороги. В эти годы он усиленно занимается самообразованием, самостоятельно овладевает несколькими европейскими языками, а это немалый труд. Он уже хорошо понял, что в жизни ничего весомого даром не даётся. И вот она, столица империи – Санкт-Петербург! Он продолжает писать басни, его имя становится всё более известным в литературных кругах. Он принят в доме самого Алексея Николаевича Оленина – члена Государственного Совета, директора Императорской Публичной библиотеки, президента Императорской Академии художеств, который сам не чурался литературного труда, рисовал, занимался археологией. В эти годы Крылов знакомится с Пушкиным, Тургеневым, Белинским и другими писателями. Он поступает на службу в Монетный департамент, но, главное, он пишет несколько пьес, которые идут в театрах, издаёт книгу собственных басен и с нею безоговорочно входит в русскую литературу. В 1811 году Иван Андреевич избирается членом Академии наук, и далее почти 30 лет служит в Императорской Публичной библиотеке, где впервые в России применяет шифры для указания места книги в хранилище, а также разрабатывает правила работы в читальном зале, некоторые из которых служат нам и нынче. Современники рассказывали, что, когда в ноябре 1844 года Крылова хоронили, кто-то из прохожих спросил: «Кого это провожают?..» Ему ответили:

– Министра народного просвещения.

– Как министра? – удивился прохожий. – Министр просвещения, господин Уваров, живой, я его сегодня видел.

– То – не настоящий министр. А настоящим министром народного просвещения был баснописец Крылов.

Согласитесь, такая оценка человека из народа стоит дорогого.

Но обратимся снова к басням.

«А жаль, что незнаком

Ты с нашим петухом, —

Еще б ты боле навострился,

Когда бы у него немножко поучился», —

говорит осёл соловью, послушав трели «народного артиста» Лесной республики. И басня заканчивается словами: «Избави, бог, и нас от этаких судей». К сожалению, петушиное пение и нынче всерьёз принимается многими за настоящее искусство со всеми вытекающими. Так называемые звёзды – от села до столицы – заполонили большую часть культурного пространства, о чём недавно сокрушался в интервью прекрасный актёр Василий Лановой и что становится уже предметом многих дискуссий. И тут басни Крылова делают своё – помогают на многое взглянуть со стороны, вспомнить вечные ориентиры: честь, достоинство, гражданское мужество, которое даром никому не даётся, как не давалось и Крылову. Владея всеми оттенками народного слова, Иван Андреевич фантастически ярко и точно одним-двумя словами создавал портрет «героя», раздвигая сами горизонты литературной речи, смело пользуясь и фольклором, будь то пословицы, поговорки или просто удачные речевые обороты.

Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова

И у кого что силы стало.

В ушах у гостя затрещало.

(«Музыканты»)

За пьесы, обличающие пороки современного общества, его подвергали злой критике, ставили всевозможные препятствия, лишь бы не допустить до сцены. Немало душевных сил отнимало издание с другими писателями таких сатирических журналов, как «Почта духов», «Зритель», «Санкт-Петербургский Меркурий». Одно время над Крыловым был установлен полицейский надзор. Вот почему всё чаще Иван Андреевич стал доверять свои мысли и мнения героям басен, которые в конце концов и сделали его истинно знаменитым. Не случайно Варвара Алексеевна Оленина, одна из дочерей того самого Оленина – члена Государственного Совета и так далее, вспоминает в своих записках: «Я осмелилась раз, еще в юных летах, заметить И.А. Крылову, зачем он выбрал такой род стихотворений. Отвечал он мне: “Ах, фавориточка: ведь звери мои за меня говорят”. (Кто не знает, поясню, что фаворит – человек, особо приближённый к очень значительной особе, в данном случае – государыне.)

Цитаты из басен расходились по Северной столице быстрее курьерской почты, становились на века крылатыми:

А вы, друзья, как ни садитесь, —

Все в музыканты не годитесь.

Великий зверь на малые дела.

(А Лев-старик поздненько спохватился,

Что Львенок пустякам учился.)

Думаю, у каждого по этому поводу есть свои примеры из сегодняшних дней.

За что же, не боясь греха,

Кукушка хвалит Петуха?

За то, что хвалит он Кукушку.

Как белка в колесе, —

(Это уж, конечно, про нашу женщину).

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.

А воз и ныне там.

Меня весь муравейник знает.

В нынешние времена, когда звёздная болезнь поражает многих, подобно гриппу, очень актуальна басня «Муравей», где главный герой хочет снискать славы не только у себя дома, но и в городе. И вот чем это закончилось:

…Уставши, наконец, тянуться, выправляться,

С досадою Барбосу он сказал,

Который у воза хозяйского лежал:

«Не правда ль, надобно признаться,

Что в городе у вас

Народ без толку и без глаз?

Возможно ль, что меня никто не примечает,

Как ни тянусь я целый час;

А, кажется, у нас

Меня весь муравейник знает».

Кажется, нет такой жизненной ситуации, на которую бы не отозвался Иван Андреевич. Не случайно «неистовый Виссарион» (Белинский), слова которого и ждала, и побаивалась литературная общественность, в своей статье отметил: «Кто-то и когда-то сказал, что «в баснях у Крылова медведь – русский медведь, курица – русская курица»: слова эти всех насмешили, но в них есть дельное основание, хотя и смешно выраженное. Дело в том, что в лучших баснях Крылова нет ни медведей, ни лисиц, хотя эти животные, кажется, и действуют в них, но есть люди, и притом русские люди… Хотя он и брал содержание некоторых своих басен из Лафонтена, но переводчиком его назвать нельзя: его исключительно русская натура все перерабатывала в русские формы и все проводила через русский дух. Честь, слава и гордость нашей литературы, он имеет право сказать: «Я знаю Русь, и Русь меня знает», хотя никогда не говорил и не говорит этого».

Более чем привычное понятие «моя хата с краю» у Крылова по-своему расцвечивается в басне «Прихожанин». Речь в ней идёт о вдохновенном слове проповедника, которое, казалось бы, не может никого оставить равнодушным.

…Когда ж из божьего миряне вышли дому,

«Какой приятный дар! —

Из слушателей тут сказал один другому, —

Какая сладость, жар!

Как сильно он влечет к добру сердца народа!

А у тебя, сосед, знать, черствая природа,

Что на тебе слезинки не видать?

Иль ты не понимал?» – «Ну, как не понимать!

Да плакать мне какая стать:

Ведь я не здешнего прихода».

Надо сказать, с личностью Ивана Андреевича связано много историй, подчас юмористических. Так бывает, когда рассказывают о человеке, которого уважают за главное и потому прощают небольшие слабости. Некоторые из баек, чаще всего правдивых, я охотно приведу.

Известно, что Крылов не был женат, в бытовом плане был предоставлен самому себе и не раз выслушивал упрёки друзей относительно своего внешнего вида. Художник В.Г. Солнцев вспоминал о том, как однажды Крылов собирался на маскарад и спрашивал совета у жены и дочерей А.Н. Оленина, какой наряд выбрать. Они предложили ему основательно помыться и надлежаще причесаться – тогда бы он без сомнения остался неузнанным.

Когда Варвара Оленина его спросила: «Отчего вы не женились?» – он ей ответил: «Оттого, фавориточка, что ту, которую бы я хотел, то за меня бы не пошла, а которая бы на это решилась, ту бы я не взял».

Портрет Григория и Варвары Олениных.

Художник К.П. Брюллов

Как видим, остроумный Крылов объяснился весьма изящно. Однако жизнь в этом плане не очень-то баловала поэта. По причине давности событий и благодаря неординарной личности баснописца его биография просто изобилует байками и рассказами, верить которым – занятие не из самых благодарных. Но дотошные биографы всё-таки умудрились из этой «волшебной шкатулки» выловить самые, на их взгляд, достоверные факты. И вот самые существенные из них.

Будучи ещё совсем молодым, волею судеб Иван оказался в Брянске. Статный, хорошо развитый физически, одетый согласно принятым нормам (вспомним его будущую излюбленную манеру небрежного отношения и к тому, и к другому), он в два счёта покорил сердце молоденькой девушки по имени Анна. Любовь вспыхнула в обоих сердцах, и вскоре молодой человек уже просил руки Анны у её родителей. А те, хоть и были, как догадываются биографы, «седьмой водой на киселе» аж самому Ломоносову, вовсе не хотели отдавать любимую дочь невесть за кого. Да и партии для неё намечались уже не чета этой. Словом, отказали никому не известному питерскому ухажёру. Однако дочка стала гаснуть не по дням, а по часам, и родители сообщили уже уехавшему жениху, что согласны на брак и ждут его к себе, чтобы сыграть свадьбу. А дочкин кавалер в свою очередь приглашает их в Питер, так как денег на поездку у него нет. Возмущённые такой реакцией родители ставят крест на всей этой истории. Известно, что невеста таковой и осталась на всю жизнь, да и Крылов так и не женился официально.

И, наконец, став уже маститым писателем, но более всего полюбивший душевный покой и уют, Иван Сергеевич махнул рукой на принятые приличия света и, не выходя из дома, нашёл себе фактическую жену, а именно сблизился с кухаркой, которая родила вскоре дочь, та выросла и вышла замуж; у кухарки Фени появились внуки, с которыми поэт с большим удовольствием возился дома, а под конец жизни передал молодой семье всё своё имущество… Такая вот история, мне кажется, весьма правдоподобная.

А продолжим этот рассказ сюрпризами из «волшебной шкатулки».

Крупная фигура Ивана Андреевича требовала должного питания, и больше всего баек было на эту тему, тем более что Крылов постоянно давал для этого повод. Вот как он рассказывал о званом обеде в царском дворце:

«…А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели! А сладкое? Стыдно сказать… Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят – надувательство кругом. А вина льют без конца… Вернулся я домой голодный-преголодный… Пришлось в ресторацию поехать».

У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему заметил, что гвоздь, на котором она была повешена, не прочен и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. «Нет, – отвечал Крылов, – угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову».

И будто наперекор басням о лености Крылова – Александра Осиповна Смирнова-Россет:

«…Весьма немногие знают, что Крылов страстно любил музыку, сам играл в квартетах Гайдна, Моцарта и Бетховена, но особенно любил квартеты Боккерини. Он играл на первой скрипке. Тогда давали концерты в Певческой школе».

«…Известно, что Крылов был к себе несравненно строже, чем его читатели: он по многу раз переписывал одну и ту же басню, всякий раз переделывая ее, и удовлетворялся только тогда, когда в ней не оставалось ни одного слова, которое, как он выражался, «ему приедалось», – утверждал В.Ф.Кеневич, биограф Крылова.

И снова – о находчивости и остром уме Ивана Андреевича. В одном из бенефисов знаменитая актриса Катерина Семенова решила сыграть с оперной актрисой Софьей Самойловой в комедии Крылова «Урок дочкам». К той поре они были уже в почтенных летах и полноте. По окончании комедии кто-то спросил мнения Ивана Андреевича.

– Что ж, – отвечал он, – они сыграли очень хорошо; только название комедии следовало бы переменить: это был урок не «дочкам», а «бочкам».

А вот ещё – на «любимую» тему о Крылове. Обедал он накануне дома. Подали ему, больному, щи и пирожки. Съел он первый пирожок и замечает горечь, взял второй – тоже горек. Тогда он, по рассмотрении, заметил на них плесень. «Ну, что же, – говорит, – если умирать, то умру от двух, как и от шести». И съел все шесть. «После того желудок поправился, и сегодня думаю ехать в клуб».

А вот уже серьёзно – Варвара Оленина: «Ни перед кем главу не преклонял. Друг был неизменный…

Мать и брата своего содержал до конца их жизни».

Вот вам и сибарит!

Как музыка звучат его уроки, обращённые к нам, вроде и не про нас вовсе, а всё-таки…

Ты все пела? это дело:

Так поди же, попляши!

Ты сер, а я, приятель, сед.

У сильного всегда бессильный виноват.

Услужливый дурак опаснее врага.

Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют.

И в заключение хочется привести басню «Петух и Жемчужное Зерно», конечно же, не просто так.

Навозну кучу разрывая,

Петух нашел Жемчужное зерно

И говорит: «Куда оно?

Какая вещь пустая!

Не глупо ль, что его высоко так ценят?

А я бы, право, был гораздо боле рад

Зерну Ячменному: оно не столь хоть видно,

Да сытно».

Невежи судят точно так:

В чем толку не поймут, то всё у них пустяк.

Не будем же невеждами, и возьмём басни Крылова себе в поводыри! Уж точно не пожалеем, в том числе и потому, что замечательный писатель сумел поднять басню до произведения, где помимо определённого смысла играют всеми красками и сатирическая острота, и, как оказалось, бессрочная актуальность.

Когда будете в Санкт-Петербурге – обратите внимание на памятник Ивану Андреевичу Крылову в Летнем саду, изображающий баснописца в окружении его героев. А то и поклонитесь замечательному русскому писателю на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Ведь не случайно гениальный Гоголь назвал басни Крылова «книгой мудрости самого народа».

Праздник для ума и сердца

(А. Грибоедов)

Стоит нам произнести два слова, «Александр Грибоедов», то рядом уже тут как тут «Горе от ума». Как «дедушка Крылов» со своими бессмертными баснями и сегодня с нами, так и Грибоедов вошёл в нашу жизнь меткими и образными цитатами. У каждого из нас они свои, любимые.

«Дома новы, но предрассудки стары», – к примеру, уверенно повторит читатель и приведёт в доказательство свои доводы, перечисляя наши вечные привычки, а то и заблуждения. Например, что богатство приносит уважение от людей, а короткий к нему путь – нужные связи среди родственников или знакомых, а для успеха совсем не обязательны глубокие знания в той или иной профессии…

И уже с первых строк комедии мы попадаем под обаяние языка – на первый взгляд простого, но удивительно меткого и остроумного, что требует немалого мастерства и природного чутья родной речи.

Но к этому замечательному произведению мы ещё вернёмся, а сейчас коснёмся превратностей судьбы гениального поэта (хотя в скобках заметим, что простой и гладкой биографии у ярких, неординарных личностей не может быть, и особенно в России, как показывает жизнь).

Стоит заметить, что даже гении не «вырастают» вдруг, на пустом месте. К примеру, Саша Грибоедов уже в самые ранние годы получил прекрасное домашнее образование. Стоит только вспомнить, что занимались с ним в эту пору видные московские профессора, благодаря чему у юного Грибоедова очень рано проявились интересы к разным наукам, а также иностранным языкам, что позволяло выявить сильные стороны своего, родного, и в полной мере воспользоваться позднее всеми его преимуществами. И позднее, учась в пансионе, а затем в Московском университете, Александр был уже глубоко и разносторонне образованным человеком: окончив к 15 годам словесное и юридическое отделения, продолжал учиться на физико-математическом факультете. Вместе с этим великолепно играл на фортепиано, свободно изъяснялся на французском, немецком, английском и итальянском языках. Плюс отличное знание русской литературы и первые уверенные шаги на этом поприще. Кстати, очень важно вспомнить такие слова В.Ф. Одоевского: «Грибоедов был большой знаток нашей старины и едва ли не один из тогдашних литераторов… прилежно занимался русскими древностями. Летопись Нестора была его настольною книгою. Этим постоянным чтением Грибоедов приобрёл необыкновенную в то время чистоту языка и те смелые русские… идиомы, которыми отличается слог его». Вот из какого колодца черпал Александр Сергеевич! Есть о чём задуматься современным писателям.

В 20 лет он уже переписывает по-своему пьесу французского драматурга Крезе де Лессера, и комедия «Молодые супруги» выходит на подмостки театра. А спустя два года Грибоедов приглашается на службу в Коллегию иностранных дел, куда зачислялись глубоко образованные личности. В это же время он знакомится с литераторами Вильгельмом Кюхельбекером и Николаем Гречем, надолго ставшими ему друзьями. Забегая вперёд, скажем, что Грибоедову повезло больше, чем Лермонтову: он встретился-таки с Пушкиным и, как полагают биографы обоих поэтов, речь наверняка шла о способах помочь опальным декабристам, тем более что Грибоедов уже касался этой темы в разговоре с царём во время следствия по делу о восстании 1825 года.

Но вернёмся к началу непосредственно дипломатической службы будущего автора «Горя от ума», к его назначению в 1818 году секретарем русской миссии в Персии. Надо сказать, молодой, образованный, благородного поведения дипломат пользовался большим уважением как среди сослуживцев, так и персидских чиновников, не говоря о простом населении. Затем некоторое время он состоял в штате генерала А.П. Ермолова в Тифлисе, также по дипломатическим делам. Именно в этот период были написаны два первых акта комедии «Горе от ума». Далее следует довольно продолжительный отпуск, и в 1823 году он доводит до финала своё произведение в стихах. Это было очень плодотворное время. Вместе с Петром Вяземским он пишет водевиль «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом», музыку для которого сочинил известный композитор Алексей Николаевич Верстовский.

Наконец летом 1824 года Грибоедов полностью закончил работу над комедией и, естественно, ждал её публикации. Однако цензура, как всегда, «держала ухо востро», и только на следующий год, и то в отрывках, появилось «Горе от ума» в альманахе «Русская Талия». При жизни Александр Сергеевич так и не увидел своё любимое детище напечатанным полностью, но хорошо знал, что рукопись широко «гуляет» по России.

Возвратившись на Кавказ в качестве дипломата, Грибоедов достойно и плодотворно выступает на этом поприще. Чего только стоит Туркманчайский мирный договор, поставивший твёрдую точку на войне с Персией! Это при его участии были основаны «Тифлисские ведомости», составлен проект об «Учреждении Российской Закавказской компании». И приходит день, когда в качестве полномочного министра он снова отбывает в Персию, незадолго до этого обвенчавшись с грузинской княжной Ниной Чавчавадзе. Однако тут самое время ненадолго переключиться на лирику.

Н.А. Чавчавадзе.

Художник Э.-Ф. Дессен

Свою будущую жену Александр знал и раньше, и как друг семьи не раз музицировал с ней, ещё подростком, и рассказывал о русских поэтах, читал стихи. И вот, спустя всего-то два года, он снова увидел её, уже девушку, невероятно красивую и желанную.

Крёстная мать Нины, Прасковья Ахвердова, так вспоминала о тех днях: «Затмение солнечное на обоих нашло, иначе – как объяснить?! С бухты-барахты, пошли было передохнуть перед болтовней кофейной, а тут тебе – нате, пожалуйста, бегут – летят: «Ниночка – невеста!» А вот как вспоминал об этом сам поэт: «…я взял её за руку и сказал по-французски: “Пойдёмте со мной, мне нужно что-то сказать вам”. Она меня послушалась, как и всегда, верно, думала, что я усажу её за фортепьяно… мы… взошли в комнату, щёки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и всё живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал её…» А Нина признавалась подруге: «Как солнечным лучом обожгло!»

Надо заметить, что к этому времени руки́ княжны уже стали добиваться весьма достойные претенденты. «Цветок целого мира пленил меня, и в уснувших чувствах моих пробудилась, наконец, страсть, дотоле мною не знаемая. Ты не знаешь, я так влюблён, что готов пренебречь целым светом, дабы обладать Ангелом!» – признавался в письме к другу офицер Николай Сенявин. Те же слова, очевидно, пылали в душе и генерал-лейтенанта Василия Иловайского.

Известный факт: во время венчания, будучи простуженным, Александр уронил обручальное кольцо и сам заметил, что это дурная примета.

Вскоре нужно было возвращаться в Персию. Жена захотела быть рядом, несмотря на трудную дорогу. «Нинуша, моя жена, не жалуется, всем довольна… Полюбите мою Ниночку. Хотите её знать? В Эрмитаже… есть Богородица в виде пастушки Мурильо – вот она», – делился Грибоедов со своей знакомой Варварой Миклашевич. (А я напомню, что другой Александр Сергеевич – Пушкин – сравнивал свою Натали с Мадонной, увиденной им в антикварной лавке Петербурга.)

После Тавриза, ввиду опасности для здоровья молодой жены, Грибоедов решил без неё продолжить свой путь в Тегеран.

Прощание с ней и друзьями было более чем грустным. Чуткая и тонкая душа гениального поэта словно предвидела ту чашу страданий, что предстояло ему испить. Вот несколько строк из его письма близкому другу С.Н. Бегичеву: «Представь себе, что я сделался преужасно слезлив, ничто весёлое и в ум не входит, похоже ли это на меня? Нынче мои именины: благоверный князь, по имени которого я назван, здесь прославился; ты помнишь, что он на возвратном пути из Азии скончался; может и соимённого ему секретаря посольства та же участь ожидает, только вряд ли я попаду в святые!» – писал он, памятуя о судьбе Александра Невского.

И сердце, увы, не обмануло. В Тегеране он стал жертвой заговора тех сил, что боялись усиления влияния России в этом регионе. Подстрекаемая английскими «друзьями», разъярённая толпа разгромила посольство России вместе с теми, кто его защищал. Грибоедов был зверски убит… Так Россия потеряла одного из лучших своих сыновей. Гибельные схватки других гениев – Пушкина и Лермонтова – были ещё впереди.

Похороны замечательного поэта и гражданина России состоялись в Тифлисе на горе Святого Давида, и не случайно. «Не оставляй костей моих в Персии, если умру там, похорони меня в Тифлисе, в монастыре Святого Давида», – попросил он жену перед роковым отъездом. Нина Чавчавадзе сквозь годы пронесла свою любовь к Александру Сергеевичу, завещала похоронить себя рядом с ним, и это ей принадлежат вечные слова, обращённые к мужу: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»

Но вернёмся к самому яркому, остроумному, образному и смелому произведению Грибоедова «Горе от ума», что до сих пор украшает нашу речь и саму жизнь. К примеру, не один папаша и нынче то охнет, то воскликнет:

Что за комиссия, создатель,

Быть взрослой дочери отцом!

И есть от чего охнуть. Еду на автолайне, напротив – две школьницы, весёлые такие, и одна громко делится с другой: «Испортил мою кофту, чувак, я ему покажу! Завтра два сока куплю – и оболью так же!» Вот и вся философия «чистейшей прелести чистейшего образца». Личики ещё почти ангельские, а по душе уже прошёл каток новой «цивилизации».

А.С. Грибоедов.

Художник И.Н. Крамской

Героини-то нынче кто? И у кого в доме нет «голубого ящика»? А там – или лови на удочку богатенького («И золотой мешок, и метит в генералы»), или мсти той, которая более удачна, чем ты… И нынче – впрямь по Грибоедову:

Как платья, волосы, так и умы коротки!

Ещё меньше задумываются о будущей жизни, в том числе семейной, кавалеры наших леди, пока подростки. Туманные планы на красивую жизнь, желательно не сложную и не очень затратную в смысле усилий – мало способствуют работе собственного ума. И потому многие уже заключённые браки не выдерживают испытаний прозаическим бытом, сложными семейными обстоятельствами. Впрочем, и тут у Грибоедова есть свой ответ:

А чем не муж? Ума в нем только мало;

но чтоб иметь детей, кому ума недоставало?

Чтение художественной литературы, развивающей не только ум, но и сердце (оставим в стороне примитивные детективы и дамские повести), уже давно для многих будущих граждан стало не потребностью, а «непосильным» испытанием перед очередным ЕГЭ или другими экзаменами, в том числе после окончания школы. Журналы с красочными полуголыми дивами на обложке, культ шоуменов и безголосых, но ловких певцов, которых раскручивают богатые тёти и дяди; столица, где нынче, как никогда, процветает смешение «французского с нижегородским», – тяжёлый каток так называемой массовой культуры продолжает и сегодня подтачивать само будущее России.

Но хуже для меня наш Север во сто крат

С тех пор, как отдал всё в обмен на новый лад…

В том числе и язык наш, язык Пушкина и Грибоедова. А это не так безобидно, как многим кажется. На радио и ТВ то и дело слышишь обороты, которые «ни в какие ворота». Ударения – и так и этак, фразы спотыкаются, как ржавое колесо в поле. Перестать чувствовать родной язык, не знать его основных правил – это тоже уже из ряда вон. Вот почему так вольготно у нас Хлестаковым, откуда бы они не свалились на нашу голову. И как не поверить Чацкому:

Приехал – и нашёл, что ласкам нет конца;

Ни звука русского, ни русского лица…

Когда словарный запас молодого человека ограничивается десятком «крутых» выражений, когда юные леди хотят быть похожими на кого угодно, только не на себя, а в общении подростков то и дело мелькают нецензурные слова, то и выходит по Грибоедову: ни звука русского, ни русского лица…

О! если б кто в людей проник:

Что хуже в них? душа или язык?

«У меня с мамой обалденное взаимопонимание!» – заявляет девчонка в очередном ТВ-шоу и гордо смотрит в зал, потому что так «красиво» выразилась. «Остановите на остановке!» – обращаются почти все пассажиры автолайна к шофёру. И это – наш «великий и могучий», где у каждого слова – столько «братьев», то есть схожих по смыслу выражений: «притормозите», «задержитесь», «разрешите сойти», «высадите» и так далее. Но «остановить на остановке» – это пример того самого запаса в десять слов.

Как видим, не так уж далеко мы ушли за два века от некоторых персонажей произведения Грибоедова, и это ещё один точный поэтический «выстрел», который дорогого стоит. И в отношении языка, кажется, пришло время для лозунга: «Назад, к Грибоедову!»

Вспомним, кстати, и другие крылатые выражения из «Горе от ума», ставшие уже почти народными.

Кто из нас, возвращаясь из дальней поездки на каникулах или в отпуске, не скажет про себя:

Когда ж постранствуешь, воротишься домой,

И дым Отечества нам сладок и приятен!

А вот эту цитату и сегодня не лишне взять на вооружение:

Когда в делах – я от веселий прячусь,

Когда дурачиться – дурачусь,

А смешивать два эти ремесла

Есть тьма искусников, я не из их числа.

А сколько раз с горечью приходилось повторить за Чацким:

Ах! злые языки страшнее пистолета.

И, конечно, вечнозелёное:

Счастливые часов не наблюдают.

Живой разговорный язык, в отличие от комедийного классического, становился близким человеку любого сословия и образования, а высоты поэтического мастерства вознесли «Горе от ума» к вершинам мировой поэзии.

Давайте возьмём томик Грибоедова, который есть в любой библиотеке, откроем эту бессмертную комедию и ощутим тот самый праздник русского слова, который не так уж часто приходит к нам. И не раз улыбнёмся, а где-то – задумаемся, увидев со стороны себя или кого-то из знакомых, и скажем – через два века – огромное спасибо Александру Сергеевичу Грибоедову. Я не сомневаюсь, он обязательно услышит! И, может быть, совершенно серьёзно запишет нас в друзья. А почему бы и нет? В русской литературе и не такие чудеса случаются.

Божественная лира

(А. Пушкин)

1

О, сколько зим проплыло с той поры,

Как поразила пушкинская строчка!..

Как распахнулись звездные миры

И все туманы разлетелись в клочья!

(В.К.)

Не знаю, как у других, а у меня так оно и было. Помню до сих пор нечто, схожее с электрическим током, пронзившим меня всю – от головы до пят. Это мгновение и решило судьбу, хотя до своих стихов еще было не близко. И если Пушкин – Бог в русской поэзии, то и каждый, кого пронзают эти свет, и восторг, и музыка, на какой-то миг тоже ощущает себя почти Богом. И вся собственная дорога – попытка быть причастным великому пути, увидеть вблизи одну из прекраснейших вершин мира, более того, это, как правило, история любви к русскому гению, о котором так просто и емко сказал Аполлон Григорьев: «Пушкин – наше все». И кто бы спорил…

…Алина! сжальтесь надо мною.

Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Всё может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

(«Признание»)

И была первая встреча с Пушкиным-человеком в Болдино. Как, этот Бог любил общаться с крестьянами? А у этого родника останавливался во время прогулок? Молодая березовая роща, конечно, не могла видеть быстрого и горячего поэта, но как она близка и ему, и нам, сколько в ней прозрачного света, сколько трепета и жизнелюбия! И как теплы и задушевны рассказы болдинских крестьян о поэте, собранные и опубликованные, кажется, волей самих этих людей! Да, барин, но какой!.. Так любят детей, – и прощая им многое, и восхищаясь восторженной непосредственностью. И еще помню высокую опушку невдалеке от Болдина, откуда хорошо видны волны степного ковыля, гуляющие под тихим, почти осенним ветерком… Уж они-то, без сомнения, помнят именитого гостя…

Все степь да степь, – куда уж проще,

Все путь да путь, – куда длинней…

Но ждет и днем, и ночью роща

Того, кто стал ей всех родней.

Не мог забыть он эти дали,

Не мог покинуть навсегда!

Быть может, где-то кони стали,

Быть может, где-то с ним беда…

(В.К.)

А беда уже начала плести свою ядовитую сеть под стальным петербургским небом… При всей любви к Северной столице какой русский человек простит ей великую трагедию великого поэта?..

Да, прекрасно зная о прозе Александра Сергеевича, мы всё-таки чаще именуем его поэтом. И тут нет ничего странного: жанры разные, а подход к ним схожий.

Та же лаконичность, точность и образность слова, которые не существуют по отдельности, и главное – гармония всех этих компонентов. Что он и сам подчёркивал в заметке «О прозе»: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». И доказывал это делом. Не случайно по его прозе снимались и, наверное, ещё будут не раз появляться на свет божий новые фильмы. Словно кадр за кадром, идёт текст в той же «Метели»: «Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял вожжи, и лошади полетели».

Удивительно, насколько прозорлив был Александр Сергеевич, давая «путёвку в жизнь» такой прозе! Не по его ли стопам вошли в мировую литературу Гоголь, Толстой, Чехов?..

2

Никак не могла успокоиться, пока не побывала в Пушкинских горах. Дни были прекрасные, закаты на фоне удивительно живописной природы просто фантастические… Сейчас, оказавшись в старом парке где бы то ни было, ступив на прогретую солнцем дорожку аллеи, невольно сравниваю это место со знаменитой аллеей Керн. Удивительно ли, что при сравнении непременно выигрывает та, пушкинская?

Ничто не вечно. Увядают липы,

Но остаются чувства и слова.

Ах, рассказать так многое могли бы

Увенчанные солнцем дерева!

Куда ни глянь, того свиданья мета,

Торжественно-глубока тишина…

О, светлый час опального поэта,

Перед тобой бессильны времена!

(В.К.)

Потом, годы спустя, приезжала туда с бригадой писателей на Пушкинские дни. Было много народу, с утра выпал снег, и я заглянула на ярмарку, чтобы сменить босоножки на туфли. Небо и не думало расступаться. Я сидела вместе с другими в президиуме для гостей и дрожала от волнения: с одной стороны – рядом, почти подряд, – классики современной литературы, в том числе Владимир Соколов, с другой – выступать здесь, в святая святых России, перед взором самого Пушкина!.. Что гений был здесь, с нами, – в этом никакого сомнения лично для меня не было. Да еще и небо – то ли опять снег повалит, то ли…

Праздник начался. То поэт выйдет к микрофону, то артист…

«Да здравствует солнце, да скроется тьма!..» – звенели над большой поляной стихи, и вдруг, откуда ни возьмись, один лучик выстрелил, – пока почти сквозь тучи, потом второй и третий, – и синее сияющее небо стало открываться взору и сердцу каждого. Поэзия торжествовала. И еще хорошо помню пение Ивана Семеновича Козловского в церкви Святогорского монастыря и удивление перед скромностью могилы Александра Сергеевича после петербургских Литераторских мостков, где торжественное величие многих памятников впечатляет очень и очень.

…Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Средь горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

(«Элегия»)

3

Недавно перечитала «Евгения Онегина». И что вы думаете, открыла для себя? Да то, что вовсе не Онегин мне интересен! Да, – герой своего времени, да, роман – энциклопедия русской жизни; ну, что там еще писали великие критики с истинно поэтическим жаром, и справедливо, – и Белинский и Писарев?.. Так вот, в романе этом, с гениально придуманной строфой, – весь Пушкин: с его печалями и радостями, с его трагедией и счастьем. Сама форма романа в стихах позволила ему сказать так много близкого сердцу, что Онегин со своей типичной судьбой русского дворянина без «царя в голове» достаточно бледен рядом с личностью божественного и неповторимого Пушкина. Такое мое ощущение. И Александр Сергеевич, скажем прямо, купался и в форме, и в содержании своего детища. Не оттого ли так естественно, будто между прочим, вспыхивали под пером поэта и крылатые выражения, и афоризмы, и та лирика, которую достаточно было задеть скрипичным ключом, чтобы она зазвучала? А какая краткость и емкость во всем!

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…

Или:

Чего ж вам больше? Свет решил,

Что он умен и очень мил.

Или:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь.

Или:

И после ей наедине

Давать уроки в тишине! —

по-пушкински изящно, с улыбкой. Не буду продолжать, у каждого в памяти свои крылатые строки из «Евгения Онегина».

А сколько высочайшей лирики «разбросано» по всему роману! Такие уже хрестоматийные шедевры, как: «Встает заря во мгле холодной…», или «Зима!.. Крестьянин, торжествуя…», или «Уж небо осенью дышало»… и другие – сияют истинными бриллиантами в драгоценной оправе романа вот уже два века и не тускнеют.

4

Для Пушкина не было авторитетов, которым бы следовало поклоняться, имея свой взгляд на вещи, своё видение той или иной общественной проблемы. Ни Руссо, ни Байрон, ни Шекспир, при всей их значимости для литературы и философии Европы, не избегли критического взгляда Александра Сергеевича – естественно, с позиций гражданина России. «Байрон бросил односторонний взгляд на мир и природу человечества, потом отвратился от них и погрузился в самого себя», – вот только один пример проницательности Александра Сергеевича и верности своим принципам, не свалившимся с неба, а рождённым благодаря огромной духовной работе ума и сердца. И совсем не случайны восторженные слова Гоголя: «Как метко выражался Пушкин! Как понимал он значенье великих истин!» И, как подтверждение этому, – мудрые и точные слова Ивана Сергеевича Тургенева: «Несмотря на своё французское воспитание, Пушкин был не только самым талантливым, но и самым русским человеком того времени».

А.С. Пушкин.

Художник В.А. Тропинин

А что такое для писателя быть «самым русским»? Конечно же, это его литературный багаж, содержание которого не оставляет сомнения в утверждении Тургенева. Фактически Пушкин явился создателем национального русского литературного языка. И если «зрить в корень», то не сложно найти основу его огромного достижения: и в поэзии, и в прозе с её лаконичным и точным языком, и тем более в сказках, главным мерилом всего, что выходило из-под его пера, был язык народа.

…Какое низкое коварство

Полуживого забавлять,

Ему подушки поправлять,

Печально подносить лекарство,

Вздыхать и думать про себя:

Когда же чёрт возьмёт тебя!

И это – в начале большого, объёмного по темам и даже по стилю поэтического романа! Но гениальное чувство меры не позволило Александру Сергеевичу «обидеть» саму поэтику строк. Он мог, не отделяя одно от другого, говорить и просто, и вдохновенно.

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса…

С одной стороны – такое вроде обычное, даже скучноватое «Унылая пора!», и тут же – «Очей очарованье!». И с каждой строкой – всё душевней, всё выше:

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса…

Может быть, не так уж и сложно смешивать мастеру разные стили, но вот гармония всего этого подвластна только большому таланту, а в данном случае – гению…

Зарубежные актёры до сих пор не могут понять, кто же Онегин? Романтик?

Циник? Типичный «лишний человек»? И не поймут, потому что Онегин, как и язык романа, – в разное время не похож на себя прежнего, то есть всё как в жизни. Вот почему школа Пушкина, основанная на реализме и народном языке, но облагороженная красотой и языка, и жизни, не претерпела и по сегодняшний день больших изменений, более того, стала ещё более притягательна.

Конечно, надо быть настолько разносторонне образованным человеком, как Пушкин, чтобы, зная «подноготную» многих культур и языков, в первую очередь европейских, суметь на их фоне выделить самое ценное в стихие русской культуры и народного языка, чтобы это-то и сделать главным сокровищем как современной ему, так и на многие века вперёд – отечественной литературы. Помимо французской, английской, итальянской поэзии он живо интересовался и античной, имел не поверхностное представление о фольклоре разных национальностей.

5

Шли годы. И вот уже из подмосковного Сычева я еду в Ярополец, имение Гончаровых. Там, вдали от цивилизации, сохранился барский дом и парк, куда приезжал Пушкин, страстно влюбленный в Наталью Николаевну, где впервые предложил ей руку и сердце. Слушая экскурсовода, как воспитывались сестры Гончаровы, как берегли дворянские барышни и песни старины, и традиции отцов и дедов, готовых, если надо, сложить головы за святую Русь, как любили природу, понимаешь, откуда произрос «чистейшей прелести чистейший образец» и откуда те благородство и достоинство, в которых были воспитаны дети Пушкина в большей степени Натальей Николаевной – после гибели мужа. Вот о чем думалось тогда среди этих заветных мест.

Первый день июня хмурит брови,

Но царит в усадьбе вечный свет.

Здесь ступала ножка Гончаровой,

Здесь страдал отвергнутый поэт.

Старый парк. Ни суеты, ни ветра…

Вот тропа, где встретились века.

Быстрый шаг влюбленного поэта,

Гончаровой тонкая рука…

(В.К.)

6

«Гончаровой тонкая рука…»

Много копий сломано в спорах о значении Натальи Николаевны в жизни Пушкина. Ещё бы, ведь она послужила причиной дуэли, ведь ради неё в том числе Пушкин обрастал долгами (негоже такую красавицу было запереть дома, свет жаждал видеть её снова и снова!). И не давала ли она повода для настойчивых ухаживаний Дантеса? И, наконец, ведь вышла же замуж вторично и родила детей от Ланского! Словом, кто хотел найти причины для такого отношения к Наталье Николаевне, тот находил их.

На самом же деле роль этой женщины была значительной в жизни нашего гения и помимо истории с роковой дуэлью.

Во-первых, это была не только – в какой-то мере внезапная для Александра Сергеевича – любовь, но и то чудо, что повернуло его жизнь к истинному свету, осиянному красотой, который ждала не только душа поэта, но и ум, уставший от временных увлечений, от их суетности и похожести, несмотря на внешнюю пестроту и великолепие светских салонов и гостиных. Как гений, он был наделён ранней мудростью и понимал, что жизнь имеет в запасе ценности и высоты, отличные от поэтических, но в их отсутствие и творчество не обретёт должной полноты. «Когда я увидел её в первый раз, красоту её едва начинали замечать в свете. Я полюбил её, голова у меня закружилась…» – признавался поэт, как и в полушутливых строчках:

Я влюблен, я очарован,

Я совсем огончарован.

В сознании многих читателей Наталья Николаевна так и осталась «первой красавицей Петербурга», как признал её в своё время свет. Однако в ней было то, что увидел и оценил Пушкин: тонкую, чуткую, глубокую, светлую женскую душу, и только поэтому её внешняя красота обретала несомненную ценность, давая ему право называть свою любимую Мадонной. (Волею судьбы в антикварной лавке на Невском проспекте он увидел копию «Мадонны» Рафаэля и поразился сходством её черт с будущей женой.) Надо ли говорить, какой поворот произошёл в душе самого поэта, каким светом и благодарностью к Богу наполнилась его личная жизнь!

Но и этих красок мало для образа Натальи Николаевны. Для своего времени она была достаточно образованным человеком, чтобы понимать, с каким гением связала её судьба. Ещё в отрочестве благодаря усилиям матери, Натальи Ивановны, она получила хорошее домашнее образование, ибо та не жалела денег на воспитание и учёбу своих дочерей. И, несмотря на сложное отношение к будущему зятю, одно для неё и её дочерей было ясно: Пушкин – далеко не просто небогатый дворянин. Не случайно так высоко несла Наталья Николаевна память о муже, так долго – по тем меркам – не давала согласие на второй брак, хотя и нуждалась с подрастающими детьми в надёжной поддержке. Для неё в ту пору главным было отношение будущего супруга к детям Пушкина. Так можно ли после всего этого, помня об абсолютной уверенности Александра Сергеевича в верности жены, прекрасной матери своих детей и душевного друга, бросить на неё хотя бы тень обвинения в трагической развязке на Чёрной речке? В том, что чистейшей её красотой хотел с ходу завладеть французский ловелас, заброшенный судьбой в Россию «на ловлю счастья и чинов», а другие, низкие умом и душой люди, коих всегда немало вокруг гения, решили довести эту драму до конца? Лучше, чем Лермонтов, не скажешь:

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Говоря или вспоминая о Наталье Николаевне, некоторые даже упрекали её в некой холодности, на что она как-то сама ответила: «Что поделаешь… У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства – мне кажется профанацией. Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца». И так можно сказать об истинной любви. А ранее, когда обстоятельства в очередной раз отодвигали свадьбу, Наталья с горячей искренностью писала: «Любезный дедушка!.. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нём внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма… целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша Наталья Гончарова».

Н.Н. Пушкина.

Художник В.И. Гау

Пушкин понимал, что женитьба, ответственность за семью, бытовые проблемы возьмут своё, что это не будет постоянным праздником-счастьем, но он осознанно пошёл на этот шаг, ибо любовь к Натали перевесила всё. И ни разу не пожалел об этом. «…жёнка моя прелесть не по одной наружности», пишет он весной 1831 года. И, наконец, позднее жене: «…душу твою я люблю более твоего лица». Такие слова дорогого стоят. А нам остаётся присоединиться к строкам из стихотворения прекрасного советского поэта Ярослава Смелякова «Извинение перед Натали»:

…Его величие и слава,

уж коль по чести говорить,

мне не давали вовсе права

Вас и намеком оскорбить.

Я не страдаю и не каюсь,

волос своих не рву пока,

а просто тихо извиняюсь

с той стороны, издалека.

7

Несмотря, по нынешним меркам, на свою короткую – и физически, и творчески – жизнь, Пушкин в течение всего двадцати лет активной взрослой жизни одолел очень сложный духовный путь как человек и как поэт. О роли Натальи Гончаровой в его судьбе мы уже говорили с тобой, дорогой читатель. Но и в ранние годы не было больших метаний в его душе. Удивительно гармоничная личность, он уже тогда многое понимал, и, отдавая дань молодым страстям и подчас более чем фривольным стихам, он ещё в лицейские годы пишет в посвящении Каверину, поручику лейб-гвардии:

Забудь, любезный мой Каверин,

Минутной резвости нескромные стихи,

Люблю я первый, будь уверен,

Твои счастливые грехи.

Всё чередой идет определенной,

Всему пора, всему свой миг;

Смешон и ветреный старик,

Смешон и юноша степенный,

Пока живется нам, живи,

Гуляй в мое воспоминанье;

Молись и Вакху, и любви,

И черни презирай ревнивое роптанье:

Она не ведает, что дружно можно жить

С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом;

Что ум высокий можно скрыть

Безумной шалости под легким покрывалом.

Но шли годы, и Пушкину уже не был так привлекателен – ни в себе, ни в поэзии своей – образ ветреного человека, берущего от жизни сиюминутные радости, блеск так называемого высшего света. Больше того, это из-под его пера появятся после более чем определённые, резкие строки:

…Но всё прошло! – остыла в сердце кровь.

В их наготе я ныне вижу

И свет, и жизнь, и дружбу, и любовь,

И мрачный опыт ненавижу.

«Ненавижу!» Пушкин уже хорошо знал, что всё это рано или поздно потребует от человека плату, и немалую, за трату душевных и физических сил, за крылья, подрезанные цинизмом высшего света. Вот почему так спокойно и естественно он признаётся:

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Душа просила обновленья, искала источник для новых сил и творческих свершений, и нашла его в целительной любви к Наталье Гончаровой. Главное – сердце и ум поэта уже были готовы к этой встрече.

Вздохнув, оставил я другие заблужденья,

Врагов моих предал проклятию забвенья

И сети разорвав, где бился я в плену…

О том, какой непростой и важный путь прошёл Пушкин в эти годы, говорит более чем красноречивое признание его о своём разговоре с царём в сентябре 1826 года. «Молодость – это горячка, безумие, – говорил Пушкин Николаю I. – Она ведёт к великой глупости, а то и к большой вине. Вы знаете, что я считался революционером, конспиратором, врагом самодержавия. Таков я и был в действительности. Свобода, ничего не признающая ни на земле, ни на Небе; гордыня, не считавшаяся с традициями и обычаями; отрицание всякой веры в загробную жизнь души, всяких религиозных обрядов – всё это наполнило мою голову соблазнительным хаосом… И когда я осмотрелся кругом – я понял, что казавшееся доныне правдой было ложью, что любил – заблуждением, а цели – грозили падением, позором! Я понял, что свобода, не ограниченная Божеским законом, о которой краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, гибельна для личности и общества…»

Вряд ли ещё кто-то из русских поэтов мог сказать и о себе тоже такое:

…И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но это не самоуничижение, это честный взгляд не только на себя, но и на человеческую природу вообще. Тем более весом тот путь, что прошёл поэт к себе, не пожертвовав абсолютной искренностью (на которую способны очень немногие из творческих людей, в том числе гениальных), но подняв её на иной содержательный и духовный уровень.

8

Ничего не скажешь, умеет Александр Сергеевич подарить праздник душе или как минимум улыбку.

Природное остроумие плюс перипетии судьбы то и дело подталкивали поэта к языку юмора, сатиры, а то и прямого сарказма.

«Я никогда не забуду его игривой веселости, его детского смеха…» – вспоминала Анна Керн. «В подобном расположении духа он раз пришел ко мне и, застав меня за письмом к меньшей сестре моей в Малороссию, приписал в нем:

Когда помилует нас бог,

Когда не буду я повешен,

То буду я у ваших ног,

В тени украинских черешен».

А вот уже куда острей – в адрес Каченовского, редактора «Вестника Европы», ответившего, но не впрямую, на предыдущие эпиграммы Пушкина.

Справедливы ль эти слухи?

Отвечал он? Точно так?

В полученье оплеухи

Расписался мой дурак?

Говоря об эпиграммах Пушкина, невозможно пройти мимо самой знаменитой, посвященной генерал-губернатору Новороссии Воронцову, дружба с которым кончилась для поэта высылкой из Одессы в Михайловское. Но, как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Именно в тиши среднерусской природы Пушкин создал многие свои шедевры… Но вспомним еще раз ту самую эпиграмму:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Такой экспрессии, такой концентрации смысла в четырех строках трудно еще где-либо найти. Ни слова случайного. «Полу-милорд» – намек на английское воспитание Воронцова, «полу-купец» – указка на близость к бизнесу Одесского порта. Остальное более чем ясно, хотя и понятно, что строки эти более чем эмоциональны, с айсбергом личных непростых отношений. Но для нас главное – фантастическое мастерство поэта, за которым стоит отнюдь не только искусство ремесла. Вот как сказал об этом Валентин Распутин: «Это он, Пушкин, надолго задал тон и вкус, высоту и отечественность нашей словесности, да и всей культуре. Он окончательно освободил русский язык от косноязычия. Слово при нем стало радостным, сияющим, крылатым, способным воспроизводить мельчайшее движение чувств, услышать несказанное и поднять до небесного вострубия торжественные минуты. Это он, Пушкин, соединил в один два языка, простонародный и литературный, и подготовил к чтению всю Россию. Пушкин – мера русского таланта и русской души».

Несомненно, Александр Сергеевич имел право сказать в своём поэтическом завещании:

…И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

(«Памятник»)

Именно у него так горячо зазвучали ноты гражданственности, так ярко отразились не только в литературе, но и в истории России:

…Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

(«К Чаадаеву»)

Такие строки послужили мощным толчком не только к активизации общества, но и к развитию этой темы в будущих поколениях поэтов, и не только.

В стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» – сознание выполненного долга перед народом. А долг этот, по мнению Пушкина, заключается в служении России, в защите передовых идей своего времени, в пробуждении людских сердец, в изображении подлинной, неприкрашенной правды жизни. Пушкин вносит в поэзию принцип гражданственности, что впоследствии будет продолжено другими великими русскими поэтами.

9

Мастер во всех жанрах, Пушкин дорог нашему сердцу прежде всего как лирик. Кто не таял душой, слушая романсы на его стихи? И тут дело совсем не в славе поэта еще при жизни. Его лирика настолько музыкальна уже по сути своей, что надобно было только услышать ее и озвучить… Пушкин универсален, к чему ни притронешься. Читаешь сказки – и кажется, что они сложены в глуби народной. Читаешь просто стихи или прозу – и кажется, мы и сами вот так же, тем же языком, безыскусно вроде бы, на естественном дыхании могли бы рассказать ту или иную историю, выразить те или иные чувства. Творческий человек знает, как обманчиво это впечатление. Ну-ка, попробуйте выдать на-гора что-нибудь подобное:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

(«Я вас любил…»)

Вроде бы где яркие метафоры, где гениальные образы? Простые слова, поставленные в естественный логический ряд. «Да что тут такого, в самом деле? Да я вам вот сейчас… вот только чуточку подождите…»

Увы, долго придется ждать. Может, еще сто лет. Когда придет некто, равный Пушкину, который будет и фантастически близок русскому сердцу, и фантастически высок как художник. А если и не придет, то дай нам бог уберечь тот язык, на котором говорит с нами Александр Сергеевич. Уберечь, передать его тем, кто придет на смену, – и можно быть более-менее спокойными за судьбу России даже в это, очень трудное, время. Ведь Пушкин – это действительно «наше все». Да и как иначе, ведь это он впечатал в нашу память бессмертные слова: «Клянусь честью, что ни за что на свете не хотел бы я переменить Отечество или иметь другую историю, чем та, которую дал нам Бог».

И, может быть, именно он послан Богом для спасения России на самых крутых поворотах ее истории. Остается только не забывать об этом, не искать ложных огней, не лелеять ложных кумиров и беречь близ сердца главный и самый надежный талисман – томик Пушкина…

…Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Пророк и воин с нежною душой

(М. Лермонтов)

Его жизнью, без сомнения, правила Судьба, а ещё – непостижимая российская действительность и конечно же – собственная ранимая и по-детски вспыльчивая душа.

Он стал знаменит в один миг, но этот миг был связан с потерей Россией «солнца русской поэзии» – Пушкина. Хотя до этого Михаил Юрьевич был уже признан обществом как талантливый литератор, автор замечательных стихов, прозы и драматических произведений, но «Смерть поэта» буквально взорвала читающую Россию.

…Его убийца хладнокровно

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьется ровно,

В руке не дрогнул пистолет.

И, наконец, мощный по эмоциональному накалу финал:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – всё молчи!..

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли, и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

Я редко привожу большие отрывки, но в этих строках ярко выражено основное отличие поэзии Лермонтова, а именно: экспрессия повествования, преобладание эмоций над привычным читателю стилем. На второе место порой отступает и святая святых в поэзии: сам язык, его общепринятые нормы. Известный пример: «Из пламя и света…» вместо «из пламени и света», и другие.

Не встретит ответа

Средь шума мирского

Из пламя и света

Рожденное слово…

Конечно, со временем обогащалась палитра поэта, есть совершенно великолепные стихи, не случайно ставшие романсами и песнями, где гармония слова и звука, а точнее, музыки – пример совершенства формы и содержания.

Но и тут, пусть незаметно для глаза, превалирует эмоциональная составляющая, пленяющая не столько красотой самого слова, сколько душевной наполненностью всего произведения.

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят – все лучшие годы!

Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и всё там ничтожно…

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка;

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг —

Такая пустая и глупая шутка…

(«И скучно и грустно…»)

Но вернёмся к судьбе Михаила Юрьевича. Сама дуэль как способ защиты своего имени и достоинства запечатлелась в душе Лермонтова и порой круто поворачивала его жизнь. Хорошо ещё, что дуэль с Барантом не стала роковой: поскользнулся француз. Лермонтова за дуэль арестовали, благодаря хлопотливой бабушке определили для службы в пехотный, воюющий на Кавказе полк, а Барант, как и Дантес, благополучно и без помех отбыл за границу… Бабушка, незабвенная и любимая Елизавета Алексеевна, будучи в Петербурге рядом по просьбе самого внука, не раз отводила от него и другие происки Судьбы. Это было родное существо, всем сердцем любившее поэта, который отвечал ей такой же искренней и глубокой любовью.

М.Ю. Лермонтов.

Художник П.Е. Заболоцкий

«Прощайте, милая бабушка, будьте здоровы и покойны на мой счёт, а я, будьте уверены, всё сделаю, чтоб продолжить это спокойствие. Целую ваши ручки и прошу вашего благословения.

Покорный внук М.Лермонтов» —

так заканчивал он письма к ней с Кавказа, уже второй ссылки. Первая последовала после появления знаменитого стихотворения «Смерть поэта», посвящённого Пушкину. Это была ощутимая пощёчина всему так называемому высшему свету.

В три года он лишился матери, Марии Михайловны, в семнадцать лет – отца, Юрия Петровича Лермонтова, поскольку тот после смерти жены был принуждён Елизаветой Алексеевной оставить дом и сына. Отец любил Михаила, ценил его рано проснувшийся дар и дорожил очень редкими встречами с ним. А сын помнил эти счастливые мгновения жизни всегда, так же, как и песни матери, которые слышал в детстве. По сути, при любящей бабушке он вырос сиротой, поскольку память о родителях всегда была связана с душевной болью.

Фактически он жил между двух огней: любовью бабушки и отца, который ради обеспеченной будущности сына вынужден был покориться Елизавете Алексеевне. И каково Михаилу было читать последние к нему строки Юрия Петровича: «Хотя ты ещё и в юных летах, но я вижу, что ты одарён способностями ума, – не пренебрегай ими и всего более страшись употреблять оные на что-либо вредное или бесполезное: это талант, в котором ты должен будешь некогда дать отчёт Богу!.. Благодарю тебя, бесценный друг мой, за любовь твою ко мне и нежное твоё ко мне внимание, которое я мог замечать, хотя и лишён был утешения жить вместе с тобою».

О том, с какой горечью переживал поэт всю эту ситуацию, повествуют и такие его строки:

Ужасная судьба отца и сына

Жить розно и в разлуке умереть.

* * *

Прости! Увидимся ль мы снова?

И смерть захочет ли свести

Две жертвы жребия земного?

Как знать! Итак, прости, прости!..

Ты дал мне жизнь, но счастья не дал;

Ты сам на свете был гоним,

Ты в людях только зло изведал, —

Но понимаем был одним.

Кстати, при всей любви к нему бабушки, Лермонтов не посвятил ей стихов, хотя был благодарен всю жизнь: чего стоило его излечение в детстве от серьёзной болезни ног (несколько лет после рождения он просто не мог ходить). И только поездки с бабушкой на кавказские воды помогли Мишелю стать не просто полноценным физически, но даже потом и военным человеком.

Однако прежде надо было получить достойное образование. И в 1830 году он поступает в Московский университет. Надо заметить, что там одновременно с ним учились В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.П. Огарёв. А жил он в это время в доме на Малой Молчановке (ныне – музей Михаила Лермонтова). И совсем недалеко располагался дом Лопухиных. «Они были… как родные, и очень дружны с Мишелем, который редкий день там не бывал», и, скорее всего, потому, «что был страстно влюблён… в молоденькую, милую, умную, как день, и в полном смысле восхитительную Варвару Александровну Лопухину», о которой речь впереди.

Летом 1832 г., после нескольких столкновений с реакционной профессурой, Лермонтов покинул Москву и переехал в Петербург для продолжения учёбы тоже в университете. Но здесь отказались зачесть Лермонтову годы, проведенные в Москве. Не желая начинать все сначала, по совету родственников он поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, где провёл, по его словам, «два страшных года». Окончив военное обучение, получил офицерский чин и стал служить в гусарском полку, что располагался в Царском Селе.

Говоря о непростом характере Лермонтова, замечу, что поэт чувствовал себя, даже будучи взрослым, – больше внуком, чем сыном. И сложности в его отношениях со светом и отсюда тоже. Несмотря на то что Михаил постоянно ощущал искреннюю любовь бабушки. (Хотя, как известно, у Елизаветы Алексеевны был отнюдь не ангельский характер, о чём говорит один, поразительный для того времени, случай. Получив известие о гибели дорогого Миши, бабушка сняла со стены семейную реликвию – старинную икону Спаса Нерукотворного – и велела унести её подальше от себя, в сельскую церковь: мол, сколько молилась на неё, просила уберечь Мишеньку, – и всё напрасно!..)

А капризная судьба подбиралась всё ближе, и молодой, во многом неопытный Михаил, войдя в светскую жизнь, полную условностей, порой чувствовал себя чужим на этом вроде бы празднике с его легковесной и временной красотой, с его мнимыми ценностями и сомнительными страстями. И, как это бывает с подростком в чужом и холодном доме, он замкнулся и не особенно удачно выбирал слова, когда его вынуждали отвечать. И раскрывался во всей глубине и красоте своей души, только когда чувствовал искреннее к себе внимание и расположение. Увы, такое бывало нечасто, подтверждением тому – его горькие строки:

С тех пор, как вечный судия

Мне дал всеведенье пророка,

В очах людей читаю я

Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви

И правды чистые ученья:

В меня все ближние мои

Бросали бешено каменья.

(«Пророк»)

Какие скупые, словно и не о себе, строки! Конечно, поэзия никогда не была фотографией жизни, но нет сомнения, сколько душевной боли стоит за короткими, правдивыми словами! Тут уже не до эпитетов, здесь, как сказал поэт, «дышат почва и судьба». Словно и следа не осталось от типичной для Лермонтова открытой страстности. Но и это – доказательство тому, как мастерски владел поэт разными стилями, как многогранен его талант, какие драматические глуби дремали в нём до поры до времени.

Вот почему так разнородны отзывы о нём современников, так порой противоречат друг другу. Больше того, один и тот же человек в разное время мог иметь о нём совершенно различное мнение. «…я ни разу не слыхал от него ни одного дельного и умного слова. Он, кажется, нарочно щеголяет светскою пустотою», – говорил проницательный Виссарион Белинский. И вот они встречаются вновь, после дуэли Лермонтова с Барантом. «Я смотрел на него, – рассказывал великий критик известному редактору Панаеву, – и не верил ни глазам, ни ушам своим. Лицо его приняло натуральное выражение, он был в эту минуту самим собою… В словах его было столько истины, глубины и простоты! Я в первый раз видел настоящего Лермонтова, каким я всегда желал его видеть… Боже мой!.. Какая нежная и тонкая поэтическая душа в нём!..» И если даже Белинский далеко не вдруг разглядел истинного Лермонтова, то что говорить о тех, кто завидовал – и таланту, и острому уму, и внутреннему достоинству? Или кто уже в последних строках знаменитого стихотворения «Смерть поэта» увидел угрозу самому державному строю, привычному жизненному укладу всего общества!

…Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей чёрной кровью

Поэта праведную кровь!..

Лермонтов, подрастая в Тарханах, чувствовал не только безграничную любовь бабушки и ежеминутную заботу о себе близких. Он сам полюбил – и лиричную среднерусскую природу, и тех, кто жил и работал здесь, – чаще всего на барских полях. О том, что и в этих краях были бунты, он слышал от крестьян и дворовых людей. И конечно – песни, которые будто обволакивали душу чем-то несказанно родным и открывали сами тайны поэтического народного слова. Потому и вовсе не случайны такие его шедевры, как «Бородино», «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», изумительное по глубине чувства и естественности языка «Завещание», «Два великана», «Атаман» и другие, где явлен сам дух великого народа. Этому нельзя научиться, это даётся божественным промыслом, дарится гению самой родиной:

Наедине с тобою, брат,

Хотел бы я побыть:

На свете мало, говорят,

Мне остаётся жить!

…А если спросит кто-нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был;

Что умер честно за царя,

Что плохи наши лекаря

И что родному краю

Поклон я посылаю.

А в «Песне про царя Ивана Васильевича…» удалой купец Калашников бросает вызов не только молодому опричнику, но и той государевой силе, что стоит за ним. Вот чего в первую очередь боялись власть предержащие. Ибо такой дух и такой язык не сулил им ничего хорошего. И тут сила произведения Лермонтова – в органичной связи со стихией народного слова. Вот вам и вчерашний барчонок! Но история говорит, что гении развиваются по своим законам.

А что уж говорить о фантастически верном пророчестве Лермонтова:

Настанет год, России чёрный год,

Когда царей корона упадёт;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь…

И мы знаем – такой год, 1917-й, настал и круто повернул нашу историю…

Вот что сказал об этом даре известный философ Владимир Соловьёв: «Необычная сосредоточенность Лермонтова в себе давала его взору остроту и силу, чтобы иногда разрывать сеть внешней причинности и проникать в другую, более глубокую связь существующего – это была способность пророческая…»

Единственным постоянным другом, спасательным кругом, той пристанью, где могло прийти в себя почти постоянно кипящее от страстей молодое сердце, – было само творчество. К тому же он уже знал – и умом, и душой – о своём предназначении не просто поэта, но и пророка. И, предвидя сердцем свою отнюдь не долгую жизнь, он старался каждый день поставить на службу своему дару, – что, конечно же, не всегда удавалось, особенно на Кавказе, где он как русский офицер исполнял свой воинский долг, пользуясь заслуженным уважением товарищей по оружию за свою храбрость. Вот запись из журнала боевых действий «Чеченского отряда»: «Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов… несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами ворвался в неприятельские завалы». И конечно же по заслугам был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость».

Он не только активно жил и писал, но и постоянно работал над самим словом, понимая, что только оно может «каждый день бессмертным сделать». К счастью, ему не надо было ждать вдохновения, потому что душа его была тем парусом, который

…просит бури,

Как будто в бурях есть покой!

И в то же время поэзию Лермонтова отличает фантастическое единение не только с землёй, но и самим космосом.

Светись, светись, далёкая звезда,

Чтоб я в ночи встречал тебя всегда;

Твой слабый луч, сражаясь с темнотой,

Несёт мечты душе моей больной.

Исследователи творчества поэта нередко связывают это с шотландскими корнями по отцовской линии, при этом упоминая имя поэта и прорицателя Томаса Лермонта. Но это только предположения. На мой взгляд, необыкновенно чуткая ко всему прекрасному и высокому душа Михаила Юрьевича и в российских звёздных просторах могла познать эту фантастическую связь с космосом. К сожалению, замечательная строка поэта «Кто близ небес, тот не сражён земным…» не подтвердилась его собственной судьбой.

Михаил Лермонтов был удивительно щедро награждён природой: он не только прекрасно рисовал, но и мог аккомпанировать себе, и не только, на фортепиано; хорошо пел, играл на скрипке. Не случайно многие его стихи стали романсами, настолько они музыкальны сами по себе. Попробуйте прочитать вслух:

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зелёного листка…

…Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, —

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога.

(«Когда волнуется желтеющая нива»)

Не правда ли, мелодия уже звучит в самой глубине стихотворения?

О литературном таланте его сложно сказать даже самыми весомыми словами: вот уже скоро два столетия лучшие, образованнейшие люди не находят для этого достаточно слов, не говоря о чувствах.

Едва ли не самые проникновенные строки Лермонтов посвятил родине.

Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,

Ни темной старины заветные преданья

Не шевелят во мне отрадного мечтанья.

…Но я люблю – за что, не знаю сам —

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям…

(«Родина»)

И надо отдать должное логике тех, кто подвергает сомнению авторство Лермонтова в отношении известного стихотворения «Прощай, немытая Россия…». С их точки зрения, любящее сердце Михаила Юрьевича не могло с такими словами обратиться к родине. К тому же, по словам этих людей, оригинал произведения так и не был найден. Но оставим это спорам дотошных литературоведов. Свою любовь к России Лермонтов доказал всей своей жизнью, и родина уже немыслима без его творчества.

Талант гения, не понятый одними и вызывающий зависть у других (в том числе у Мартынова), гонение властей, неудачные попытки найти личное счастье, эмоциональность, свойственная сильным и страстным натурам, – не только не сулили покоя, но и всё более закручивали спираль жизненной драмы. Что же удивляться, что из-под его пера выходили полные драматизма стихи, и среди них такие:

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно,

Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно.

…И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

(«Дума»)

Нужно было иметь немало мужества и мудрости, чтобы решиться бросить в лицо немалой части светского общества такие строки. И здесь за каждым словом стоит и личный опыт, и пророческие прозрения, и точность попадания в суть. Но главное – прекрасное владение всеми оттенками родного языка.

Говоря о его сердечных увлечениях, стоит вспомнить, что всё-таки была в его жизни женщина, ставшая для него и возлюбленной, и другом задушевным, и музой до конца его дней. Это Варвара Лопухина, образ которой прошёл красной нитью по многим произведениям поэта. «Вам одной я могу говорить всё, что думаю, что я уже доказал своей исповедью…» Знаменитое «Нет, не тебя так пылко я люблю» – всё о тех памятных встречах, о «подруге юных дней»… И это она предупреждала поэта ещё в начале пути: «Остерегайтесь сходиться слишком близко с товарищами, сначала хорошо их узнайте. У вас добрый характер, и с вашим любящим сердцем вы тотчас увлечётесь». Конечно, в жизни всё бывает. Иногда молодые люди помнят такие советы. Но в случае с Лермонтовым – это был бы уже совсем другой человек и поэт. И, увы, судьба не позволила двум близким сердцам свить своё надёжное и спасительное гнездо.

Варвара Бахметева.

Акварель М.Ю. Лермонтова

Родители Варвары были против возможного брака дочери с Лермонтовым, с которым она часто встречалась, когда тот учился в университете. И выдали дочь замуж за богатого помещика Бахметева, что был старше Варвары почти вдвое. По словам родственника Лермонтова Акима Шан-Гирея, поэт, узнав о свадьбе Лопухиной, «изменился в лице и побледнел». Ревнивый муж запрещал жене не только общаться с Михаилом, но даже и переписываться. Варвара в замужестве часто болела, а когда узнала о гибели поэта, вообще не хотела дальше жить и отказывалась от лечения даже за границей.

Несмотря (по словам его современников) на отнюдь не первоклассную внешность, талантливый поэт, уже известный в светских кругах, пользовался вниманием самых блестящих женщин того времени. Та же, к примеру, Александра Смирнова-Россет, красоту и ум которой высоко ценили и Пушкин, и Вяземский, и Гоголь, и сам Николай I. Некоторые биографы склонны предполагать, что её дочка Наденька – плод взаимной любви с Лермонтовым. И основания к этому есть: Александра не особенно почитала мужа, изменявшего ей и проводившего свободное время в игорных домах, зато не чаяла души в поэте.

Свой след в судьбе Михаила Юрьевича оставила и Мария Щербатова, дочь украинского помещика. Именно ей поэт посвятил хорошо известное стихотворение «Молитва». А о том, с каким теплом и почти восторгом пишет о ней Лермонтов, можно судить и о «градусе» их любви, и об уважении к «гордому покою» этой женщины, вокруг которой на то время ходили ядовитые сплетни, и вообще о человеческом достоинстве:

…Как ночи Украйны

В мерцании звезд незакатных,

Исполнены тайны

Слова ее уст ароматных,

Прозрачный и синий,

Как небо тех стран, ее глазки,

Как ветер пустыни,

И нежат, и жгут ее ласки.

И зреющей сливы

Румянец на щечках пушистых,

И солнца отливы

Играют в кудрях золотистых.

И следуя строго

Печальной отчизны примеру,

В надежду на Бога

Хранит она детскую веру;

Как племя родное,

У чуждых опоры не просит

И в гордом покое

Насмешку и зло переносит;

От дерзкого взора

В ней страсти не вспыхнут пожаром,

Полюбит не скоро,

Зато не разлюбит уж даром.

(«М.А. Щербатовой»)

И наконец – Наталья Мартынова. Да, она самая – сестра убийцы поэта, которой увлёкся поэт, не думая о последствиях…Многие, хорошо знавшие и Лермонтова, и Мартынова, после в разговорах на эту тему уверяли, что Наталья стала одной из причин вспыхнувшей вражды между бывшими приятелями. И впрямь – «ищите женщину»…

А колесо судьбы поэта поворачивалось всё тяжелее и неотвратимее. Конфликт двух начал – небесного, творческого, и земного (грубого, чуждого всё той же, с обнажёнными нервами, душе) подвигался к своему роковому разрешению.

Не случайна именно тема одиночества. Истоки драмы в самой судьбе Михаила Юрьевича достаточно ёмко отражены в «Герое нашего времени», высоко оценённом самим Виссарионом Белинским: «Вот книга, которой суждено никогда не стареться, потому что, при самом рождении её, она была вспрыснута живою водою поэзии! Эта старая книга всегда будет нова… Перечитывая вновь “Героя нашего времени”, невольно удивляешься, как всё в нём просто, легко, обыкновенно и в то же время так проникнуто жизнию, мыслию, так широко, глубоко, возвышенно…» И даже Фаддей Булгарин, весьма неоднозначный критик, искренне воскликнул: «Лучшего романа я не читал на русском языке!..»Ни в коем случае не ставя знак равенства между Печориным и Лермонтовым, мы не можем не почувствовать в приведённом ниже отрывке глубокой исповедальности самого автора, дыхания именно его сердца, что объясняет многое и в судьбе великого поэта.

«…и потом сказал (княжне Мери), приняв глубоко-тронутый вид:

– Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние, – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой». Даже в небольшом отрывке виден мастер прозы, не уступающий поэту. При этом сам Лермонтов ещё в юности писал:

Но я без страха жду довременный конец:

Давно пора мне мир увидеть новый…

«Помочь» ему в этом нашлось немало охотников. Среди них были и те, кому выпало свершить своё чёрное дело.

Лермонтов, по доброй воле Граббе, командующего войсками на Кавказе, лечился в Пятигорске, вопреки неоднократному требованию царя вернуть его в Тенгинский полк, который вот-вот должен ввязаться в кровопролитные бои: такие задачи ставил перед ним Николай I. Совершенно осознанно самодержец ускорял развязку, стремясь избавиться от поэта, отказавшегося стать ручным. Как всегда, нашлись и «помощники» в среде высшего офицерства. И по иронии всё той же судьбы, исполнителем дьявольской воли стал Мартынов, давний товарищ ещё по учёбе в военной школе.

Сначала эту роль предложили некоему Лисаневичу, но тот отказался.

А вот Мартынов подошёл вполне: ограниченный и злобный человек. Разыграть конфликт, вынудить поэта на дуэль, учитывая его вспыльчивый характер, труда не составило… А многие даже утверждали, что Лермонтов сам искал пули – и на службе в полку, и в простой жизни. Ссылаются и на Печорина. Но, в отличие от своего героя, действительно во многом напоминавшего автора, Лермонтов в последний приезд в Петербург был полон новых творческих замыслов, думал, уйдя в отставку, издавать журнал, поднимать с его помощью новую русскую литературу. Уже вышел томик его стихов и первое издание «Героя нашего времени», приходил не только литературный, но и жизненный опыт… И своё понимание о месте России в мировой культуре: «…мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести своё самобытное в общечеловеческое. Зачем нам всё тянуться за Европою и за французским».

Было у него в запасе и спасательное колесо, о чём повествует одно из лучших его стихотворений:

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

(«Молитва»)

«Меня радует усиление моей способности любить людей: это счастье, тогда как презирать и ненавидеть их есть истинное несчастие их» – эти слова словно продолжают предыдущее стихотворение, открывают душевные глубины поэта, его стремление жить по божеским законам.

Но здесь, в Пятигорске, он ясно ощутил, как затягивается петля судьбы. И ничего уже поделать не мог. И знал, что будет с ним, – дар пророчества и тут не подвёл. Храбрый воин – и с лживым петербургским светом, и на горной боевой тропе – уже не в силах был остановить колесо Судьбы. И только счастливый случай мог отодвинуть роковую дату. Но случай не представился, и пуля прошла навылет, и вовсю хлестал грозовой дождь, и рядом не оказалось ни врача, ни коляски… «Пожелайте мне счастья и лёгкой раны, это лучшее, что только можно мне пожелать…» – писал он до того Софье Карамзиной. Но и этого горькая планида не подарила опальному поэту.

О самой ссоре накануне дуэли светская дама Эмилия Клингенберг вспоминала, что Лермонтов не без причины начал острить в адрес Мартынова, называя его «горцем с большим кинжалом». И надо же было так случиться, что, когда Трубецкой «ударил последний аккорд, слово “горец” раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом…».

15 июля 1841 года. По одной из самых правдивых версий произошедшего, Лермонтов извинился перед Мартыновым и пообещал это же сделать прилюдно. «Стреляй! Стреляй!» – крикнул Мартынов. Лермонтов выстрелил в воздух. В ответ Мартынов сразил противника наповал. В связи с этим его поступок до сих пор расценивается как подлое убийство. Лев Пушкин, брат Александра Сергеевича, друг Лермонтова, уверял впоследствии, что эта дуэль происходила против всех принятых правил и чести офицера…

Но даже и смерть поэта была воспринята двояко. Если офицер Н.П. Раевский вспоминал: «Все плакали, как малые дети», то священник Эрастов, отказавшийся отпевать и хоронить Лермонтова, говорил: «Вы думаете, все тогда плакали? Все радовались». Это уже не ирония судьбы, это низость и трусость людей, что могли хотя бы отодвинуть роковые события. И горько, что в России такое – не редкость.

Государь и на этот раз не решился серьёзно наказать убийцу великого русского поэта. Тут Пушкин с Лермонтовым оказались вместе. (А как мечтал юноша Михаил о встрече наяву! Увы, не вышло.) А цари наши, как бы они ни назывались, никогда не прощали тех, кто им «истину с улыбкой говорил». И потому в сознании народа никогда не удостаивались подлинного уважения. Прощения – да. И как не вспомнить афористичное высказывание генерал-адъютанта Граббе: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти».

Среди последних стихов Михаила Юрьевича были «Пророк» и «Выхожу один я на дорогу…». И то и другое уже дышали будущей драмой, уже переходили в иное время – время бессмертия поэта. А душа его снова просилась туда, где он открыл для себя и полюбил Россию, хоть и «странной» любовью, туда, где расцвели его талант и сердце, полное добра и света. Сердце, что так редко находило в земной жизни тот отклик, что делает его счастливым…

…Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Тёмный дуб склонялся и шумел.

И тёмный дуб склоняется над его могилой в Тарханах, и жизни силы явственны в каждой строке его произведений, и сладкий голос любви к нему и его поэзии оберегает наконец его покой…

Знаменитый учёный, академик Плетнёв сказал, оценивая творчество Михаила Юрьевича: «Придёт время, и о Лермонтове забудут». Зато Лев Толстой, который мало кого жаловал похвалой, сказал, как отрубил: «Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский». Вряд ли какой другой писатель удостаивался таких слов могучего русского прозаика. И в конце концов, как сказал другой гениальный поэт, Сергей Есенин, «большое видится на расстоянье». И в заключение – для всех, кто хочет вместить Михаила Юрьевича в какие бы то ни было рамки, приведу слова Ираклия Андроникова, прекрасного знатока явления нашей литературы под именем «Лермонтов»: «Через всю жизнь проносим мы в душе образ этого человека – грустного, строгого, нежного, властного, скромного, язвительного, мечтательного, насмешливого, наделенного могучими страстями и волей и проницательным беспощадным умом. Поэта бессмертного и навсегда молодого».

Два века после рождения Лермонтова сполна подтвердили эти слова. Более того, иногда кажется, что в нашем веке его творчество ещё более значимо для нас, чем прежде. А как же иначе?

Есть речи – значенье

Темно иль ничтожно,

Но им без волненья

Внимать невозможно.

(«Есть речи – значенье…»)

Место первого захоронения М.Ю. Лермонтова

на старом кладбище Пятигорска

«О слово русское, родное!»

(Ф. Тютчев)

1

Я очи знал – о, эти очи!

Как я любил их, – знает Бог!

От их волшебной, страстной ночи

Я душу оторвать не мог.

В непостижимом этом взоре,

Жизнь обнажающем до дна,

Такое слышалося горе,

Такая страсти глубина!..

Без тени сомнения берусь утверждать, что любовная лирика Тютчева – вершина не только его творчества, но и во многом всей русской поэзии. В наш чересчур цивилизованный век, когда живое человеческое общение всё чаще заменяет интернет, а само искусство подменяется (для массового зрителя, в частности) мыльными кинооперами и бесконечными кулинарными поединками с участием преуспевающих актёров и писателей, обращение к поэзии великого лирика равноценно глотку свежего целительного воздуха.

Она сидела на полу

И груду писем разбирала,

И, как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала.

Брала знакомые листы

И чудно так на них глядела,

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело…

Истинная поэзия дышит и мыслит образами. Но не теми, что являются наживками для читателя, не более. Настоящий поэтический образ, как солнце или луна, – освещает всё стихотворение, делает его и жизненным и высоким одновременно.

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело… —

вот так можно одним-двумя штрихами поднять к Высоте и Мудрости простой жизненный эпизод! Таков почерк таланта. Именно он истинное чувство превращает в истинную поэзию, что не так часто бывает – при всём огромном количестве стихов о любви, что созданы до сих пор! Зачастую вместо чувства – жалкое его подобие, вместо душевной глубины – набор известных эпитетов, а потому и вместо читательской благодарности и восторга – равнодушие к так называемым «сердечным мукам», а то и прямая досада: тоже мне, так-то и я смогу!.. Вот почему лирика Тютчева засияла сегодня ещё более ярко и желанно.

Ф.И. Тютчев.

Художник С.Ф. Александровский

Однако было бы несправедливо петь похвалу только его лирике. Фёдор Иванович – автор многих не только философских, но и, как бы сегодня мы сказали, публицистических стихотворений. Несколько десятилетий, проведённых на службе за границей, работа дипломатом в неспокойной Европе, не слишком жалующей Россию, со временем вывели его поэзию на передний край общественной жизни.

Постоянно стремившийся к полным и глубоким знаниям во всех доступных сферах, Тютчев, конечно же, не мог не знать об исторических корнях своей семьи. В данном случае о том, что умелым и дальновидным послом в Орде был близкий по крови боярин Захарий Тютчев, который сумел выведать и передать весть князю Дмитрию Ивановичу о новых враждебных замыслах Мамая, благодаря чему русские рати не были застигнуты врасплох и дали внушительный отпор Орде.

Тютчев был подростком, когда разразилась война 1812 года. Надо ли говорить, какая мощная волна патриотических настроений с головой накрыла и его? А такое остаётся в сердце на всю жизнь. И ещё одна деталь: в основе всех традиций его родной семьи была глубокая духовность, и не случайно известный киевский митрополит Филарет приходился ему родным братом. И, наконец, родители не жалели средств на образование сына и пригласили к нему воспитателем Семена Егоровича Раича, учёного и литератора, знатока классической литературы, уже известного переводами в стихах Вергилия и Тасса, не говоря о его глубоком знании русской словесности.

Эти корни не дали Тютчеву внутренне оторваться от родной страны, её истории и языка. Несмотря на то что вся работа и связанная с ней переписка происходили на французском, в те же годы в уме и душе его шла незримая и постоянная творческая работа, результатом которой стали первые циклы стихов, в том числе философских и публицистических.

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Многие строки стали уже давно крылатыми, особенно эти:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Но вера без действия – ещё не выход из разного рода испытаний. И вот – страстный призыв, идущий из глуби души:

Велико, знать, о Русь, твое значенье!

Мужайся, стой, крепись и одолей!

Роковые не минуты, а годы, а то и десятилетия не раз и не два выбивали, кажется, саму почву из-под ног человека, родившегося в России и всё-таки не покинувшего её. Вспомним Ахматову:

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда…»

Стоит оглянуться хотя бы на двадцатый век, на то, что происходило с Россией, – и ясно, что только глубокая вера вкупе с работой ума и души помогла народу пережить и гражданскую войну, и репрессии, и Вторую мировую, и все «прелести» перестройки под либеральным зонтиком, что до сих пор дают о себе знать отнюдь не пустяшно. Потому что, как показала жизнь, либерализм и демократия – далеко не всегда в тесном союзе. И как тут не вспомнить:

Напрасный труд – нет, их не вразумишь, —

Чем либеральней, тем они пошлее,

Цивилизация – для них фетиш,

Но недоступна им ее идея.

Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

Для таких строк в те годы нужно было иметь смелость. Но и творчески быть готовым выразить так чётко и образно свою мысль в данном случае – приговор либералам той поры. Прекрасное владение русским литературным языком вкупе с характером европейски образованнейшего человека давало замечательные результаты в сфере поэзии. Не случайно, по воспоминаниям знакомых ему литераторов, «он был дурен собою, небрежно одет, неуклюж и рассеян; но все это, все это исчезало, когда он начинал говорить, рассказывать; все мгновенно умолкали, и во всей комнате только и слышался голос Тютчева». И как не вспомнить слова одного из его современников: «Поэзия Тютчева никогда не была к услугам сильных мира сего, кто бы они ни были и где бы они ни были – на троне или в литературе».

Сила духа поэта и твёрдость в убеждениях во всех перипетиях его многогранной деятельности и судьбы, верность России не может не вызывать огромного уважения, если помнить, что с 18-летнего возраста ему пришлось строить свою жизнь и характер вдали от родины. Фактически в течение 22 лет он только несколько раз побывал в России на короткий срок. И сама дипломатическая работа в течение долгого времени, учитывая его молодой возраст, больше способствовала сближению с Европой, чем с Россией. Его жёны почти не знали русского, то есть даже дома он не слышал родного языка. Однако же именно в эти годы из-под пера его выходят такие произведения, как «Весенняя гроза», «О чем ты воешь, ветр ночной?..», «Silentium» («Молчи, скрывайся и таи…»), «Зима недаром злится…», «Не то, что мните вы, природа…», «О, как убийственно мы любим…» и другие, вошедшие в сокровищницу русской поэзии. К тому же он был первым переводчиком на русский язык Генриха Гейне. Именно сила духа поэта питала его стихи той энергией, что не могла не передаваться и читателю.

Ты долго ль будешь за туманом

Скрываться, Русская звезда,

Или оптическим обманом

Ты обличишься навсегда?

Ужель навстречу жадным взорам,

К тебе стремящимся в ночи,

Пустым и ложным метеором

Твои рассыплются лучи?

Все гуще мрак, все пуще горе,

Все неминуемей беда —

Взгляни, чей флаг там гибнет в море,

Проснись – теперь иль никогда…

(«Ты долго ль будешь за туманом…»)

И вот свершилось: сам Пушкин опубликовал стихи Тютчева в «Современнике» незадолго до своей гибели, а в 1850 году Некрасов печатает там же статью о Тютчеве. И наконец в 1854 году выходит в свет первый сборник стихотворений Федора Ивановича благодаря Тургеневу. И тем не менее широкая известность придёт к нему только в конце XIX века.

Жизнь, её события проходили через сердце поэта, а сердце не приглаживает слова, не думает об опасности самых острых строк, чреватых неприятностями для автора. В конце октября 1854 года, когда в Крыму шли тяжелейшие бои с турками, Тютчев написал стихи, в которых – и боль, и обида на саму жизнь, что сталкивает между собой целые страны. А его пророческий талант словно заглянул на полтора века вперёд:

Теперь тебе не до стихов,

О слово русское, родное!

Созрела жатва, жнец готов,

Настало время неземное…

…Все богохульные умы,

Все богомерзкие народы

Со дна воздвиглись царства тьмы

Во имя света и свободы!

…О, в этом испытанье строгом,

В последней, в роковой борьбе,

Не измени же ты себе

И оправдайся перед богом…

Однажды, при встрече с именитым земляком, я рассказала о своём плане издать книгу новых стихов. И он убеждённо отреагировал: «Кому она нужна сегодня, поэзия?!» И не война с Турцией уже тому виной, а рынок, подмявший под себя всё, в том числе истинную культуру и связанную с ней духовность. И «слово русское, родное» на глазах исчезает из повседневного быта, где всё больше господствует уже привычный сленг (заменитель полнокровного слова), нередко «сдобренный» матом. И, судя по тому, что он давно уже в ходу, начиная от бездомных и заканчивая депутатами, а также так называемой новой литературой, порой схожей с телегой на рыночных колёсах, – стихотворение Тютчева остаётся более чем актуальным.

Писатель и критик Алексей Петрович Плетнев уверенно заявлял о Тютчеве:

«Западник по воспитанию, по вкусам он является одним из ярких истолкователей русской души». Редкий случай, когда поэт пользовался безоговорочным признанием и уважением – как среди светского общества, так и в читающих низах. Любимец престижных гостиных благодаря проницательному уму и изящным манерам, он редко подвергался обструкции за свои острые, с явным политическим акцентом, стихи и, само собою, был любим всеми, кто болел за настоящее и будущее России. Когда в каждой строчке ощущалось биение горячего сердца истинного патриота, не надо было иных доказательств этому.

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа —

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа.

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь небесный

Исходил благословляя…

Поэзия у Тютчева много раз становилась не только предметом литературы, а прямой публицистикой, сминавшей рамки искусства, становясь явлением общественной жизни. Мягкий лирик, Тютчев открывался нараспашку как человек и поэт, причём стихи его не переставали быть поэзией, не были простой констатацией фактов или явлений. И в этом плане он существенно обогатил русскую литературу, показал её возможности и горизонты.

И.С. Аксаков. Художник И.Е. Репин

Первый биограф и зять Тютчева Иван Сергеевич Аксаков отмечал, что Фёдор Иванович «хранил полную свободу мысли и чувства». И не только хранил, но и давал им волю в стихах. За такие, к примеру, строки можно было угодить и на Кавказ под пули, и в Сибирь:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, —

Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

Такое вот «посвящение» заработал от Тютчева Николай I в связи с потерей Севастополя в Крымской войне. Понятно, сколько горечи вложил поэт в свои строки как истинный радетель за Отечество. Он также твёрдо стоял за отмену крепостного права, за выборы, в которых может участвовать каждый гражданин. И непосредственный начальник Фёдора Ивановича министр иностранных дел Нессельроде всё более жёстко относился к такой «вольности», строго следил за поэтом. В конце концов Тютчев был уволен. Но и в Петербурге, будучи председателем Комитета иностранной цензуры, он то и дело остро спорил с представителями этого ведомства. И они «заслужили» от поэта почти убийственную характеристику: «Все они более или менее мерзавцы, и, глядя на них, просто тошно…»

2

Но вернёмся к лирике поэта. Именно она более известна и более любима нашим читателем. И есть за что! Иван Сергеевич Аксаков так говорил об этом: «Что особо пленяет в поэзии Тютчева, это ее необыкновенная грация. Не только внешняя, но и еще более внутренняя. Все жесткое, резкое и яркое чуждо его стихам; на всем художественная мера; все извне и изнутри, так сказать, обвеяно изяществом». На мой взгляд, ключевое слово здесь – «грация». Редко какой писатель удостаивался такого эпитета. Прочитаем же не спеша, с удовольствием, одно из таких произведений:

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора:

Весь день стоит как бы хрустальный

И лучезарны вечера.

Где бодрый серп ходил и падал колос,

Теперь уж пусто все: простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,

Но далеко еще до первых зимних бурь,

И льется чистая и тихая лазурь

На отдыхающее поле.

А жизнь с её взлётами и падениями, разочарованиями и болезнями не очень щадила чуткий ко всему организм поэта. Уже в сорок четыре года он выразился так: «Я отжил свой век, и… у меня ничего нет в настоящем». Но прошло три года, и он сам, и его творчество испытывают потрясение огромной живительной силы. Имя ему – Любовь.

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!..

«Заря вечерняя» засияла для него летом 1850 года, когда он встретил Елену Денисьеву, замечательную русскую девушку. Любовь эта захватила его целиком, и наперекор осуждению света, потере респектабельного положения в обществе, Тютчев, связанный узами брака, окунулся в «прощальный свет» с головой. Но это было несравнимо с тем, какую дорогую цену заплатила за свою «незаконную» любовь Елена. От неё отреклись не только знакомые, но и родные. Но эта любовь подвигла поэта к написанию замечательного цикла стихов, вошедших в мировую поэзию.

Именно Тютчев, и особенно в цикле, посвящённом Елене Александровне Денисьевой, поднял на недосягаемую прежде высоту само это чувство любви, всё его многоцветие и многогранность, его чистоту и драматическую глубину.

…Треск за треском, дым за дымом,

Трубы голые торчат,

А в покое нерушимом

Листья веют и шуршат.

Я, дыханьем их обвеян,

Страстный говор твой ловлю…

Слава Богу, я с тобою,

А с тобой мне – как в раю.

Тютчев словно приравнивает святость такого чувства к Божественному небу, его глубине, красоте и совершенству. Что и говорить, не тем ли самым поэт напоминает нам, какой должна быть истинная любовь? Ибо мелкая душа и плавает мелко. А наполнить её светом и солнцем может только такая любовь:

…Любила ты, и так, как ты, любить —

Нет, никому ещё не удавалось!

О Господи!.. и это пережить…

И сердце на клочки не разорвалось…

Даже после ухода Денисьевой из жизни незабвенный свет любви ещё долго оставался для поэта поистине животворным. Душа была полна огромным прежним чувством – при всём драматизме случившегося.

Вот бреду я вдоль большой дороги

В тихом свете гаснущего дня…

Тяжело мне, замирают ноги…

Друг мой милый, видишь ли меня?

Всё темней, темнее над землёю —

Улетел последний отблеск дня…

Вот тот мир, где жили мы с тобою,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Завтра день молитвы и печали,

Завтра память рокового дня…

Ангел мой, где б души ни витали,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Я не смогла не привести это стихотворение полностью. Невозможно ради цитаты опустить что-либо. Бывают случаи, когда, по словам Бориса Пастернака, —

…И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

Но гениальность поэта сказывается и в том, насколько лирический герой, чаще всего сам автор, может не только почувствовать и выразить накал страстей, но и дать компас в руки тех, кто ещё только на пороге прекрасной драмы, именуемой любовью:

…И, жалкий чародей, перед волшебным миром,

Мной созданным самим, без веры я стою —

И самого себя, краснея, узнаю

Живой души твоей безжизненным кумиром.

Невозможно не вспомнить и знаменитое «Предопределение». За тяжеловатым названием – такая глубина и точность поэтических образов, что само стихотворение уже стало бессмертной формулой любви:

Любовь, любовь – гласит преданье —

Союз души с душой родной —

Их съединенье, сочетанье,

И роковое их слиянье,

И… поединок роковой…

Так распорядилась судьба, что в восприятии читателя на первом месте и, возможно, справедливо из самых близких Тютчеву женщин оказалась Денисьева. Но всё это время оставалась любящей и верной Эрнестина, его вторая жена. В годы романа мужа с Еленой она уезжала в Овстуг, имение Тютчевых, и там продолжала ждать и надеяться на его скорый приезд. «Задержки папá погружали ее в беспросветную тоску» – это слова из переписки дочерей Дарьи и Анны в августе 1855 года. «Если увидишь своего отца, посмотри на него внимательно, как посмотрела бы я. Как он выглядит? Подстрижены ли волосы? Радуют ли его приятели и, главное, приятельницы?» – спрашивает Эрнестина в письме Анну. А вот что писали о ней дочери от первого брака Дарья и Анна: «Мама как раз та женщина, которая нужна папе, – любящая непоследовательно, слепо и долготерпеливо. Чтобы любить папу, зная его и понимая, нужно быть святой, совершенно отрешенной от всего земного…» Эрнестина и в эти мучительные для неё годы старалась заботиться о муже, сохраняла семейный очаг, радовалась даже коротким его весточкам в Овстуг. «В прошлую пятницу почта принесла мне письмецо от моего Любимого с очаровательными стихами его сочинения», – радостно сообщает она подчерице Дарье. «Хочу поговорить с тобой о Любимом, всегда таком хвором, – его состояние тревожит меня чрезвычайно…»

Такой и осталась Эрнестина – и тогда, когда Любимого резко подкосила болезнь. Почти полгода не отходила от постели – до самой его кончины. По рождению немка, она оказалась сродни русской женщине: всё претерпела и вынесла ради семьи, ради любви к своему гениальному мужу, выучив русский для того, чтобы понимать его стихи. И, судя по всему, именно красавице жене он посвятил вот эти стихи.

Люблю глаза твои, мой друг,

С игрой их пламенно-чудесной,

Когда их приподымешь вдруг

И, словно молнией небесной,

Окинешь бегло целый круг…

Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья.

(«Люблю глаза твои, мой друг…»)

Несмотря на успех у женщин, Фёдор Иванович не был, как тогда называли, ловеласом. Любовь для него была частью божественного дара, возможностью познавать новые грани не только своей души, постигая самую прекрасную сторону жизни. Не случайны слова Фёдора Фёдоровича, его сына: «В его отношениях не было и тени какой-либо грязи, чего-нибудь низменного, недостойного. В свои отношения к женщинам он вносил такую массу поэзии, такую тонкую деликатность чувств, такую мягкость, что походил больше на жреца, преклоняющегося перед своим кумиром, чем на счастливого обладателя».

И, конечно, всё это не могло не дарить чудесного света его стихам.

Я знал ее еще тогда,

В те баснословные года,

Как перед утренним лучом

Первоначальных дней звезда

Уж тонет в небе голубом…

И всё еще была она

Той свежей прелести полна,

Той дорассветной темноты,

Когда, незрима, неслышна,

Роса ложится на цветы…

Вся жизнь ее тогда была

Так совершенна, так цела,

И так среде земной чужда,

Что, мнится, и она ушла

И скрылась в небе, как звезда.

(«Я знал ее еще тогда…»)

Тютчеву многое было дано. Его мысль и душа воспаряли в такие глубины Вселенной, что бытовало мнение о недоступности его поэзии широкому кругу читателей, в первую очередь философской лирики. Но прошло сто лет, и томик Тютчева стали брать с собой космонавты, отправляясь к звёздам, которые так хорошо видел и чувствовал их красоту поэт, не прибегая к иным инструментам, кроме души.

Есть некий час в ночи, всемирного молчанья,

И в оный час явлений и чудес

Живая колесница мирозданья

Открыто катится в святилище небес…

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, —

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.

Способность Тютчева взглянуть на многие явления жизни философски, используя при этом всю палитру языка, говорит о нём как о большом Мастере, так и о масштабе его личности.

И конечно, среди вершинных стихотворений Фёдора Ивановича Тютчева есть одно, ставшее не только любимым в России романсом, но и яркой звездой на фоне всей мировой поэзии, когда само совершенство его не нуждается в похвале. Оно лишь великодушно, как июльский роскошный восход, позволяет купаться в своих лучах и чувствовать себя совершенно счастливым человеком – даже в начале третьего, очень непростого, тысячелетия… Тютчеведу Александру Николаеву удалось привести убедительные доказательства, что знаменитые строфы были написаны под впечатлением встречи с Клотильдой Ботмер, с которой Тютчев увиделся весной 1826 года после возвращения из отпуска на родине. В это время к Клотильде сватался коллега Тютчева, барон фон Мальтиц. Однако юная красавица всё тянула с согласием, не в силах забыть Тютчева. Но, узнав о том, что Фёдор Иванович женат, и поняв всю тщетность надежд, дала согласие Мальтицу. Через годы они встретились снова в Карлсбаде, и былые чувства вспыхнули вновь…

Нет необходимости приводить стихотворение целиком: во-первых, оно не коротко, во-вторых, известно даже тем, кто просто слышал романс «Я встретил Вас…» (музыка Леонида Малашкина). И всё же – последние строчки:

…Тут не одно воспоминанье,

Тут жизнь заговорила вновь, —

И то же в вас очарованье,

И та ж в душе моей любовь!..

«Он умел, – по свидетельству А. Фета, – вместить в небольшом объеме книги столько красоты, глубины, силы, одним словом, поэзии!..» Его целиком поддерживает Лев Толстой: «Вы знаете, кто мой любимый поэт? – Тютчев». И он же: «Без него нельзя жить».

А.А. Фет.

Художник И.Е. Репин

Широко известны такие строки Поэта:

Нам не дано предугадать,

Как наше слово отзовется, —

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Поистине Россия – великая страна, коли время от времени рождает таких людей, как Тютчев. От одного только имени его становится на душе и теплее, и светлей. Ибо он не боялся открыть своё сердце нам, ибо верил, что главными для нас станут не перипетии его личной жизни, а то, что осталось на века: его совершенно волшебные стихи, его душа – любящая, открытая, тонкая, щедрая, мудрая. Так, как он писал о любви, – мало кому удавалось. Знание женской души, способность не только принять её – сложную, непостоянную, но ещё и понять, – такое редко удаётся как в жизни, так и в поэзии. Его публицистика, на том же гениальном уровне, во многом оказалась пророческой, и не только для России. Вот почему поэзия Тютчева, дай бог, будет освещать и согревать сердца ещё не одного поколения в нашей стране и за её пределами.

Отозвалось русское сердце!..

(П. Ершов)

Есть в нашей литературе произведение, название которого звучит для нас звонко-весело, как лёгкие сказочные копытца. Конечно же, это «Конёк-Горбунок», а его автор – Пётр Павлович Ершов, уроженец Сибирского – могучего и богатого во многих смыслах – края. Это не только обширные, порой дремучие, леса, не только глубокие реки и озёра, но ещё и особый народ: стойкий к невзгодам, трудолюбивый, с живым воображением, а значит, и ценитель народных поверий, былин и сказаний.

Благодаря неспокойной работе отца, капитана-исправника Павла Гавриловича, будущий поэт ещё в детстве не раз переезжал с места на место, а будучи подростком, побывал во множестве близких и дальних мест от Тобольска, где учился в гимназии. Это и деревня Безруково, в которой Пётр родился, и Петропавловск, и Омск, связанный с работой отца.

Отметился в его судьбе и Берёзов, куда был сослан в своё время Александр Меншиков, сподвижник великого Петра. А благодаря родству с богатым дядей мальчик не раз слушал рассказы купцов с их воспоминаниями о заморских странах. Надо ли говорить, что всё это ложилось в копилку любознательной души подростка. И было естественным желание собирать и записывать были, сказки, предания, пословицы и поговорки. И чем дальше, тем всё больше увлекало его это занятие. Осталось в памяти и то, как поразили его, впервые попавшего в Тобольск, основательные купеческие дома, древний Кремль, весёлая многоцветная ярмарка…

И вот – Петербургский университет, куда Пётр поступил на философско-юридический факультет, успешно закончив гимназию. Однако науки его не очень увлекали, а вот литература стала всё больше влиять на него, побуждала к активным действиям. На первом этапе это были собственные стихи. Неудивительно, что к тому же времени относятся и его первые заметные публикации. И это тем более объяснимо, что почти рядом творили те, с кем Ершова сводила судьба – Пушкин, Жуковский, Плетнёв, который читал лекции в университете и однажды объявил на занятии, что студент Пётр Ершов написал сказку. И тут же прочитал из неё отрывок. Так прописался в русской литературе «Конёк-Горбунок», который вскоре попал к Пушкину и вызвал его искреннее одобрение. «Теперь этот род сочинений можно мне и оставить», – заметил Александр Сергеевич. И в 1834 году сказка была напечатана в журнале «Библиотека для чтения», а следом издана отдельной книжкой.

П.П. Ершов.

Неизвестный художник

Конечно, на Ершова не могли не повлиять подобные произведения самого Пушкина, и в «Коньке…» то и дело слышится перекличка с той же «Сказкой о царе Салтане…». Но это ничуть не умаляет достоинств произведения, в котором россыпи фольклора. Это и прибаутки, и крылатые выражения, и собственные поэтические находки, и юмор, лукаво проглядывающий там и сям.

Зубы начали плясать;

Он ударился бежать —

И всю ночь ходил дозором

У соседки под забором, —

повествует автор о «дежурстве» в чистом поле среднего брата. Причём Пётр Павлович всё время держит читателя, как бы сказали сейчас, в тонусе. То есть не даёт дремать, а это тоже большое искусство. В четырёх строках «нарисовать» портрет и само стремительное движение сказочной кобылицы – это уже мастерство молодого поэта.

Кобылица молодая,

Очью бешено сверкая,

Змеем голову свила

И пустилась как стрела.

Неудивительно, что сказка быстро стала любимой и популярной у петербургской публики, а сам Ершов, как говорят нынче, наутро стал знаменитым. Одно за другим следуют издания «Конька-Горбунка», и даже нелестный отзыв о сказке самого Белинского не смог остановить её успешного движения к читателю. Много в ней было такого, что подкупало и желторотого юнца, и умудренного профессора. Стихия первозданности языка, природного оптимизма, светлого юмора, глубинной мудрости как волна сметала все препятствия на своём пути, поднимала вверх благодарную душу читателя.

…А кита не тут-то было.

«Чтоб те, вора, задавило!

Вишь, какой морской шайтан! —

Говорит себе Иван. —

Обещался до зарницы

Вынесть перстень Царь-девицы,

А доселе не сыскал,

Окаянный зубоскал!»

Конечно, надев профессорские очки, вооружившись словарями всех мастей, можно наловить в тексте сказки то так себе рифму («сундучок-песок»), то неудачное выражение – «А кита не тут-то было», то смысловые неточности – «Брякнул плотно на песок», то вообще обвинить автора во вторичности сюжета и формы, что с пристрастием и делают до сих пор иные «прорицатели», но всё это не больше, чем мелкие придирки, что не в силах затмить роскошного сияния самой сказки, её безоговорочного признания в течение полутора веков на всей территории России и за её пределами.

Конечно, автор был настолько ещё молод, что не успел съесть пуд соли в технике сложения стихов, зато именно молодое, задорное чувство ощущения самой жизни, её сказочных истоков и ставят «Конька-Горбунка» в один ряд с любимыми произведениями русской литературы. Пройдут годы, и он скажет: «Вся моя заслуга в том, что мне удалось попасть в народную жилку. Зазвенела, родная, и русское сердце отозвалось». И впрямь, звенит она и по сегодня.

Говорит ему девица:

«А такая в том нужда,

Что не выйду никогда

За дурного, за седого,

За беззубого такого!»

Царь в затылке почесал

И, нахмуряся, сказал:

«Что ж мне делать-то, царица?

Страх как хочется жениться;

Ты же ровно на беду:

Не пойду да не пойду!»

На волне творческого взлёта и самой молодости Ершов пишет одноактный водевиль «Суворов и станционный смотритель», что говорит о его явных драматургических способностях. И хотя актёры столичного театра очень хотели сыграть пьесу, цензор отозвался о ней, как о «зазорной, порочащей славное имя героя». Но это было, мягко говоря, несправедливо, так как образ Суворова в водевиле, блещущем юмором и весельем, был ближе к тому, что сохранился в памяти простых людей, а не в официальных кругах. Пьеса всё-таки увидела свет, но уже в Тобольске, в гимназическом театре.

Не оставляют Ершов в эти годы и стихи. И в них наяву та позитивная поэтическая смелость, что свойственна его произведениям петербургского периода. Вот, к примеру, несколько строк из стихотворения «Русский штык».

…Что нам в пудре? Что в помаде?

Русский бабиться не свык;

Мы красивы, мы в наряде,

Если с нами русский штык!

…Штык не знает ретирады

И к пардонам не привык.

Враг идет просить пощады,

Лишь почует русский штык.

Но, как мы знаем, скоро только сама сказка сказывается. Судьба же, как правило, не терпит однообразия, и вскоре полоса успеха и заслуженного признания сменяется для Петра Ершова другой, куда более тёмной и прозаичной. Умирает отец, а после и старший брат Николай, и приходится думать о возвращении в Тобольск, чтобы стать опорой для матери.

Однако до этого надо получить назначение от попечителя учебного округа с весьма говорящей фамилией Дондуков-Корсаков на работу в Тобольске. Причём ожидание самой аудиенции растянулось больше, чем на год! Не имея надёжных средств к существованию, чувствуя охлаждение к нему светского общества после недавнего литературного триумфа, имея с детства немудрёное здоровье, усугубившееся капризным петербургским климатом, в неведении своего будущего, Ершов впервые узнал, что такое бедность и одиночество в чужом, хотя и прекрасном городе.

Не получив на аудиенции с важным чиновником ответов на свои конкретные вопросы, поэт ещё год терпит унизительную волокиту, и только летом 1836 года он наконец получает назначение в Тобольскую гимназию. Прощайте, университетские друзья, прощай, Петербург, с его театрами и музеями, насыщенной литературной и общественной жизнью, его журналами и издательствами. Но Пётр ещё уверен, что в Тобольске послужит просвещению и культуре местного населения с позиций образования, направленного прежде всего на развитие творческой, думающей личности. И, уж конечно, на родине, дома, он воплотит свои литературные замыслы, в частности, вплотную приступит к созданию обширной поэмы-сказки о русском герое-молодце, побеждающем тёмные силы.

Однако после встреч с официальными лицами – губернатором, а после и с директором гимназии – талантливый поэт, верноподданный живого русского языка, получает право преподавать всего лишь латынь в младших классах! Как он потом признавался сам, это была мука не только для учителя, но и для учеников. Слава богу, в конце концов он был переведён в старшие классы преподавать философию и словесность. Но и тут, согласно программам, для тщательного изучения предлагались древние языки, а философии надлежало учить таким образом, чтобы напрочь отсечь все попытки осмысления современной общественной жизни. Понятно, что после восстания декабристов «как бы чего не вышло» было весьма актуально для властей.

Пётр Павлович, не желая мириться с этим, использует свои возможности для рассказов о встречах в Петербурге с умнейшими и талантливейшими людьми, учит размышлять над текстами, иметь свою точку зрения на происходящее, поддерживает в учениках тягу к сочинительству, – словом, активно выбивается из предначертанных рамок. Ученики вспоминали, с каким желанием спешили на его лекции, как много они им давали!

Однако чем дальше, тем больше он входил в немилость к местному чиновничеству, усмотревшему опасность в чересчур творческом подходе Ершова к своим лекциям. Хотя посредственность и в наши дни всё та же: не любит людей талантливых, ибо понимает, что рядом с ними выглядит сама весьма серой и неинтересной. А чиновничество в XIX веке было по большей части сковано и невеликой общей культурой, и железными инструкциями, исходящими от людей, прежде всего боявшихся какого-либо изменения привычной и порой весьма доходной жизни. «У нас, братец, такая строгость, что преподаватель не должен сметь своё суждение иметь, иначе назовут немного не бунтовщиком», – пишет Ершов приятелю. Он начинает подумывать вновь о Петербурге, о насыщенной культурной жизни, о бывших друзьях, об устройстве там в печати своих новых произведений. Но проза жизни, его женитьба после смерти матери на вдове подполковника инженерии Серафиме Лещёвой, о которой он поведал: «а приданое – красота, ангельский характер и четверо милых детей», отодвинула надолго эти планы.

Брак продлился 5 лет, затем женщина умерла при родах. Ершов снова женился – уже на Олимпиаде Кузьминой, но и этот брак завершился в 1853 году в связи со смертью супруги. Словно какой-то мистический рок по-прежнему преследовал его. И, словно борясь с ним, желая всё-таки наладить личную жизнь, Петр Павлович женится в третий раз, на Еленой Черкасовой, с которой, слава богу, прожил до конца жизни. Всего в браках у Петра Ершова родились 15 детей, но семейные беды продолжались в связи с утратой любимых детей. В трёх браках из пятнадцати детей выжили только шестеро.

Не дивитеся, друзья,

Что так толст и весел я:

Это – плод моей борьбы

С лапой давящей судьбы;

На гнетущий жизни крест

Это – честный мой протест.

И всё чаще поэт вспоминал, как его в детстве, дабы избавить от серьёзной болезни, по привычкам того времени, «продали» нищему за один грош. Болезнь отступила, но плата оказалась более чем…

И всё-таки поэтическая сущность время от времени отрывала его от невезения и бед, и тогда появлялись такие стихи:

Я понял, я знаю всю прелесть любви!

Я жил, я дышал не напрасно!

Недаром мне сердце шептало: «Живи!» —

В минуты тревоги ненастной.

Недаром на душу в веселых мечтах

Порою грусть тихо слетала

И тайная дума на легких крылах

Младое чело осеняла.

Но долго я в жизни печально блуждал

По тернам стези одинокой;

Но тщетно я в мире прекрасной искал,

Как розы в пустыне далекой.

И много обшел я роскошных садов,

Но сердце ее не встречало;

И много я видел прелестных цветов,

Но сердце упорно молчало…

Настало мгновенье… И, радость очей,

С надзвездной долины эфира

Хранитель мой, гений в сиянье лучей

Приникнул над бездною мира…

То горняя в мире земном красота!

То цвет из эдемского рая!

То лучшая чистого сердца мечта!

То дева любви молодая!

О юноша! в гордой душе не зови

Забавой мечты той прекрасной!

Я понял, я знаю всю цену любви!

Я жил, я дышал не напрасно!

(«Первая любовь»)

Но вернёмся к его каждодневному в эти годы труду. Стараясь действенно повлиять на состояние образования, и не только в Сибири, Ершов, работает над «Программой курса словесности» для гимназий, организует театр, где артисты – сами учащиеся. И могло ли быть иначе, когда вне гимназии Пётр Павлович в это время был вхож в круг отбывающих ссылку декабристов – П. Бобрищева-Пушкина, И. Пущина, И. Анненкова, А. Муравьёва, И. Якушкина и других. К слову сказать, именно Ершов отправил в Петербург копию знаменитого стихотворения Пушкина «Мой первый друг, мой друг бесценный…», посвященного И. Пущину.

Эти встречи словно помогают Ершову и в творчестве. Он пишет стихи, пьесы, отсылает свои произведения в Петербург, что-то выходит в свет в журналах и альманахах. Но по-прежнему не даётся задуманный ещё в Петербурге «Иван-царевич». В то же время зрелый ум, раздумья не только о литературе, но и о самой жизни, личные переживания всё чаще открывают перед ним глубину и мудрость православия, божественную красоту природы и человеческой души, что находит отражение прежде всего в его стихах.

Мир Господень так чудесен!

Так отраден вольный путь!

Сколько зёрен звучных песен

Западёт тогда мне в грудь!

Я восторгом их обвею,

Слёз струями напою,

Жарким чувством их согрею,

В русской речи разолью.

(«К друзьям», 1837)

Поразительная искренность человека, уже обожжённого не раз кознями судьбы! Словно «Конёк-Горбунок», как истинный друг, продолжал заряжать поэта своей энергией и радостью жизни.

Провинциальная жизнь со всеми её «сюрпризами» для человека творческого, ещё недавно имевшего большие планы на жизнь, познавшего громкий и заслуженный успех, жившего в первую очередь чувствами, частенько опускала талантливого сказочника на землю, а порой и попросту бросала в беды и нужду. Но и тогда Пётр Павлович как истинный христианин не сетовал на бога.

…Но прочь укор на жизнь, на веру.

Правдив Всевышнего закон…

Но вернёмся в Тобольск, где Ершов старается привнести в учёбу живое духовное начало – тот же театр и хор учащихся. Параллельно продолжает работу над «Мыслями о гимназическом курсе», которые так и не были приняты к воплощению недалёкими людьми из числа чиновников. Однако Пётр Павлович не оставляет надежды на успех дела и в конце 1844 года представляет на рассмотрение в Министерство народного просвещения свой объёмный труд – «Курс словесности». В нём Ершов обобщил результаты поисков и раздумий, связанных в том числе с личным, уже не маленьким опытом преподавания. Естественно, своё место отводилось в нём и великой русской литературе, её значению в создании гармоничной личности. Около трёх лет рукопись ходила по кабинетам министерства! Одного из академиков, кто решал судьбу замечательного труда, Белинский назвал «пошляком, педантом и школяром». И впрямь: «А судьи кто?» Заключение таких судей было весьма туманным и витиеватым, из чего следовало, что годы вдохновенного и глубокого труда, в том числе в ущерб собственному литературному творчеству, были потрачены напрасно.

А полоса потерь и неудач продолжалась. Назначение Ершова на освободившееся место директора гимназии могло бы снять часть проблем, в том числе материальных, но и тут судьба отвернулась: в глазах «бдительного» губернского начальства Пётр Павлович был недостаточно законопослушным и преданным власти. В литературном творчестве на фоне всего этого успехи тоже нечасты. В письме к университетскому другу Владимиру Треборну он признаётся: «Притом, вы живете в таком мире, где каждый час приносит вам что-нибудь новенькое; а наши дни проходят так однообразно, что можно преспокойно проспать целые полгода и потом без запинки отвечать – все обстоит благополучно. Ты просишь моих стихов, но надобно узнать прежде – пишу ли я стихи, и даже – можно ли здесь писать их». И всё-таки в эти годы он создаёт романтическую поэму, связанную с покорением Ермаком Сибири, «Сузге. Сибирское предание».

Обложка первого издания сказки в стихах

«Конёк-Горбунок» П.П. Ершова. Санкт-Петербург, 1834. Издатель Х. Гинце

Не очень надеясь на верность ему поэзии, но не желая расставаться с любимым творчеством, он пишет рассказы, которые были собраны в книгу под названием «Осенние вечера». И действительно, в повествовании о пережитом, о родной Сибири автор обходится без ярких чувств, без былых красок литературного языка. Юмор, задор, лукавинка, ощущение сказочности и полноты жизни остались в «Коньке-Горбунке». И рассказы долго гуляют по петербургским издательствам и выходят в печати только через несколько лет. И даже давно признанный «Конёк-Горбунок», заново отредактированный автором, вышел в печати только в 1856 году, после кончины Николая I. Недолгая радость опять осветила жизнь поэта: «Конёк мой снова поскакал по всему русскому царству. Счастливый ему путь!..»

К слову сказать, не случайно цензура то и дело придиралась к сказке. Царь-то в ней выглядел прямо-таки незавидно: и он, и челядь его нещадно обворовывали народ. «Уж не намекает ли автор на нищенское положение работного люда на самом деле?» – думали слуги русского царя.

Сколь пшеницы мы не сеем,

Чуть насущный хлеб имеем,

До оброков ли нам тут?

А исправники дерут.

И в то же время читателя любого возраста и положения подкупал юмор, да и просто интонация рассказчика из самой народной глуби:

И Данило, и Гаврило,

Что в ногах их мочи было,

По крапиве прямиком

Так и дуют босиком…

Но вернёмся в Тобольск. Провинциальная жизнь явно продолжала, не церемонясь, испытывать Ершова. Денег на семью не хватает, своего жилья нет. «…я окован двойными цепями – холодом природы и железных людей…» – пишет он другу. В Тобольске никому нет дела до ярчайшего поэта, до его планов и проблем. Так было всегда с людьми независимыми и талантливыми, не сгибающими головы пред сильными мира сего, даже если это очередной чиновник, каждый шаг которого совершается с оглядкой на «шефа».

Но творческая натура время от времени даёт о себе знать, и на бумаге зажигаются истинно поэтические строки, как в стихотворении «Праздник сердца».

О светлый праздник наслажденья!

Зерно мечтаний золотых!

Мне не изгладить впечатленья

Небесных прелестей твоих.

Они на внутренней скрижали,

На дне сердечной глубины,

Алмаза тверже, крепче стали,

Резцом любви проведены…

Надо сказать, что сказка о Коньке-Горбунке крепко держала Ершова в том смысле, что он и в стихах поневоле переходил на повествовательный стиль, свойственный большому произведению. И потому у него очень мало коротких стихов, как будто автору хочется повести читателя дальше за собой, за пределы вверенной ему формы. И вот когда пришло другое дыхание, связанное прежде всего с опытом и мудростью пожившего человека, умноженное на мастерство писателя, из-под пера его выходят стихи, полные классической ясности и гармонии. И кто знает, не уйди он из жизни преждевременно, русская литература обогатилась бы замечательной лирикой Ершова.

Враги умолкли – слава богу,

Друзья ушли – счастливый путь.

Осталась жизнь, но понемногу

И с ней управлюсь как-нибудь.

Затишье душу мне тревожит,

Пою, чтоб слышать звук живой,

А под него еще, быть может,

Проснется кто-нибудь другой.

(«Одиночество», 60-е гг.)

Ну а пока, хоть ненадолго, но судьба на какое-то время поворачивается к Ершову светлой стороной. В 1857 году он становится начальником дирекции училищ Тобольской губернии. Однако повезло скорее не ему, а образованию большого Сибирского края. Он много ездит по губернии, вынужден развязывать узлы противоречий между отдельными гимназиями и чиновниками в городах, тратить на всё это и так пошатнувшееся здоровье. И в то же время именно при нём и при его активном участии были открыты первые женские школы, пополнены фонды библиотек, отремонтированы старые и построены новые школы и гимназии. Конечно, всё это при поддержке нового губернатора – Арцимовича Виктора Антоновича, который искренно уважал Петра Павловича и не раз говорил о его заслугах перед обществом. Он же поддержал поэта в его желании снова навестить Северную столицу, встретиться со старыми друзьями, пройтись по издательствам.

И вот долгожданный Петербург. Но ожидаемой радости эта поездка не принесла. Надеялся увидеть университетских и литературных друзей, но, как водится после большой разлуки («иных уж нет, а те далече»), шумный, суетливый город уже не вызывал у Петра Павловича былого восторга. «Отвыкнув от многолюдства, я с каким-то невольным удивлением гляжу на эти толпы, которые снуют взад и вперед по всем улицам, особенно по Невскому проспекту», – признаётся он в письме жене.

Исполнив все дела по командировке, он возвращается в Тобольск. С каждым годом ухудшается его здоровье, творческие силы то и дело изменяют ему, и в 1862 году Пётр Павлович уходит в отставку. И только через год благодаря бывшему своему ученику, известному химику Менделееву, начинает получать пенсию, которой всё равно не хватает на сносную жизнь. Но снова луч солнца: он узнаёт о постановке в столице балета Цезаря Пуни по сказке «Конёк-Горбунок». (В наше время широкой популярностью пользуется одноимённый балет современного композитора Родиона Щедрина.)

Судьба отмерила Петру Павловичу Ершову недолгий для творческого человека срок – всего пятьдесят с небольшим. Его друг, а также учитель, А.В. Никитенко, сказал об этом кратко и весомо: «Горе людям, которые осуждены жить в такую эпоху, когда всякое развитие душевных сил считается нарушением общественного порядка».

От себя скажу: судьба Петра Ершова – словно зеркало большинства творческих судеб в России того времени, да и не только. Просто не обо всех и не обо всём мы знаем. Но такие строки Поэта нет-нет да и напомнят об этом:

О, долго ль стенать мне под тягостным гнетом?

Когда полечу я на светлый восток?

О, дайте мне волю! Орлиным полетом

Я солнца б коснулся и пламя возжег.

Я б реял в зефире, я б мчался с грозою

И крылья разливом зари позлатил;

Я жадно б упился небесной росою

И ниву богатою жатвой покрыл.

Но если бесплодно страдальца моленье,

Но если им чуждо желанье души, —

Мой гений-хранитель, подай мне терпенье,

Иль пламень небесный во мне потуши!

1835

Весь Тобольск осенью 1869-го провожал Ершова в последний путь. Особенно много было учащихся школ и гимназистов. На месте захоронения горожанами был установлен памятник с такой надписью: «Петр Павлович Ершов – автор сказки “Конек-Горбунок”». Чуть перефразируя слова писателя, можно сказать, что Конёк его снова скачет по всему русскому, и не только, царству. Счастливого ему пути!

Карающая лира Николая Некрасова

Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет гражданин достойный

К отчизне холоден душой.

За этими строками – вся жизнь Николая Алексеевича Некрасова, который ещё в детстве узнал, что такое жить в постоянной нужде. Многодетная семья Алексея Сергеевича Некрасова едва сводила концы с концами, и глава семейства должен был служить исправником. В поездки свои по Ярославской губернии он брал иногда и детей, и будущий поэт уже тогда не раз наблюдал драматические, а то и трагические сцены жизни простого люда, причиной которых почти всегда была нищета. В те же годы он видел бурлаков, их непосильный труд. Эти впечатления после вылились в строки «гнева и печали» о судьбе русского народа, вынужденного всю жизнь тянуть лямку, чтобы сильные мира сего жили, ни о чём не беспокоясь.

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовется —

То бурлаки идут бечевой!..

Волга! Волга!.. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля…

И после, определившись в 1839 году вопреки воле отца на филологический факультет университета (а не в дворянский полк), молодой Некрасов с лихвой хватил нужды и одиночества. Скитаясь по чужим углам, всё свободное время тратил на поиски заработка. Бывало, голодал целыми днями, поневоле освоил и петербургские трущобы. Так что ему не надо было изучать положение простого городского люда, он сам долгое время жил в тех же условиях. «Ровно три года, – рассказывал он впоследствии, – я чувствовал себя постоянно, каждый день голодным. Не раз доходило до того, что я отправлялся в один ресторан на Морской, где дозволяли читать газеты, хотя бы ничего не спросил себе. Возьмешь, бывало, для вида газету, а сам пододвинешь себе тарелку с хлебом и ешь».

Где народ, там и стон… Эх, сердечный!

Что же значит твой стон бесконечный?

Ты проснешься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Всё, что мог, ты уже совершил, —

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?..

Н.А. Некраосв.

Художник Н.Н. Ге

С тех пор, кажется, главной задачей Некрасова, и не только как поэта, а в первую очередь как гражданина, стало горячее стремление разбудить в народе его силы, его лучшие качества, пробудить гордость за себя и свою землю, встать на защиту своих интересов, изменить вековое положение вещей, где одним были уготованы нищета и болезни, а другим – безбедное и беззаботное существование за счёт простых людей. Некрасов в своём творчестве поднимает в глазах общества бедный люд – и городской, и деревенский, доказывает, что человек красив своим трудом и достоин совсем другой доли. Это очень ярко проявилось в одном из самых известных произведений – «Железная дорога». Несмотря ни на что, автор верит в будущее России, в то, что народ наконец расправит свои плечи и сам выстроит собственное счастье. Эта вера в его духовную и физическую мощь будто вливала новые силы в читателя, ставила его в ряды тех, кто готов уже сегодня сражаться за счастье народное. Вот почему во второй половине XIX века не было поэта более популярного и любимого, чем Некрасов. Ибо он сам стал вдохновителем зарождающейся борьбы за светлое будущее самой России и, естественно, новатором в поэзии, поскольку ни прежние темы, ни привычная форма, ни классический язык стихов не могли удовлетворить страстное желание изменить жизнь России к лучшему, и в первую очередь её многострадального народа.

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

А что такое гражданин?

Отечества достойный сын.

Такие и подобные им строки не нуждались во внешних привлекательных атрибутах. Обычно говорят в таких случаях: «Сказал, как отрубил». Потому многие строки и оставались в памяти как формулы, побуждали к активному действию. В том числе и самих поэтов.

Любовь и Труд – под грудами развалин!

Куда ни глянь – предательство, вражда,

А ты стоишь – бездействен и печален,

И медленно сгораешь от стыда.

И небу шлёшь укор за дар счастливый:

Зачем тебя венчало им оно,

Когда душе мечтательно-пугливой

Решимости бороться не дано?..

(«Поэту»)

Одной из самых ярких страниц в его творчестве стали образы русских женщин. В памяти его навсегда осталась жива собственная мать, Александра Андреевна Закревская, получившая в девичестве прекрасное образование, по-светски воспитанная и ставшая женой малообразованного офицера, будущего отца Николая Некрасова. Брак не был счастливым, слишком разными они были. Вдобавок – постоянная нужда, огромная даже по тем временам семья. И не случайно поэт вспоминал о матери, как о жертве грубой среды и немилосердных обстоятельств жизни.

Именно женщинам Некрасов посвятил немало стихов. Широко известны такие, как: «В полном разгаре страда деревенская…», знаменитое «Есть женщины в русских селеньях» и «Тройка», ставшая песней («Что ты жадно глядишь на дорогу»). И конечно же дань искреннего восхищения перед гражданским и человеческим подвигом своих героинь стали страницы поэмы «Русские женщины», посвящённой жёнам декабристов, последовавшим в Сибирь за своими мужьями. И тут для поэта нет большой разницы в сословиях, для него главное – душа женщины, готовая на самопожертвование ради любимого, умеющая в трудную минуту стать опорой всей семье. Не случайно известнейшие строки о русской женщине стали едва ли не гимном в их честь. И тут Николай Алексеевич полностью подчинил свою лиру вдохновенному перу, вознёс её на недосягаемую прежде высоту.

…Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц, —

Их разве слепой не заметит,

А зрячий о них говорит:

«Пройдет – словно солнце осветит!

Посмотрит – рублем подарит!»

…Красавица, миру на диво,

Румяна, стройна, высока,

Во всякой одежде красива.

Ко всякой работе ловка.

…В игре ее конный не словит,

В беде не сробеет – спасет:

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

Короткие, насыщенные чувством строки вспыхивают, как молнии, раздвигая горизонты поэзии, обогащая русскую литературу. И не случайно строфы эти давно стали крылатыми, вспоминаются каждый раз, когда заходит разговор о русской женщине – за семейным ли праздничным столом, в большом ли концертном зале…

Как лирический поэт, Некрасов отдал дань и стихам о любви.

Но у него это чувство не завуалировано романтическими грёзами, как это было зачастую у прежних поэтов. У него оно вполне земное, то есть прекрасное в нём неизбежно соединяется с прозой жизни. И потому его стихи о любви более глубокие, хотя и не менее поэтичные. И здесь он стал новатором, его лирические строки стали так же близки людям, как и гражданские, ибо любовь – понятие в мире постоянное.

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,

Все, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир – и скорее наскучит.

Если проза в любви неизбежна,

Так возьмем и с нее долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья…

Также можно вспомнить такие стихи, как «Ты всегда хороша несравненно», «Я не люблю иронии твоей», которые посвящены долгому и порой мучительному роману Николая Некрасова и Авдотьи Панаевой, писательницы и верной сподвижницы поэта по изданию «Нашего современника». И в этих стихах земное чувство ничуть не умаляет самой любви, оно только делает её более многогранной и многоцветной.

О том, что это были настоящие, искренние чувства, говорит целый цикл стихов, посвящённых Авдотье, муж которой тоже не отличался большой верностью к супруге. Но после его ухода в мир иной Панаева уходит от Некрасова, чтобы начать новую, более обеспеченную, семейную жизнь по всем гражданским канонам. И вот тут судьба преподносит-таки Николаю Алексеевичу огромный подарок в виде молодой женщины простого происхождения, которая полюбила его всей душой, доверчивой и признательной за всё хорошее, что он сделал для неё, подобно шекспировскому Пигмалиону. Это она, Фёкла Анисимовна Викторова (а позднее она же Зинаида Николаевна Некрасова), не отходила от его постели полгода, когда опасная болезнь беспрерывно мучила её мужа. Незадолго до своего ухода тот настоял на венчании с ней. И потом, оставшись одна и преданная бывшими друзьями Некрасова, раздавшая его родным всё, что он ей завещал, она до конца своих дней всё делала для увековечения имени своего знаменитого любимого.

Не случайно именно ей Некрасов посвятил строки, полные любви и благодарности.

Пододвинь перо, бумагу, книги!

Милый друг! Легенду я слыхал:

Пали с плеч подвижника вериги,

И подвижник мёртвый пал!

Помогай же мне трудиться, Зина!

Труд всегда меня животворил.

Вот ещё красивая картина —

Запиши, пока я не забыл!…

Говори, что ты довольна другом:

В торжестве одержанных побед

Над своим мучителем недугом

Позабыл о смерти твой поэт!

Фекла Анисимова (З.Н. Некрасова)

И всё-таки, что там ни говори, для читающей России Некрасов был и остаётся поэтом высокого гражданского звучания. Показывая художественными средствами картины бедствия народного, говоря об этом с гневом и в то же время покаянием (как сын дворянина), он взывал к совести образованного читателя, пробуждал в нём горячее желание изменить ход истории в России, дать народу истинную свободу и равные права с теми, кто избавлен судьбой от насущного труда. Это был голос самого народа. Именно так воспринималась его поэзия, именно отсюда огромное уважение к Некрасову как поэту, которое и в наши дни ничуть не утратило своей актуальности. Ибо борьба за справедливое общество продолжается и сегодня во всём мире и на всех континентах. Свой долг поэта он видел именно в такой борьбе и был единомышленником известных революционных демократов: Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Писарева.

Нет, ты не Пушкин. Но покуда

Не видно солнца ниоткуда,

С твоим талантом стыдно спать;

Еще стыдней в годину горя

Красу долин, небес и моря

И ласку милой воспевать…

То есть сам Николай Алексеевич считал главной творческой задачей приближение революции – освободительницы народа от оков вековых господских традиций, когда простые люди считались низким сословием, даже если они и были от природы талантливы. И тут надо подчеркнуть, что наряду с самой острой критикой власть предержащих, с реальными картинами нищеты и беспросветного бесправия, у Некрасова надо всем этим светилась надежда, вера в творческие силы русского человека, его мудрость и стремление к созиданию. Поэт верил в победу здравых сил в обществе и сам всё делал для этого.

…Сила народная,

Сила могучая —

Совесть спокойная,

Правда живучая!

…Рать подымается —

Неисчислимая,

Сила в ней скажется

Несокрушимая!

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и забитая,

Ты и всесильная,

Матушка Русь!

(Из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»)

В этом произведении Некрасов расставил все точки над «i» в жизни современного ему общества, обнажив главную его проблему – социальное неравенство. И вывод, который читатель делал для себя, – это неизбежность и необходимость революции. Вдохновлённый горячими поэтическими строками, он сам становился борцом с несправедливостью. И параллельно (если это был городской житель) он знакомился с бытом крестьянства, глубже постигал обычаи народа, его богатейший язык. В поэме немало отдельных строк, песен и баллад, которых отличает мощная нравственная и поэтическая сила, например, последняя часть – «Пир на весь мир», фрагмент которой «ты и убогая, ты и обильная» здесь уже приведён.

Одним из самых ярких произведений поэтической публицистики стала «Железная дорога», за которую Некрасов, редактор прогрессивного и широко известного тогда журнала «Современник», где она была напечатана, получил серьёзнейшее предупреждение с угрозой закрытия издания от самого министра внутренних дел. Ещё бы! В нём Некрасов на деле доказывал, что «То сердце не научится любить, Которое устало ненавидеть».

…Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять…

Благослови же работу народную

И научись мужика уважать.

Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную —

Вынесет всё, что господь ни пошлет!

Вынесет всё – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только жить в эту пору прекрасную

Уж не придется – ни мне, ни тебе.

(«Железная дорога», 1864)

Николай Алексеевич был во всём истинным гражданином. Помимо поэтического творчества, немало сил он отдавал журналистскому и издательскому делу. Вначале творческого пути он сотрудничал с «Литературным прибавлением к Русскому Инвалиду» и с «Литературной газетой», писал сказки в стихах, а в 1840 году издал первый свой сборник «Мечты и звуки», но, поскольку о нём очень неважно отозвался Белинский, то Некрасов сам скупал эти сборники и пускал под нож. Правда, историки литературы и впрямь считают, что уровень стихов в них был далеко не того уровня, на который вышел позднее Николай Алексеевич. Вскоре же он начинает сотрудничать с журналом «Отечественные записки», сближается с Белинским и чуть позднее вместе с издателем Панаевым приобретает «Современник» и начинает играть в нём главную роль, сумев приблизить к журналу властителей умов – революционных демократов Чернышевского и Добролюбова. Надо ли говорить, что журнал в эти годы играл большую роль в общественной жизни России.

Однако непростая судьба поэта, связанная с лишениями в молодости, напряжённой поэтической и издательской деятельностью, не могла не сказаться на здоровье Николая Алексеевича. Он тяжело заболел и в конце 1877 года умер. Похороны его в Петербурге превратились в демонстрацию прогрессивных сил общества, их вызова властям, не желающим менять положение дел в стране.

И несмотря на то что с того декабря прошло уже почти полтора века, наш народ не только помнит Николая Алексеевича Некрасова, но и по-прежнему любит его, дорожит его поэзией, знает многие строки наизусть, уважает за то, что главным для поэта всегда было страстное желание изменить жизнь простого народа к лучшему. И рассказ о жизни и творчестве Некрасова хочется закончить строками из его стихов, и сегодня таких же современных, как век назад. А какой поэт не мечтает о такой судьбе своих произведений?

Я лиру посвятил народу своему.

Быть может, я умру, неведомый ему,

Но я ему служил – и сердцем я спокоен…

(«Элегия»)

Сейте разумное, доброе, вечное,

Сейте! Спасибо вам скажет сердечное

Русский народ…

(«На суету человека»)

Стихи, вошедшие в природу

(А. Фет)

Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся

И весенней полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,

Как вчера, пришел я снова,

Что душа все так же счастью

И тебе служить готова;

Рассказать, что отовсюду

На меня весельем веет,

Что не знаю сам, что буду

Петь – но только песня зреет.

А песня действительно зрела – видимо, и тогда, когда он чувствовал свою ущербность перед дворянскими сынками как незаконнорожденный. И тогда, когда в течение 13 лет тянул армейскую лямку, надеясь заработать это самое дворянское звание. И когда связал свою жизнь с богатой женщиной, став крепким хозяином-крепостником. Вообще же Фет не сочувствовал не только революционерам, бившимся за свободу крестьянства и новые реформы, но и даже просто либералам – всё по той же в основном причине, ибо быть настоящим русским дворянином, по его убеждению, значило быть верным государю и сложившемуся укладу жизни. Долгожданное дворянство он получил, когда ему уже было за 50.

Но была и молодость, учёба в Московском университете, где он сблизился с Аполлоном Григорьевым, тоже поэтом, и вошёл в кружок студентов, что с большим интересом занимались философией и поэзией. И, будучи студентом, Фет издал первый сборник стихов – «Лирический Пантеон». Так что вовсе не случайно вспыхнувшее в нём спустя годы то вдохновение, что подарило нам удивительные по искренности, свежести восприятия природы и любви, фантастически мелодичные стихи.

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица.

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..

Здесь соединились и гениальная простота интонации, и тот неуловимый ореол над строчками, что делает их настоящей поэзией. Фета не раз обвиняли в тяготении к чистому искусству, но это было несправедливо, потому что в каждом слове стиха – реальная жизнь, её полутона, наполняющие ту самую неуловимую ауру, в которой и намёки, и умолчания, то есть тайна, всегда влекущая читателя.

В начале сороковых годов два журнала – «Москвитянин» и «Отечественные записки» – опубликовали циклы стихов Афанасия Фета «Снега» и «Вечера и Ночи». А в поэме «Талисман» автор напрямую объяснялся в своей любви к селу, деревенской природе в таких стихах, как: «Деревня», «Люблю я приют ваш печальный // И вечер деревни глухой…» и других. И это было понятно, особенно тем друзьям, что знали о его приверженности к унынию, меланхолии, а порой и отчаянью, ибо душа требовала одного, а жизнь заставляла заниматься совсем другим. Это и военная карьера, и впоследствии множество хозяйственных хлопот по имению. «Я не видал человека, которого бы так душила тоска, за которого бы я более боялся самоубийства… Я боялся за него, я проводил часто ночи у его постели, стараясь чем бы то ни было рассеять… страшное хаотическое брожение стихий его души, – вспоминал Аполлон Григорьев, один из самых близких друзей. – Этот человек должен был или убить себя, или сделаться таким, каким он сделался… он был художник, в полном смысле этого слова: в высокой степени присутствовала в нем способность творения… Так сознал и так принял этот человек свое назначение в жизни». Нет сомнения – поэзия спасла для нас Фета! Это ли не чудодейственная роль искусства!

Над озером лебедь в тростник протянул,

В воде опрокинулся лес,

Зубцами вершин он в заре потонул,

Меж двух изгибаясь небес.

Разве это не живопись, выраженная строками? О музыкальности многих его стихов уже сказано немало, а вот умение так живописать – свойство тоже нечастое, подвластное только очень большим талантам. И это новый штрих в развитии русской поэзии, идущий не от впечатляющих метафор, а от собственной реакции автора на красоту мира.

А.А. Фет

Фету вполне хватало своих излюбленных тем, он купался в них и совсем не собирался сходить на грешную землю, которой в его прозе жизни было предостаточно. Природа и любовь – разве мало этой необъятной стихии? Разве не дают они возвыситься надо всем, что окружает в жизни и далеко не всегда радует, разве не они возвращают человека к молодости, мечтам, непостижимой красоте мира?

И не случайно Лев Толстой искренно удивлялся: «И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?» А Софья Андреевна Толстая, вспоминая встречу с Фетом в Ясной Поляне, писала: «Он декламировал нам стихи, и все любовь, и любовь. И это в 70 лет. Но он своей вечно поющей лирикой всегда пробуждал вo мне поэтическое настроение…» Вот вам и секрет обаяния поэзии Фета – «вечно поющая лирика».

Надо сказать, что много лет Фет был очень дружен с Иваном Сергеевичем Тургеневым, что несомненно помогло почувствовать поэту свои истинные силы, свои весомые возможности в литературе, не говоря об очень ценных советах маститого писателя на первых порах. В своих воспоминаниях Афанасий Афанасьевич пишет, как на одной из встреч Тургенев предложил ему почитать комедию, только что вышедшую из-под пера Фета: «Читайте, еще успеем до обеда». Когда я кончил, Тургенев дружелюбно посмотрел мне в глаза и сказал: «Не пишите ничего драматического. В вас этой жилки совершенно нет». Сколько раз после того приходилось мне вспоминать это верное замечание Тургенева, и ныне, положа руку на сердце, я готов прибавить: ни драматической, ни эпической». Позднее, когда писатели были на равных, многие становились свидетелями их очень жарких споров – конечно же, о судьбах литературы. «Впоследствии мы узнали, что дамы в Куртавнеле, поневоле слыша наш оглушительный гам на непонятном и гортанном языке, наперерыв восклицали: «Боже мой! Они убьют друг друга!» И когда Тургенев, воздевши руки и внезапно воскликнув: «Батюшка! Христа ради не говорите этого!» – повалился мне в ноги и вдруг наступило взаимное молчание, дамы воскликнули: «Вот! они убили друг друга!»

Возвращаясь к биографии поэта, не лишне вспомнить, что отец писателя, ротмистр в отставке, Афанасий Неофитович Шеншин, очень надеялся на военную карьеру сына и совсем не был в восторге от его писательских прожектов. И хотя стихи Фета были уже знакомы читателю, «тайком от отца, считавшего Державина великим поэтом, а Пушкина безнравственным писателем, и ревновавшего втайне свою любимую Надю (дочь) ко всякого рода сторонним влияниям…», – Афанасий Афанасьевич продолжал-таки знакомство с Тургеневым. «Услыхав, что я еду в Спасское, он нахмурил брови и сказал: “Ох, напрасно ты заводишь это знакомство; ведь ему запрещен въезд в столицы, и он под надзором полиции. Куда как неприглядно”». Но такая осторожность отца уже не могла что-то изменить.

Но вернёмся к поэзии. Любовная лирика Афанасия Фета поражает тонкостью чувств, высоким целомудрием, огромной душевной теплотой. Мало кто может с ним соперничать в этом. Кажется, и сам язык наш не ожидал от себя такого совершенства.

Только в мире и есть, что тенистый

Дремлющих кленов шатер.

Только в мире и есть, что лучистый

Детски задумчивый взор.

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор.

Только в мире и есть этот чистый

Влево бегущий пробор.

В стихах о любви природа становится существенной частью его состояния, она работает на его чувство, окружает романтикой любой факт встречи или свидания. Красота, что подарил человеку Бог, – главное, чем стоит дорожить и что надлежит воспевать. По крайней мере, своими строками Фет подтверждал именно это. И вряд ли он догадывался, как его стихи будут дороги любящему сердцу и в XXI веке, в том числе в эти годы, когда проза жизни особенно коварна и готова снести многое, с чем человек считался всегда, что помогало ему оставаться на этой земле действительно человеком. Так чувствовать природу, как это умел Афанасий Фет, – дано не каждому, ибо это тоже талант.

Покуда на груди земной

Хотя с трудом дышать я буду,

Весь трепет жизни молодой

Мне будет внятен отовсюду.

Шедевры его лирики до сих пор удивляют и радуют, поскольку это слияние совершенства языка и души. Вот вам и «добродушный толстый офицер»!

Многие в его стихах улавливали мотивы импрессионизма, то есть когда художник выбирает из пейзажа то, что оказало на него наибольшее эмоциональное впечатление. Вот почему всегда жива аура тайны и чувственности над его строками. И, конечно, замечательным достоинством его лирики является необыкновенная её певучесть. Строки сами ложатся на ноты, и многие композиторы писали и пишут на его стихи песни и романсы. Не случайно сам Пётр Ильич Чайковский не обошёл эту тему стороной: «Можно сказать, что Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзии, и смело делает шаг в нашу область. Это не просто поэт, скорее, поэт-музыкант». «О, долго буду я в молчаньи ночи тайной», «Какое счастие: и ночь, и мы одни!..», «Сияла ночь. Луной был полон сад», «Давно в любви отрады мало», «В дымке-невидимке» и, конечно, «Я тебе ничего не скажу» и «На заре ты ее не буди», – вот лишь немногие из стихотворений Фета, положенные на музыку разными композиторами.

Я тебе ничего не скажу,

Я тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдет,

Раскрываются тихо листы,

И я слышу, как сердце цветёт.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной… Я дрожу,

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу.

П.И. Чайковский.

Художник Н.Д. Кузнецов

Удивительная пластичность языка, где ни одно слово не мешает другому и ни одна строка не «спотыкается» о другую, – это особенность великой русской поэзии, высокой культуры авторов, вечного стремления к совершенству не только в своих произведениях, но и в самой жизни.

Потому и природа у Фета максимально очеловечена, является как бы продолжением его лирического чувства-фантазии. Не случайно Чернышевский отмечал: «Кто не любит его, тот не имеет поэтического чувства». И если тургеневский Базаров считал, что «природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», то для Фета природа – именно тот храм, где можно молиться и Богу, и Красоте, и Любви…

Природа и любовь придавали ему новые силы, в том числе и в почтенном возрасте. Так удивительная по накалу чувств поэзия сама становилась жизнью для автора, и земные законы не могли что-либо изменить. Вот некоторые из таких стихов: «Еще люблю, еще томлюсь…», «Нет, я не изменил…», «Люби меня! Как только твой покорный…». Большая часть из них была посвящена Марии Лазич, бесприданнице, которую Фет любил многие годы, в том числе и после трагического ухода её из жизни. При всём разнообразии судеб наших поэтов, в том числе их сердечных драм, история романа Афанасия Фета и Марии Лазич, а точнее, его финал, – что называется, кровь леденит.

Они встретились на Украине, когда молодой Фет служил в кирасирском полку. Она была старшей дочерью отставного кавалерийского генерала К. Лазича, причём отнюдь не писаной красавицей. Однако хорошее по тем временам образование выделяло её, и оказалось много тем, интересных для обоих. «Я ждал женщины, которая поймет меня, – и дождался её», – писал Афанасий своему другу Ивану Борисову. К тому же Мария уже читала его стихи, и всё это сближало их, питало вспыхнувшее взаимное чувство, торопило с судьбоносным решением. До обретения статуса дворянина было ещё не близко, и Фет просит о материальной помощи родных, но положительного ответа не получает. И тогда он вынужден объясниться на этот счёт с Марией… Обедневшая большая семья генерала не могла спасти положение, и все надежды Марии и Афанасия на личное счастье «сгорели ярким пламенем». Причём в самом прямом смысле этого выражения: случайно или нет, но от свечи загорелось платье Марии, а с ним и она сама… А Фета ещё много лет преследовали её прощальные слова о том, что без него для неё не может быть ни счастья, ни самой жизни…

Какое счастие: и ночь, и мы одни!

Река – как зеркало и вся блестит звездами;

А там-то… голову закинь-ка да взгляни:

Какая глубина и чистота над нами!

О, называй меня безумным! Назови

Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею

И в сердце чувствую такой прилив любви,

Что не могу молчать, не стану, не умею!

Я болен, я влюблён; но, мучась и любя —

О слушай! о пойми! – я страсти не скрываю,

И я хочу сказать, что я люблю тебя —

Тебя, одну тебя люблю я и желаю!

И – гораздо более позднее:

Где ты? Ужель, ошеломленный,

Вокруг не видя ничего,

Застывший, вьюгой убеленный,

Стучусь у сердца твоего?..

То, что в своё время современные ему критики называли безыдейным щебетаньем о любви, – нынче является классикой русской поэзии. Более того, по словам Маршака, стихи Фета «вошли в русскую природу, стали её неотъемлемой частью». Вспомним же одно из самых известных стихотворений поэта, давно ставшее романсом, где природа и любовь слились в удивительной гармонии.

На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит;

Утро дышит у ней на груди,

Ярко пышет на ямках ланит.

И подушка ее горяча,

И горяч утомительный сон,

И, чернеясь, бегут на плеча

Косы лентой с обеих сторон.

А вчера у окна ввечеру

Долго, долго сидела она

И следила по тучам игру,

Что, скользя, затевала луна.

И чем ярче играла луна,

И чем громче свистал соловей,

Все бледней становилась она,

Сердце билось больней и больней.

Оттого-то на юной груди,

На ланитах так утро горит.

Не буди ж ты ее, не буди…

На заре она сладко так спит!

В последние годы жизни Фет полностью переключился на творчество.

Оставив хозяйственную деятельность, он покупает старинную усадьбу Воробьёвку, где очень активно работает в поэзии и выпускает циклы стихов под общим названием «Вечерние огни». Вот одно из стихотворений этой серии:

Я видел твой млечный, младенческий волос,

Я слышал твой сладко вздыхающий голос —

И первой зари я почувствовал пыл;

Налету весенних порывов подвластный,

Дохнул я струею и чистой и страстной

У пленного ангела с веющих крыл.

Я понял те слезы, я понял те муки,

Где слово немеет, где царствуют звуки,

Где слышишь не песню, а душу певца,

Где дух покидает ненужное тело,

Где внемлешь, что радость не знает предела,

Где веришь, что счастью не будет конца.

Как отмечали и Некрасов, и Чернышевский, и Лев Толстой, лирика Фета воспитывает чувство поэзии, учит постигать прекрасное в самой жизни. И, смею полагать, в наше время это свойство его стихов более чем востребовано, остаётся только взять томик с полки или зайти в библиотеку, чтобы воспользоваться такой замечательной возможностью.

«И вижу берег очарованный…»

(А. Блок)

Если бы кто-то придумал создать эталон поэзии, а точнее – Поэта (по крайней мере века двадцатого), я бы, не сомневаясь, предложила Блока.

Александр Александрович просто не мог не стать поэтом. И посудите: проучившись три года на юриста, он резко меняет «курс» и переходит на историко-филологический факультет Петербургского университета. Заметим, что именно с Северной столицей связана молодость Блока, а это уже судьба. Оставалось только всем творчеством подтвердить это. А он не мог не стать поэтом потому, что замес его родословной оказался настолько внушителен и своеобразен даже для дворянской семьи, что фактически предопределил будущее поэта-романтика, одного из самых ярких в Серебряном веке русской литературы. Да вот, если коротко: родился он в доме своего деда, Андрея Николаевича Бекетова, профессора-энциклопедиста; прабабушке, Александре Николаевне Карелиной, посвящал стихи Антон Дельвиг… Поэтессой и переводчицей была Александра Андреевна Блок, мать поэта. Личность его отца, Александра Львовича, его романтическая внешность и загадочность, любовь к музыке, отмеченной драматизмом, привлекали внимание творческих людей, в том числе таких, как Фёдор Достоевский… А воспитание юного Саши проходило среди холмистой и в высшей степени поэтичной подмосковной земли, в усадьбе Шахматово, где он после развода родителей рос в основном под женским влиянием. Отсюда и вполне понятные фантазии рано проснувшегося в нём поэта. Образ Прекрасной Дамы уже тогда вошёл в его сознание, чтобы не уходить из души никогда. И тут не отделить одно от другого: романтизм Блока нельзя представить без высокого образа Женщины, а образ этот был бы невозможен без возвышенного отношения к жизни.

…В лёгком сердце – страсть и беспечность,

Словно с моря мне подан знак.

Над бездонным провалом в вечность,

Задыхаясь, летит рысак.

Снежный ветер, твоё дыханье,

Опьянённые губы мои…

Валентина, звезда, мечтанье!

Как поют твои соловьи…

Страшный мир! Он для сердца тесен!

В нём – твоих поцелуев бред,

Тёмный морок цыганских песен,

Торопливый полёт комет!

Как немного здесь земного, и как много вселенского, звёздного, что и составляет суть романтики. Зато уж если земное – так настежь, навылет, на разрыв! И тут же – «Страшный мир!»…

Вся судьба Александра Александровича и в первую очередь его поэзия – это борьба со «страшным миром», тем, что губит всё высокое, светлое, вечное, что разлучает с Прекрасной Дамой, с мечтами об иной жизни, со страстью к предмету любви. И потому его лирика полна истинного драматизма и накала всех чувств, даже если это счастливая любовь. В конечном счёте он сам создавал тот мир, что гораздо больше был настоящим, чем тот, что рядом и каждый день.

Волею судьбы первой любовью Блока стала Ксения Михайловна Садовская, с которой тот познакомился на курорте в Германии. Она была гораздо старше юноши, имела полноценную семью. Роман был отнюдь не мимолётным и оставил свой след не только в жизни, но и творчестве поэта.

Жизнь давно сожжена и рассказана,

Только первая снится любовь,

Как бесценный ларец перевязана

Накрест лентою алой, как кровь.

И когда в тишине моей горницы

Под лампадой томлюсь от обид,

Синий призрак умершей любовницы

Над кадилом мечтаний сквозит.

1910

После поэт неохотно вспоминал о ней, а судьба Садовской под конец жизни сложилась драматично. Будучи смертельно больной, она рассказала врачу-психиатру о своём романе с Блоком, чему тот не поверил. Но даже умирая, она не хотела расставаться с письмами поэта…

А.А. Блок и Н.Д. Менделеева

А за два года до окончания девятнадцатого века в судьбу Блока вошла главная женщина его жизни – Любовь Дмитриевна Менделеева, дочь великого учёного, которая на годы стала для поэта той Прекрасной Дамой, которую ждали и его сердце, и его вдохновение… Однако молодая жена жаждала не только духовной близости. И по иронии судьбы два любящих друг друга человека искали земную близость на стороне. Так, любовником жены на какое-то время стал даже друг Блока – поэт Андрей Белый. А сам Блок пережил два романа с ярчайшими женщинами Петербурга – актрисой Натальей Волоховой (в стихах это «Снежная Дева») и оперной певицей Любовью Дельмас, буквально поразившей его исполнением партии Кармен… Естественно, под этим легендарным именем она и вошла в его поэзию.

Встретив Волохову, поэт буквально взорвался от восторга всем своим поэтическим существом, за несколько дней создав большой цикл стихов «Снежная маска». «Посвящаю их тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огонь и мглу моего города».

И вновь, сверкнув из чаши винной,

Ты поселила в сердце страх

Своей улыбкою невинной

В тяжелозмейных волосах.

Я опрокинут в тёмных струях

И вновь вдыхаю, не любя,

Забытый сон о поцелуях,

О снежных вьюгах вкруг тебя.

И ты смеёшься дивным смехом,

Змеишься в чаше золотой,

И над твоим собольим мехом

Гуляет ветер голубой.

И как, глядясь в живые струи,

Не увидать себя в венце?

Твои не вспомнить поцелуи

На запрокинутом лице?

(«Снежное вино», 1906)

Но сама Волохова не была готова броситься в этот вихрь, к тому же Любовь, супруга поэта, предприняла неожиданные действия, предложив актрисе связать с Блоком всю жизнь. Рискованный шаг жены удался, и Волохова рассталась с влюблённым поклонником. Но остался цикл замечательных стихов! (Не зря же тысячи людей провожали его в последний путь.)

И, наконец, встреча с Кармен, то есть с Любовью Андреевой-Дельмас, которая блистала в то время в этой роли. 14 февраля поэт признался в записной книжке: «…пела Дельмас – мое счастье». И – новая буря эмоций, восторженное почитание таланта певицы, волнующее ожидание новых встреч и, конечно же, – стихи, стихи, стихи… «…Я вас никогда не забуду, вас нельзя забыть…» – слова эти любящей Дельмас, как и стихи Блока, говорят сами за себя, в том числе и о том, что любовь эта была взаимной.

Л.А. Андреева-Дельмас

Конечно, королевам сцены льстило такое рыцарское отношение Блока, но той же Дельмас в обычной жизни хотелось простого человеческого счастья, а поэт снова не мог отделить любовь земную от поэтических снов… Так распался и этот союз. Но какие стихи вышли из-под пера Блока!..

…Вот – мой восторг, мой страх в тот вечер

в темном зале!

Вот, бедная, зачем тревожусь за тебя!

Вот чьи глаза меня так странно провожали,

Еще не угадав, не зная… не любя!

Сама себе закон – летишь, летишь ты мимо,

К созвездиям иным, не ведая орбит,

И этот мир тебе – лишь красный облак дыма,

Где что-то жжет, поет, тревожит и горит!

И в зареве его – твоя безумна младость…

Все – музыка и свет: нет счастья, нет измен…

Мелодией одной звучат печаль и радость…

Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.

А жизнь и нагрянувшие потрясения семнадцатого года, и то, что последовало за ними, всё дальше уводили поэта и от радужных снов, и от самой поэзии, когда Блок понял своё крайнее одиночество рядом с двумя, казалось бы, самыми близкими людьми (женой и матерью, не нашедших общего языка в это и без того трудное время), – силы для нормальной жизни стали быстро покидать его…

Но осталась его удивительная поэзия – та самая, между земным и небесным. Его знаменитая «Незнакомка» звучит как симфония – так много сумел он сказать, так щемяще высоко выразить накипевшее, поднять такие глуби, раскрыть такой свет чувства!.. Конечно же, в эти минуты поэтом владело не столько мастерство, сколько вдохновение.

…И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Её упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,

Смотрю за тёмную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль…

Но было бы ошибкой считать, что романтик Блок удачно обходил все опасные углы этого «страшного мира». Он по-своему любил Россию и остро переживал всё, что происходило с ней у него на глазах. Его знаменитые стихи – «Россия», «На поле Куликовом», «Скифы», «Рождённые в года глухие», поэма «Двенадцать» и другие – полны искренней сыновней любви к родине, боли за несправедливость и несовершенство мира. Споры о поэме «Двенадцать» продолжаются по сей день, и неудивительно: «музыка революции», которую призывал слушать Блок, вступала в противоречие с прозой революции, и поэт не видел, да и не мог на тот период увидеть выход из этой ситуации, потому и появляется в конце поэмы спасительная фигура Христа… А любимая родина – вот она:

…Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые —

Как слёзы первые любви!

Тебя жалеть я не умею,

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, —

Не пропадёшь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты…

Ну что ж? Одной заботой боле —

Одной слезой река шумней,

А ты всё та же – лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…

Кажется, что строки эти написаны не сто лет назад, а совсем недавно… Такова волшебная сила истинной, высокой поэзии. Тут и доказательство того, что поэт не только знал романтические выси, но и пронзительным взглядом умнейшей души близко к сердцу принимал всё, что происходит с его любимой родиной.

Видел Бог, Блок хотел быть полезным своему народу. В лютый холод он выступал с лекциями по литературе и читал, даже если в аудитории сидел единственный слушатель. Но новой власти было не до поэта, составлявшего славу России. И на том спасибо, что не записали в стан недобитых дворян, – последствия такого «внимания», порой жестокого, нам хорошо известны. Поэма «Двенадцать» встретила неприятие, порой резкое, некоторых писателей, мнением которых Блок дорожил. Ахматова, Бунин, Гумилёв, Пришвин – вот неполный список этих людей. Домашний тыл не согревал и не успокаивал. Страшная весть о разграблении и сожжении любимого с детства Шахматова обернулась новой душевной драмой. И, ослабленный физически и морально, организм устал сопротивляться новым бедам и переживаниям. И настал этот день, 8 августа 1921 года, когда сердце одного из самых светлых и вдохновенных романтиков не выдержало тяжести земной прозы и отправилось, уже навсегда, в свой небесный приют.

Я – не первый воин, не последний,

Долго будет родина больна.

Помяни ж за раннею обедней

Мила друга, светлая жена!

«Светлая жена» – у Блока это не только образ женщины, но и России. А Россия – это мы. Поблагодарим же Бога, подарившего нам это высокое и светлое имя – Александр Блок.

«Светить – и никаких гвоздей!..»

(В. Маяковский)

…Я волком бы

выгрыз

бюрократизм.

К мандатам

почтения нету.

К любым

чертям с матерями

катись

любая бумажка.

Но эту…

Я

достаю

из широких штанин

дубликатом

бесценного груза.

Читайте,

завидуйте,

я —

гражданин

Советского Союза.

Во славу своей страны складывал стихи Владимир Владимирович Маяковский. Он верил в её самое светлое будущее, он работал на него, ничуть не сомневаясь в победе социалистического общества на всём земном шаре. А когда эта вера стала в его горячем сердце постепенно остывать, когда противоречия между тем, к чему он звал, на что надеялся, и тем, что он видел на самом деле, стали для него трагически неразрешимы, он ушёл из этой жизни, успев, однако же, очень многое сделать из того, что и сегодня остаётся современным и необходимым для тех читателей, для кого много значат родина и поэзия.

В.В. Маяковский

Это Владимир Владимирович Маяковский показал строителей нового общества в поэтическом рассказе о людях Кузнецка. Несмотря на огромные трудности, бытовую неустроенность, они упорно повторяют: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Строителем нового общества, показавшим пример истинного патриотизма, стал и он сам, поскольку его слово было слышно и узнаваемо не только в столицах наших – Москве и Петербурге, но и во всех землях большой страны. Чего стоит стихотворение о советском паспорте, строки из которого уже прозвучали в самом начале! Сколько неподдельной гордости за молодую республику звучит в каждом слове этого произведения! Не случайно и сегодня эти стихи не исчезли из памяти тех, кто учил их в школе, как и многие другие, о которых речь впереди. В этом же ряду и стихотворение «Товарищу Нетте – пароходу и человеку», посвящённое дипкурьеру, погибшему при выполнении служебного долга, в честь которого был назван пароход.

…Мы живём,

зажатые

железной клятвой.

За неё —

на крест,

и пулею чешите:

это —

чтобы в мире

без Россий, без Латвий,

жить единым

человечьим общежитьем.

Мощная энергия поэта, влитая в строку, обладала необыкновенной силой влияния на слушателя и читателя, звала вперёд, убеждала в необходимости не жалеть самой жизни ради родного Отечества. Такова была ответственность Маяковского перед обществом и страной, поскольку высокая идея служения Родине вела в те поры и самого художника слова, и массы через его творчество.

Однако путь к мастерству и славе был и у него не простым. Хотя уже в 6 лет Володя читал книги, но положение семьи после смерти отца было очень трудным, и, покинув Грузию, где они раньше жили, вся семья переехала в Москву, где училась Людмила, старшая сестра Володи. Им пришлось снимать самое недорогое жильё и чаще всего с соседями-студентами, среди которых уже в большом ходу были книги и листовки, призывавшие к революции. И Володя, приняв близко к сердцу эти идеи, стал не только читать, но и участвовать в опасной работе. А в 1908 году он вступил в РСДРП – Российскую социал-демократическую рабочую партию. А где нелегальная деятельность, там и аресты. Биографы говорят, что именно в тюрьме он начал писать стихи. И поскольку искусство тянуло к себе Маяковского, то в 1911 году он поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества, а на следующий год появились первые публикации его стихов и за ними – первые сборники: «Я» и «Простое как мычание».

В те годы поэзия целиком захватила его. Он охотно выступал на литературных вечерах и всегда оставался в памяти у слушавших его: высокий, азартный, красивый, великолепно читающий стихи. Вскоре была написана поэма «Облако в штанах», целиком посвящённая любви в современном ему мире, о которой он говорил по-своему, по-маяковски:

…Какое бешеное счастье,

Хрипя воронкой горловой,

По Дерибасовской промчаться

С оторванною головой…

(ранний Маяковский)

Поэт был уверен, что новое время требует иного языка, иного строя поэзии, крупной, зримой метафоры, почти рубленого стиля, поскольку в стране идёт нешуточная борьба за новую жизнь. Хотя это вовсе не значит, что ему как литератору были неподвластны тонкие чувства, просто для них у него были свои слова.

Любит? не любит? Я руки ломаю

и пальцы разбрасываю разломавши

так рвут загадав и пускают по маю

венчики встречных ромашек

(из блокнота В.М.)

Известно, что одним из первых поддержал Маяковского Горький. О том, как пробивался Маяковский к известности, к тому, чтобы занять в поэзии своё достойное место, красноречиво рассказывает его современник Юрий Анненков.

«…Первый значительный (рекламный) успех в карьере Маяковского произошел в 1916 году. В эту эпоху знаменитость, популярность и литературный авторитет Максима Горького был в полном расцвете, и я помню, до всех мелочей, ночь, проведенную в подвале “Бродячей Собаки”. Среди символистов, акмеистов, футуристов… присутствовал там и Максим Горький. В уже довольно поздний час Владимир Маяковский, как всегда – с надменным видом, поднялся на крохотную эстраду, под привычное улюлюканье так называемых “фармацевтов”, то есть посетителей, не имевших никакого отношения к искусству. Маяковский произнес, обращаясь к ним:

– Я буду читать для Горького, а не для вас!

Гул фармацевтов удвоился. Максим Горький, равнодушный, оставался неподвижен. Прочитав отрывок из поэмы «Война и мир» и два-три коротких лирических стихотворения, Маяковский сошел с эстрады.

– Болтовня! Ветряная мельница! – кричала публика.

Нахмурив брови, Горький встал со стула и твердым голосом произнес:

– Глумиться здесь не над чем. Это – очень серьезно. Да! В этом есть что-то большое. Даже если это большое касается только формы. – И, протянув руку гордо улыбавшемуся Маяковскому, он добавил: – Молодой человек, я вас поздравляю!

Мы устроили овацию Горькому, и эта ночь превратилась в подлинный триумф Маяковского. Даже “фармацевты” аплодировали. На следующий день слухи о суждении Горького распространились в Петербурге, потом – в Москве. Продвижение Маяковского в литературной иерархии значительно ускорилось. Маяковскому было 23 года». И дальше: «Маяковский был счастлив… Мы, художники, поэты, артисты всех видов искусства, протягивали руки нашим товарищам всего мира. Мы стремились слить наши общие искания…

– Ты с ума сошел! – говорил он мне в одно из наших московских свиданий. – Сегодня ты еще не в партии? Черт знает что! Партия – это ленинский танк, на котором мы перегоним будущее!»

А.М. Горький

Вот с таким настроением, с такой верой в революционные во всех смыслах преобразования создавались поэмы «Хорошо», «Владимир Ильич Ленин» и другие произведения, уже вошедшие в классику поэзии.

Мощный и безусловный талант Владимира Маяковского явлен прежде всего яркой образностью языка. Метафоры в его стихах – словно алмазы, чаще всего грубой обработки, ведь не случайно он сам говорил, что его стихи войдут в жизнь страны «весомо, грубо, зримо». Ещё бы! Кто, кроме него, «…волком бы выгрыз бюрократизм»? Но именно своей неприглаженностью, осознанной остротой они и вонзались в мозг и сердце читателя, чтобы навсегда там остаться. Маяковский впустил в свои стихи язык улицы, и эта рискованная затея, как мы видим, оправдала себя.

Новое время, его драматическая история (революция, гражданская война, становление государства) требовали другой формы, другого голоса и, если хотите, другой судьбы поэта. И те, кто всё-таки ещё в школе хоть сколько-то учил Маяковского, легко и с удовольствием обнаружат в копилке памяти крылатые фразы Владимира Владимировича, даже не напрягаясь, чтобы вспомнить точно всю строфу или стихотворение целиком:

Я знаю силу слов, я знаю слов набат.

В годы популярности «Окон РОСТА», да и в другое время стихи Маяковского зачастую действительно имели силу набата, о чём речь впереди.

Тут и фраза, милая нынче сердцу каждого, мечтающего о славе поп-звезды:

Послушайте!

Ведь если звезды зажигают —

значит – это кому-нибудь нужно?

А это уже афоризм:

Да будь я и негром преклонных годов,

и то без унынья и лени,

я русский бы выучил только за то,

что им разговаривал Ленин.

А в какой семье всерьёз или с улыбкой не вспоминали:

…Как говорят, «инцидент исперчен».

Любовная лодка разбилась о быт.

С тобой мы в расчете, и не к чему перечень

Взаимных болей, бед и обид.

А насчёт следующих строк из стихотворения «Сергею Есенину» – большое сомнение, что хорошо знают его наши, порой непредсказуемые, подростки:

В этой жизни помереть не трудно.

Сделать жизнь значительно трудней.

На примере Маяковского можно стопроцентно утверждать, что краткость – сестра таланта. Уметь в нескольких словах сказать о главном или просто интересном, да так, что это останется в памяти читателя надолго, – явление не столь частое.

Тут и решительное:

Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ Маузер.

И почти лирическое:

…Город зимнее снял.

Снега распустили слюнки.

Опять пришла весна,

глупа и болтлива, как юнкер.

И на уровне приговора:

…Тот,

кто постоянно ясен —

тот,

по-моему,

просто глуп.

И время от времени популярное:

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

день твой последний приходит, буржуй.

И бессмертное:

Мечтой встречаю рассвет ранний:

«О, хотя бы

еще

одно заседание

относительно искоренения всех заседаний!»

Маяковский умел в нескольких словах выразить так много, как не всякий прозаик сумеет сделать в целом романе:

…Я хотел бы

жить и умереть

в Париже,

если б не было

такой земли – Москва.

Для Маяковского не было неудобных тем. Он прямо и, как всегда, метафорично говорил о своём, и не только, творчестве:

Поэзия – та же добыча радия.

В грамм добыча, в год труды.

Изводишь единого слова ради

Тысячи тонн словесной руды.

И о девальвации значительных для нас слов:

Слова у нас, до важного самого,

В привычку входят, ветшают, как платье.

Тут же и некогда очень известное:

….Помни это каждый сын.

Знай любой ребенок:

вырастет из сына свин,

если сын – свиненок.

И, естественно, Маяковский мечтал о большой любви, отвечающей его надеждам и темпераменту. И он встретил её в лице Лили Брик в 1915 году – главную в своей судьбе любовь, которой отдал все силы своей страстной души идеалиста. Он ждал этой любви, он готов был посвятить ей всю свою жизнь и ждал от Лили Брик того же. Её замужество не было препятствием для его огромных чувств, и эта (как вспоминали о ней современники) необыкновенно красивая женщина ответила на его любовь. Однако разводиться с Осипом Бриком вовсе не собиралась, и вся жизнь Маяковского в этом плане превратилась в долгую, порой невыносимую пытку. «Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно», – вспоминал о ней литературовед Виктор Шкловский. Лиле Брик Маяковский посвящал поэмы, часто писал из-за границы, спрашивал, не надо ли что-то купить для неё, постоянно ревновал, – словом, его идеальные представления о свободной, не мещанской любви, приносящей много радости, разбивались о реальность и прозу жизни. Слава поэта, поддержанного революционными властями, была очень кстати Брикам, служила своего рода охранной грамотой, а также дополнительным доходом в семейный бюджет, ибо Маяковский подолгу жил вместе с Бриками, и гонорары активно печатающегося поэта были всегда весьма кстати.

О. Брик, Л. Брик и В. Маяковский

Справедливости ради стоит помнить, что в свою очередь Осип Брик способствовал изданию его произведений, участвовал в литературной жизни в качестве теоретика одного из течений новой литературы – футуризма, к которому относил себя и Маяковский. И всё же основанием дружбы с Бриками была любовь Владимира Владимировича к Лиле. «…Мне так – так не хочется, чтоб ты меня забыла! Ничего не может быть тоскливее жизни без тебя. Не забывай меня, я тебя люблю в миллион раз больше, чем все остальные, взятые вместе. Мне никого не интересно видеть, ни с кем не хочется говорить, кроме тебя. Радостнейший день в моей жизни будет – твой приезд…» – признавался он в одном из писем. Вместе с тем по складу их характеров роман этот порой давал трещины, но Лиля не собиралась отпускать от себя поэта, памятуя о его неплохих гонорарах, а после и о завещании Маяковского, очень для себя выгодном.

Известно, что пара эта не особенно хранила верность друг другу. В 1925 году во время поездки в Америку Владимир Владимирович был увлечён эмигранткой Элли Джонс, которая родила ему дочь Патрисию, с которой поэту удалось-таки повидаться уже в Италии спустя 3 года. В 1991 году она приезжала в Россию и называла себя Еленой Владимировной Маяковской. Её жизнь сложилась благополучно, она все эти годы жила и работала в Штатах. Из-под её пера вышла книга об отце.

А время шло, и, убедившись, что в странной жизни с Бриками у него нет будущего в смысле своего очага, собственной семьи, Маяковский поневоле искал ту, что ответит ему полной взаимностью, поможет наконец избавиться от этих, трагических для поэта страданий. И такая встреча состоялась в Париже с Татьяной Яковлевой, на которую Маяковский произвёл очень сильное впечатление. Позже она вспоминала, как талантливо он ухаживал за ней, как много общего оказалось у них, не случайно Татьяна знала немало стихов Маяковского наизусть. Поэт сделал ей предложение, она пообещала подумать. Вернувшись в Россию, Маяковский стал строить планы на новую поездку в Париж, но на этот раз ему было отказано. О том, кто приложил к этому руку, можно только догадываться.

…Ты не думай,

щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

иди на перекресток

моих больших

и неуклюжих рук.

Не хочешь?

Оставайся и зимуй,

и это

оскорбление

на общий счет нанижем.

Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем.

1928

И, наконец, к уходу Маяковского из жизни так или иначе оказалась причастна актриса Полонская, с которой Маяковский нередко встречался. Несмотря на любовь к поэту, Вероника не давала согласия на уход от мужа, известного артиста Михаила Яншина. Состоялся тяжёлый для обоих разговор, а вскоре стало известно о самоубийстве Маяковского.

…Не смоют любовь

ни ссоры,

ни версты.

Продумана,

выверена,

проверена.

Подъемля торжественно стих строкоперстый,

клянусь —

люблю

неизменно и верно!

(«Люблю»)

Но вернёмся к творчеству поэта в его разнообразии.

Интересный факт: если бы Маяковский не стал всемирно известным поэтом, он бы всё равно остался в истории – уже как создатель революционного плаката. Причём, даже увлёкшись поэзией, уже имея свои стихи, он всё равно был уверен в своём художническом будущем, и не случайно: живописи он учился – сначала в студиях, потом в Училище живописи, ваяния и зодчества. Его многогранный талант очень пригодился в работе над «Окнами РОСТА», где рисунок или реклама подкреплялись поэтическими строками, к примеру, такими:

Долой хулиганов!

Один безобразник

портит всем

и работу

и праздник.

Или:

Болтливость —

растрата

рабочих часов!

В рабочее время —

язык на засов!

А что уж говорить о сатире, которой можно было дать волю!

Вспять не будет течь Ока

с сотворенья мира-с,

от бегов у Колчака

хвост кобылий вырос, —

«выдаёт» он в ноябре 1919-го. А через год, когда на разрухе нашей страны не прочь была погреть руки и Польша, Маяковский и утверждает, и призывает:

Мы дали панам урок.

Этот урок не пошел впрок.

Подымайтесь дружно!

Дать второй урок нужно.

И чуть ранее:

Приехали делегаты к буржуям.

Не принимают буржуи делегации.

Собственные приглашения забыли,

стали лягаться.

К слову сказать, больше всего таких «комплиментов» досталось от Маяковского именно буржуям. Поэт искренне верил в победу пролетарской революции в России, а потом и во всём мире. И эта вера передавалась строителям новой жизни. Забегая вперёд, замечу, что это понимал и ценил Сталин, который, как известно, на ветер слова не бросал и фактически канонизировал поэта: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление». Лучше не скажешь, только сегодня я бы сделала акцент на «талантливейшем поэте».

Как уже упоминалось, Маяковский много ездил по стране. Во-первых, хотел быть в курсе главных событий не только в центре, но и в провинции; во-вторых, очень нуждался в деньгах, так как Брики постоянно надеялись на его помощь; в-третьих, это помогало оставаться в форме – как физической, так и творческой. Современники, бывавшие на его встречах с читателями, все без исключения подчёркивали остроумие поэта, молниеносную реакцию на самые неожиданные или провокационные вопросы. К примеру, его спрашивают: «Вот вы писали, что “среди грузинов я – грузин, среди русских я – русский”, а среди дураков вы кто?». Маяковский метко парирует: «А среди дураков я впервые». О стихах: «Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего не поняли». Ответ: «Надо иметь умных товарищей». И ещё: «Маяковский! Ваши стихи не греют, не волнуют, не заражают!» Ответ: «Мои стихи не печка, не море и не чума!»

Юмор, ирония, сатира – этим арсеналом он пользовался мастерски.

…В моде

в каждой

так положено,

что нельзя без пуговиц,

а без головы можно.

Известно, что писать короткие стихи куда труднее, чем длинные. Это как выразить в рассказе то, на что другому писателю, менее талантливому, понадобится целый роман. И ещё сложнее насытить короткий стих, как у Маяковского, – и яркой образностью, и законченностью мысли, и энергией, и не прямыми юмором или сатирой, но не менее явными. Одним словом, в литературе Владимир Владимирович остался и потому ещё (а может, и главным образом), что был истинным Мастером в своём деле.

Интересно, что и в прозаических заметках, письмах, интервью он не выглядел менее ярко и талантливо.

«…Если же твой градусник будет лазить дальше, чем тридцать шесть градусов, то я ему обломаю все лапы». (Из письма Л. Брик.)

«Красивая женщина – рай для глаз, ад для души и чистилище для кармана».

Но сердце его, по большому счёту, всё-таки принадлежало молодой республике:

И я, как весну человечества,

рожденную в трудах и в бою,

пою мое отечество, республику мою!

Талант поэта позволял ему на равных говорить и с самыми маленькими читателями на правах истинного друга:

…Книгу переворошив,

намотай себе на ус —

все работы хороши,

выбирай на вкус!

Интересно, что популярное выражение «И ежу понятно», по мнению знатоков, опять же рождено Маяковским:

… Ясно даже и ежу —

Этот Петя был буржуй.

А здесь – вообще пир поэзии с иронией:

…Когда он вырос приблизительно с полено

И веснушки рассыпались, как рыжики на блюде,

Его изящным ударом колена

Провели на улицу, чтобы вышел в люди.

И приведу прямо-таки сегодняшнее, до боли знакомое российскому телезрителю, который вот уже второе десятилетие пытается отразить атаки наших телевизионных СМИ – с их бесконечными, занудными, как правило, сериалами и пошлыми шоу с набившим оскомину набором лиц, давно перепутавших свои кухонные посиделки с сомнительными во всех смыслах откровениями на государственных, и не только, каналах. О таких шоу и таких фильмах – слово Владимиру Владимировичу:

…Не знаю, кто и что виной

(история эта – длинна),

но фильмы уже догоняют вино

и даже вреднее вина.

И скоро будет всякого

от них тошнить одинаково.

Кажется, простые слова, даже в чём-то прозаичные, а на самом деле – как весомо каждое слово, сколько «вторых планов» в нескольких строках, какой урок будущим поэтам!

А страна продолжала жить трудно и непредсказуемо. В конце 20-х годов напряжение в обществе нарастало, близился сталинский террор. Всё это психологически давило на поэта. Плюс его выставка «20 лет работы» осталась мало замеченной творческими кругами. Попытки устроить семейную жизнь ни к чему не приводили. Женщины не желали связывать свою судьбу с этим мощным и неудобным для них человеком. Поездки за границу надо было оплачивать золотом своего таланта, потраченного на охаивание капиталистической системы в целом и её «мещан» в частности. Вот только одна строфа из стихотворения «Парижанка»:

…Очень

трудно

в Париже

женщине,

если

женщина

не продается,

а служит.

И если в первые поездки Маяковский искренно верил в преимущество социализма, который вот-вот будет построен в стране, то с наступлением профессиональной и человеческой зрелости у поэта стало возникать много вопросов, которые уже опасно было задавать кому бы то ни было. Именно о том времени эти слова Юрия Анненкова: «Писать о Маяковском трудно: он представлял собою слишком редкий пример человеческой раздвоенности. Маяковский-поэт шел рядом с Маяковским-человеком; они шли бок о бок, почти не соприкасаясь с друг другом. С течением времени это ощущение становилось порой настолько реальным, что, разговаривая с Маяковским, я не раз искал глазами другого собеседника».

А поэт продолжал работать и создал в эти годы пьесы «Клоп» и «Баня», где дал волю своей сатире в адрес «бюрократов коммунизма» (по выражению автора). Поставить их на сцене решился только Мейерхольд – слишком много острого в адрес современного ему общества позволил себе автор. К сожалению, это дорого обошлось режиссёру-новатору, который в том числе и за такие постановки впоследствии был арестован и заключён в тюрьму, где и скончался.

В.Э. Мейерхольд

Прошли десятилетия, а пьесы эти опять оказались «вредны» для государства, так как уже в 90-х годах власть имущие по-прежнему были не прочь устроить себе сладкую жизнь за счёт остального общества… А за сто с лишним лет назад до этого Фёдор Достоевский уже поставил свою печать на подобных деятелях: «Почему это все отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимоверные скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник… почему это?»

Острый ум и горячее сердце Маяковского не давали ему спокойно созерцать то, что мешало развитию молодого государства. Он придавал большое значение сатире и мечтал о том, что когда-нибудь сатиру будут преподавать в школе.

Однако проза жизни этих лет была сильнее и тяжелее поэтических удач и надежд на устройство личной жизни. В стране начинались репрессии против «врагов» советской власти, иллюзии о справедливом обществе таяли на глазах.

В личном плане тоже не предвиделось перспективы. Маяковский увлекся актрисой Вероникой Полонской, которая была замужем за известным актёром Михаилом Яншиным, и в последний день жизни поэта, будучи у Маяковского в гостях, на его настойчивое ухаживание реагировала уклончиво. «Я ответила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться здесь сейчас… – писала в своих мемуарах Полонская. – Я по-человечески достаточно люблю и уважаю мужа и не могу поступить с ним так». Однако пообещала, что вечером непременно вернется. На этом и расстались. Но не успела она дойти до парадного, как услышала выстрел. Это Владимир Владимирович решил сам поставить точку на своей жизни…

…Я хочу быть понят моей страной,

а не буду понят —

что ж?!

По родной стране

пройду стороной,

как проходит

косой дождь, —

писал Владимир Владимирович, который, конечно же, заслужил быть понятым своей страной, ибо отдал ей все силы своей искренней, глубокой и талантливой души. И не только понятым, но и любимым за многие стихи и отдельные строки, такие, как эти:

Светить всегда,

светить везде,

до дней последних донца,

светить —

и никаких гвоздей!

Вот лозунг мой —

и солнца!

Сегодня ясно, что бывают поэты, умеющие освещать путь тем, кто идёт за ними следом. Такие, как Маяковский.

«Но только лиры милой не отдам»…

(С. Есенин)

Поэзия

Весь жар души, её молодость, всю любовь к жизни и земле своей ненаглядной Сергей Александрович Есенин отдал поэзии, пожертвовав многими радостями, устойчивым положением в обществе и в самой судьбе своей.

Поэт Сергей Городецкий, хорошо знавший поэта, утверждал: «Есенин был единственный из современных поэтов, который подчинил всю свою жизнь писанию стихов. Для него не было никаких ценностей в жизни, кроме его стихов. Все его выходки, бравады и неистовства вызывались только желанием заполнить пустоту жизни от одного стихотворения до другого… В этом смысле он ничуть не был похож на того пастушка с деревенской дудочкой, которого нам поспешили представить поминальщики. Отлично помню его бешенство, с которым он говорил мне в 1921 году о подобной трактовке его». И о нём же: «…стихи он принёс завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию».

Любопытен отзыв о поэзии Есенина поэта совсем с другой творческой направленностью и уже другого времени – Бориса Пастернака:

«Со времени Кольцова земля русская не производила ничего более коренного, естественного, уместного и родового, чем Сергей Есенин, подарив его времени с бесподобною свободой и не отяжелив подарка стопудовой народнической старательностью. Вместе с тем Есенин был живым, бьющимся комком той артистичности, которую вслед за Пушкиным мы зовём высшим моцартовским началом, моцартовской стихиею».

С.А. Есенин

И кстати об артистичности. Есенин мастерски читал свои стихи, однако от искусных декламаторов он отличался тем, что вкладывал и в это дело всю свою душу, оставляя ярчайшее впечатление в сердцах слушателей, чему немало документальных подтверждений. Вот что рассказывает Борис Соловьёв о вечере в Зале Городской думы на Невском, который вёл Есенин, выпуская одного за другим своих друзей-имажинистов, получавших отпор публики в виде острых замечаний и язвительных реплик.

«…Есенина это явно раздражало и сердило, он начал пререкаться с аудиторией… и мне казалось одно время, что вечер вот-вот может сорваться.

– А теперь я прочитаю вам свои стихи… – …и аудитория, только что недовольно шумевшая… сразу стихла; все присутствующие затаили дыхание, словно в ожидании чего-то необыкновенного и чудесного, – и это ожидание оказалось не тщетным.

Разбуди меня завтра рано,

О, моя терпеливая мать!

Я пойду за дорожным курганом

Дорогого гостя встречать…

Есенин читал это стихотворение так, словно исповедовался перед нами в своих самых сокровенных раздумьях и переживаниях, делился опытом всей своей жизни, раскрывал свою судьбу…

…мне не пришлось больше услышать ничего похожего и подобного – по глубине самого чистого и совершенного лиризма, чуждого каким бы то ни было посторонним признакам и приметам, по степени полного растворения самого художника в сиянии и потоке этого лиризма, словно бы несущего его к каким-то чудесным и ещё самому ему неведомым берегам.

…Я не знаю, так ли это было воспринято (и другими. – Здесь и далее В.К.), но каждый из присутствующих ответил на них (стихи) бурными аплодисментами и восторженным ликованием, и буря оваций ещё долго и долго гремела вслед за ними».

Известен и тот факт из воспоминаний Горького, что, когда по его просьбе Есенин прочитал ему «Песнь о собаке» и когда произнёс последние строчки:

Покатились глаза собачьи

Золотыми звёздами в снег, —

на глазах Алексея Максимовича сверкнули слёзы.

И как актуально и сегодня звучат такие слова Михаила Осоргина:

«…Вероятно, на поэте лежит много обязанностей: воспитывать нашу душу, отражать эпоху, улучшать и возвышать родной язык; может быть, ещё что-нибудь. Но несомненно одно: не поэт тот, чья поэзия не волнует. Поэзия Есенина могла раздражать, бесить, восторгать – в зависимости от вкуса. Но равнодушным она могла оставить только безнадёжно равнодушного и невосприимчивого человека».

Невозможно отделить язык художественного произведения от личности поэта.

Трудно назвать более искреннего и даже более откровенного лирика, чем Есенин.

У него что строка, то дышит, что ни образ, то достаёт до сердца читателя, что ни стихотворение, то откровенный рассказ – о природе, о своих чувствах, где радость порой переплетается с болью, а любовь к своей малой родине вообще не имеет предела, затягивая в щемящий – сквозь слёзы – водоворот чувств и образов. Вот почему так сложно их разделить – Есенина и язык его стихотворений. У каждого в памяти свои сокровенные строки поэта, но есть и такие, что без спросу тебя за душу берут:

Не такой уж горький я пропойца,

Чтоб, тебя не видя, умереть.

Или:

…дальний плач тальянки, голос одинокий —

и такой родимый, и такой далёкий.

И «братьям нашим меньшим» доставалось не меньше любви, чем малой родине и отцовскому дому. Потому что для Есенина они тоже свои, родные.

Показался ей месяц над хатой одним из её щенков.

И раньше было, и сейчас в ходу такое мнение: Сергей Есенин настолько был одарён от природы, что одного этого хватило на всю его творческую жизнь, не зря же Горький назвал его органом, созданным исключительно для поэзии.

Однако это очень распространённое заблуждение, и не только в отношении Есенина. Вот всего лишь один пример из воспоминаний Ильи Эренбурга:

«…Выпили мы немного – графинчик был крохотным; но уходить из уютной тёплой комнаты не хотелось. Есенин меня удивил: заговорил о живописи; недавно он смотрел коллекцию Щукина, его заинтересовал Пикассо. Оказалось, что он читал в переводе Верлена, даже Рембо. Потом он начал декламировать Пушкина…

…На улице, когда мы прощались, Есенин сказал: “Поэзия не пирожные, рублями за неё не расплатишься…” Эти слова я запомнил – они меня поразили…» А вот ценное наблюдение писателя Ивана Рахилло: «Поражали его удивительная память и знание славянского языка. Не раскрывая книги, он произносил из “Слова (о полку Игореве)” целые главы наизусть». Он знал и ценил не только русскую поэзию. На Кавказе он с удовольствием и большим знанием дела читал армянских поэтов и очень хотел встретиться с Чаренцем, но не получилось.

И снова – из воспоминаний Ивана Рахилло:

«…Москва торжественно отмечает 125-летие со дня рождения Пушкина.

У Дома Герцена собираются писатели. Много знакомых: Казин, Орешин, Кириллов, Городецкий. Есенин в сером костюме, в руках огромный венок из живых цветов. Вот кто-то тронул его за плечо, и он быстро, с юношеской готовностью обернулся к приятелю, и на лице его сразу зажглась добрая, широкая улыбка. Казалось, он улыбался всему миру: деревьям, дню, облакам, людям, цветам, – улыбка у него была чистосердечна и жизнерадостна, он будто звал улыбаться с собой всех окружающих.

У памятника Пушкину Есенин читает стихи так, будто даёт клятву тому, чей могучий дар стал русской судьбой, кто, преодолев все жестокие превратности, остался «в бронзе выкованной славы».

Есенин читает, вытянув вперёд свои руки и будто дирижируя ими над головами собравшихся:

…А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе —

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

Но, обречённый на гоненье,

Ещё я долго буду петь…

Чтоб и моё степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть!

Пушкин – вот чьё сердце согревало мечту Есенина, чей немеркнущий образ постоянно сиял в его собственном сердце! И это он как-то заметил: «…чтобы до конца понять Пушкина, надо быть гением». Надо думать, как горячо любил он сам образ Александра Сергеевича, как глубоко понимал каждую его строку!

После поездок за границу, встретившись с Ильёй Сельвинским, Есенин говорил: «…Мне нравится цивилизация. Однако я очень не люблю Америку. Америка – это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества». В то время, когда многие люди искусства восторгались небоскрёбами Нью-Йорка, техническим прогрессом за океаном и так далее, он напечатал в газете очерк, где окрестил Америку удивительно точно «Железным Миргородом». Широкой, любящей, глубокой и тонкой душе поэта там действительно нечего было делать. Не хотел Есенин размениваться на что бы то ни было и в России:

Приемлю всё.

Как есть всё принимаю.

Готов идти по выбитым следам.

Отдам всю душу Октябрю и Маю,

Но только лиры милой не отдам.

«Милую лиру» свою Есенин не хотел «подравнивать» под те или иные политические или общественные взгляды, так же как, имея возможность остаться за границей, не сделал этого. «Я пел, когда был край мой болен», – этой строкой он словно отвечал уничижительному отзыву в свой адрес Ивана Бунина – оттуда, из-за границы. Он понимал, что, оставив любимую Русь, предаст талант свой – естественный и органичный, как родное поле под Рязанью… Духовный этот подвиг был оценён Россией разве что в конце XX века.

Есенин всей душой стремился понять новое время, стать одним из тех, кто верил в будущее России.

Теперь в Советской стороне

Я самый яростный попутчик.

Он понимал, что страна должна двигаться вперёд, что это неизбежное условие выживания, хотя и грустил по этому поводу искренно, сравнивая жеребёнка с «чугунным поездом»:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает,

что живых коней

Победила стальная конница.

Любовь

Из всего, что мы знаем о Есенине (хотя до конца знать судьбу поэта никому не дано), всё-таки напрашивается вывод: больше всего в жизни поэт любил поэзию, и личную жизнь так или иначе корректировал в этом направлении.

Стремясь завоевать обе столицы – и главную, и северную, – и нигде не имея своего дома и надёжного тыла, Есенин полностью зависел от обстоятельств своей бурной и порой непредсказуемой личной жизни. Такова встреча с Айседорой Дункан, которая пленила поэта не только как красивая женщина, но и европейская знаменитость.

Пускай ты выпита другим,

Но мне осталось, мне осталось

Твоих волос стеклянный дым

И глаз осенняя усталость.

О возраст осени! Он мне

Дороже юности и лета.

Ты стала нравиться вдвойне

Воображению поэта.

Я сердцем никогда не лгу,

И потому на голос чванства

Бестрепетно сказать могу,

Что я прощаюсь с хулиганством…

К радуге славы он тянулся постоянно, что вполне естественно для таланта из провинции, и ему казалось, что ореол известности той же Айседоры или громкое имя дочери Шаляпина, на которой он не прочь был ранее жениться, поможет и его имени взойти на звёздный небосклон. Это мы сейчас знаем, что с таким талантом, как у Есенина, невозможно было не занять достойное место на российском Парнасе. А тогда, при далеко не ровном отношении к его стихам разнородных литературных течений в лице их самолюбивых представителей, всё было совсем не просто, тем более для вчерашнего деревенского паренька, не искушённого ни в столичной литературной, ни в светской жизни. К тому же история России изобилует десятками примеров, когда очень талантливые поэты, волею судеб обделённые широкой известностью, так и остались не узнанными и не оценёнными по-настоящему отечеством. И в этом смысле нетрудно понять Есенина.

Но вернёмся к Айседоре Дункан.

– Не рассказывал ли вам Сергей Александрович о своей жизни с Айседорой Дункан? – спросил при личной встрече Шаганэ Нерсесовну Тальян, лирическую героиню «Персидских мотивов», литературовед В.Г. Белоусов.

– Вспоминал, конечно. Помню такую деталь. Когда он впервые пришел к Дункан, она лежала на софе; предложила ему сесть у ее ног, стала гладить по голове, сказала, что он очень похож на ее сына. (Её сын и дочь погибли до этого в автомобильной катастрофе.) И помню еще, что Есенин говорил о частых ссорах с ней. Говорил о Дункан всегда с горечью, неприязненно, указывая, что она толкала его к пьянству. «Если бы она, – говорил Сергей Александрович, – любила меня как человека, как друга, то не позволяла бы мне это делать, оберегала бы от пьянки. А она сама не умела и не хотела обходиться без вина. Я не могу без содрогания вспоминать это время», – часто повторял он.

Не гляди на ее запястья

И с плечей ее льющийся шелк.

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь – зараза,

Я не знал, что любовь – чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума….

А вот что говорил о ней Илья Эренбург: «В Берлине несколько раз я встречал его с Айседорой Дункан. Она понимала, что ему тяжело, хотела помочь и не могла. Она обладала не только большим талантом, но и человечностью, нежностью, тактом; но он был бродячим цыганом; пуще всего его пугала сердечная оседлость». А Галина Серебрякова отмечает, что на прощании с Есениным в гробу поэта лежала телеграмма от Айседоры Дункан с искренними словами утраты… И леденящая душу похожесть: Есенин был задушен, Айседора погибла от удушения шарфом…

И потому нет в этой теме окончательных выводов и никогда не будет. В том числе и в утверждениях, что честолюбие играло главную роль в отношении Есенина к женщинам.

Айседора Дункан и С.А. Есенин

«Когда Есенин встречал меня в обществе других мужчин, например, моих коллег-преподавателей, то подходил сам, знакомился с ними, но уходил обязательно со мной.

Всегда приходил с цветами, иногда с розами, но чаще с фиалками. Цветы сам очень любил.

…Как-то я заболела, а сестра уходила на службу. Все три дня, пока я болела, Сергей Александрович с утра являлся ко мне, готовил чай, беседовал со мной, читал стихи из «Антологии армянской поэзии». Содержание этих разговоров мне не запомнилось, но можно отметить, что они были простыми, спокойными.

Есенин взял себе на память мою фотографию, причем он сам ее выбрал из числа других», – вспоминала Шаганэ Тальян.

Улеглась моя былая рана —

Пьяный бред не гложет сердце мне.

Синими цветами Тегерана

Я лечу их нынче в чайхане.

Так начиналось одно из первых стихотворений, составивших после знаменитые «Персидские мотивы». И строки эти – вовсе не фантазия творческого человека, это отзвук длительных и морально тяжелых для поэта поездок с Айседорой Дункан по Европе и Америке, а между ними – беспорядочной столичной жизни, с лихвой отразившейся в «Москве кабацкой». Только зная об этом, можно представить и понять всё значение свидания Сергея Есенина с Кавказом осенью 1924 года, его выздоровление, в первую очередь духовное, и щедрый свет встречи с прообразом его пленительных стихов, посвящённых Шаганэ.

И в Тифлисе, и в Батуме (так его называли тогда), и в Баку Есенина встречали и принимали как известного русского поэта, много печатали, в том числе и выходившие из-под пера «Персидские мотивы».

… Или снова, сколько ни проси я,

Для тебя навеки дела нет,

Что в далёком имени – Россия —

Я известный, признанный поэт.

У меня в душе звенит тальянка,

При луне собачий слышу лай.

Разве ты не хочешь, персиянка,

Увидать далёкий синий край?

Я сюда приехал не от скуки —

Ты меня, незримая, звала.

И меня твои лебяжьи руки

Обвивали, словно два крыла…

(«Никогда я не был на Босфоре»)

«Как-то в декабре 1924 года я вышла из школы и направилась домой. На углу я заметила молодого человека выше среднего роста, стройного, русоволосого, в мягкой шляпе и в заграничном макинтоше поверх серого костюма. Бросилась в глаза его необычная внешность, и я подумала, что он приезжий из столицы», – вспоминала Шаганэ.

В Батуме она снимала комнату с сестрой Катей, тоже учительницей. В тот вечер к ним вбежала соседка и сообщила, что известный русский поэт хочет познакомиться с Шаганэ. По-видимому, не только молодая учительница обратила на него внимание, выходя из школы, но и он на неё. «Мы пошли, – рассказывала Тальян. – От нас и гостей в крохотной комнатке Иоффе (соседки) стало невозможно тесно. После того как мы познакомились, я предложила всем идти гулять в парк».

Шаганэ Тальян

Вполне возможно, что Шаганэ могла стать очередным увлечением поэта. И от неё зависело, какими будут эти взаимоотношения. И несмотря на то что к этому времени она была свободна (замуж вышла рано, но вскоре муж умер, оставив её с сыном), Шаганэ подняла их знакомство на иной уровень, более высокий и в то же время более душевный. И Есенин словно обрёл былую веру в красоту женщины (не только внешнюю!), её ум и сердечную преданность.

«…На следующий день, уходя из школы, я опять увидела его на том же углу. Было пасмурно, на море начинался шторм. Мы поздоровались, и Есенин предложил пройтись по бульвару, заявив, что не любит такой погоды и лучше почитает мне стихи. Он прочитал «Шаганэ ты моя, Шаганэ…» и тут же подарил мне два листка клетчатой тетрадочной бумаги, на которых стихотворение было записано. Под ним подпись: С. Есенин».

В другие встречи, которые теперь происходили почти ежедневно, он читал новые стихи из этого цикла.

Руки милой – пара лебедей —

В золоте волос моих ныряют.

Все на этом свете из людей

Песнь любви поют и повторяют.

Пел и я когда-то далеко

И теперь пою про то же снова,

Потому и дышит глубоко

Нежностью пропитанное слово.

… Я не знаю, как мне жизнь прожить:

Догореть ли в ласках милой Шаги

Иль под старость трепетно тужить

О прошедшей песенной отваге?..

(«Руки милой – пара лебедей»)

А 4 января уже нового, 1925 года поэт принес сборник своих стихов «Москва кабацкая» с автографом, написанным карандашом: «Дорогая моя Шаганэ, Вы приятны и милы мне. С. Есенин». И хотя книгу эту он дарил, очевидно, с удовольствием, но в творчестве его уже был сделан весомый шаг к свету и добру, к новым надеждам.

«В другой раз он сказал мне, что напечатает “Персидские мотивы” и поместит мою фотографию. Я попросила этого не делать, указав, что его стихи и так прекрасны и моя карточка к ним ничего не прибавит.

…С.А. Есенин есть и до конца дней будет светлым воспоминанием моей жизни» (Шаганэ Тальян, 1959 год).

А нам остаётся быть вечно благодарными этой молодой женщине, чей образ надолго остался не только в сердце Сергея Есенина, но и в сокровищнице мировой литературы:

Шаганэ ты моя, Шагане!

Потому, что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шагане ты моя, Шаганэ.

Потому, что я с севера, что ли,

Что луна там огромней в сто раз,

Как бы ни был красив Шираз,

Он не лучше рязанских раздолий.

Потому, что я с севера, что ли.

Я готов рассказать тебе поле,

Эти волосы взял я у ржи,

Если хочешь, на палец вяжи —

Я нисколько не чувствую боли.

Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне

По кудрям ты моим догадайся.

Дорогая, шути, улыбайся,

Не буди только память во мне

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,

На тебя она страшно похожа,

Может, думает обо мне…

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Несомненно, женщины любили Есенина, но его стремление к известности и благополучию, бурная личная жизнь не давала остановиться хотя бы на время, оценить любовь и преданность той же Зинаиды Райх или Софьи Толстой, не говоря уже о Галине Бениславской, заплатившей за любовь к поэту своей жизнью… Но, как говорил Иосиф Виссарионович, «…у меня других писателей нет». И добавим: особенно таких, как Сергей Есенин.

Судьба

Несмотря на внешнюю «акклиматизацию» Есенина в столичной жизни, душа его – чистая, любящая, поначалу наивная – стала полем сражения между тем, с чем он шёл к людям, и тем, что встречал на своём пути. Люди ценили его лучшие качества, отражённые в поэзии, а в жизни он вынужден был отвечать так или иначе на зависть, пошлость, а порой и откровенную травлю. Этот снежный ком разочарований, обид, отчаянных попыток выплыть к свету и солнцу с каждым годом становился всё тяжелей, грозя подмять под себя и самого поэта.

Слово Сергею Городецкому: «…обострилось противоречие между заколдованным миром его творчества и повседневностью. Слишком цельной он был натурой, чтоб, надломившись, не сломаться до конца».

«Вся его работа была только блистательным началом. Если б долю того, что теперь говорится и пишется о нём, он услышал бы при жизни, может быть, это начало имело бы такое же продолжение. Но бурное его творчество не нашло своего Белинского».

С Сергеем Есениным связано множество легенд, разные люди по-разному оценивали его поступки. Но те, кто знали его близко, отмечали в нём не только широту, но и доброту души, такую же естественную, как строки его стихов. Кто хотел, тот видел это. К примеру, Андрей Белый вспоминал: «Мне очень дорог тот образ Есенина, как он вырисовался передо мной. Ещё до революции, в 1916 году, меня поразила одна черта, которая потом проходила сквозь все воспоминания и все разговоры. Это – необычайная доброта, необычайная мягкость, необычайная чуткость и повышенная деликатность… Он всегда осведомлялся, есть ли у человека то-то и то-то, как он живёт, – это меня всегда трогало. Помню наши встречи и в период, когда я лежал на Садово-Кудринской. Пришёл Есенин, сел на постель и стал оказывать ряд мелких услуг. И произошёл очень сердечный разговор…

…И понятно психологически, когда человека с такой сердечностью жестоко обидели, то его реакция бурная, его реакция – вызов.

… Я думаю, что в Есенине была оскорблена какая-то в высшей степени человеческая человечность…

Есенин является перед нами действительно необычайно нежной организацией, и с ним нужно было только уметь обойтись».

А поэт Пётр Чихачёв рассказывал, как, проводив Есенина после встречи с молодыми литераторами в общежитии, он с друзьями под газетной скатертью, возле стула, на котором сидел Есенин, обнаружил целых тридцать рублей – по тем временам очень большую сумму. Поэт понял, что студенты изрядно потратились, и таким образом хотел помочь им. И, как они после ни уговаривали его взять деньги обратно, Есенин не признал банкноты своими и пригрозил рассердиться как следует, если не закроют эту тему.

И снова Пётр Чихачёв: «…Увидев мою (больную) мать впервые, он расцеловал её. Когда мы пошли гулять в городской сад, он сказал:

– Почему ты не отправишь маму в больницу? Пусть посмотрят специалисты. Она ещё не старый человек. Её могут вылечить. Не можешь устроить? Хорошо, я тебе помогу».

И вскоре Пётр Чихачёв получил записку. В ней было всего несколько слов: «Договорился с профессором Кожевниковым, который лечил В.И. Ленина. Вези маму в больницу имени Семашко (Щипок, 8). Сергей».

Такая помощь матери едва знакомого, «зелёного» ещё поэта говорит о многом. На это способен только очень добрый и, как бы сказали сейчас, – порядочный человек.

Несмотря на множество знакомых и друзей по литературному цеху, Есенин по большому счёту был одинок. Виктор Шкловский писал по этому поводу: «Дома в городе Есенин не завёл. Были только поклонники и приятели, которые иронически грелись в лучах его славы». Иронически! И не случайно возмущался Александр Серафимович: «Умер Есенин, и пошла писать губерния! Столько наворотили ахинеи (с восторгом и со слезами), столько лицемерия, столько лжи общественной – уши вянут. Зачем, кому это нужно? Кроме зла, кроме извращённых представлений – ничего». И это надо было тоже пережить Есенину – уже там, на небесах, чтобы явить родине свой ясный и любящий лик.

Но наиболее зрячие люди, не разлюбившие родину и в те смутные времена, уже ясно понимали, какую потерю понесла Россия.

Алексей Толстой: «Погиб величайший поэт… Он ушёл от деревни, но не пришёл к городу. Последние годы его жизни были расточением его гения.

…Его поэзия есть как бы разбрасывание обеими пригоршнями сокровищ его души».

И вновь Александр Серафимович: «Поэту трудно, у него устают ноги, его утомляет путь; его спутники часто случайны. Он проходит прославленным и не увиденным, и когда его вспоминаешь, – вспоминаешь стихи».

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

…Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверьё, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

…Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

Остаётся добавить, что осуществилась мечта Есенина – его «степное пенье» прозвенело-таки бронзой, встало в один ряд с именем Пушкина… И не случайно в Москве на похоронах гроб с его телом был трижды обнесён вокруг памятника Пушкину, что было в высшей мере человечно и справедливо, открывало двери к самой главной встрече двух русских гениев. Иначе и быть не могло: «нежностью пропитанное слово» не могло затеряться где-то на полдороге к вершинам русской поэзии.

А нам остаётся благодарить судьбу за роскошный для каждого живого сердца подарок – поэзию Сергея Александровича Есенина, который в своё время искренно воскликнул:

«Радуясь, свирепствуя и мучась,

Хорошо живётся на Руси!»

Похороны С.А. Есенина

«Лев сезона»

(Игорь Северянин)

Как при имени Сергей Есенин мы почти автоматически вспоминаем «Клён ты мой опавший…», при имени Ивана Крылова: «Ах, моська, знать, она сильна…», а памятуя о любимом Александре Сергеевиче – «Я помню чудное мгновенье», так и, вспоминая Игоря Северянина, выскочит-таки, как чёрт из табакерки, его знаменитая строка: «Я гений, Игорь Северянин…»

И.В. Северянин

Конечно, любой воспитанный человек мысленно покачает головой в знак неодобрения таких неосторожных строк… если не узнает об этом удивительном человеке чуть побольше, не коснётся его полуфантастической биографии и недолгой жизни для человека незаурядного творческого дара.

Ну, разве не фантастика выступать в качестве известного поэта в европейских залах наравне с самим Владимиром Маяковским, имея за спиной всего несколько классов начального образования?

И тем не менее Игорь Северянин был не просто в то время одним из самых популярных стихотворцев в стране, но и официально признан как «Король поэтов»! Что, конечно же, не могло нравиться Маяковскому, но осознание собственного мощного поэтического дара помогло ему философски глянуть на этот факт и в дальнейшем вполне мирно сотрудничать с собратом по перу. Чтобы закрыть эту необычную во многом тему, стоит пояснить, что звание «Короля поэтов» было завоёвано Северянином в открытом соревновании 27 февраля 1918 года, и не где-нибудь, а на вечере в московском Политехническом музее, ставшем впоследствии знаменитым центром русской поэзии. И в наши дни, к примеру, признанный классик Евгений Евтушенко регулярно проводит там свои творческие вечера. А сто лет назад в этом зале второе место занял Владимир Маяковский, третье – Василий Каменский, о котором сегодня, увы, мало кто знает.

И как было не плениться такими, к примеру, стихами Игоря Северянина?

Соловьи монастырского сада,

Как и все на земле соловьи,

Говорят, что одна есть отрада

И что эта отрада – в любви…

И цветы монастырского луга

С лаской, свойственной только цветам,

Говорят, что одна есть заслуга:

Прикоснуться к любимым устам…

Монастырского леса озера,

Переполненные голубым,

Говорят: нет лазурнее взора,

Как у тех, кто влюблен и любим…

(«Все они говорят об одном»)

Вот что писал о нём русский поэт Георгий Иванов:

«Его книги имели небывалый для стихов тираж, громадный зал городской Думы не вмещал всех желающих попасть на его "поэзовечера". Неожиданно сбылись все его мечты: тысячи поклонниц, цветы, автомобили, шампанское, триумфальные поездки по России… это была самая настоящая, несколько актерская, пожалуй, слава».

Надо признать, что, окончив всего-то 4 класса Череповецкого реального училища, тогда ещё Игорь Лотарёв ни на минуту не сомневался в своём блестящем будущем и шёл к этому буквально семимильными шагами, словно зная наперёд, что век ему отпущен отнюдь не долгий. Но и были обстоятельства, что весьма поддерживали в подростке веру в себя. А как же: отец, Василий Петрович, образованный человек, военный инженер, который, конечно же, воспитывал Игоря соответственно своему статусу. А мать, Наталья Степановна, передала сыну весьма богатую основу для осознания себя избранником судьбы: в родословном дереве семьи отметился род Шеншиных, что подарил России Афанасия Фета; одна из ветвей вела аж к знаменитому историку Николаю Карамзину, а более поздние родственные связи тянулись к известной революционерке Александре Коллонтай…

Родители Игоря вскоре развелись, но юный поэт ещё успел побывать с отцом на Дальнем Востоке, а после жил у матери в Гатчине, под Петербургом. Первые стихи его появились на свет, когда будущему «Королю поэтов» было всего 8 лет. Позднее он задумался над своей фамилией и решил, что к имени прибавит звучное «Северянин», которое в конце концов и станет его фамилией как поэта.

…Спущусь к реке, взгляну

На илистый атлас;

Взгрустнется ли, – а ну,

А ну печаль от глаз.

Теперь ли тосковать,

Когда поспел ячмень?

Я всех расцеловать

Хотел бы в этот день!

(«В июле»)

И за этим восторгом стояла реальная влюблённость Игоря в Женечку Гуцан, которой лично или опосредованно было посвящено немало стихов набиравшего творческой силы и опыта поэта. Женечка была очень хороша собой (со светлыми вьющимися волосами и стройной фигурой) и отвечала будущему «Королю поэтов» взаимностью. Игорь дал ей соответствующее имя – Злата, которое и украшало его поэзию. Познакомились они в Гатчине в 1905 году. Тогда же и появилась первая публикация – в журнале «Досуг и дело». А после он принялся издавать маленькие книжечки своих стихов, за 7–8 лет – больше 30, которые всё-таки помогли пробиться к вниманию читателя.

Идет весна в сиреневой накидке,

В широкой шляпе бледно-голубой,

И ландышей невидимые струйки

Бубенчиками в воздухе звучат…

Она, смеясь, мои щекочет нервы,

Кокетничает мило и остро…

Я к ней спешу, и золотою Златой

Вдруг делается юная весна,

Идущая в сиреневой накидке,

В широкой шляпе бледно-голубой…

И одна из первых его книг была не случайно названа «Златолирой».

К сожалению, жизнь всё-таки разлучила эту пару, несмотря на общую дочь, очень похожую на отца. Но первая большая любовь, воспоминания о ней помогали обоим, особенно в непростые годы перед Второй мировой войной. В одну из последних встреч Игорь Северянин убедился, что даже в 50 лет его муза осталась красавицей. И русская поэзия благодарна ей за разбуженный в Северянине яркий потенциал стихотворца, одного из самых заметных лириков тех лет. Надо заметить, что этот творческий огонь поэт поддерживал очень активно, постоянно влюбляясь и меняя своих «королев». Его донжуанский список перевалил за двадцать имён… Похоже, однажды почувствовав благотворное влияние страсти на поэзию, он не изменял этому «убеждению» до конца своей недолгой жизни. Не знаю, передал ли он свой творческий запал детям, число коих (по скромным подсчётам) перевалило за пять от разных пассий. Возможно, и вечное безденежье тоже играло свою роль. Даже с Женечкой Гуцан он прожил под одной крышей всего три недели, так как больше было не на что жить. Женечка родила ему дочь Тамару и вскоре нашла себе более обеспеченного мужа. Тамара, будущая балерина, впервые увидела своего отца в 16 лет… Неисповедимы пути донжуана…

Быть может оттого, что ты не молода,

Но как-то трогательно-больно моложава,

Быть может, оттого я так хочу всегда

С тобою вместе быть; когда, смеясь лукаво,

Раскроешь широко влекущие глаза

И бледное лицо подставишь под лобзанья,

Я чувствую, что ты вся – нега, вся – гроза,

Вся – молодость, вся – страсть; и чувства без названья

Сжимают сердце мне пленительной тоской,

И потерять тебя – боязнь моя безмерна…

И ты, меня поняв, в тревоге головой

Прекрасною своей вдруг поникаешь нервно, —

И вот другая ты: вся – осень, вся – покой…

(«В очарованье», 2012)

Но вернёмся к этапам творчества поэта.

Одним из первых поддержал Игоря Северянина поэт Константин Фофанов и немало дал ему как литературный учитель. А в 1909 году его стихи услышал от очередного гостя Лев Толстой и был буквально возмущён одним из них, где женщина, по мнению классика, выглядела почти вульгарно. Это было одно из иронических стихотворений, которое великий прозаик принял, по-видимому, всерьёз. Это неожиданное событие мгновенно сработало на известность поэта. «С легкой руки Толстого… меня стали бранить все, кому было не лень. Журналы стали печатать охотно мои стихи, устроители благотворительных вечеров усиленно приглашали принять в них… участие», – вспоминал Игорь Васильевич.

Словом, Северянин вошел не только в литературу, но и в моду. Его открыто поддержали и Валерий Брюсов, и Федор Сологуб, написавший в 1913 году предисловие к его сборнику «Громокипящий кубок», где было немало похвальных слов в адрес автора. А после пригласил новую литературную звезду в турне по России.

Северянин был действительно неповторимым поэтом в созданной им галактике – со своим языком, свободными ритмами, игрой слов, приобретающих под его пером как минимум новый окрас.

…О небо, небо! Твой путь воздушен!

О поле, поле! Ты – грёзы верфь!

Я онебесен! Я онездешен!

И бог мне равен, и равен червь!

(«В осенокошенном июле»)

И даже перекличка с самим Державиным («…Я царь – я раб – я червь – я бог!») не перевешивает оригинальности самого Северянина.

Но и этого, казалось, было мало Игорю Васильевичу. На волне известности и тесного общения с литературными мэтрами он создаёт своё направление в поэзии – эгофутуризм, где главное место отдаётся душе, но без отрицания опыта русской поэзии. По поводу эгофутуризма от души позднее иронизировал Корней Чуковский на примере стихов Северянина: «Гордец, ты любил уверять, что у тебя, в твоей родной Арлекинии, есть свой придворный гарем:

У меня дворец пятнадцатиэтажный,

У меня принцесса в каждом этаже!

И странно: тебе это шло, тебе это было к лицу, как будто ты и вправду инкогнито-принц…» Чуковский же назвал поэта «львом сезона».

И действительно, дело вовсе не в каком-то новом литературном течении, которое, кстати, оказалось недолговечным. Талант Северянина опрокидывал рамки любых условностей, и волна истинного чувства и мысли сметала всё на своём пути.

Весенний день горяч и золот, —

Весь город солнцем ослеплен!

Я снова – я: я снова молод!

Я снова весел и влюблен!

Душа поет и рвется в поле,

Я всех чужих зову на «ты»…

Какой простор! Какая воля!

Какие песни и цветы!

…Шумите, вешние дубравы!

Расти, трава! Цвети, сирень!

Виновных нет: все люди правы

В такой благословенный день!

(«Весенний день»)

К двадцатым годам ХХ века Игорь Северянин – уже опытный поэт не только в самих стихах, но и на эстраде, его «поэзоконцерты» пользуются, как правило, неизменным успехом. Даже сами названия книг были своеобразной визитной карточкой: «Громокипящий кубок», «Златолира», «Ананасы в шампанском», «Менестрель», «Соловей», «Классические розы»…

С 1918 года новоиспечённый «Король поэтов» живет в Эстонии. Следующие за этим два десятка лет были очень насыщенными для Северянина. Его давно уже признала Европа, и встречи проходили в разных городах и странах. Так, в Берлине он выступал вместе с Владимиром Маяковским и Алексеем Толстым, в Польше – вечер в Русском доме, во Франции – выступление в парижском Зале Шопена, а в 1919 году он совершает турне по Болгарии и проводит там «лировечера», как сообщала пресса, причём возвращается в эту страну ещё раз, уже в 1933 году. А Белградская академия наук издаёт его книгу «Классические розы», в которую вошли лучшие стихи поэта 1922–1930 годов.

И снова поездки: Чехия, Австрия… А что уж говорить о его многочисленных вечерах в городах и весях России! Борис Пастернак вспоминал, что главным соперником Маяковского в те годы был Игорь Северянин, который, кстати, тоже с воодушевлением встретил Революцию и прямо приветствовал новую будущую жизнь страны.

Народ оцарен! Царь низложен!

Свободно слово и печать!

Язык остер, как меч без ножен!

Жизнь новую пора начать!

…Долой вчерашняя явь злая:

Вся гнусь! Вся низость! Вся лукавь!

Долой эпоха Николая!

Да здравствует иная явь!

Да здравствует народ весенний,

Который вдруг себя обрел!

Перед тобой клоню колени,

Народ-поэт! Народ-орел!

(«Моему народу»)

Но, как и для Маяковского, для него чем дальше по новой дороге, тем больше открывалось слишком много такого, что не могла принять его поэтическая возвышенная душа. А начавшаяся Гражданская война с многочисленными жертвами с обеих сторон, с ужесточением культурной политики, преследованием тех, кто не поддерживал явно высшую в стране власть, не могла не отозваться и в творчестве Северянина. Вот довольно известные строфы стихотворения «Классические розы», написанного в 1925-м. И, конечно же, отнюдь не случайно так же названа и одна из его книг.

В те времена, когда роились грезы

В сердцах людей, прозрачны и ясны,

Как хороши, как свежи были розы

Моей любви, и славы, и весны!

Прошли лета, и всюду льются слезы…

Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…

Как хороши, как свежи ныне розы

Воспоминаний о минувшем дне!

Но дни идут – уже стихают грозы.

Вернуться в дом Россия ищет троп…

Как хороши, как свежи будут розы,

Моей страной мне брошенные в гроб!

Надо сказать, и в этом случае, как и во многих других, где наши поэты словно предсказывали финал своей судьбы, многое сбылось. Умер Северянин вне родины, а имя его ещё долго было в глубокой тени по самым разным причинам. Как сказал Евгений Евтушенко: «Пришли иные времена. Взошли иные имена». Был серьёзный мотив и в отношении к его поэзии, не всегда несправедливом. Вот несколько слов Валерия Брюсова о стихах Северянина, особенно в более зрелый период: «Северянин чрезвычайно быстро “исписался”, довел, постоянно повторяясь, своеобразие некоторых своих приемов до шаблона, развил, в позднейших стихах, недостаток своей поэзии до крайности, утратив ее достоинства, стал приторным и жеманным и сузил темы своих “поэз” до маленького круга, где господствовало “быстро-темпное упоение”, восклицания “Вы такая эстетная” и т. д., – салонный эротизм и чуждый жизни эстетизм». Как говорится, из песни слова не выкинешь, и, читая его стихи, порой поневоле вспомнишь и о четырёх классах образования, и о том стремительном взлёте на Парнас, когда творческий опыт ещё не был готов более тщательно относиться и к технике стихосложения, и к множеству новых слов, рождённых спонтанно, в процессе написания, но не выверенных до конца, примером чему был тот же Владимир Маяковский, не допускавший ни приблизительных по ходу эпитетов, ни рыхлой формы, – как, кстати, и большинство русских поэтов-классиков разных лет и даже эпох. Высокий художественный вкус, возможно, просто не успел развиться в должной степени, учитывая скоростной маршрут творческого пути. Вот финальная часть стихотворения «Моя Россия», подсказанного «Россией» Александра Блока.

…И наши бабы избяные,

И сарафаны их цветные,

И голоса девиц грудные,

Такие русские, родные,

И молодые, как весна,

И разливные, как волна,

И песни, песни разрывные,

Какими наша грудь полна,

И вся она, и вся она —

Моя ползучая Россия,

Крылатая моя страна!

«И наши бабы избяные», «Моя ползучая Россия» – здесь художественный вкус явно изменил автору. Или такого типа строки, которые больше от ума, чем от сердца, и потому поэтически не убедительны:

…С миражем в вдохновенном взгляде

Я аромат элегий пил.

Дышало маем от тетради,

Сиренью пахло от чернил!

Надо сказать, что Северянин не раз был потревожен литературной критикой, и реагировал резко отрицательно на таких «недругов».

…Вы лишь одна из грязных кочек

В моем пути, что мне до них?

И лучшая из Ваших строчек —

Все ж хуже худшей из моих!

…Да ослепит Вас день весенний,

И да не знают Вас века!

Вы – лишь посредственность,

я – гений!

Я Вас не вижу свысока!

(«Поэза бывшему льстецу»)

А рядом – глубокие, тонкие, искренние строки, без позы, без словесных украшательств, – словом, сама Поэзия.

О, знаю я, когда ночная тишь

Овеет дом, глубоко усыпленный,

О, знаю я, как страстно ты грустишь

Своей душой, жестоко оскорбленной!..

И я, и я в разлуке изнемог!

И я – в тоске! Я гнусь под тяжкой ношей…

Теперь я спрячу счастье под замок, —

Вернись ко мне: я все-таки хороший…

(«Романс»)

Поэтому не будем акцентировать на невольных минусах поэта эмоционального, со своим почерком и обаянием непохожести на других и вернёмся к наиболее плодотворным годам жизни Северянина.

Продолжается его творческо-издательская деятельность. В 1925 году выходит «роман в строфах» «Рояль Леандра», следом – «Колокола собора чувств», а в 1928-м он издает Антологию эстонской лирики за 100 лет. И только после его ухода была издана книга документальной прозы «Уснувшие весны». Конечно же, это была проза поэта – о жизни, о русских писателях, об Эстонии, о вынужденных порой скитаниях.

А любители поэзии не расставались с его лучшими стихами, в том числе написанными ещё задолго до революции, когда молодость души и рано проснувшийся поэтический талант диктовали Северянину такие, почти колдовские, строки:

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:

Королева просила перерезать гранат,

И дала половину, и пажа истомила,

И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,

До восхода рабыней проспала госпожа…

Это было у моря, где волна бирюзова,

Где ажурная пена и соната пажа.

(«Это было у моря»)

Как уже отмечалось, Игорь Васильевич почти сразу после революции поселился в Эстонии, бывшей тогда ещё частью России. Однако уже вскоре Эстония отделилась, и Северянин оказался за границей. И хотя принимал активное участие в литературных мероприятиях на родине, ощущение потери самого дорогого никогда не оставляло его. Вот о чём он мечтал тогда с матерью, Натальей Степановной:

…И будет праздник… большой, большой,

Таких и не было, пожалуй,

С тех пор, как создан весь шар земной,

Такой смешной и обветшалый…

И ты прошепчешь: «Мы не во сне?..»

Тебя со смехом ущипну я

И зарыдаю, молясь весне

И землю русскую целуя!

(Из цикла «Чаемый праздник»)

Игорь Северянин спешил жить и делал это ярко и плодотворно. Он умер в оккупированном фашистами Таллине зимой 1941 года в возрасте 54 лет и похоронен там на православном Александро-Невском кладбище.

Я, гений Игорь Северянин,

Своей победой упоен:

Я повсеградно оэкранен!

Я повсесердно утвержден!

…До долгой встречи! В беззаконце

Веротерпимость хороша.

В ненастный день взойдет, как солнце,

Моя вселенская душа!

Могила И.В. Северянина

«Так ещё не писали…»

(И. Бунин)

Предзимняя пора богата на поэтов… Вот и я невольно начала с поэтической интонации. И действительно, одно за другим следуют блистательные имена, чьи дни рождения приходятся на это время: Сергей Есенин, Марина Цветаева, Андрей Белый, Иван Бунин, для которого осень стала не случайной в судьбе (10 октября 1870 года он появился на свет в Воронеже, а 8 ноября в возрасте 83 лет умер в Париже). И хотя многие читали его стихи, всё же большинство считает Бунина прежде всего прозаиком. Конечно, такие произведения, как повесть «Деревня», сразу же высоко оценённая Максимом Горьким, рассказы «Сны Чанга», «Митина любовь», великолепный цикл «Тёмные аллеи», и не только, сделали по-настоящему знаменитым Бунина, сыграли свою роль в присуждении ему Нобелевской премии. Но и не будем забывать, что всё это – проза поэта. Вот почему она очаровывает нас, пленяет чуть слышной мелодией, удивляет и радует ярким, точным и щемящим, как в поэзии, языком. И, кстати, сам Бунин говорил: «…я главным образом поэт». Более того, переживал из-за того, что проза его вытесняет столь дорогую для души поэзию, – естественно, в глазах читателей. Когда один поэт, будучи в эмиграции, высказался: «Мы вас любим не за стихи», Бунин тут же сдал сдачу: «Я вас тоже люблю не за стихи». И впрямь, для такого отношения к своей поэзии у него были основания.

О, радость красок! Снова, снова

Лазурь сквозь яркий жёлтый сад

Горит так дивно и лилово,

Как будто ангелы глядят.

О радость радостей! Нет, знаю,

Нет, верю, Господи, что ты

Вернёшь к потерянному раю

Мои томленья и мечты!

Стремление к возвышенному, чистому и прекрасному владело его душой с юности. «Я… часами простаивал, глядя на ту дивную, переходящую в лиловое, синеву неба, которая сквозит в жаркий день против солнца в верхушках деревьев, как бы купающихся в этой синеве, – и навсегда проникся глубочайшим чувством истинно божественного смысла и значения земных и небесных красок». А двадцатилетним юношей пишет любимой девушке Варе Пащенко: «…Нет, ей-богу, буду, должно быть, человеком. Только кажется мне, что для этого надо не «место» сохранять, а, как весталка, чистоту и силу души. А ты называешь это мальчишеством. Голубчик, ты забываешь, что я ведь готовил себя с малолетства для другой, более идеалистической, жизни».

И.А. Бунин

Вот вам и секрет гениальности Бунина, вот и подсказка для тех, кто хочет посвятить себя искусству: без чистоты и силы души вряд ли что получится ценное для людей и времени. И это так актуально сегодня, когда скороспелую известность многие готовы принять за высоту творческих деяний. А настоящая высота – вот она:

Похолодели лепестки

Раскрытых губ, по-детски влажных —

И зал плывёт, плывёт в протяжных

Напевах счастья и тоски.

Сиянье люстр и зыбь зеркал

Слились в один мираж хрустальный —

И веет, веет ветер бальный

Теплом душистых опахал.

Кажется, никакого сюжета, только штрих, только звук, только эпизод судьбы, а какая полнота чувства, какая законченность мысли! На такое способен только большой мастер.

И снова – к ней же: «О, Варенька, если б Господь дал нам здоровья и счастья! Как я хочу его – этого счастья, радости и красоты жизни!.. Как я хочу быть для тебя здоровым, смелым, стройным, чтобы в глазах светилась молодость и жизнь… Так много у меня в душе образов, жажды творчества! И любовь к тебе, как к моему другу, к поддержке жизни моей, и эти желания, желания запечатлеть жизнь в образах, в творческом слове – как всё это иногда окрыляет меня!»… Кстати, он и Варвара хотели пожениться, но родители девушки были против; роман продолжался, но постепенно оба стали понимать, что средств к совместной жизни пока нет, и Варвара нашла наконец себе состоятельного супруга…

А Бунин шёл-таки к профессии писателя, помня о своём намерении сохранять «чистоту и силу души». А истинное творчество – это всегда муки, в том числе и в отношении самого себя.

…Зачем и о чем говорить?

Всю душу, с любовью, с мечтами,

Все сердце стараться раскрыть —

И чем же? – одними словами!

И хоть бы в словах-то людских

Не так уж все было избито!

Значенья не сыщете в них,

Значение их позабыто!

Да и кому рассказать?

При искреннем даже желанье

Никто не сумеет понять

Всю силу чужого страданья!

1889

Здесь – явная борьба поэзии с прозой, но накал бесспорно поэтический. Вот так, шаг за шагом, шёл Бунин к своим высотам… Но и личная жизнь двигалась по своим лирическим законам. Следующее увлечение поэта связано с близким ему изданием – «Южное обозрение», а точнее, с дочерью его издателя и редактора – Анной Цакни, пышноволосой, с темными глазами. Поэт понял, что влюблен, и не на шутку, и вступил с ней в законный по тем традициям брак. В 1900 году у него появился первенец, сын. Но через пять лет мальчик умер. Иван долго не мог смириться с этим в душе и повсюду брал с собой фото сына. Ещё тяжелее переживала беду его жена. И, несмотря на разрыв отношений с Буниным, не давала согласия на развод и сама замуж вновь не выходила.

…Поброди же в последние дни

По аллее, давно молчаливой,

И с любовью и с грустью взгляни

На знакомые нивы.

В тишине деревенских ночей

И в молчанье осенней полночи

Вспомни песни, что пел соловей,

Вспомни летние ночи

И подумай, что годы идут,

Что с весной, как минует ненастье,

Нам они не вернут

Обманувшего счастья…

(«Осыпаются астры в садах…»)

И, наконец, о последнем серьёзном увлечении Ивана Алексеевича, уже за границей. Париж и встреча с начинающей писательницей Галиной Кузнецовой.

И это была взаимная настоящая любовь. Бунин понял, что не сможет уже без неё жить, и позвал её в свой дом в Грассе, однако же и не обрывая узы с женой, Верой Николаевной. Надо думать, какие бури бушевали всё это время в трёх близких сердцах!

Познал я, как ничтожно и не ново

Пустое человеческое слово,

Познал надежд и радостей обман,

Тщету любви и терпкую разлуку

С последними, немногими, кто мил,

Кто близостью своею облегчил

Ненужную для мира боль и муку,

И эти одинокие часы

Безмолвного полуночного бденья,

Презрения к земле и отчужденья

От всей земной бессмысленной красы.

(«В полночный час я встану и взгляну»)

И.А. Бунин и В.Н. Муромцева

Революцию Бунин не смог ни понять, ни принять. Современность, разрушающую милую его сердцу старину, нравственные устои народа, он встретил более чем холодно и уехал за границу. Но и там русский писатель «шумел», по его же словам, «своему бору», то есть нам с вами. И очень надеялся, что его поэзия станет необходимой потомкам, как воздух родины. А родина для Бунина – это прежде всего природа и человек, любящий её.

Осень листья тёмной краской метит:

Не уйти им от своей судьбы!

Но светло и нежно небо светит

Сквозь нагие чёрные дубы,

Что-то неземное обещает,

К тишине уводит от забот —

И опять, опять душа прощает

Промелькнувший, обманувший год!

Светло и нежно светит нам до сих пор талант Ивана Алексеевича, умеющего так много, так щемяще тонко сказать в пейзажной, казалось бы, зарисовке! А как понимал он, как чувствовал русский язык! К примеру, название церкви «Спас-на-бору», по его признанию, и волнует, и восхищает древностью, кровным родством с Русью. Ради одного-единственного слова «опевают» он пишет рассказ «Петухи», где сияет фраза: «…петухи опевают ночь».

Нет поэта, который бы не предлагал свою формулу счастья. Не исключение и Бунин. У него счастье – это не удача, не подарок судьбы, это готовность души воспринять то прекрасное, что дано всем от Бога.

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.

А счастье всюду. Может быть, оно —

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно.

В бездонном небе легким белым краем

Встает, сияет облако. Давно

Слежу за ним… Мы мало видим, знаем,

А счастье только знающим дано.

Бунин всю жизнь стремился к совершенству в творчестве. Но редкий случай, когда, будучи ещё молодым литератором, он берёт высоту, что мало кому по силам.

Речь идёт о переводе «Песни о Гайавате» Генри Лонгфелло, опубликованном на страницах «Орловского вестника» в 1896 году. За эту блистательную работу Бунин получил звание Пушкинского лауреата, а также почётного члена Российской академии наук. И то, что мы по сегодняшний день читаем эту поэму в переводе Ивана Алексеевича, говорит об очень многом.

Он будто спорил с тем, что «мысль изреченная есть ложь». И брал в плен книгочея – без боя, только высоким своим искусством, где каждое слово было согрето истинной любовью и потому дышало, как живое. Волшебное это воздействие на читателя подчёркивали его великие современники. Вот что говорил о повести «Деревня» Максим Горький в письме автору: «Так глубоко, так исторически деревню никто не брал… Я не вижу, с чем можно сравнить вашу вещь, тронут ею – очень сильно. Дорог мне этот скромно скрытый, заглушенный стон о родной земле, дорога благородная скорбь, мучительный страх за неё – и всё это – ново. Так ещё не писали».

Тема родной земли, непреходящая к ней любовь питала всё его творчество. И только эта любовь способна была выстоять в драматической, напряжённой духовной жизни писателя, не давая ему сдаться позднему одиночеству и постоянной тоске по родине.

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной…

Срок настанет – Господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я всё – вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав —

И от сладостных слёз не успею ответить,

К милосердным коленям припав.

Любимую Россию Бунин воспринимал как «икону». «Если бы я эту “икону”, эту Русь не любил, не видал, – признавался он, – из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так непрерывно, так люто!»

В своём творчестве Иван Алексеевич свободно пользовался всей палитрой, что выдала на-гора до него мировая литература. И в этом – тоже признак его гениальности. Вот, к примеру, одно из его лирических стихотворений, классическое по форме, удивительное по изяществу и точности языка, по музыке слова:

Спокойный взор, подобный взору лани,

И всё, что в нём так нежно я любил,

Я до сих пор в печали не забыл,

Но образ твой теперь уже в тумане.

А будут дни – угаснет и печаль,

И засияет сон воспоминанья,

Где нет уже ни счастья, ни страданья,

А только всепрощающая даль.

И, конечно, невозможно было для него обойти тему одиночества. Как показывает жизнь, гений чаще всего одинок в душе своей, а Бунин ещё и был оторван на многие годы от любимой родины. И потеря любимой женщины усугубляла все остальные потери.

…Мне крикнуть хотелось вослед:

«Воротись, я сроднился с тобой!»

Но для женщины прошлого нет:

Разлюбила – и стал ей чужой.

Что ж! Камин затоплю, буду пить…

Хорошо бы собаку купить.

Известно, что Иван Алексеевич в повседневном общении не был человеком лёгким и сам это, конечно, сознавал. Но в России – что ни настоящий поэт, то драматическая судьба, мало способствующая мягкости характера. Зато и стихи порой – как скрижали на древних письменах, как отточенные гравюры:

Ранний, чуть видный рассвет,

Сердце шестнадцати лет.

Сада дремотная мгла

Липовым цветом тепла.

Тих и таинственен дом

С крайним заветным окном.

Штора в окне, а за ней

Солнце вселенной моей.

Поистине, трудно говорить о поэте, не приводя его стихов. Тем более, когда это стихи самого Бунина. Так что, слава Богу, современному читателю есть что взять с полки, кроме примитивного детектива, захлестнувшего прилавки и развалы, а начинающим поэтам есть у кого учиться. В том числе глубокой и нежной любви к своей родине.

Они глумятся над тобою,

Они, о родина, корят

Тебя твоею простотою,

Убогим видом чёрных хат…

Так сын, спокойный и нахальный,

Стыдится матери своей —

Усталой, робкой и печальной

Средь городских его друзей,

Глядит с улыбкой состраданья

На ту, кто сотни вёрст брела

И для него, ко дню свиданья,

Последний грошик берегла.

Иван Алексеевич был настолько русским человеком, что Андре Жид, посетивший его во Франции, вспоминал: «Мне казалось почти невероятным видеть из окон вашей виллы в Грассе пейзаж французского юга, а не русскую степь, туман, снег и белые берёзовые рощи…» Ну, что тут скажешь? Как говорил незабвенный Николай Рубцов, «даже нечего крыть». Вот насколько пленяющим было творчество Ивана Алексеевича. И в то же время Бунину удалось постичь, по его же словам, – «тоску всех стран и всех времён». Поэтому присуждение истинно русскому писателю престижной Нобелевской премии вполне заслуженно и закономерно, хотя Россия в лице больших начальников не скоро признала огромный талант своего соотечественника. А когда всё-таки начались переговоры о возвращении Бунина на родину, раскалённая обстановка в Европе и последующая за тем Вторая мировая помешали поставить точку в этом вопросе. А после войны – и возраст был уже немолодой, и приглашения не столь искренни, и вести из России не слишком обнадёживали…

Но во всех обстоятельствах Иван Алексеевич помнил своё кредо и был верен ему: «Бог всякому из нас даёт вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем, почему? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что всё в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое Божье намерение, направленное к тому, чтобы всё в этом мире «было хорошо». И вот как он сам же расшифровывал это:

«Кто и зачем обязал меня без отдыха нести бремя, тягостное, изнурительное, но неотвратимое, – непрестанно высказывать свои чувства, мысли, представления, и высказывать не просто, а с точностью, красотой, силой, которые должны очаровывать, восхищать, давать людям печаль или счастье?»

Нежной, глубокой любовью дышит каждое слово Бунина, когда он пишет о родине. Чувство языка, его точность и глубина становятся просто фантастическими, воскрешают к жизни любое явление. Давайте же хотя бы несколькими строками вспомним и прозу Ивана Алексеевича, в данном случае его «Деревню»:

«Мёртвая тишина стояла над землёй, мягко черневшей в звёздном свете. Блестели разноцветные узоры звёзд. Слабо белело шоссе, пропадая в сумраке. Вдали глухо, точно из-под земли, слышался всё возрастающий грохот. И вдруг вырвался наружу и загудел окрест: бело блистая цепью окон, освещённых электричеством, разметав, как летящая ведьма, дымные косы, ало озарённые из-под низу, нёсся вдали, пересекая шоссе, юго-восточный экспресс».

Бунин умер в ноябре 1953-го. И во все годы скитаний была рядом с ним его жена, мудрая и добрая Вера Николаевна Муромцева. А главными словами поэта перед кончиной были: «Конечно, я надеюсь, очень надеюсь, что меня будут когда-нибудь читать в России…»

Да, пока есть у человека душа, он будет тянуться к родному, глубокому и душевному слову, к истинной литературе, для которой нет рамок времени.

И закончить своё слово об одном из самых славных сынов русского народа хочется стихотворением, таким актуальным сегодня:

Молчат гробницы, мумии и кости, —

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь письмена.

И нет у нас иного достоянья!

Умейте же беречь

Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,

Наш дар бессмертный – речь.

«Я тоже была, прохожий!..»

(М. Цветаева)

«ДЕНЬ БЫЛ СУББОТНИЙ…»

Красною кистью

Рябина зажглась.

Падали листья.

Я родилась.

Спорили сотни

Колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

Вот так, просто и точно сказала Марина Цветаева о своём рождении.

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть, —

продолжила она, уже хлебнув немало горечи в судьбе, ещё не зная, что впереди её ждут испытания, которые под силу далеко не каждому.

Марина Цветаева – несомненно русский поэт, вобравший в сердце своё всё великолепие отечественной поэзии, несмотря на то, что немалая часть жизни её прошла за рубежом, и любимыми писателями были в разное время Виктор Гюго, Беранже, Гейне, Гёте. Ей нравился Рильке – и как поэт, и как человек, о чём говорит их переписка. А рядом на полке – такие корифеи слова, как Лесков и Аксаков. Кроме Пушкина, – Державин и Некрасов. Из современников – Пастернак.

Несколько ранее – Маяковский. Наилюбимейшие стихи в детстве – пушкинское «К морю» и лермонтовский «Жаркий ключ», поэма «Слово о полку Игореве». Прямой наследницей Блока называл её искусствовед и писатель князь Волконский.

Словом, она прекрасно знала как русскую, так и европейскую литературу, тем более что нередко приходилось добывать хлеб насущный переводами. И, что уж совсем нынче для нас удивительно, первые стихи, ещё полудетские, она писала не только на русском, но и на французском, и на немецком. Выезжая с матерью Марией Александровной с целью её лечения за границей, порой длительного, Марина не теряла времени зря и продолжала учёбу там, в частности, в Швейцарии и Германии.

Ещё в 16 лет она писала стихи, навеянные детством, ещё жизнь катилась уж если не под гору, то и не в гору, и, несмотря на смерть матери, будущее рисовалось в более-менее спокойных и привычных тонах: учёба, потом, естественно, – любовь, замужество и налаженная жизнь – то в Москве, то в любимой Тарусе, с желанными поездками в Европу. И потому, к примеру, стихотворение «Рождественская дама», написанное в 17 лет, сегодня кажется и не очень цветаевским: в нём нет той напряжённой интонации, того драматического накала, что отличает почти всё её творчество. И неизвестно, узнала ли бы Россия ту самую Цветаеву, которой поклоняются читатели и нынче, если бы не те бури, что прошли через всю её судьбу?

Но вот несколько строк из этого стихотворения.

…Из кладовки, чуть задремлет мама,

Я для ослика достану молока.

Милая Рождественская дама,

Увези меня с собою в облака!

Мария Александровна очень ждала сына, а родила в 1892 году девочку, и вздохнула с сожалением, и решила, что сделает из дочери музыкантшу, поскольку сама была натурой артистической и музыкальной, с польскими корнями и возвышенным отношением к жизни. Отец Марины, Иван Владимирович Цветаев, был профессором Московского университета и основателем всемирно известного Музея изобразительных искусств им. Пушкина. В такой семье было мудрено расти обычным ребёнком. Несмотря на усилия матери, к музыке Марина большой любви не испытывала, хотя и отдала ей несколько отроческих лет.

Всё ближе ей становились совсем другие звуки, которые тоже заключали в себе музыку, но иную, – музыку слова. И она вспоминала:

Детство: молчание дома большого,

Страшной колдуньи оскаленный клык;

Детство: одно непонятное слово,

Милое слово «курлык».

И уже в 6 лет стала сочинять стихи. А Мария Александровна записала в своём дневнике такие строчки: «Четырехлетняя моя Муся ходит вокруг меня и все складывает слова в рифмы, – может быть, будет поэт?»

Как нередко бывает с талантливыми детьми, Марина ощущала свой дар, берегла его до поры, была порой скрытна даже среди домашних. Как не вспомнить о пушкинской Татьяне: «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой». И так всю жизнь: судьба не подарила ей по-настоящему близкого, понимающего её человека. Отсюда и грусть в её стихах, а позже и драматизм. И не случайны такие её строки:

…Все бледней лазурный остров-детство,

Мы одни на палубе стоим.

Видно грусть оставила в наследство

Ты, о мама, девочкам своим!

(«Маме»)

У Марины была младшая сестра – Ася (позже Анастасия Ивановна, которая много сделала для сохранения памяти о своей гениальной сестре). Мать умерла от болезни, когда девочки ещё не совсем простились с куклами, а спустя 7 лет – и отец. Чувство сиротства, и без того редко оставляющее истинных поэтов, накрепко приросло к Марине, усиливаясь на холодных ветрах судьбы. И как обратная сторона медали – независимость характера, нежелание мерить свою жизнь общей меркой, самостоятельность и в мыслях, и в поступках. Она была уверена, что творчество – это её личное дело, способ самовыражения. Марина была бунтарка, как вспоминала Анастасия. За дерзость её не раз наказывали, и, меняя гимназии, она там «скучала самым отчаянным образом».

М.И. Цветаева. в 1911 г.

Фото Максимилиана Волошина

И вот – взросление, поездка в Париж, где она прослушала курс французской литературы, не изменяя, впрочем, любимому Пушкину. И, наконец, первый сборник – «Вечерний альбом», на который очень по-доброму откликнулись известные поэты Валерий Брюсов, Максимилиан Волошин, Николай Гумилев… Казалось, жизнь идёт по восходящей. Лето 1911 года Марина проводит в крымском Коктебеле, на даче поэта и философа Волошина, знакомится с эффектным, сразу покорившим сердце Марины, Сергеем Эфроном…

Я с вызовом ношу его кольцо!

– Да, в Вечности – жена, не на бумаге. —

Его чрезмерно узкое лицо

Подобно шпаге.

… В его лице я рыцарству верна,

– Всем вам, кто жил и умирал без страху! —

Такие – в роковые времена —

Слагают стансы – и идут на плаху.

Сергей Эфрон в «роковые времена» вступил в Добровольческую армию Деникина, чтобы защищать свою Россию.

«И смеяться в лицо прохожим!..»

Но вернёмся к рассказу. Замужество Марины, рождение дочери Ариадны, первые счастливые годы семейной жизни… «В те годы крылатое и легкое шло от всего облика Марины Цветаевой. Она была полна пушкинской “внутренней свободы” – в непрестанном устремлении, бессонная, смелая. По-настоящему любила она – не себя, а свою речь, свое слово, свой труд. Но и чужое слово любила бескорыстно и готова была трубить в честь чужой удачи в самые золотые трубы» – писал в своих воспоминаниях Сергей Михайлович Волконский, дружба с которым продолжалась и за границей, в самые тяжёлые для Марины годы. Это был один из немногих настоящих друзей, сразу понявший уникальность таланта Цветаевой, её ранимую душу и не раз подставлявший ей плечо друга. И не случайно прекрасный цикл стихов «Ученик» был посвящён ему. «Трагический парадокс ее судьбы заключался в том, что чем горше было ее неприкаянное одиночество, тем выше вырастала она как поэт – ровесница Маяковского и Пастернака…» – отмечал Волконский. Но это будет позже, а пока наполненная творческая и семейная жизнь, и – стихи, стихи, в том числе такие известные, через много лет прозвучавшие романсом (музыка Андрея Петрова) в кинофильме «О бедном гусаре замолвите слово».

Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса.

…Одним ожесточеньем воли

Вы брали сердце и скалу, —

Цари на каждом бранном поле

И на балу.

…Вам все вершины были малы

И мягок самый черствый хлеб,

О, молодые генералы

Своих судеб!

(«Генералам двенадцатого года»)

А по России идёт революция, и люди постепенно и бесповоротно встают по ту или иную сторону этой страшной во всех смыслах борьбы. Сергей Эфрон уходит биться с большевиками, а Марина в Москве с тревогой ждёт от него известий, будучи уже с двумя дочками на руках – Ариадной и Ириной. В столице свирепствовал голод. Марина Ивановна вынуждена была отправить Ирину в детский приют, надеясь, что там ей будет сытнее. Однако трёхлетняя малышка всё-таки умерла от голода. «Бог наказал меня», – писала Марина Ивановна в одном из писем, горько переживая смерть дочки.

В эти годы появился цикл стихов «Лебединый стан», проникнутый сочувствием к белому движению. Муж, спасаясь от расправы, уходит с остатками Белой армии за границу. И всё-таки жажда творчества и в этих условиях делает своё: именно в эти годы Цветаева пишет пьесы «Червонный валет», «Фортуна» «Приключение», создаёт поэмы «Царь-девица», «На красном коне», цикл «Стихи к Блоку»… А в душе – непрестанная тревога за мужа, ожидание вестей, напряжение российской жизни…

Быть как стебель и быть как сталь

В жизни, где мы так мало можем…

– Шоколадом лечить печаль,

И смеяться в лицо прохожим!

И почти наугад, наудачу передаёт письмо за границу, в котором пишет Сергею: «Если Вы живы – я спасена. Мне страшно Вам писать, я так давно живу в тупом задеревенелом ужасе, не смея надеяться, что живы, – и лбом – руками – грудью отталкиваю то, другое. – Не смею. – Все мои мысли о Вас… Если Богу нужно от меня покорности – есть, смирения – есть, – перед всем и каждым! – но, отнимая Вас у меня, он бы отнял жизнь».

После долгого ожидания Цветаева в 1922 году получает разрешение уехать к Сергею. В Берлине она знакомится с писателем Андреем Белым, который стал ей другом, и отдаёт в печать сборник стихов «Ремесло». Навестивший жену и дочь Эфрон возвращается в Прагу, где учится в университете и получает стипендию. Не исчезла и прохлада в отношениях, что появилась ещё перед разлукой.

Началась скитальческая жизнь в эмиграции. Вскоре Марина Ивановна с дочерью перебирается ближе к мужу, в Чехию, где, несмотря на неустроенность быта и нужду, вдохновение не оставляет её. Именно там написаны «Поэма Горы» и «Поэма Конца», посвященные Константину Родзевичу, сильнейшему сердечному увлечению поэтессы на то время. Хотя, по иронии судьбы, тот вовсе не понимал её поэзии. А для неё эта любовь была спасением души. Родзевич же так вспоминал об этом: «Мы сошлись характерами… В наших отношениях было много искренности, мы были счастливы». Однако идеализация возлюбленного, перипетии прозы жизни и максимализм Цветаевой привели к закономерному расставанию.

Но Чехию, уютный и тёплый славянский край, она полюбила навсегда. Там у нее родился сын Георгий. В эти годы удалось издать несколько книг: «Царь-Девицу», «Стихи к Блоку», «Разлуку», «Психею»… Наконец, вся семья переезжает в Париж. Цветаева полагала, что сможет улучшить положение семьи в городе, который уже становился центром русской литературной эмиграции. И снова поэзия не отпускала от себя. Именно там были созданы циклы стихов, посвященные Маяковскому и Пушкину. Тема творчества, как не только предмета долга и радости, но и как огромного труда находит своё отражение в цикле «Стол». И наконец, совершенство гармонии природы – в цикле «Куст». В эти же годы Марина Ивановна нередко обращается к прозе: «Дом у Старого Пимена», «Повесть о Сонечке», воспоминания о детстве и юности, очерки, посвящённые Максимилиану Волошину, Андрею Белому и, конечно же, эссе «Мой Пушкин», опубликованное в парижском журнале «Современные записки», и другие материалы.

«…пушкинское море было – море прощания. Так – с морями и людьми – не встречаются. Так – прощаются. Как же я могла, с морем впервые здороваясь, ощутить от него то, что ощущал Пушкин – навсегда с ним прощаясь. Ибо стоял над ним Пушкин тогда в последний раз…» Так о поэте может говорить только поэт. И вся проза Цветаевой – та же поэзия, только не в рифму.

Вопреки ожиданию переезд во Францию не облегчил жизнь Цветаевой. Сергей Эфрон не был готов к превратностям судьбы, не мог взять на себя груз ответственности за семью. Практически на жизнь зарабатывала Марина. «Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход – от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода» (Из воспоминаний М. Цветаевой). Однако, несмотря на плодотворную работу, печатали её мало, наобум правили, особенно не церемонясь с автором. Единственный сборник, который удалось выпустить, – это в 1928 году «После России». Хуже того, влиятельные там критики (З.Н.Гиппиус, Г.В.Иванов, Г.В.Адамович) вообще не хотели признавать её творчество, не понимая самобытности автора, оставаясь в плену старых русских привязанностей в отношении поэзии.

…Я глупая, а ты умен,

Живой, а я остолбенелая.

О, вопль женщин всех времен:

«Мой милый, что тебе я сделала?!»

…Увозят милых корабли,

Уводит их дорога белая…

И стон стоит вдоль всей земли:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

…Жить приучил в самом огне,

Сам бросил – в степь заледенелую!

Вот что ты, милый, сделал мне!

Мой милый, что тебе – я сделала?..

Как глубоко творческая натура, Цветаева и сама не всегда могла разделить страстные эмоции в поэзии и в жизни. Известно, к примеру, что по её письмам к Пастернаку можно было предположить об их любовной связи, хотя это было далеко от действительности. И жена Пастернака имела право предполагать что угодно. Во избежание осложнений он постепенно свёл переписку на нет, которая стала для Цветаевой таким необходимым дружеским общением двух поэтически родственных людей. Но Пастернак остался своим человеком по самому духу творчества, ценил талант Марины Ивановны. Не случайно именно он, зная её тяжелейшее моральное состояние в начале войны, помогал ей собираться в эвакуацию, перевязывая багаж, вероятно, той самой верёвкой…

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

Попав в Париже в положение белой вороны, Цветаева так и не смогла вырваться из этого замкнутого круга. Сама судьба, казалось, вставляла палки в колёса. Муж стал проявлять симпатии к советскому режиму, надеясь на возвращение на родину. Некоторые были уверены в его связи со спецслужбами Москвы. Естественно, тень враждебного отношения эмиграции к Сергею Эфрону ложилась и на Марину. Та естественная радость, с которой Цветаева приветствовала приехавшего в Париж гениального Маяковского в 1928 году, была воспринята здесь как поддержка режима в СССР. Хотя в отличие от мужа Марина Ивановна вовсе не рвалась тогда на родину, зная о репрессиях. В то же время её стихи в защиту любимой Чехии, захваченной Гитлером, делали небезопасным и пребывание в Париже. Плюс многолетняя мучительная тоска по России, которая жила в её строках и болела в душе. «Моя неудача в эмиграции – в том, что я не эмигрант, что я по духу, то есть по воздуху и по размаху – там, туда, оттуда…» – говорила она.

…Но и с калужского холма

Мне открывалася она —

Даль, тридевятая земля!

Чужбина, родина моя! —

читаем в стихотворении «Родина».

«И когда в последующие годы, случалось, в Москву долетал ее заклинающий голос, он звучал с гипнотической силой, возбуждал сочувствие, сострадание, сорадование. Пускай далеко не часто долетал он, пускай очень немногим довелось тогда прочесть и оценить стихи Марины Цветаевой, дело, в сущности, от того не меняется! Как бы там ни было, но возвращение прекрасного поэта на родину началось уже тогда. Оно было решено бесповоротно ее собственной тоской по родине», – рассказывал писатель, искусствовед, один из немногих истинных друзей, Сергей Михайлович Волконский, который организовал для неё в Париже несколько творческих встреч. И будто вторило ему признание Цветаевой: «Здесь, во Франции, и тени моей не останется. Таруса, Коктебель, да чешские деревни – вот места души моей».

С.Я. Эфрон

Положение Сергея Эфрона было ещё критичнее, и в 1937 году он и дочь Ариадна, принявшая сторону отца, вернулись в Россию. Сын также хотел ехать вслед. Над Европой сгущались тучи Второй мировой, у Цветаевой не было средств – ни на жизнь, ни на обучение Георгия, в душе росла тревога за мужа, – и в июне 1939-го они тоже вернулись в Москву.

Тревога и мрачные предчувствия не обманули Марину Ивановну: вскоре и муж, и Ариадна были арестованы, а в августе 1941-го Сергей Эфрон был расстрелян. Дочь, как «пособницу врага народа», сослали в лагеря, где она пробыла 15 лет. Скорее всего, именно после этих трагических событий Марина Ивановна потеряла смысл жизни, к тому же и главная надежда – её сын, любимый Мур, не стал ближе, и в их бедственном положении винил мать… Не в эти ли дни, словно из небытия, из дальнего далёка выплыло это, увы, пророческое стихотворение:

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверзтую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

…И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!

…К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?! —

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

…За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру…

– Послушайте! – Еще меня любите

За то, что я умру.

(Многие, особенно молодые, познакомились с этими стихами, услышав великолепное исполнение Аллой Пугачёвой романса на музыку Марка Минкова.)

Как оказалось, столица вовсе не ждала своей гениальной и почти несчастной дочери. Начались уже московские скитания. Временно ей разрешили поселиться в Доме творчества писателей в подмосковном Голицыне. Встречи с Ахматовой и Пастернаком не принесли сколько-нибудь существенной радости. Чиновники от Союза писателей смотрели на неё как на жену и мать «врагов народа». Она надеялась выйти к русскому читателю с новой книгой, но подготовленный сборник так и не вышел. И снова – одиночество, нищета… Пройдут годы – и люди поедут и пойдут в музеи её имени, и будут платить деньги за билеты, как это происходит в том же Зальцбурге, где одно имя – Моцарт – кормит целый город, – а пока она, как бедный когда-то музыкант, просит судьбу о милости… И с трудом собирает новую посылку мужу или дочери.

В августе 1941-го Марина Ивановна с сыном эвакуируются в небольшой городок Елабугу. Руководство Союза писателей обосновалось в соседнем Чистополе и милостиво обещало Цветаевой место посудомойки в своей столовой. Однако открытие пищевого заведения затягивалось, Марина Ивановна вернулась в Елабугу ни с чем. Биографы полагают, что дома у неё произошла ссора с сыном, который, зная о её любви к нему, единственному родному человеку рядом, по-видимому, упрекал мать в новых бытовых неурядицах. Ослабленная донельзя морально и физически, Цветаева не смогла больше противостоять судьбе и 31 августа сама поставила на ней точку. И не эти ли слова полетели туда, высоко, где ждала её душа мужа?

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес,

Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой,

Оттого что я тебе спою – как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей,

У всех золотых знамён, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя – замолчи! —

У того, с которым Иаков стоял в ночи…

В поэзии Марины Ивановны, вкусившей весь драматизм и своей жизни, и судьбы России, преобладали строки, полные внутренней напряжённости, страстные и порой с нотами отчаяния. Вот почему невозможно перепутать её строки с никакими другими, ибо это именно её литературный язык, который и сегодня пронзает нас своей экспрессией и неповторимостью стиля.

А на земле в последние минуты жизни главной заботой оставался любимый сын – красивый юноша, похожий на нее молодую. Вот строки из её предсмертной записки: «Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н.Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом – сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился… Не похороните живой! Хорошенько проверьте…» Как видно, Цветаева и тут опасалась, что ирония судьбы не оставит её. И оказалась снова права, так как долгое время не было известно место её захоронения.

Сегодня на Петропавловском кладбище в Елабуге есть её могила и гранитное надгробие. По благословению патриарха Алексия II в день пятидесятилетия кончины Марины Ивановны в московском храме Вознесения Господня у Никитских Ворот состоялось отпевание Цветаевой, поскольку гибель её, по словам святейшего, приравнивается к убийству тоталитарным режимом. Цветаева снова встретилась с любимым Пушкиным, как и должно быть между двумя гениальными поэтами. (Напомню, что здесь состоялось венчание Александра Сергеевича.)

Её любимый Мур погиб в бою с фашистами.

Сегодня в честь Марины Цветаевой открыто несколько музеев, установлены памятники, в том числе замечательный – в Тарусе, откуда открываются дорогие её сердцу дали, так напоминающие есенинские в Константинове… Автор его – Борис Мессерер, муж другой замечательной поэтессы – Беллы Ахмадулиной, которой спустя годы здесь же, в Тарусе, и его же усилиями появился аналогичный памятник. И ещё одна удивительная история. В Дании, на стене одного из зданий в центре Лейдена, в 1992 году буквально вспыхнуло стихотворение Марины Цветаевой «Моим стихам», открывая уникальный культурный проект. Давайте же вспомним их.

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти,

– Нечитаным стихам! —

Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!),

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.

А последним, 101-м поэтом этого проекта стал Федерико Гарсиа Лорка, над переводами которого работала Марина Ивановна в последние творческие дни, отпущенные ей судьбой.

Марина Цветаева всю жизнь была верна двум личным заповедям:

«Единственный учитель: собственный труд».

«И единственный судья: будущее».

Благодаря неустанному во все годы труду она брала всё новые творческие вершины. И будущее, самый объективный судья, поставило всё на свои места, определив за Цветаевой своё законное место среди самых высоких имён русской поэзии.

Никто, в наших письмах роясь,

Не понял до глубины,

Как мы вероломны, то есть —

Как сами себе верны.

И пусть поневоле вспоминается известное «В России любят только мёртвых», для любого, не потерявшего слух к истинной поэзии, Марина Цветаева – наша современница, живая, страстная, мудрая. Ибо с нами не только её стихи, но и душа, согревающая и поднимающая ввысь каждую строку бессмертных произведений.

«Весь край этот, милый навеки…»

(Д. Кедрин)

Есть в нашей литературе произведения, что вознесены к славе самой судьбой. И если бы даже ничего другого не было создано писателем, шедевр этот уже был бы оправданием целой жизни творца.

Речь идёт о небольшой поэме Дмитрия Кедрина «Зодчие». В ней всё сошлось: и близкий к народному язык, и сама интонация – песенная, пронзительная, и сам сюжет, что обязательно возьмёт в плен даже самого опытного книгочея, которого вроде бы и удивить-то трудно: столько разных историй у него на памяти!

Как побил государь

Золотую Орду под Казанью,

Указал на подворье свое

Приходить мастерам.

И велел благодетель, —

Гласит летописца сказанье, —

В память оной победы

Да выстроят каменный храм.

Кто не знает, хотя бы по фотографиям, собор Василия Блаженного, что украшает Красную площадь в Москве? Правда, так называться он стал уже позднее, а строился как храм Покрова Пресвятой Богородицы.

«Смерды!

Можете ль церкву сложить

Иноземных пригожей?

Чтоб была благолепней

Заморских церквей, говорю?»

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

«Можем!

Прикажи, государь!»

И ударились в ноги царю.

Невозможно не поверить каждому слову поэта, ибо он не только верен подкупающей, берущей за душу проникновенной интонации, но и с большим знанием дела описывает сам процесс создания архитектурного шедевра:

Мастера выплетали

Узоры из каменных кружев,

Выводили столбы

И, работой своею горды,

Купол золотом жгли,

Кровли крыли лазурью снаружи

И в свинцовые рамы

Вставляли чешуйки слюды.

Конечно же, поэт хорошо знал легенду о том, что Иван Васильевич, прозванный в народе Грозным, по окончании строительства храма повелел ослепить лучших на Руси зодчих, дабы нигде и никогда не смогли они сложить ничего подобного, равного по красоте этому творению. И как не поверить? Ведь царь-то – Иван Грозный – не только мог повелеть такое, но и собственного сына, тоже Ивана, лишить жизни в минуты гнева! Не о том ли рассказывает и знаменитое полотно гениального Ильи Репина, что многие и многие лицезрели в замечательной Третьяковской галерее? Таково свойство шедевров искусства: порою им доверяют куда больше, чем самим историческим фактам. В этом же ряду и замечательное произведение Дмитрия Кедрина.

Был диковинный храм

Богомазами весь размалеван

В алтаре,

И при входах,

И в царском притворе самом.

Живописной артелью

Монаха Андрея Рублева

Изукрашен зело

Византийским суровым письмом…

Свойство любого значительного произведения – это способность захватить и ум, и душу читателя так, чтобы невозможно было оторваться от певучих, в данном случае, строк, чтобы ни на мгновение не коснулось его неверие в то, о чём повествует автор, и этот волшебный плен заставляет биться сердце с удвоенной силой, искренне переживать за героев, невольно ставя себя на их место, так что уже не различить, где произведение, а где твоя собственная судьба.

И спросил благодетель:

«А можете ль сделать пригожей,

Благолепнее этого храма,

Другой, говорю?»

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

«Можем!

Прикажи, государь!»

И ударились в ноги царю.

И вот уже ни автору, ни читателю не уйти от страшной развязки, и тут каждое слово – не только сквозь годы, но и сквозь сердце, которое уже никогда не забудет этого мига и накрепко сроднится с судьбой «безвестных владимирских зодчих», божьей милостью удивительно талантливых.

И тогда государь

Повелел ослепить этих зодчих,

Чтоб в земле его

Церковь

Стояла одна такова,

Чтобы в Суздальских землях,

И в землях Рязанских,

И прочих

Не поставили лучшего храма,

Чем храм Покрова!

Но художественное чутьё Дмитрия Кедрина не обрывает поэму этими строками и помогает читателю духовно подняться над трагедией в порыве благодарности замечательным мастерам своего дела и ощущением великой гордости за Россию, что рождает такие таланты.

И стояла их церковь

Такая,

Что словно приснилась.

И звонила она,

Будто их отпевала навзрыд,

И запретную песню

Про страшную царскую милость

Пели в тайных местах

По широкой Руси

Гусляры.

И пусть «страшная царская милость» осталась в легендах, но Дмитрию Кедрину удалось создать произведение, что вот уже скоро 80 лет звучит так же ново и пронзительно, как и прежде. Не случайно критики, очень редко благоволившие поэту, назвали «Зодчих» шедевром поэзии двадцатого века. Есть информация, что поэма о строителях храма Василия Блаженного воодушевила Андрея Тарковского на создание фильма «Андрей Рублев», что вполне логично.

Однако вернёмся немного назад, так как недолгий век поэта был насыщен многими обстоятельствами, далеко не всегда счастливыми. И, конечно, это не могло не отразиться на его творчестве. Незаконный сын дочери дворянина с польскими корнями, будущий поэт первое время жил у кормилицы, пока его не усыновил муж тётки и не дал ему свою фамилию и отчество. Итак, 4 февраля 1907 года родился (уже по документам) Дмитрий Борисович Кедрин. Но отец вскоре умер, и мальчик воспитывался родственниками, в основном женщинами.

Отроческие годы его прошли в Днепропетровске, там он поступил в коммерческое училище, но вскоре оставил его и занялся самообразованием. То же произошло и после с железнодорожным училищем. Судьба всё-таки выпрямляла его путь, ведя к главному делу жизни. Начался творческий период. Дмитрий начинает сотрудничать с такими известными на то время изданиями, как «Комсомольская правда», «Прожектор», «Молодая гвардия» и другими. В рецензиях на стихи Кедрина отмечался его неповторимый стиль.

Д.Б. Кедрин

Но капризная судьба вновь напомнила о себе в 1929 году, когда Дмитрий попал в тюрьму за то, что не донёс на своего друга, отец которого был генералом в армии Деникина. Не помогли и уже заметные публикации, и отклики на его творчество известных литераторов. Год и несколько месяцев несвободы в самом деятельном возрасте, в цвете таланта – это уже почти удар. Естественно, издания, державшие нос по ветру, не спешили снова его публиковать. Большинство написанных в это время произведений знали одну дорогу – в письменный стол.

В 1931 году после женитьбы он перебирается в Москву, сначала в район Таганки, а потом, уже с дочкой, в Черкизово. Начинается тесное сотрудничество с издательствами в качестве редактора, появились новые публикации.

Поэма «Зодчие», с которой начался рассказ о поэте, была написана в 1938 году, однако известность пришла к Дмитрию Кедрину шестью годами раньше, когда из-под его пера вышло стихотворение «Кукла», попавшее волею обстоятельств сначала к Горькому, а там и к руководству страны, в том числе, как говорят, и к Сталину, что не удивительно: вождь любил быть в курсе значимых явлений в литературе. Все дали «Кукле» высокую оценку, однако это не спасло Кедрина от будущих новых неприятностей. Достаточно сказать, что при жизни у него вышел только один небольшой сборничек «Свидетели», сокращённый до минимума вездесущей цензурой. Литературная критика то и дело обвиняла поэта в преобладании лирических тем в ущерб поддержки государственного курса на строительство новой жизни в стране. Осталось добавить, что ко всему этому талантливого поэта и его семью преследовала постоянная нужда, в том числе, казалось бы, нетерпимые для творческого человека жилищные условия. В Черкизове с дочкой и женой он жил в маленькой комнате, а за тонкой стеной то и дело бузили пьяные соседи… На гонорар от «Свидетелей» он купил жене Людмиле шубу, а вот на пишущую машинку денег уже не осталось… Но, будто догадываясь о скором уходе из жизни, Кедрин творил и выдавал в этих условиях на-гора первоклассные произведения: и «Кукла», и поэма «Зодчие», и «Рембрант», и другие, о чём речь ещё впереди.

Но вернёмся к «Кукле».

Как темно в этом доме!

Тут царствует грузчик багровый,

Под нетрезвую руку

Тебя колотивший не раз…

На окне моем – кукла.

От этой красотки безбровой

Как тебе оторвать

Васильки загоревшихся глаз?

Как мы видим, Кедрин не хочет обходить и то, что живы пережитки семейного хамства в семьях, и то, что далеко не всем детям живётся радостно, как хотелось бы. И, как всегда, поэт рисковал опять попасть в число неугодных власти. Но искренность и правдивость повествования поневоле передавались читателю, кем бы он ни был.

Что ж!

Прильни к моим стеклам

И красные пальчики высунь…

Пес мой куклу изгрыз,

На подстилке ее теребя.

Кукле – много недель!

Кукла стала курносой и лысой.

Но не всё ли равно?

Как она взволновала тебя!

… Дорогая моя!

Что же будет с тобой?

Неужели

И тебе между них

Суждена эта горькая часть?

Неужели и ты

В этой доле, что смерти тяжеле,

В девять – пить,

В десять – врать

И в двенадцать —

Научишься красть?

И, наконец, автор дарит надежду, больше того, он уверен, что так не должно быть в любимой им стране, и заканчивает стихотворение на высокой ноте, что, вероятно, и подкупило даже самых рьяных блюстителей «правильной» литературы.

…И придут комсомольцы,

И пьяного грузчика свяжут,

И нагрянут в чулан,

Где ты дремлешь, свернувшись

в калач,

И оденут тебя,

И возьмут твои вещи,

И скажут:

«Дорогая!

Пойдем,

Мы дадим тебе куклу.

Не плачь!»

В конце тридцатых годов из-под пера Дмитрия Борисовича выходят и такие значимые произведения, как «Конь», «Песня про Алену-старицу» и, конечно же, уже упомянутая стихотворная драма «Рембрандт». А между ними – тонкая, прекрасная лирика. И с юмором, в народном стиле – «Как мужик обиделся», и нежная «Колыбельная песня», и полная восточной мудрости «Кофейня». Вот её многим известное начало:

У поэтов есть такой обычай —

В круг сойдясь, оплевывать друг друга.

Магомет, в Омара пальцем тыча,

Лил ушатом на беднягу ругань…

И, конечно же, невозможно не привести целиком небольшое замечательное стихотворение «Красота»:

Эти гордые лбы винчианских мадонн

Я встречал не однажды у русских крестьянок,

У рязанских молодок, согбенных трудом,

На току молотящих снопы спозаранок.

У вихрастых мальчишек, что ловят грачей

И несут в рукаве полушубка отцова,

Я видал эти синие звезды очей,

Что глядят с вдохновенных картин Васнецова.

С большака перешли на отрезок холста

Бурлаков этих репинских ноги босые…

Я теперь понимаю, что вся красота —

Только луч того солнца, чье имя – Россия!

Естественно, не мог поэт обойти и тему войны. Невозможно без волнения читать стихотворение «Мать»:

Война пройдет – и слава богу.

Но долго будет детвора

Играть в «воздушную тревогу»

Среди широкого двора.

А мужики, на бревнах сидя,

Сочтут убитых и калек

И, верно, вспомнят о «планиде»,

Под коей, дескать, человек.

Старуха ж слова не проронит!..

Отворотясь, исподтишка

Она глаза слепые тронет

Каймою черного платка…

Два стихотворения, один за другим, но темы разные, – и уже разные интонации, и стиль, и язык. В первом – неторопливый поэтический рассказ, во втором – более короткие строки, более напряжённый строй произведения. Всё это говорит о несомненном таланте поэта – со своим, самобытным языковым запасом.

…В действующую армию он не попал из-за плохого зрения и в первые годы войны занимался переводами антифашистских произведений писателей из республик. Но весной 1943-го Дмитрий попадает-таки на фронт в качестве корреспондента газеты «Сокол Родины». Это было издание 6-й воздушной армии, воевавшей на северо-западе. А по окончании войны поэт вместе с другими писателями побывал в Кишиневе и уже строил планы на переезд с семьёй в эти поэтичные тёплые края.

Но судьба распорядилась по-своему. После войны писателю, знавшую её изнутри, под разными предлогами отказывали в публикациях даже этой тематики. Его заявление в Союз писателей об улучшении жилищных условий отклоняют те коллеги, что давно уже сами ни в чём не нуждаются. Кедрин с трудом понимал, в чём дело. Было только ясно, что такое отношение к нему было спущено «сверху». И в это самое время в их убогой комнатке в Черкизове появляется некий «друг» юности и предлагает ему доносить на товарищей. Без обиняков, прямо, и с обещанием другой, более благополучной жизни. И, не церемонясь, «поясняет», что ждёт поэта в противном случае. Возмущённый этой наглостью Дмитрий Кедрин выгоняет «гостя» вон.

…И пришли эти дни, и было первое нападение на Дмитрия, но неожиданные свидетели помогли ему отбиться. Вторая бандитская попытка удалась, ибо была хорошо подготовлена. Вечером того дня Дмитрий не вернулся из Москвы, и только через сутки жена смогла найти его, уже изувеченного и неживого. Вот так в то время расправлялись с неугодными поэтами… А жена не просыхала от слёз, вспоминала вещий сон и, не желая верить в случившееся, писала мужу письма о своей любви, а дети (дочка и сын) начинали свою жизнь со страшного потрясения, которое никогда и никуда не исчезает… Похоронен Дмитрий Кедрин на Введенском кладбище Москвы, а в Мытищах есть памятник одному из любимейших поэтов России.

…Ветер что-то невнятное шепчет…

Завари-ка ты чаю покрепче,

Натурального чаю, с малиной:

С ним и ночь не покажется длинной!

Да зажги в этом сумраке хмуром

Лампу ту, что с большим абажуром.

У огня на скамеечке низкой

Мы усядемся тесно и близко

И, чаек попивая из чашек,

Дай-ка вспомним всю молодость нашу,

Всю, от ветки персидской сирени

(Положи-ка мне ложку варенья).

Вспомню я, – мы теперь уже седы, —

Как ты раз улыбнулась соседу,

Вспомнишь ты, – что уж нынче за счеты, —

Как пришел под хмельком я с работы,

Вспомним ласково, по-стариковски,

Нашей дочери русые коски,

Вспомним глазки сынка голубые

И решим, что мы счастливы были,

Но и глупыми всё же бывали…

Постели-ка ты мне на диване:

Может, мне в эту ночь и приснится,

Что ты стала опять озорницей!

(«Нам, по правде сказать, в этот вечер»)

Конечно, сейчас мы имеем возможность гораздо шире, чем его современники, ознакомиться с творчеством Дмитрия Кедрина, где по-своему дороги нам, помимо упомянутых произведений, поэма «Ермак», «Приданое» и такие стихи, как «Цветок», «Такой ты мне привиделась когда-то», «Солдат», «Родина», «Начинается ростепель марта» и многие другие, – ведь это одна из достойнейших страниц русской поэзии.

P.S. Работая над очерком, наткнулась на очень знакомое четверостишие, которое помню, кажется, сто лет, и думала, что автор – кто-то из восточных мудрецов-поэтов. Оказывается, – Дмитрий Кедрин! Вот оно:

Ты говоришь, что наш огонь погас,

Твердишь, что мы состарились с тобою,

Взгляни ж, как блещет небо голубое!

А ведь оно куда старее нас…

«И мы сохраним тебя, русская речь…»

(А. Ахматова)

В автобиографии Анна Андреевна Ахматова, ярчайшее явление нашей культуры, писала: «Я не переставала писать стихи. Для меня в них – связь моя со временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, я жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым не было равных». Этими словами она словно давала отпор тем критикам, что в середине XX века держали нос по ветру (чего изволите?) и приписывали Анне Андреевне узость тематики, уход в личные переживания, несовременность поэтической позиции и много чего ещё. А она одной-двумя строфами опрокидывала все наветы, ибо это была истинная и высокая поэзия, даже если речь шла о самом сокровенном.

Сжала руки под тёмной вуалью…

«Отчего ты сегодня бледна?..»

– Оттого что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот,

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Всё, что было. Уйдёшь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

(«Сжала руки под тёмной вуалью…»)

Она родилась с фамилией Горенко в 1889 году близ Одессы, детство провела в Царском Селе, где всё дышало Пушкиным и тайной, где навсегда для неё переплелись совершенство рукотворной природы и поэзия. Там же училась в женской гимназии, а после – на юриста в Киеве, к чему быстро охладела. К тому же образ Царского Села и связанного с ним Пушкина не покидал её никогда:

Кто знает, что такое слава!

Какой ценой купил он право,

Возможность или благодать

Над всем так мудро и лукаво

Шутить, таинственно молчать

И ногу ножкой называть?..

(«Пушкин»)

В 1911 году она едет в Европу, становится свидетельницей первого триумфа русского балета, потом – Италия, роскошные собрания живописи и архитектуры… Всё это было мощным толчком к творчеству, и в следующем году выходит её первый сборник «Вечер», а год спустя – «Чётки». И если незадолго до этого Николай Гумилёв, её муж, лидер нового литературного течения акмеизм, советовал ей вместо стихов заняться танцами, то после выхода книги отметил, что в ней «…так просто сказано так много», а Осип Мандельштам провидчески сказал: «Её поэзия близится к тому, чтобы стать одним из символов величия России».

Молодую Ахматову сравнивали с древнегреческой певицей любви Сапфо, а позднее она была критиками дружно поставлена в ряд самых больших русских поэтов. Выход каждой её книги становился событием. Корней Чуковский вспоминал, что её стихи заучивали, переписывали в альбомы, ими то и дело объяснялись влюблённые. Он же отмечал, что вся Россия запомнила ту самую перчатку из стихотворения Ахматовой «Песня последней встречи»:

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки;

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

В стихах о любви Ахматова возвращает ей живой и реальный характер, в то же время не лишая высокого поэтического звука. Такая гармония свойственна только очень большим талантам. Именно это качество её поэзии подкупало читателя, заставляло снова и снова возвращаться к музыке её стихов, чувствуя невероятную близость волшебных строк к собственной душе, страждущей прекрасного в своей жизни. Любовь в поэзии Анны Андреевны поднимается до небывалых духовных высот.

Эта встреча никем не воспета,

И без песен печаль улеглась.

Наступило прохладное лето,

Словно новая жизнь началась.

Сводом каменным кажется небо,

Уязвленное желтым огнем,

И нужнее насущного хлеба

Мне единое слово о нем.

Ты, росой окропляющий травы,

Вестью душу мою оживи, —

Не для страсти, не для забавы,

Для великой земной любви.

(«Эта встреча никем не воспета…»)

Но, как это случается в жизни, «великая земная любовь» редко бывает счастливой, особенно если это касается выдающихся творческих людей. Известно, что Николай Гумилёв трижды делал предложение молодой Анне, и трижды был отвергнут, и в расстроенных чувствах даже пытался покончить с собой. Но, по иронии судьбы, когда в 1910 году они наконец стали мужем и женой, то «великой», казалось бы, любви хватило у Николая на два года, если не меньше. Он даже и не скрывал своей неверности супруге. Не помешало этому и рождение сына. Естественно, такому браку был отпущен невеликий срок.

Муж хлестал меня узорчатым,

Вдвое сложенным ремнем.

Для тебя в окошке створчатом

Я всю ночь сижу с огнем.

Рассветает. И над кузницей

Подымается дымок.

Ах, со мной, печальной узницей,

Ты опять побыть не мог.

Для тебя я долю хмурую,

Долю-муку приняла.

Или любишь белокурую,

Или рыжая мила?

Как мне скрыть вас, стоны звонкие!

В сердце темный, душный хмель,

А лучи ложатся тонкие

На несмятую постель.

(«Муж хлестал меня узорчатым…»)

Это стихотворение яснее всех слов отражает сложности того периода жизни.

Хотя и не надо забывать, что стихи – отнюдь не фотография, и нельзя любое слово в стихах брать на веру. Но факты измен налицо, – и Анна тоже считает себя свободной, отдаётся новой сердечной привязанности… И, как это нередко бывает, муж словно прозревает, клянётся жене в любви и зовёт в Париж, где учится в университете. Но – поздно… В конце концов они разводятся. Но когда с Гумилёвым случилось самое страшное, Анна Ахматова поступила как верная жена, о чём речь впереди.

Н.С. Гумилев и А.А. Ахматова с сыном Львом

Любителям поэзии хорошо знаком портрет Анны Андреевны кисти французского художника Модильяни, что влачил незавидное существование, но был большим талантом, что широко признано уже после его смерти (знакомая история!). Познакомилась она с ним в Париже ещё во время поездки с мужем, а после по его приглашению приезжала туда одна. О том, насколько Амедео был очарован и внешностью, и личностью Анны, говорят живописные работы, ей посвящённые. Он не мог окружить её комфортом и дорогими подарками, но положил к её ногам самое ценное – свой талант. И, когда она уезжала на родину, преподнёс 16 работ с её изображением и просил сохранить на память об их встречах. К сожалению, большинство из них погибло в России во время пожара. В 1919 году Амедео погибает от слишком вольной жизни свободного художника. А в 90-х годах он будет широко представлен в мировом масштабе, и среди его картин будет 12 портретов Анны Ахматовой.

Мне с тобою пьяным весело —

Смысла нет в твоих рассказах.

Осень ранняя развесила

Флаги желтые на вязах.

Оба мы в страну обманную

Забрели и горько каемся,

Но зачем улыбкой странною

И застывшей улыбаемся?

Мы хотели муки жалящей

Вместо счастья безмятежного…

Не покину я товарища

И беспутного и нежного.

(«Мне с тобою пьяным весело…»)

Анна Андреевна прожила достаточно долгую для того времени жизнь, и судьба подарила её сердцу ещё одну необычную любовь. Её «виновник» – Борис Анреп, художник и скульптор. В его родословной – весомые шведские корни, возможно, поэтому вся его жизнь была связана с Европой. Но встретились они в Петербурге в 1916-м, и биографы всю эту историю именуют как «Семь дней любви и вечная разлука». Художник уезжает домой, через год он снова в Петербурге, и при встрече показывает своей возлюбленной кольцо, что на цепочке, которое он носит как талисман, в память о подарке Анны… Волею случая после он теряет кольцо и долго переживает это…

Спустя почти 50 лет они увидятся после присуждения Ахматовой звания почётного доктора Оксфордского университета и поймут, что годы украли то, без чего когда-то они не могли жить…

Пусть голоса органа снова грянут,

Как первая весенняя гроза:

Из-за плеча твоей невесты глянут

Мои полузакрытые глаза.

Семь дней любви, семь грозных лет разлуки,

Война, мятеж, опустошенный дом,

В крови невинной маленькие руки,

Седая прядь над розовым виском.

Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный,

Верну тебе твой сладостный обет,

Но берегись твоей подруге страстной

Поведать мой неповторимый бред, —

Затем что он пронижет жгучим ядом

Ваш благостный, ваш радостный союз;

А я иду владеть чудесным садом,

Где шелест трав и восклицанья муз.

(«Пусть голоса органа снова грянут»)

Все, кто знали Анну Андреевну лично, отмечали её не только внешнюю, но и внутреннюю величавость, называли её царственной. Однако в кругу немногих по-настоящему близких людей она была проста и безыскусна. А как большой поэт быстро освободилась от влияния литературных школ, вышла к читателю со своим языком и характером.

Это понял и Маяковский, который знал её стихи наизусть и читал своим любимым. Но когда накалилась литературная полемика, он неожиданно для многих стал отзываться о ней, как поэте, с усмешкой и, будучи авторитетом для новой власти, оттолкнул Ахматову на задворки времени и литературы, причём на долгие годы.

И такими примерами, к слову сказать, культура наша богата, в том числе и в наши, коварные для высокого искусства дни. А тогда, в опасное для самой жизни время, многие не выдержали подобных испытаний или не захотели их дожидаться: Бунин, Бальмонт и другие, покинувшие родину до «лучших времён».

А вот что говорит по этому поводу Анна Андреевна:

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда…»

…Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

(«Когда в тоске самоубийства…»)

Художник Юрий Анненков вспоминал, что «наиболее характерным выражением лица» Ахматовой была грусть. «Даже – когда она улыбалась. И эта чарующая грусть делала её лицо особенно красивым. Всякий раз, когда я видел её, слушал её чтение или разговаривал с нею, я не мог оторваться от её лица: глаза, губы, вся её стройность были тоже символом поэзии».

Он же в своих воспоминаниях рассказывает о большом взаимном уважении и духовной близости Ахматовой и Блока, что находит подтверждение – конечно же, в стихах.

Я пришла к поэту в гости.

Ровно полдень. Воскресенье.

Тихо в комнате просторной,

А за окнами мороз.

Там малиновое солнце

Над лохматым сизым дымом…

Как хозяин молчаливый

Ясно смотрит на меня.

У него глаза такие,

Что запомнить каждый должен,

Мне же лучше, осторожной,

В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,

Дымный полдень, воскресенье,

В доме сером и высоком

У морских ворот Невы.

(«Я пришла к поэту в гости…»)

А жизнь продолжала испытывать её. В 1921 году был расстрелян Николай Гумилёв по скороспелому обвинению, что было тогда в порядке вещей.

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

(«Не бывать тебе в живых…»)

Слепой и жестокий каток диктаторского отношения к культуре, уже после войны, не миновал и Анну Андреевну: её поэзия запрещена к печатанью, а сама она исключена из Союза писателей СССР как представитель «безыдейного литературного болота». Быть верной себе и своему искусству в те годы расценивалось как преступление против страны. И убийственные решения принимались не где-нибудь, а в самом ЦК ВКП(б). После этого Ахматова, подвластная всегда своему сердцу, надолго замолкает для общества. Однако неведомыми путями её поэзия достигает людских сердец, пробивается к свету сквозь хулу и опалу.

Не могу не привести цитату из воспоминаний об Анне Андреевне замечательного поэта, увы, уже ушедшего от нас, Давида Самойлова: «Я увидел Ахматову впервые на вершине её тогдашнего признания. После демобилизации ринулся на литературные вечера. Один из них, многим памятный, происходил в Колонном зале Дома союзов. Вёл вечер А. Сурков. Выступало несколько поэтов. Но все ждали Ахматову.

…Я увидел на эстраде пожилую уже женщину, с седыми волосами, забранными в пучок, в тёмном платье с белой шалью, наброшенной на плечи, с какой-то необычайно важной «выходкой» и особенными жестами. Она читала неторопливо, низким голосом, напевно и внятно, читала величественно и с какой-то особой ответственностью за каждое произнесённое слово.

Её приветствовали долгой овацией. Весь зал встал.

Потом передавали, будто Сталин, узнавший об этом, спросил:

– Кто организовал вставание?..»

И вскоре началась настоящая травля Ахматовой в печатных и других, специальных органах, которая могла закончиться, по «привычке» тех времён, «гибелью всерьёз». Слава богу, этого не случилось. А спустя десятилетие, в годы «оттепели», к Анне Андреевне подступила новая волна её истинной славы: литературная премия, вручённая в Италии, и присвоение звания почётного доктора Оксфордского университета…

Вот что рассказывает Ганс Вернер Рихтер, немецкий писатель и журналист, приглашённый в Италию на вручение премии.

«– Анна Ахматова здесь, – услышал я, вернувшись в отель после прогулки на пятый день безделья. Это было в пятницу, в двенадцать часов дня, когда солнце стояло в зените.

На этом месте, уважаемые слушатели, я должен сделать цезуру, необходима пауза, чтобы достойно оценить этот час. Потому что… из-за этого голоса, из-за всего этого облика могла бы начаться Первая мировая война, если б не нашлось для неё других причин.

Да, здесь сидела сама Россия – посреди сицилийско-доминиканского монастырского сада. Россия восседала в белом лакированном садовом кресле, на фоне мощных колонн монастырской галереи. Великая княгиня поэзии (придворная дама на почтительном от неё расстоянии) давала аудиенцию поэтам в собственном дворце. Перед нею стояли поэты всех стран Европы – с Запада и с Востока – малые, мельчайшие и великие, молодые и старые, консерваторы, либералы, коммунисты, социалисты; они стояли, построившись в длинную очередь, которая тянулась вдоль галереи, и подходили, чтобы поцеловать руку Анны Ахматовой. Я присоединился к ним. Она сидела, протягивала руку, каждый подходил, кланялся, встречал милостивый кивок, и многие – я видел – отходили, ярко раскрасневшись; каждый совершал эту церемонию в манере своей страны: итальянцы – обаятельно, испанцы – величественно, болгары – набожно, англичане – спокойно, и только русские знали ту манеру, которую ожидала Ахматова. Они стояли перед своей царицей, они преклоняли колена и целовали землю. Нет, этого, разумеется, они не совершали, но выглядело это именно так или могло быть так. Целуя руку Анны Ахматовой, они словно целовали землю России, традицию своей истории и величие своей литературы.

А сегодня в семьдесят шесть она принимала чествования в Таормино, она – живое олицетворение целого периода русской истории от Николая II через Керенского, Ленина, Сталина, Хрущёва до Брежнева и Косыгина, – всё ещё непреклонная, всё ещё величественная, часть самой России среди сицилийских мандариновых деревьев.

Когда она вошла наконец в зал, все вскочили с мест. Образовался проход, и она шла сквозь строй рукоплещущих, шла, не глядя по сторонам, высоко подняв голову, без улыбки, не выражая ни удовлетворения, ни радости, и заняла своё место в президиуме. После пышной итальянской речи наступило великое мгновение.

Она читала по-русски голосом, который напоминал о далёкой грозе, причём нельзя было понять, удаляется ли эта гроза или только ещё приближается. Её тёмный, рокочущий голос не допускал высоких нот. Первое стихотворение было короткое, очень короткое. Едва она кончила, поднялась буря оваций, хотя, не считая нескольких русских, никто не понимал ни слова… взволнованно рукоплескали все; аплодисменты не умолкали долго.

А.А. Ахматова в последние годы жизни

Царица поэзии принимала поклонение дипломатического корпуса мировой литературы, причём от выступавших здесь дипломатов не требовалось вручения верительных грамот. Потом кто-то сказал, что Анна Ахматова устала, и вот она уже уходит – высокая женщина, на голову выше всех поэтов среднего роста, женщина, подобная статуе, о которую разбивалась волна времён с 1889 года и до наших дней. Видя, как величественно она шествует, я внезапно понял, почему в России время от времени правили не цари, а царицы».

У каждого человека, умеющего слышать и отличать истинную поэзию от подделок, своя история любви к Ахматовой. Я была участницей Кировского литературного клуба «Молодость», и там на день рождения мне подарили сборник Анны Андреевны «Бег времени». Это были годы, когда в свободной продаже её книг фактически не было. Первые же стихи в книге стали для меня настоящим потрясением.

Оркестр весёлое играет,

И улыбаются уста.

Но сердце знает, сердце знает,

Что ложа пятая пуста!

(«Меня покинул в новолунье…»)

Оказывается, вот так, в четырёх строчках, можно вместить целый роман – по накалу и глубине чувства. Значит, поэзия – отнюдь не рифмованные строки на тему и даже не яркие эпитеты, – это слова, рождённые душой и волшебным русским языком. Потому что истинный поэт умеет так им распорядиться, что простые слова начинают светиться и пленять сердце человека, способного отозваться на этот счастливый свет…

А вскоре мне в руки попала пластинка, где Ахматова читала свои стихи… Под сильным впечатлением от этого вскоре легли на бумагу собственные строки:

Пластинка кружится знакомо,

Ей всё равно, о чём звучать,

А из глубин – великий голос,

В котором мудрость и печаль.

Стихи на исповедь похожи,

В них сила гроз и свет зари, —

И пробегает дрожь по коже,

Как будто Вечность говорит.

Тут всё: с потомками свиданье,

Разлука, горечь забытья

И миг, где счастье и страданье

Равны на чашах бытия…

Анна Андреевна умерла, по иронии судьбы, в тот же день, что и Сталин, 5 марта. Только это был уже 1966 год, когда она была признана и на родине, когда увидели свет большинство её произведений и был на выходе знаменитый «Реквием» о страшных годах репрессий, сохранённый в памяти всего нескольких человек.

И всё-таки любовь к России оказалась её самой главной и верной любовью:

Дай мне горькие годы недуга,

Задыханья, бессонницу, жар,

Отыми и ребёнка, и друга,

И таинственный песенный дар —

Так молюсь за твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над тёмной Россией

Стала облаком в славе лучей.

(«Молитва»)

Истинная царица русской поэзии похоронена под Санкт-Петербургом в близком её сердцу местечке Комарово, где она подолгу и жила, и творила. На скромной её могиле всегда лежат живые цветы – знак любви и искреннего поклонения перед талантом и драматической судьбой этой мудрой, мужественной и необыкновенно талантливой женщины, оставившей нам своё главное завещание:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,

И внукам дадим, и от плена спасём

Навеки!

(«Мужество»)

«О, я недаром в этом мире жил!..»

(Н. Заболоцкий)

О Николае Заболоцком не скажешь привычно, что он поэт. Его судьба подсказывает и такие ипостаси, как философ, природовед, переводчик, и даже в поэзии – мыслитель, простиравший свой взгляд в космические выси… И понятно, что жизнь такого человека не могла быть ни ровной, ни благополучной, учитывая непростые для России годы, в которые он жил. К тому же творческий путь поэта оказался настолько не простым маршрутом, прошёл через такие катаклизмы, что молодой Заболоцкий и умудренный жизненным и профессиональным опытом писатель – не только две разных личности, но и два совершенно разных поэта, будь то форма, язык или стиль, не говоря об отношении к миру, природе, людям и самой Поэзии.

Давно известно, что всё начинается с детства. А Коля Заболоцкий провёл его в селе Сернул Уржумского уезда Вятской губернии, а село – это прежде всего природа, да ещё и отец – агроном, тесно связанный с землёй и волей-неволей передавший этот интерес сыну, как и глубокое уважение к труду крестьянина, понимание первичности этих вещей перед всеми другими. (Вспомним его поэму «Торжество земледелия».) И даже в позднем периоде своего творчества, когда круг тем и литературный стиль вышли на другой, более классический уровень, эта близость к природе, любовь к её пленительным тайнам органично вплетались почти в каждую строку.

…Но взгляни: сквозь отверстие облака,

Как сквозь арку из каменных плит,

В это царство тумана и морока

Первый луч, пробиваясь, летит.

Значит, даль не навек занавешена

Облаками, и, значит, не зря,

Словно девушка, вспыхнув, орешина

Засияла в конце сентября.

Вот теперь, живописец, выхватывай

Кисть за кистью, и на полотне

Золотой, как огонь, и гранатовой

Нарисуй эту девушку мне.

Нарисуй, словно деревце, зыбкую

Молодую царевну в венце

С беспокойно скользящей улыбкою

На заплаканном юном лице.

(«Сентябрь», 1957)

Окончив Уржумское реальное училище, Николай едет в Москву, уже зная о своей любви к поэзии, перечитавший немало книг, хорошо уже знакомый с литературными течениями на тот период, выделяя для себя творчество Александра Блока и Анны Ахматовой. Но и пристально вглядываясь в смелую по стилю поэзию тех же обэриутов («Объединение реального искусства»), что не прочь были удивлять читателя экспериментами и со словом, и с темами, а заодно и самим отношением ко всему привычному в культуре, и не только. Заболоцкий охотно эпатировал любителей словесности неожиданными сочетаниями слов, иронией, а то и сарказмом в отношении устоявшихся привычек и вкусов обывателя.

…Так бей, гитара! Шире круг!

Ревут бокалы пудовые.

И вздрогнул поп, завыл и вдруг

Ударил в струны золотые.

И под железный гром гитары

Подняв последний свой бокал,

Несутся бешеные пары

В нагие пропасти зеркал.

И вслед за ними по засадам,

Ополоумев от вытья,

Огромный дом, виляя задом,

Летит в пространство бытия.

(«Свадьба», 1928)

Неудивительно, что первая книга Николая Заболоцкого «Столбцы», вышедшая в 1929 году, когда почти все «инженеры человеческих душ» были на постоянном контроле у власти, автора сборника обвиняли во всех грехах, главный из которых – расхождение с официальным курсом страны Советов, строящей социализм. Но, слава богу, обошлось, не так ещё известен был поэт, думали, покуражится – и остепенится. Но у Заболоцкого были свои планы, своё, предначертанное творческой судьбой, – развитие.

К примеру, Николай Алексеевич был прекрасным знатоком живописи, понимал её, вбирал в душу её волшебство и глубину. Вот почему в лучших его стихах любовь к природе, как правило, соседствует с живописью в слове, поднимая строки к высотам красоты и духа, придавая стихам глубокий философский смысл.

…Вздохнут леса, опущенные в воду,

И, как бы сквозь прозрачное стекло,

Вся грудь реки приникнет к небосводу

И загорится влажно и светло.

Из белых башен облачного мира

Сойдёт огонь, и в нежном том огне,

Как будто под руками ювелира,

Сквозные тени лягут в глубине.

И чем ясней становятся детали

Предметов, расположенных вокруг,

Тем необъятней делаются дали

Речных лугов, затонов и излук.

Горит весь мир, прозрачен и духовен,

Теперь-то он поистине хорош,

И ты, ликуя, множество диковин

В его живых чертах распознаёшь.

(«Вечер на Оке», 1957)

А в другом стихотворении Николай Алексеевич напрямую призывает писателей:

Любите живопись, поэты!

Лишь ей, единственной, дано

Души изменчивой приметы

Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,

Едва закутана в атлас,

С портрета Рокотова снова

Смотрела Струйская на нас?

Её глаза – как два тумана,

Полуулыбка, полуплач,

Её глаза – как два обмана,

Покрытых мглою неудач.

…Когда потёмки наступают

И приближается гроза,

Со дна души моей мерцают

Её прекрасные глаза.

(«Портрет», 1953)

В своём стремлении к совершенству Николай Заболоцкий хотел проникнуть во все сферы человеческой мысли, и на его полке не дремали труды Энгельса,

Тимирязева, Вернадского, Эйнштейна, Фёдорова и других учёных. А сам он рассматривал мироздание как единое целое всех форм материи и назначение человека следовать законам природы во имя будущего всего мира. Заболоцкий очень ценил работы Циолковского о космосе, дорожил дружбой с ним. «…Ваши мысли о будущем Земли, человечества, животных и растений глубоко волнуют меня, и они очень близки мне. В моих ненапечатанных поэмах и стихах я, как мог, разрешал их». И брал новые высоты в поэзии.

…Начинай серенаду, скворец!

Сквозь литавры и бубны истории

Ты – наш первый весенний певец

Из берёзовой консерватории.

…А весна хороша, хороша!

Охватило всю душу сиренями.

Поднимай же скворешню, душа,

Над твоими садами весенними.

Поселись на высоком шесте,

Полыхая по небу восторгами,

Прилепись паутинкой к звезде

Вместе с птичьими скороговорками.

Повернись к мирозданью лицом,

Голубые подснежники чествуя,

С потерявшим сознанье скворцом

По весенним полям путешествуя.

(«Уступи мне, скворец, уголок», 1946)

Надо сказать, что Николай Заболоцкий постоянно что-то для себя открывал, искал новые темы и формы их выражения. По окончании в Петербурге пединститута им. Герцена он, кроме диплома учителя русского языка и литературы, имел при себе, по собственному выражению, «объёмистую тетрадь плохих стихов».

Но активная творческая жизнь, опыт недолгой военной службы сделали своё, и молодой поэт постепенно обретает свой голос, правда, не очень одобренный блюстителями «правильной» поэзии, что особенно явлено было после выхода «Столбцов». Но худшее было впереди, и опубликованная поэма «Торжество земледелия» (1931) вызвала не просто критику, но и вал травли Николая Заболоцкого. Произведение было расценено как «пасквиль на коллективизацию» и «циничное издевательство над материализмом… под маской юродства и формалистических вывертов». Естественно, что двери большинства журналов и издательств были наглухо закрыты перед ним.

Истины ради стоит сказать, что обвинения, особенно в части формы и стиля, выросли не на голом месте, хотя надо было суметь выискать политику даже в таких строках:

…А душа пресветлой ручкой

Машет нам издалека.

Вся она как будто тучка,

Платье вроде как река.

Своими нежными глазами

Все глядит она, глядит,

А тело, съедено червями,

В черном домике лежит.

«Люди, – плачет, – что вы, люди!

Я такая же, как вы,

Только меньше стали груди

да прическа из травы».

Н.А. Заболоцкий

Однако наказание оказалось несоизмеримо весомей преступления. И мало кто не опустил бы руки в такой ситуации. Однако Николай Алексеевич уже вывел для себя главное жизненное правило: «Надо работать и бороться за самих себя. Сколько неудач ещё впереди, сколько разочарований и сомнений! Но если в такие минуты человек поколеблется – песня его спета. Вера и упорство. Труд и честность…»

При всём при том надо было зарабатывать на жизнь, и Заболоцкий при поддержке Самуила Маршака поступает на работу в Ленинградское издательство по выпуску детской книги, и тут уже, конечно же, время от времени пишет для детей, сотрудничая в журналах «Чиж» и «Ёж». И даже берётся за пересказ «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле, используя понятный, в том числе с юмором, язык, так что невозможно было оторваться от книги даже самым юным читателям. Вот небольшой отрывок из обращения автора.

«…К чему, вы думаете, я завел с вами такие длинные рассуждения? Да все к тому, мои добрые друзья, чтобы вы, читая эту книгу, не подумали, что речь тут идет только о шутках да разных веселых сказках. Вы же сами говорите, что “по одежке не судят”. Не судите же и мою книгу по одной забавной одежке. Сказки сказками, но, кроме сказок, вы найдете здесь кое-что и посерьезнее.

…Итак, за дело, друзья мои! Читайте мою книгу и забавляйтесь себе на здоровье. Да только слушайте, бездельники, когда дочитаете последнюю страницу, не забудьте помянуть меня добрым словом».

Да и позднее Николай Алексеевич не раз возвращался к детской теме, и нередко с улыбкой.

…Опротивели Марусе

Петухи да гуси.

Сколько ходит их в Тарусе,

Господи Исусе!

«…Чтоб глаза мои на свете

Больше не глядели,

Петухи да гуси эти

Больше не галдели!»

Ой, как худо жить Марусе

В городе Тарусе!

Петухи одни да гуси,

Господи Исусе!

(«Городок», 1958)

В 1937-м наконец вышел новый сборник поэта, который он назвал «Второй книгой». Вошедшие в него стихи стали получать хорошие отзывы, по крайней мере, место Заболоцкого в литературе укреплялось. Поэт ставил перед собой новые задачи, отнюдь не лёгкие, и дело двигалось. Так, он уже начал работу над поэтическим переложением «Слова о полку Игореве», строил планы на будущее… И вдруг, как гром среди ясного неба, – арест, обвинение в антисоветской пропаганде. Обвинение опиралось на прежние критические статьи в его адрес, приписывало даже контрреволюционную деятельность.

Критик Н.В. Лесючевский, выполняя заказ НКВД, так писал о Николае Алексеевиче: «Вот, например, “характеристика” молодежи:

Потом пирует до отказу

В размахе жизни трудовой.

Гляди! Гляди! Он выпил квасу,

Он девок трогает рукой,

И вдруг, шагая через стол,

Садится прямо в комсомол.

Заболоцкий юродствует, кривляется, пытаясь этим прикрыть свою истинную позицию. Но позиция эта ясна – это позиция человека, враждебного советскому быту, советским людям, ненавидящего их, т. е. ненавидящего советский строй и активно борющегося против него средствами поэзии». А ниже и ещё более определённо прямой приговор: «Таким образом, “творчество” Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма».

Н.А. Заболоцкий с женой Екатериной и дочерью Натальей

Хотелось бы посмотреть в глаза этому критику, да, увы, нет его уже…

А Николай Алексеевич сполна хлебнул лиха в лагерях Дальнего Востока и Алтайского края, позднее, будучи в ссылке, – в Караганде, где вернулся к творчеству. Вспоминая начало этих жестоких лет, поэт писал в своих мемуарах: «Первые дни меня не били, стараясь разложить морально и физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом – сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали…»

Поневоле вспоминается его стихотворение «Метаморфозы», написанное в 1937 году:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!

Лишь именем одним я называюсь,

На самом деле то, что именуют мной, —

Не я один. Нас много. Я – живой.

Чтоб кровь моя остынуть не успела,

Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел

Я отделил от собственного тела!

Потрясающие стихи, пророческие по отношению к собственной судьбе.

И вот, пять лет в лагерях, не считая ссылки в Караганду, – в отрыве от творческой и вообще нормальной жизни, от семьи, где его, кроме жены, ждали двое детей… «Родная моя Катенька, милые мои дети!.. Не мог удержаться от слез, увидев лица моих детей. Никитушка такой милый, и личико такое осмысленное. Наташенькино личико для меня совсем новое. В нем есть и твои, и мои черты. Теперь я каждый день заочно вижусь с моими родными далекими детками, и только тебя, моя родная женка, нет у меня». Эта взаимная искренняя поддержка (а жене и самой было ой как не просто жить с двумя детьми без весомой помощи главы семьи во всех смыслах), можно сказать, и спасла семью в те жестокие годы. И только в 1946-м, уже закончив работу над «Словом…» и предъявив её как своеобразный пропуск, поэт получил разрешение вернуться в Москву.

…Стонет, братья, Киев над горою,

Тяжела Чернигову напасть,

И печаль обильною рекою

По селеньям русским разлилась.

И нависли половцы над нами,

Дань берут по белке со двора,

И растет крамола меж князьями,

И не видно от князей добра.

–

Игорь-князь и Всеволод отважный,

Святослава храбрые сыны —

Вот ведь кто с дружиною бесстрашной

Разбудил поганых для войны!

А давно ли, мощною рукою

За обиды наши покарав,

Это зло великое грозою

Усыпил отец их, Святослав!

Был он грозен в Киеве с врагами

И поганых ратей не щадил —

Устрашил их сильными полками,

Порубил булатными мечами

И на Степь ногою наступил.

Работая над «Словом…», Николай Алексеевич писал литературоведу Н.Л. Степанову: «Сейчас, когда я вошёл в дух памятника, я преисполнен величайшего благоговения, удивления и благодарности судьбе за то, что из глубины веков донесла она до нас это чудо».

И вот какую оценку дал его работе уже признанный литературовед Корней Чуковский: «Слово…» Заболоцкого – «точнее всех наиболее точных подстрочников, так как в нём передано самое главное: поэтическое своеобразие подлинника, его очарование, его прелесть».

Не раз хорошо «проученный» за свои вольные мысли и стихи, Заболоцкий в последние годы жизни был более осторожен, но, чтобы не потерять форму и зарабатывать на хлеб, – много переводил. Грузинская, и не только, литературы немало от этого приобрели. Особенно повезло Грузии: когда большой поэт переводит поэзию – выигрывают от этого все. Стихи В. Пшавелы, И. Чавчавадзе, Д. Гурамишвили, Г. Орбелиани, А. Церетели в достойнейших переводах Николая Алексеевича выходили к советскому читателю, где бы он ни жил. Его же перу принадлежит перевод знаменитой поэмы Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

Хотя то, что вкладывал Николай Алексеевич в переводы, могло бы работать на собственную поэзию в те годы, когда пришла уже творческая и человеческая зрелость, когда всё чаще стали проявляться в его стихах весомые классические ноты. Кстати, в письме в Правление Союза советских писателей от 18 августа 1939 года он сам говорит об этом: «…Теперь, когда мы твердо стоим на позициях социалистического реализма, мне… ясно, что односторонние формалистические поиски в искусстве к добру не приводят…» И вспомним строки Пастернака:

…В родстве со всем, что есть, уверясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту.

(«Волны»)

Но невозможно истинному поэту надолго стреножить своего Пегаса, и в это, последнее десятилетие жизни из-под его пера выходят такие, признанные уже временем стихи, как «Некрасивая девочка», «Не позволяй душе лениться», «Признание» (хорошо известное нам по песне «Очарована, околдована…»), «Противостояние Марса», «Можжевеловый куст», «Прощание с друзьями», «Жена» и другие.

Наиболее полный сборник поэта вышел в 1957-м, за год до смерти, когда Николай Алексеевич, можно сказать, с головой окунулся в «неслыханную простоту». Он уже убедился, что «…спокойно должно быть и лицо стихотворения. Умный читатель под покровом внешнего спокойствия отлично видит всё игралище ума и сердца».

Вот, к примеру, уже давно любимая читателем «Некрасивая девочка». До изысков ли тут, когда речь идёт о главном для любого человека, и каждое слово в стихотворении наполнено любовью и мудростью автора.

…Двум мальчуганам, сверстникам её,

Отцы купили по велосипеду.

Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,

Гоняют по двору, забывши про неё,

Она ж за ними бегает по следу.

Чужая радость так же, как своя,

Томит её и вон из сердца рвётся,

И девочка ликует и смеётся,

Охваченная счастьем бытия.

…И пусть черты её нехороши

И нечем ей прельстить воображенье, —

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом её движенье.

А если это так, то что есть красота

И почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

1955

Или стихотворение, удивительное по теплоте, по желанию и умению сердцем проникнуть в состояние двух очень не молодых людей и разделить с ними предвестие неминуемого ухода, когда важны уже не сами строки, а то, что «дышат почва и судьба».

Простые, тихие, седые,

Он с палкой, с зонтиком она, —

Они на листья золотые

Глядят, гуляя дотемна.

…В неясной мгле существованья

Был неприметен их удел,

И животворный свет страданья

Над ними медленно горел.

…И знанья малая частица

Открылась им на склоне лет,

Что счастье наше – лишь зарница,

Лишь отдалённый слабый свет.

Оно так редко нам мелькает,

Такого требует труда!

Оно так быстро потухает

И исчезает навсегда!

…Теперь уж им, наверно, легче,

Теперь всё страшное ушло,

И только души их, как свечи,

Струят последнее тепло.

(«Старость», 1956)

Увы, не обойти и события в личной жизни Николая Алексеевича, что обернулись для него шоком и ударили по здоровью, и без того подкошенному лагерными годами. В 1956-м бесконечно преданная семье его жена Екатерина Васильевна вдруг уходит к другому мужчине, известному писателю Василию Гроссману, всегда имевшему успех у женщин, с семьёй которого Заболоцкие дружили. Вероятно, у неё просто не было иммунитета против нежданного и решительного пленения, ведь до сих пор её горизонты – так сложилась жизнь – не простирались дальше дома и семьи. Знавшие хорошо семью поэта писатели говорили, что одно стихотворение Николая Алексеевича очень напоминало им то, что происходило и в самом доме Заболоцкого. Я не буду делать выводы, в жизни всё куда сложней, но вспомним несколько строк из этого произведения:

…С утра он всё пишет да пишет,

В неведомый труд погружён.

Она еле ходит, чуть дышит,

Лишь только бы здравствовал он.

…О чём ты скребёшь на бумаге?

Зачем ты так вечно сердит?

Что ищешь, копаясь во мраке

Своих неудач и обид?

Но коль ты хлопочешь на деле

О благе, о счастье людей,

Как мог ты не видеть доселе

Сокровища жизни своей?

(«Жена», 1948)

Поэт очень тяжело переживал крушение семьи. Вот несколько строк из ещё одного письма из лагеря, чтобы читатель смог хотя бы приблизительно почувствовать градус переживаний поэта. «И еще раз прошу тебя, милая моя Катя, думая о детях, не забывай и о себе. Береги, сколько можно, себя. Я знаю, что подчас тебе бывает еще труднее, чем мне. Будь тверда и верь, что все уладится.

Крепко тебя целую, моя родная Катя. Когда выпадет свободная минутка, пиши мне. Твои письма – одна моя радость. Если бы ты знала, с каким восторгом, с каким смешанным чувством радости и беспокойства они встречаются! Пиши мне чаще о себе и детях.

Родных моих деток целую крепко и обнимаю. Будьте здоровы, мои маленькие, не болейте, любите маму и помогайте ей».

Уход жены стал не просто бедой, но и настоящей трагедией для поэта. Потерять самое близкое, самое преданное рядом существо!.. Это о ней писал Евгений Шварц: «Николай Александрович еще полеживал, но решил встать к обеду. Екатерина Васильевна вдруг одним движением опустилась к ногам мужа. Опустилась на колени и обула его. И с какой легкостью, с какой готовностью помочь ему. Я был поражен красотой, мягкостью и женственностью движения…»

После ухода жены Заболоцкий словно потерял под ногами землю…

В поисках спасения от бури негатива он сделал предложение во многом случайной женщине, на какое-то время поверил надежде. Правда, оформляя путёвки в Дом творчества, даже не мог правильно назвать её фамилию. При всём при том (ирония судьбы) знаменитое «Признание…» посвятил именно ей, Наталье Роскиной, знавшей наизусть множество его стихотворений, что, возможно, и дало некий толчок к их сближению. Давайте вспомним несколько строк из «Признания», положенного после на музыку питерским бардом Александром Лобановским, правда, в песне первое слово заменено на «Очарована…», что отнюдь не редкость в наши дни. Хотя в данном случае это не большой грех композитора.

Зацелована, околдована,

С ветром в поле когда-то обвенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная моя женщина!

Не весёлая, не печальная,

Словно с тёмного неба сошедшая,

Ты и песнь моя обручальная,

И звезда моя сумасшедшая…

А вот что писал Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба»: «…Конечно, он не имел права думать о жене своего друга так, как думал о ней. Он не имел права тосковать по ней. Он не имел права тайно встречаться с ней… Обманывать жену! Обманывать друга! Но он тосковал по ней, мечтал о встречах с ней…»

Работа по-прежнему оставалась на первом месте у Николая Алексеевича, именно тогда создаётся замечательный цикл «Последняя любовь», но… новой семьи не получилось, и на фоне всех переживаний возвращается жена, Екатерина Клыкова, с которой поэт мысленно уже попрощался навсегда. Чаша испытаний переполнилась, и последовал сердечный приступ, после которого Николай Алексеевич прожил ещё полтора месяца. Именно в этот период родилось стихотворение «Не позволяй душе лениться». И сам он работал до последнего дня, 14 октября 1958 года.

Не позволяй душе лениться!

Чтоб в ступе воду не толочь,

Душа обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!

…Коль дать ей вздумаешь поблажку,

Освобождая от работ,

Она последнюю рубашку

С тебя без жалости сорвёт.

А ты хватай её за плечи,

Учи и мучай дотемна,

Чтоб жить с тобой по-человечьи

Училась заново она.

Она рабыня и царица,

Она работница и дочь,

Она обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!

Екатерина Клыкова пережила мужа почти на 40 лет. Похоронен уникальный поэт и человек Николай Алексеевич Заболоцкий на Новодевичьем кладбище.

…О, я недаром в этом мире жил!

И сладко мне стремиться из потёмок,

Чтоб, взяв меня в ладонь,

ты, дальний мой потомок,

Доделал то, что я не довершил.

(«Завещание»,1947)

Иван Калита русского слова

(Я. Смеляков)

Известный советский поэт Ярослав Смеляков, которому в январе исполнилось бы 105 лет, прожил недолгую для творческого человека жизнь, насыщенную и подлинным драматизмом, и высотами признания. Здесь слово «советский» значит очень много.

Как многие русские таланты ХХ века, и Ярослав Васильевич хлебнул из чаши сталинских лагерей, в основном по доносам отнюдь не чужих людей. В ту пору немало было таких, спасавшихся от «любви» властей подобным образом. От этих «бдительных граждан» Смеляков пострадал дважды, а ещё раз угодил туда же в 1944 году как бывший финский пленник в ходе Второй мировой войны. Хорошо, что Константин Симонов приложил максимум усилий для освобождения из неволи талантливого поэта.

Конечно, такая немилосердная биография мало способствовала и хорошему характеру, и здоровью, и полноценной дороге к творческому совершенству. Вот почему рядом с замечательными стихами, достойными любви и памяти читателей, немало произведений «на тему», как правило, искренних, но с весомой долей декларативности.

Но время расставляет всё по своим местам, и для истории, в том числе литературы, важны поэтические высоты, взятые в разные годы писателем. И, может быть, ключ к его творчеству лежит в его же строке: «Я не могу писать по пустякам…»

…В блиндажах подземных, а не в сказке

Наши жены примеряли каски.

Не в садах Перро, а на Урале

вы золою землю удобряли.

На носилках длинных под навесом

умирали русские принцессы.

Возле, в государственной печали,

тихо пулеметчики стояли.

Сняли вы бушлаты и шинели,

старенькие туфельки надели.

Мы еще оденем вас шелками,

плечи вам согреем соболями.

Мы построим вам дворцы большие,

милые красавицы России.

Мы о вас напишем сочиненья,

полные любви и удивленья.

(«Милые красавицы России»)

Стихотворение написано в 1945 году, когда в стране на женские плечи ложились многие тяготы послевоенной жизни, в том числе воспитание малых детей без отцов, ибо далеко не все из них возвратились с войны… Выросши в трудовой семье, стоявший ещё подростком за станком, знавший цену заработанному куску хлеба и новой рубашке, Смеляков с огромным уважением относился к людям труда, и тем более к женщинам.

…Они одеты небогато,

но все ж смеются и смешат,

И в глине острые лопаты

средь ихних завтраков торчат.

…А я бочком и виновато

и спотыкаясь на ходу

сквозь эти женские лопаты,

как сквозь шпицрутены, иду.

(«Камерная полемика»)

Интересно, что в начале пути Ярослав окончил полиграфическую фабрично-заводскую школу и первый свой сборник «Работа и любовь» в 1932 году, по сути, набирал в типографии сам. В те же годы постигал поэзию в кружках при «Комсомольской правде» и «Огоньке» и был отмечен уже известными тогда Эдуардом Багрицким и Михаилом Светловым.

Страна активно строилась, и время требовало быть в гуще событий, жить в первую очередь интересами родины, что было естественно для молодого поэта.

Но и, потеряв часть жизни в лагерях, Ярослав Смеляков остался верен идеалам юности, искренне верил в правильность общественного строя, в светлое будущее своей страны, о чём говорят такие стихи, как «Командармы гражданской войны», «Пионерский галстук», «Кремлёвские ели», «Наш герб» и многие другие, а в 1968-м вышла поэма о комсомоле «Молодые люди». И даже удивительное по нежности стихотворение «Алёнушка» всё-таки заканчивается уже знакомой гражданской нотой.

У моей двоюродной

сестрички

твердый шаг

и мягкие косички.

Аккуратно

платьице пошито.

Белым мылом

лапушки помыты.

Под бровями

в солнечном покое

тихо светит

небо голубое.

Нет на нем ни облачка,

ни тучки.

Детский голос.

Маленькие ручки.

И повязан крепко,

для примера,

красный галстук —

галстук пионера.

Мы храним —

Аленушкино братство —

нашей Революции

богатство.

Но чем старше становился Ярослав Васильевич, тем зорче вглядывался он и в людей, и в современную историю любимой родины, очень не простую. И потому всё чаще как поэт настраивал своё перо на лирику, строил мосты к сердцу читателя.

…В оконном стекле отражаясь,

по миру идет не спеша

хорошая девочка Лида.

Да чем же она хороша?

Спросите об этом мальчишку,

что в доме напротив живет.

Он с именем этим ложится

и с именем этим встает.

Недаром на каменных плитах,

где милый ботинок ступал,

«Хорошая девочка Лида», —

в отчаянье он написал.

…Преграды влюбленному нету:

смущенье и робость – вранье!

На всех перекрестках планеты

напишет он имя ее.

(«Хорошая девочка Лида»)

Тема любви заняла немалое место в творчестве Ярослава Васильевича. Послевоенные читатели очень тепло приняли его повесть в стихах «Строгая любовь», посвящённую советской молодёжи двадцатых годов. И чем далее, тем совершенней становились его строки, поднимаясь, особенно в лирике, на высоту большой поэзии, когда ум и сердце – в полной гармонии и с первых строк берут читателя в плен. Невозможно, к примеру, спокойно читать его стихотворение о матери. И здесь даже немаленький размер произведения (целых сорок строк!), и некоторая прозаичность слога не вызывают досады или нетерпения – так наполнено чувством каждое слово, такая глубина заключена в каждой строке! (Его мать, потрясенная новым арестом сына, умерла в Москве в 1952 году.)

…Дай же, милая, я поцелую,

от волненья дыша горячо,

эту бедную прядку седую

и задетое пулей плечо.

… Я не знаю, отличья какие,

не умею я вас разделять:

ты одна у меня, как Россия,

милосердная русская мать.

Это слово протяжно и кратко

произносят на весях родных

и младенцы в некрепких кроватках,

и солдаты в могилах своих.

Больше нет и не надо разлуки,

и держу я в ладони своей

эти милые трудные руки,

словно руки России моей.

(«Вот опять ты мне вспомнилась, мама…»)

Вообще же Ярослав Васильевич меньше всего надеялся на талант от природы.

(Урок многим молодым поэтам.) Для него поэзия была серьёзным трудом и требовала постоянного роста. Не случайно начинал он в литобъединениях, не случайно после сравнивал свою работу в литературе с деятельностью Ивана Калиты, умножавшего богатства Руси для большей независимости от Орды. И как современно звучит его стихотворение «Иван Калита» сегодня, когда родной наш язык, как никогда, нивелируется, замещается случайными словами, почти сленгом, что, конечно же, впрямую отражается и на литературе, что традиционно охраняла золотые запасы русского слова.

Сутулый, больной, бритолицый,

уже не боясь ни черта,

по улицам зимней столицы

иду, как Иван Калита.

Слежу, озираюсь, внимаю,

опять начинаю сперва

и впрок у людей собираю

на паперти жизни слова.

Мне эта работа по средствам,

по сущности самой моей;

ведь кто-то же должен наследство

для наших копить сыновей.

Нелегкая эта забота,

но я к ней, однако, привык.

Их много, теперешних мотов,

транжирящих русский язык…

Но, конечно же, нередко напоминали о себе и жестокие лагерные годы, заставляли поэта браться за перо… И сегодня от строк этих порой пробирает дрожь, потому что мастер слова умеет это передать даже через небольшой эпизод, от которого у читателя сжимается сердце.

…И на ходу колонне встречной,

Идущей в свой тюремный дом,

Один вопрос, тот самый, вечный,

Сорвавши голос, задаем.

Он прозвучал нестройным гулом

В краю морозной синевы:

«Кто из Смоленска?

Кто из Тулы?

Кто из Орла?

Кто из Москвы?»

И слышим выкрик деревенский,

И ловим отклик городской,

Что есть и тульский, и смоленский,

Есть из поселка под Москвой.

Ах, вроде счастья выше нету —

Сквозь индевелые штыки

Услышать хриплые ответы,

Что есть и будут земляки.

Шагай, этап, быстрее,

шибко,

забыв о собственном конце,

с полублаженною улыбкой

На успокоенном лице.

(«Земляки»)

И приходит понимание неимоверных испытаний, выпавших на долю многих тысяч ни в чём не повинных людей…

В 1967 году вышел и стал большим событием в литературе небольшой сборник «День России» с лучшими стихотворениями Ярослава Смелякова. Не случайно в этом же году он стал Лауреатом Государственной премии СССР. Член Правления СП СССР с 1967-го, Правления СП РСФСР с 1970-го. В эти годы нередко бывал за рубежом, о чем можно читать в книге «Декабрь». Много занимался переводами с украинского, белорусского и других языков народов СССР. В последние годы жизни Смеляков – уже очень известный поэт, признанный благодарными читателями. Правда, за независимый характер приходилось платить полной мерой, даже будучи на том свете. После опубликования стихотворения «Жидовка» Ярославу Васильевичу дружно присвоили звание антисемита, хотя все понимали, что не на пустом месте возникло это стихотворение.

Прокламация и забастовка.

Пересылки огромной страны.

В девятнадцатом стала жидовка

Комиссаркой гражданской войны.

Ни стирать, ни рожать не умела,

Никакая не мать, не жена —

Лишь одной революции дело

Понимала и знала она…

Брызжет кляксы чекистская ручка,

Светит месяц в морозном окне,

И молчит огнестрельная штучка

На оттянутом сбоку ремне…

Да, были и такие «комиссарши». Та же Розалия Землячка, одна из организаторов «красного террора» в Крыму против остатков белой армии и мирного населения… Поэт не боялся вступать в острые полемики и в тридцатые годы, и на важных постах в руководстве Союза писателей СССР. Известны его версии гибели Маяковского, противоречащие принятым официально, он не отказывался и от популярного среди читателей стихотворения «Любка», которого в студенческой среде, и не только, распевали на мотив «Мурки», и чего только Смеляков не наслушался в свой адрес по этому поводу! И не только наслушался, но и загремел в том же 1934 году в лагерь, как враждебный новой России элемент. Вот несколько строф из этого стихотворения.

…Я еще не видел,

чтоб ты так ходила —

в кенгуровой шляпе,

в кофте голубой.

Чтоб ты провалилась,

если всё забыла,

если ты смеешься

нынче надо мной!

Вспомни, как с тобою

выбрали обои,

меховую шубу,

кожаный диван.

До свиданья, Люба!

До свиданья, что ли?

Всё ты потопила,

Любка Фейгельман.

Я уеду лучше,

поступлю учиться,

выправлю костюмы,

буду кофий пить.

На другой девчонке

я могу жениться,

только ту девчонку

так мне не любить.

…Стираная юбка,

глаженая юбка,

шелковая юбка

нас ввела в обман.

До свиданья, Любка,

до свиданья, Любка!

Слышишь?

До свиданья,

Любка Фейгельман!

В стихотворении почти 130 строк, а оно читается на одном дыхании, даром что и образов-то почти нет, кажется, сплошная проза-история, – но это тот случай, о котором вскользь уже была речь, когда «дышат почва и судьба». Рассказ о любви переплавился в такие точные, правдивые, искренние слова, скреплённые не только ритмом, но и сердцем поэта, что действительно просились на музыку, оставались терпкой занозой в душе. Автор даже не стал изменять ни имя, ни фамилию той самой девушки, в которую был, конечно же, страстно влюблён. Как, впрочем, и другие известные люди культуры. Вот несколько строк из рассказа её дочери Ольги:

«…Мама с малых лет почувствовала себя самостоятельной, уже в 14 лет работала в журнале “Затейник”. В редакцию которого – большую единственную комнату – приходили регулярно, как на работу, известные поэты Ярослав Смеляков и Михаил Светлов, малоизвестный тогда Сергей Михалков, другие начинающие… Но главной притягательной силой была Любочка Фейгельман – красивая, талантливая, непредсказуемая, недоступная. Яркая, общительная, она становилась душой компании, кружила головы талантливым людям и вдохновляла их. Поэт Ярослав Смеляков влюбился в нее и написал большое стихотворение «Любка»… Озорное стихотворение осложнило маме жизнь…

Путь этот был не сказать, чтобы простой! В войну Фейгельман лектором часто ездила на флот, писала в анкетах: “Участвовала в освобождении Крыма и Севастополя”. Закончила Литинститут и после в нем же преподавала». Добавлю, что в зрелые годы она была известна как писательница и театровед Любовь Руднева.

Л.С. Руднева

Вот вам и Любка… А Смеляков, как истинный художник, сумел превратить историю любви в чистую поэзию и сказал своё слово в русской литературе стихами такого уровня.

Но была у Смелякова и такая личная жизнь, что не избежала драмы.

Однако первый заметный роман родился на фоне общих интересов с Маргаритой Алигер, поэтессой, успешно набиравшей и мастерства, и известности. Но два поэта в одной семье… – редко такое сочетание ведёт к стабильности отношений. И уже женитьба на Татьяне Стрешневой – и литераторе, и в то же время очень «домашней» супруге, – уравновесила его жизнь. В то же время было место и увлечениям, так сказать, между делом, которых не чурались именитые мэтры на высоких должностях. Достаточно вспомнить Ивана Пырьева, главного кинематографиста не такого давнего времени. Вот и здесь, отправив своего бывшего ученика поэта Владимира Соколова в командировку, Ярослав Смеляков решил «подъехать» к его жене, болгарке Генриетте, не предполагая, что она влюбится в него всерьёз…

По возвращении Соколова, не в силах его долго обманывать, жена призналась мужу в измене, а потом решила выяснить отношения со Смеляковым. На что тот, образно выражаясь, «спустил её с лестницы». Финал был для всех ужасный: Генриетта выбросилась с 8-го этажа. Увы, и тут Ярослав Васильевич не придумал ничего лучшего, чем срочно уехать из Москвы. Как творческий человек, я не сомневаюсь, что этот случай не давал его совести надолго засыпать… С другой стороны, огромная работа на благо Союза писателей СССР требовала от него максимум времени и усилий.

Я.В. Смеляков

Будучи сам уже признанным поэтом, Смеляков относился с глубоким уважением к поэтам-современникам, достойно несущим крест судьбы и таланта. Последние строки стихотворения, посвящённого Ахматовой, можно с полным правом отнести и к самому Ярославу Васильевичу.

…Мы ровно в полдень были в сборе

совсем не в клубе городском,

а в том Большом морском соборе,

задуманном еще Петром.

И все стояли виновато

и непривычно вдоль икон —

без полномочий делегаты

от старых питерских сторон.

По завещанью, как по визе,

гудя на весь лампадный зал,

сам протодьякон в светлой ризе

Вам отпущенье возглашал.

Он отпускал Вам перед богом

все прегрешенья и грехи,

хоть было их не так уж много:

одни поэмы да стихи.

(«Анна Ахматова»)

Среди известных стихотворений Смелякова – «Извинение перед Натали». Прочитав его в книге «День России» ещё молодой поэтессой, я доверчиво поверила в абсолютное раскаяние поэта.

Теперь уже не помню даты —

ослабла память, мозг устал, —

но дело было: я когда-то

про Вас бестактно написал.

…Я не страдаю и не каюсь,

волос своих не рву пока,

а просто тихо извиняюсь

с той стороны, издалека.

Я Вас теперь прошу покорно

ничуть злопамятной не быть

и тот стишок, как отблеск черный,

средь развлечений позабыть.

Ах, Вам совсем нетрудно это:

ведь и при жизни Вы смогли

забыть великого поэта —

любовь и горе всей земли.

Но уже позже я поняла, что при всей видимости извинения перед женой Александра Сергеевича поэт всё-таки не смог скрыть свою досаду, свой упрёк в адрес Натальи Николаевны, это было выше его сил, однажды и навсегда полюбившего «солнце русской поэзии». О чём достаточно явно говорят последние строки стиха. И как не преклоняться перед такой любовью?

Сложная и в то же время цельная натура Ярослава Васильевича выдавала на-гора такие вроде бы земные стихи, как «Командармы гражданской войны», в то же время освещённые, как вспышкой, мощным образом с попаданием в десятку.

Мне Красной Армии главкомы,

молодцеваты и бледны,

хоть понаслышке, но знакомы,

и не совсем со стороны.

Я их не знал и не узнаю

так, как положено, сполна.

Но, словно песню, вспоминаю

тех наступлений имена.

В петлицах шпалы боевые

за легендарные дела.

По этим шпалам вся Россия,

как поезд, медленно прошла…

или пронзительные строки из «Истории»:

И современники, и тени

в тиши беседуют со мной.

Острее стало ощущенье

Шагов Истории самой.

…Она своею тьмой и светом

меня омыла и ожгла.

Все явственней ее приметы,

понятней мысли и дела.

Мне этой радости доныне

не выпадало отродясь.

И с каждым днем нерасторжимей

вся та преемственная связь.

Как словно я мальчонка в шубке

и за тебя, родная Русь,

как бы за бабушкину юбку,

спеша и падая, держусь.

И, конечно же, многим известно стихотворение «Если я заболею», вскоре положенное на музыку. Песню полюбили сразу, и не случайно её охотно исполняли и Юрий Визбор, и Владимир Высоцкий, и многие другие артисты и певцы.

Этим стихом Ярослав Васильевич Смеляков словно прощался со всеми: и теми, кто помнит о нём, и кто только узнаёт о замечательном поэте и гражданине, его трудной и высокой судьбе.

Если я заболею,

к врачам обращаться не стану,

Обращаюсь к друзьям

(не сочтите, что это в бреду):

постелите мне степь,

занавесьте мне окна туманом,

в изголовье поставьте

ночную звезду.

Я ходил напролом.

Я не слыл недотрогой.

Если ранят меня в справедливых боях,

забинтуйте мне голову

горной дорогой

и укройте меня

одеялом

в осенних цветах.

…От морей и от гор

так и веет веками,

как посмотришь, почувствуешь:

вечно живем.

Не облатками белыми

путь мой усеян, а облаками.

Не больничным от вас ухожу коридором,

а Млечным Путем…

Умер поэт 27 ноября 1972 года и захоронен на Новодевичьем кладбище Москвы. На его могиле – отлитая в металле внушительная пятиконечная звезда. И я думаю, это в высшей мере справедливо. Ведь Ярослав Смеляков – действительно большой советский поэт, который без труда прошёл за нами и в двадцать первый век и продолжает быть примером мужества и верности – как поэзии, так и родине.

Как вольная сильная птица…

(Н. Рубцов)

1

Серый октябрьский день. В просторной аудитории Литинститута имени Горького относительная тишина. Вдруг в мои руки попадает небольшая книжка. Прилежная студентка (мамино воспитание), хочу передать сборник дальше, поскольку и фамилия автора почти незнакома. Но что-то заставляет заглянуть внутрь…

В горнице моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмет ведро,

Молча принесет воды…

Безыскусные, с горчинкой, и все-таки очень светлые строфы коснулись самого сердца… Переворачиваю страницу – и там о ней, малой родине, но уже более широко и глубже:

Тихая моя родина!

Ивы, река, соловьи…

И в том, как точно, с каким удивительным чувством меры повторялось далее слово «тихо», уже был виден не только талантливый поэт, но и мастер. А строки ведут, и каждый глагол – сквозь сердце, и, наконец, как выдох:

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

Н.М. Рубцов

Простые и пронзительные эти строки не дойдут разве что до человека, для которого не только поэзия, но и родина – пустой звук. Знал ли Николай Михайлович, тогда для большинства просто Коля, что в «самой смертной» связи с ним, поэтом, будут тысячи, а потом и миллионы людей – даже те, кто до сих пор смотрел на поэзию, особенно современную, свысока?!

Каждая страница в сборнике – ступенька в глубочайший внутренний мир Николая Рубцова. До сих пор многие склонны причислять его к поэтам чисто лирическим, камерным. Но вот третье по порядку стихотворение – «Русский огонек».

Огнем, враждой

Земля полным-полна,

И близких всех душа не позабудет…

– Скажи, родимый,

Будет ли война? —

И я сказал:

– Наверное, не будет.

Ни одного громкого слова, а какая точная и емкая картина! И строки, ставшие уже крылатыми:

За все добро расплатимся добром,

За всю любовь расплатимся любовью…

Уже несколько стихов достаточно было, чтобы с удивленной радостью понять, что судьба сделала тебе огромный подарок. Почти о каждом произведении в сборнике можно говорить отдельно с искренним интересом и чувством благодарности. Но еще одно невозможно не вспомнить. Весь размах души поэта, вся глубина памяти и энергия творческой силы не вылились даже, а выхлестнулись, как весенняя река из берегов, в знаменитом уже «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…» А музыка, которая так органична всей поэзии Рубцова, достигает здесь поистине симфонической мощи. И «таинственный» всадник, что скрылся в тумане полей, будто перелетел с картины Чюрлениса на книжную страницу. Такая перекличка – и музыкальная, и образная – может быть только у художника, вставшего вровень с большим искусством. И вот последние страницы сборника. И снова стихи с грустинкой – тонкой, элегической, присущей только Рубцову, далекой от унылости, но какой-то очень щемящей.

Спасибо, ветер! Твой слышу стон.

Как облегчает, как мучит он!

Спасибо, ветер! Я слышу, слышу!

Я сам покинул родную крышу…

Цельная, сюжетно законченная книга. Это и радует, и тревожит почему-то…

– Кто он такой? Где живет, в каком городе? Сколько ему лет? – с этими вопросами кинулась я в перерыве к сокурсникам.

– Как кто? Да студент. Двумя курсами выше.

– Неужели? Покажете?

Книга, естественно, так же исчезла из моих рук, как и появилась. Студент… Значит, свой парень. Попрошу подарить… Потом, будто испугавшись собственной смелости: какой там парень! Большой поэт, а я… Пыталась вообразить будущую встречу, но для этого надо было представить его, и не только внешне. Вспоминалось почти античное: «Меж болотных стволов красовался восток огнеликий… Вот наступит октябрь – и покажутся вдруг журавли!..» – и рисовался статный облик уверенного в себе и в жизни человека. И рядом: «Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица, / Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!» А уж это и совсем другое: «В минуты музыки печальной не говорите ни о чем…» Грустный, тихий человек? Тогда о ком же это: «Как под гибким телом Азамата, Подо мною взвился б аргамак!» И почти веселое: «Я забыл, как лошадь запрягают. И хочу ее позапрягать…», и в конце: «А потом втыкал бы важно вилку / Поросенку жареному в бок…»

Окончательно сбившись в догадках, решила положиться на волю судьбы. И вот – общежитие института. Кто-то из однокурсников показывает в коридоре: «Вон видишь, навстречу идет? Рубцов!» И оставляет одну. От неожиданности я встала. До сих пор помню, как вихрь противоречий охватил меня. «Как, вот этот – угрюмый, в серой, видавшей виды, одежде… почти без волос… непонятный какой-то – и есть Рубцов? Обманули, должно быть…»

Но бежать было некуда. Уже заметили меня его темные внимательные глаза, и чем ближе он подходил, тем больше я видела в нем поэта – того самого, и не могла сделать ни шага – уже от волнения. Будь что будет!

– Извините, Николай… Михайлович…

Он остановился.

– Я прочитала вашу «Звезду полей», в магазинах ее уже нет…

– А-а, – неожиданно улыбнулся, да так простодушно, открыто, что мне сразу стало легко. – Я не уверен, что у меня самого она еще есть. Разобрали, – и почти удивленно развел руками. И опять улыбнувшись: – Ну, я пойду…

– Конечно, – сказала я торопливо и растерянно: так быстро все произошло. Было и радостно, и чуть обидно.

Другой раз я увидела Николая в комнате товарищей курсом выше. Он сидел на кровати в сандалиях на босу ногу, в руках держал гитару. Но не пел, а только теребил струны да покачивал в такт ногой. И, кажется, никого не видел. Ребята не беспокоили его.

Надо ли говорить, что с тех пор я не пропускала ни одной публикации, рассказывая в Кирове, где тогда жила, встречным и поперечным о поэте Рубцове, наизусть читая его стихи? Иногда свои выступления по линии Бюро пропаганды полностью посвящала его творчеству, чувствуя себя счастливой оттого, что поэт становился близким и дорогим новым и новым читателям…

И вот январский морозный день. В зале периодики областной библиотеки имени Герцена всегда много народу, а вечером тем более. Открываю газету – и перед глазами чернеют скорбные строки о поэте. Не успеваю даже взять себя в руки – слезы застилают глаза, падают на газету. Встаю под недоуменными взглядами, отхожу к окну, долго смотрю на заснеженный город, заставляя себя успокоиться. А в сознании уже звучат короткие скупые строки:

Я обязательно приеду

Хорошим днем в твои края,

Отдам поклон зиме и лету,

Всю эту даль боготворя,

Все эту быль и эту небыль,

Где наравне – талант и труд,

Где ты навек сроднился с небом

И где нашел себе приют…

(В.К.)

2

Но, как известно, человек предполагает, а судьба диктует свое. И только через несколько лет удалось побывать там, где рос, учился и жил Николай Михайлович. Плыли мы по Сухоне на северо-восток. Оживали строки и целые стихи поэта. Несмотря на непогоду, гости из разных уголков страны не уходили внутрь в кубрики, молча причащались той неброской красоте, что так тонко и глубоко воспел Рубцов. А вечером звучали песни на его стихи (оказывается, их очень много), вспоминались страницы его биографии.

Подолгу в эти дни на капитанском мостике простаивал Василий Белов, глядя на пологие, тронутые скупым осенним солнцем берега. Ольга Фокина и Александр Романов рассказывали гостям о дружбе с Рубцовым, и каждый новый штрих был дорог и весом. Накапливали новый материал вологодские художники – те, что не только берегут память о поэте, но и прекрасно оформляют его книги. Небольшой теплоход не смог взять на борт всех желающих принять участие в мероприятиях, посвященных 50-летию поэта. Важнейшим из них было открытие памятника Николаю Рубцову в Тотьме скульптора Вячеслава Клыкова.

А на встречах с читателями, проходивших и в селе Никольском, и в Тотьме, тесно связанных с судьбой Николая Рубцова, мы еще раз убедились, как любят здесь его поэзию, как с каждым годом растет число почитателей этого доброго и большого таланта. О том же говорят и тысячи писем, и ценные документы биографии поэта, летящие со всех концов страны в Тотьму и Никольское, и постоянные издания его стихов, не дремлющие на полках магазинов, и все большее число как молодых, так и вставших на ноги поэтов, для которых Николай Рубцов – эталон истинной поэзии, мастер и друг. На обратном пути, задержавшись в Вологде, читала вечерами «Воспоминания о Рубцове» – книгу, сразу ставшую редкостью. Много в ней, очень много добрых слов о поэте! Если бы половину из них он услышал при жизни! Он, испивший не только горечь превратностей судьбы, но и боль непонимания, знавший жало сплетни и тиски одиночества…

…Поздно ночью откроется дверь.

Невеселая будет минута.

У порога я встану, как зверь,

Захотевший любви и уюта.

Конечно же, для чувства этого были серьёзные причины. Отец после войны завёл другую семью, мать умерла рано, ещё раньше – старшая сестра Надя, и Коля оказался в детском доме. Ранимая душа будущего поэта не могла смириться с этим в самой глуби своей:

…В зарослях сада нашего

Прятался я, как мог,

Там я тайком выращивал

Аленький свой цветок…

Кстати его, некстати ли,

Вырастить всё же смог.

Нёс я за гробом матери

Аленький свой цветок.

Конечно же, потеря самого близкого человека не могла не сказаться на внутренних переживаниях поэта в течение всей его жизни, и так или иначе это читается, порой между строк, а иногда и впрямую.

Тихая моя родина!

Ивы, река, соловьи…

Мать моя здесь похоронена

В детские годы мои.

– Где тут погост? Вы не видели?

Сам я найти не могу. —

Тихо ответили жители:

– Это на том берегу.

…Тина теперь и болотина

Там, где купаться любил…

Тихая моя родина,

Я ничего не забыл.

Одно ясно: драматический свет сиротства словно пронизывает всю поэзию Рубцова, отсюда и такая любовь к деревне, реке, вообще природе, ко всему, что было дорого в детстве, чему уже в поэзии досталось так много его сердца, этой щемящей нежности, что уже много лет не даёт читателю с душой пройти мимо поэзии Николая Михайловича.

И в то же время понятно, почему вовсе не рядовым воспринимается эпитет «зловещий» в таких строках:

…Молчал, задумавшись, и я,

Привычным взглядом созерцая

Зловещий праздник бытия,

Смятенный вид родного края.

Рубцов – конечно же, лирик. Однако стихов о любви у него не так много. Но понятно, как много значит для него это чувство:

Улетели листья

с тополей —

Повторилась в мире неизбежность…

Не жалей ты листья, не жалей,

А жалей любовь мою и нежность!..

Или:

В минуты музыки печальной

Я представляю желтый плес,

И голос женщины прощальный,

И шум порывистых берез,

…Но все равно в жилищах зыбких —

Попробуй их останови! —

Перекликаясь, плачут скрипки

О желтом плесе, о любви…

Но нередко в стихах на эту тему возникает ироническая нота, за которой, возможно, Рубцов прятал тоску о несбывшихся надеждах на ответное чувство.

…Лариса, слушай!

Я не вру нисколько —

Созвучен с сердцем каждый звук стиха.

А ты, быть может,

Скажешь: «Ну и Колька!» —

И рассмеешься только: ха-ха-ха!

Тогда не сей

В душе моей заразу —

Тоску, что может жечь сильней огня.

И больше не заглядывай ни разу

К нам в кочегарку!

Поняла меня?

(«Ах, отчего…»)

Или:

…Она сказала:

– Я не виновата.

– Ответь, – сказал я, —

Кто же виноват? —

Она сказала:

– Я встречала брата.

– Ха-ха, – сказал я, —

Разве это брат?

В моих мозгах чего-то не хватало:

Махнув на все,

Я начал хохотать.

Я хохотал,

И эхо хохотало,

И грохотала

Мельничная гать.

…Конечно, я ничуть

Не напугался,

Как всякий,

Кто ни в чем не виноват,

И зря в ту ночь

Пылал и трепыхался

В конце безлюдной улицы

Закат…

Вообще же, как большой талант, Николай Рубцов мастерски владел любой интонацией. Переходы от серьёзного к юмору иногда настолько тонко прописаны, что только диву даёшься:

Мы встретились

У мельничной запруды.

И я ей сразу

Прямо все сказал!

– Кому, – сказал, —

Нужны твои причуды?

Зачем, – сказал, —

Ходила на вокзал?..

Или знаменитое:

Стукнул по карману – не звенит!

Стукнул по другому – не слыхать!

В тихий свой, таинственный зенит

Полетели мысли отдыхать…

(«Элегия»)

И, конечно, нельзя вспомнить его детские стихи. Надо думать, что в минуты их рождения он вспоминал о Лене, своей дочке, что оставалась жить с матерью в селе Никольском, где родители полюбили друг друга. Генриетта Меньшикова – так звали его жену. Николай вскоре должен был уехать – сначала в Москву, а потом стал жить в Вологде. Но приезжал к жене и дочке, когда мог.

…Не грусти! На знобящем причале

Парохода весною не жди!

Лучше выпьем давай на прощанье

За недолгую нежность в груди.

Мы с тобою как разные птицы!

Что ж нам ждать на одном берегу?

Может быть, я смогу возвратиться,

Может быть, никогда не смогу.

…Но однажды я вспомню про клюкву,

Про любовь твою в сером краю

И пошлю вам чудесную куклу,

Как последнюю сказку свою.

Чтобы девочка, куклу качая,

Никогда не сидела одна.

– Мама, мамочка! Кукла какая!

И мигает, и плачет она…

(«Прощальная песня»)

Как в своё время о Есенине, так и нынче в массовом представлении о поэте популярно мнение, что Бог дал Рубцову большой талант, вот он и стал большим поэтом. Талант – да, тут ни капли не отнимешь. Но не надо забывать, что Николай Михайлович хорошо знал русскую поэзию – хотя бы потому, что учился в Литинституте. Что участвовал в работе творческих семинаров, которые, знаю по своему опыту, – многому учат. Обсуждая творчество своих товарищей, молодой писатель поневоле сравнивает его со своим, участвует в заинтересованном разговоре о судьбах родной поэзии. Но и нет сомнения, что, ещё учась в школе, Рубцов уже знал о своём призвании и впитывал необходимые ему знания с лихвой. Вот откуда то мастерство, то обаяние его поэзии, что пленяет читателя по сей день.

Но вернусь в Вологду… Зима, гостиница, отголоски юбилея. Память снова возвращается к могиле поэта, где всё ещё горит пунцовыми ягодами куст шиповника… Будто сами собой вылились на бумагу почти документальные строки:

…Что ж, город, у тебя свои рассветы

И богатырский, скажем прямо, бег,

Но ты не спас, а мог спасти поэта!

И, как укор, ложится первый снег…

Могильный камень ничего не помнит,

Не разорвать сгустившуюся тьму, —

Но пламенеет все-таки шиповник,

И звезды откликаются ему!

(В.К.)

3

Прошло два десятка лет. Целая эпоха в жизни страны. Погорели многие литературные авторитеты, появились новые звезды – как истинные, так и зажжённые на потребу дня. И, тем более, какое счастье, что всегда можно взять с полки томик Рубцова, открыть наугад и никогда не ошибиться. Как постоять у иконы Иверской Богоматери, нашей общей берегини.

Божьей милостью чудный пиит, —

Уж чиновничьих снов не нарушит.

Но Россия поныне хранит

Ту сиротскую нежную душу.

Вот и он прилепиться не смог

К этой жизни, что бури листает, —

И сорвался, как дуба листок,

И летает меж нами, летает…

(В.К.)

С крутого берега родной ему реки Сухоны всматривается он и в новый день, и в нас: как-то мы любим Россию? Как-то воспринимается его поэзия сегодня? Впрочем, многочисленные издания его стихов в последние годы, несмотря на сложное рыночное время, говорят сами за себя. Хотя при жизни у Рубцова вышли всего четыре небольшие книжки. Не был он отмечен ни премиями, ни достойным вниманием властей всех уровней, хотя уже всем было ясно, что это за поэт.

Далеко не часто стихи берут так за душу, становятся такими необходимыми сердцу человека. Незадолго перед трагической смертью он поселился, наконец и впервые в жизни, – в личной маленькой квартирке, где собирался жить, творить и завести семью. Но женщина, которой он поверил, не обращала на него внимания, пока не узнала, что это большой поэт и, пожалуй, можно будет надеяться на продвижение её собственных стихов. И когда надежды эти стали гаснуть, а ссоры участились, во время одной из них она дала волю своей злости – и… не стало замечательного поэта. По крайней мере, так отзывались о Людмиле Дербиной большинство из тех, на чьих глазах рождалась эта трагедия.

Так горько закончилась жизнь поэта, кажется, уже достаточно хлебнувшего бед в этой сиротской по большому счёту жизни… И, видимо, не случайно, по словам хоронивших его, на устах Николая блуждала улыбка иронии судьбы… Но первозданной осталась поэзия Рубцова:

…Скачут ли свадьбы в глуши потрясённого бора,

Мчатся ли птицы, поднявшие крик над селеньем,

Льётся ли чудное пение детского хора, —

О, моя жизнь! На душе не проходит волненье…

Нет, не кляну я мелькнувшую мимо удачу,

Нет, не жалею, что скоро пройдут пароходы.

Что ж я стою у размытой дороги и плачу?

Плачу о том, что прошли мои лучшие годы…

Именем Николая Рубцова названа улица в Вологде. Она такая же не длинная, как его жизненный путь. В городе Тотьме, самом близком для поэта, его имя присвоено районной библиотеке. На его стихи написано немало песен, в том числе такие известные, как «В горнице», «Букет» и другие. В Тотьме и Вологде ему воздвигнуты памятники. Но главное – поэзия его живет и помогает жить нам, и это уже навсегда. Как вот эти строки:

…За нами шум и пыльные хвосты —

Все улеглось! Одно осталось ясно —

Что мир устроен грозно и прекрасно,

Что легче там, где поле и цветы…

«Пусть впереди большие перемены…»

(В. Высоцкий)

Как ни крути, а имя Владимира Высоцкого вошло прочно не только в нашу память, но и в сегодняшний день, и главным образом его песнями, – по крайней мере для большинства людей в России.

Я не буду утверждать, в отличие от многих поклонников творчества Высоцкого, что он – великий поэт. Хотя эпитетом этим нынче грешат сплошь и рядом. На творческих вечерах, дабы угодить герою дня, порой превозносят его до небес, не боясь выглядеть нелепо. А у бедного читателя или слушателя уже и мозги вкось: что-то нового Пушкина не видно, а великих – хоть пруд пруди, хотя большинство «шедевров» и просто до поэзии не дотягивают. До настоящей поэзии, когда замирает сердце от силы пленяющего слова…

И вот тут я бы отнесла его имя к тому, что называется Личностью. А это и сама его поэзия, и роли в театре и кино, и влияние на умы и сердца современников, которое трудно переоценить. В данном случае речь пойдёт, конечно же, о Слове (чаще всего это песни поэта-барда), что уже стало явлением в нашей культуре и требует особого разговора.

А начинал он как обычный в те годы самодеятельный исполнитель достаточно немудрёными, но ещё и с блатным душком песнями – в пику официальной культуре, бывшей под острым каблуком цензуры. И потому какое-то время Высоцкий, по крайней мере для обывателя, мало чем отличался от доморощенных дворовых артистов.

Сколько лет, сколько лет —

Все одно и то же:

Денег нет, женщин нет,

Да и быть не может.

Сколько лет воровал,

Сколько лет старался, —

Мне б скопить капитал —

Ну а я спивался.

…Только – водка на троих,

Только – пика с червой, —

Комом – все блины мои,

А не только первый.

(«Сколько лет, сколько лет…»)

Хотя нельзя было не заметить уже тогда его талант. Тривиальный сюжет он умел подать ярко и остроумно: «Ах, чёрная икорочка», «Наводчица» и другие песни этой тематики. И уже тогда в каждой строчке чувствовалось желание о многом говорить по-своему…

И вот я в Москве, в театре на Таганке (каким-то чудом достала билет), а на сцене – Высоцкий в роли Хлопуши из есенинского «Пугачёва»… И, как кульминация, знаменитый монолог с финальными строками:

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека!

И через тридцать лет слышу эти слова – из глубин страстной и глубокой души, вижу Хлопушу-Высоцкого в разорванной от скитаний одежде, бросающегося в отчаянном порыве на туго натянутый канат, преграждающий путь к атаману… В тот день я поняла, какой ещё и громадный актёрский дар у этого человека. Потом уже видела и фильмы с его участием, но более сильного впечатления, чем от того театрального вечера, не припоминаю.

Параллельно стал раскрываться Высоцкий-бард – тот, каким его полюбили сотни, тысячи, а позднее и миллионы людей на всём громадном пространстве Советского Союза. И о чём бы он ни пел – о любви к Марине Влади, о бюрократах-чиновниках, о подвиге народа в войну – всё это исходило из самых глубин страсти и ума, на уровне обнажённых (и обожжённых жизнью самой!) нервов.

Вцепились они в высоту, как в своё.

Огонь минометный, шквальный…

А мы все лезли толпой на неё,

Как на буфет вокзальный.

И крики «ура» застывали во рту,

Когда мы пули глотали.

Семь раз занимали мы ту высоту —

Семь раз мы ее оставляли.

И снова в атаку не хочется всем,

Земля – как горелая каша…

В восьмой раз возьмем мы ее насовсем —

Свое возьмем, кровное, наше!

А может, ее стороной обойти, —

И что мы к ней прицепились?!

Но, видно, уж точно – все судьбы-пути

На этой высотке скрестились.

(«Высота»)

За свои высоты, как и за успех у слушателей, он дорого платил: отчаянием перед всесильной чиновничьей машиной, не устающей вставлять палки в колёса и его творчества, и любимой Таганки; нервными срывами, драмами как в актёрской, так и в личной жизни. К слову сказать, и в Союз писателей его не хотели ни за что принимать, хотя втайне с удовольствием крутили его песни, которые без стихов, как правило, не бывают. Но могучий дух этого неказистого внешне человека воскрешал его снова, и миллионы людей слышали от него то, что хотели услышать, чем болели сами. И от души смеялись, когда смеялся он. Чего стоит только «Диалог у телевизора»:

Ты, Зин, на грубость нарываешься,

Всё, Зин, обидеть норовишь.

Тут за день так накувыркаешься,

Придёшь домой – там ты сидишь!

И даже в не менее известной «Утренней гимнастике» столько доброго юмора и оптимизма! А ведь многие его до сих пор считают человеком более чем колючим. Хотя и этого было в нём с лихвой, когда давили на душу обстоятельства.

…Ну всё, – теперь, конечно, что-то будет.

Уже три года – в день по пять звонков.

Меня к себе зовут большие люди,

Чтоб я им пел «Охоту на волков».

(«Прошла пора вступлений и прелюдий»)

Думаю, вряд ли бы эти самые «большие люди» стали приглашать Высоцкого с такими песнями, как «А люди всё роптали и роптали», где явный намёк на социальную несправедливость в обществе, на то, что стало нормальным, когда вроде все равны, но некоторые, а их немало, «равнее других».

…Им снова объяснил администратор:

«Я вас прошу, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, – ведь это ж делегаты,

А вы, прошу прощенья, кто такие?»

А люди все роптали и роптали,

Но люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади, нас уже едят…»

В обществе всегда, по крайней мере на нашей памяти, было два пласта культуры: официальный и, так скажем, – неформальный. И, чем напряжённей социальная обстановка в стране, тем мощнее и опаснее для власти становился второй пласт. Высоцкий велением времени и таланта был выброшен запросом общества на самый гребень волны, предвещающей «большие перемены».

В знаменитой песне «Я не люблю» – кажется, ничего такого крамольного, гораздо больше личного отношения к тем или иным вещам, чуждым автору. Но в том-то и секрет, что Владимир Семёнович поёт о них с такой непримиримой страстью, что любой даже не столько умом, сколько сердцем, понимал, что строки эти – только айсберг в сравнении с тем, о чём и о ком на самом деле поётся в песне. Здесь музыка – мощный усилитель содержания, и в этом отличие поэзии Владимира Семёновича от привычных нам стихов даже самых больших поэтов. Осознанно или нет, Высоцкий реально обогатил нашу поэзию новой формой её подачи и воздействия на слушателя и читателя, который про себя всё равно пропевает голосом поэта его строки.

…Я не люблю открытого цинизма,

В восторженность не верю, и еще,

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

…Я не люблю уверенности сытой,

Уж лучше пусть откажут тормоза!

Досадно мне, коль слово «честь» забыто,

И коль в чести наветы за глаза.

…Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют,

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более, когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены,

На них мильон меняют по рублю,

Пусть впереди большие перемены,

Я это никогда не полюблю.

Но понятно, что не всегда и не везде можно было выходить с песнями или стихами, где строки били, что называется, в лоб. И это заставляло Высоцкого искать иные формы выражения, прятать за иронией или явным юмором какие-то важные вещи, предназначенные для людей, умеющих услышать и то, что за строками.

Вот песня «О слухах». В те годы Высоцкий, наверное, был чемпионом по числу слухов о себе самом. Учитывая его драматические перипетии как в творческой, так и в личной жизни, удивляться не приходится. Но слухи слухам рознь. У любого слуха есть подруга – фантазия. И тут уже всё зависит от её автора. Вот почему до сих пор возникают споры вокруг его имени в зависимости от того, кто чему поверил. А тогда эти слухи могли и ударить больно, и застрять в сердце нешуточной обидой, в отличие от такой вроде безобидной песни:

…И поют друг другу шепотом ли, в крик ли.

Слух дурной всегда звучит в устах кликуш.

А к хорошим слухам люди не привыкли, (почему-то)

Говорят, что это выдумки и чушь.

Словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам,

А беззубые старухи их разносят по умам.

Закаленные во многих заварухах,

Слухи ширятся, не ведая преград.

Ходят сплетни, что не будет больше слухов (совершенно).

Ходят слухи, будто сплетни запретят.

Но… словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам,

А беззубые старухи их разносят по умам.

Известный, популярный… Таковых и есть, и будет немало. Высоцкий же сгорал на огне искренности и правды – такой щемящей, такой необходимой людям, что поневоле становился частью их самих…

…Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог —

Кто считал, кто считал!..

Сообщается в сводках Информбюро

Лишь про то, сколько враг потерял.

(«Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог…»)

И вот тут хочется сказать, может быть, о главном. Несмотря на более чем драматические обстоятельства судьбы, способные выбить из колеи даже очень стойкого человека, – Высоцкий выстоял благодаря жёсткому, не тронутому ветрами времени стержню, который можно обозначить как непреклонное и постоянное чувство верности тем, кто защищал Отечество в годы Второй мировой, кто – каждый по-своему – брал так или иначе свою высоту мужества ради главной победы над врагом. Судя по тому уважению к поэту-барду, что не тускнеет с годами, именно эта верность подвигу народа сохранила для нас и само имя Владимира Высоцкого и подняла в сознании людей его песни на ту высоту, что явлена сегодня и молодому поколению. К слову, поэт и родился в семье военного, участника войны, так что не с неба слетело это благодарное чувство перед фронтовиками.

Естественно, это не умаляет многогранности его поэзии, разнообразия тем и мотивов, языковую особенность его произведений, ставших по-настоящему популярными, причём на десятилетия. Что касается песен о войне, то этот список уже своей объёмностью говорит о многом. Назову только некоторые, наиболее известные: «Мы вращаем землю», уже упомянутая «Высота», «Сыновья уходят в бой», «Так случилось – мужчины ушли…», «Братские могилы», «Штрафные батальоны» и многие другие. Конечно, с точки зрения поэтического мастерства они далеко не равноценны (при таком жизненном накале не было времени досконально учиться технике стихосложения), но всё компенсировалось страстным отношением к этой теме, к великому духовному и физическому подвигу народа ради Победы.

…Здесь раньше вставала земля на дыбы,

А нынче гранитные плиты,

Здесь нет ни одной персональной судьбы,

Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне видишь вспыхнувший танк,

Горящие русские хаты,

Горящий Смоленск и горящий Рейхстаг,

Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов,

Сюда ходят люди покрепче,

На братских могилах не ставят крестов,

Но разве от этого легче.

«Братские могилы»

И даже знаменитая «Вершина» фактически сравнивается с той, которую брали наши солдаты в ежедневных боях за родную землю.

Здесь вам не равнина, здесь климат иной —

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад.

И можно свернуть, обрыв обогнуть,

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа…

Не случайно так любили Высоцкого фронтовики. Вот несколько строк из воспоминаний легендарного маршала авиации Ивана Кожедуба, трижды Героя Советского Союза: «В театре мы и познакомились. Договорились, что он споёт для моих сослуживцев. Володя сдержал слово. И я впервые услышал его живого, не в записи. И был просто потрясён. Такая сила, такая мощь и в то же время столько души было в его песнях, что равнодушным к ним мог оставаться только очень уж безразличный человек. Я тогда сказал ему: “Ну, ты прям по-истребительски поёшь!” А он ответил, что так его песни ещё никто не оценивал. Да что я – жизнь оценила его песни по самому высокому счёту. Других таких я не знаю».

Говоря о секретах успеха Высоцкого «на просторах родины чудесной», надо отметить и музыкальное разнообразие его песен. И мелодия, и язык, и само исполнение порой на грани возможного – всё работало на произведение, оставаясь, как показало время, не только в памяти, но и в сердцах уже не одного поколения.

Но живущее на пределе сердце не могло гореть слишком долго. И его уход стал для миллионов его почитателей неожиданным и горьким.

Прошли годы, Советский Союз сузился до границ России, а там и вовсе «отдал концы». Для меня нет сомнений, как бы вёл себя сегодня Владимир Семёнович, на чьей стороне бы «воевал». Думаю, и для истинных его поклонников это тоже ясно. Трудно назвать более страстного врага любой лжи и любой фальши, чем ныне отнюдь не бедно наше общество.

Мелодии мои попроще гамм,

Но лишь сбиваюсь с искреннего тона —

Мне сразу больно хлещет по щекам

Недвижимая тень от микрофона.

(«Я весь в свету…»)

В.С. Высоцкий и Марина Влади

Высоцкий бы снова был востребован самой жизнью. Не случайно многие из его песен остаются актуальными поныне. Включите радио в конце января – и весь эстрадный мусор, которым так «богат» нынче эфир, разлетится пылью от огня его строк… И «Парус», и «В холода, в холода», и «Кони», и незабвенная «Песня о друге», и многие другие – снова порадуют нас своей истинностью, правдой сердца, где каждое слово – не бездумные трали-вали неизвестно о чём, а живое чувство и живая, порой острая, мысль. И вечная битва за честь и справедливость.

Кто остался с похоронной —

Прочитал: «Ваш муж, наш друг…»

Долго будут по вагонам —

Кто без ног, а кто без рук.

Чем и как, с каких позиций

Оправдаешь тот поход?

Почему мы от границы

Шли назад, а не вперед?..

(«Реже, меньше ноют раны»)

О масштабе его таланта можно судить и по замечательным лирическим песням, таким как «Беда», которую прекрасно пела Марина Влади, «Лирическая» («Всё равно я отсюда тебя заберу…») и другие.

…Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,

Пусть дождем опадают сирени,

Все равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели.

…Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре,

Все равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море.

…Украду, если кража тебе по душе, —

Зря ли я столько сил разбазарил?

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

Конечно, невозможно пройти мимо главной любви Владимира Высоцкого, ставшей и огромным счастьем, и драмой всей жизни. Вот несколько главных моментов этой истории. Её начало уже говорит о мощном характере этого человека.

Впервые увидев Марину Влади в фильме «Колдунья», он сказал себе: «Она будет моей». Он, ещё стоящий на пороге своей Судьбы, заявляет так и уже не упускает случая, чтобы мечта стала явью. И когда Влади увидела его в спектакле на Таганке «Пугачёв» в роли Хлопуши (как и я в те же годы), то захотела познакомиться с ярчайшим актёром, а Высоцкий сделал всё, чтобы эта встреча стала только началом сумасшедшего романа с обеих сторон. В 1970 году они сыграли свадьбу в арендованной московской квартире, а после поехали отмечать медовый месяц в Грузию. Это было самое прекрасное время их любви.

А потом началось то, что стало по камешку разрушать терем счастья. Шесть лет после свадьбы его не выпускали в Париж к жене. Несмотря на растущую не по дням, а по часам популярность, стихи его не печатали, диски с песнями не выпускали. Плюс срывались планы сниматься вместе в кино, плюс раздирающие сердце редкие встречи и длинные разлуки. Взрывной характер мощного артиста давал о себе знать, и тихой змеёй проникла в душу извечная русская привычка заливать беду вином, а позднее и чем похлеще. Несмотря на истовые старания Марины вытащить любимого из этого омута, Владимиру всё тяжелее становилось бороться с самим собой, он в очередной раз давал обещания выбраться из порочного круга, – и снова оказывался в его плену. И в июле 1980-го надорвавшееся сердце артиста, поэта, барда не выдержало. Сорок два года жизни ярчайшего человека и поэта (музыка была больше фоном для его поэзии, на мой взгляд). И десятки песен, что живут в сердцах миллионов до сих пор… И вот последнее стихотворение, посвящённое Марине Влади за месяц до ухода из жизни, записанное на двух бланках парижского турагентства.

И снизу лед, и сверху – маюсь между:

Пробить ли верх иль пробуравить низ?

Конечно, всплыть и не терять надежду!

А там – за дело в ожиданье виз.

Лед надо мною – надломись и тресни!

Я весь в поту, хоть я не от сохи.

Вернусь к тебе, как корабли из песни,

Всё помня, даже старые стихи.

Мне меньше полувека – сорок с лишним, —

Я жив, тобой и Господом храним.

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне будет чем ответить перед Ним.

Марина очень тяжело пережила смерть любимого. Считала, что всё кончено и дальнейшая жизнь потеряла всякий смысл. С трудом отгоняла мысль наложить на себя руки. Слава богу, встретился человек, что поддержал, понял и на какое-то время стал опорой… А в наших ушах снова звучит Высоцкий – уже в её исполнении…

Я несла свою Беду

По весеннему по льду.

Обломился лед – душа оборвалася,

Камнем под воду ушла.

А Беда хоть тяжела, —

А за острые края задержалася.

И Беда с того вот дня

Ищет по свету меня.

Слухи ходят вместе с ней с Кривотолками.

А что я не умерла,

Знала голая ветла

Да еще перепела с перепелками…

Когда впервые мне в руки попал сборник стихов Высоцкого, одно из них буквально заставило замереть: «Он не вернулся из боя». Конечно, эти строки – не о себе, авторе, а на самом деле – это он не вернулся из боя. Привычные блоковские слова «И вечный бой! Покой нам только снится…» – это о нём, Высоцком. Не буду пересказывать его судьбу, большинство читателей знают о ней немало, и потому верят каждой весомой строчке в его стихах и песнях, и потому помнят о нём, потому что такие люди остаются не в головах, а в душах тех, кто знает цену Слову и Личности.

…То, что пусто теперь, – не про то разговор:

Вдруг заметил я – нас было двое…

Для меня – будто ветром задуло костер,

Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, словно из плена, весна,

По ошибке окликнул его я:

«Друг, оставь покурить!» – а в ответ – тишина…

Он вчера не вернулся из боя.

…Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло – для обоих…

Все теперь – одному, – только кажется мне —

Это я не вернулся из боя.

Не буду оригинальной, в финале всё-таки обращусь к песне «Я, конечно, вернусь…». Не только потому, что она очень известна. Он словно обращался – и к нам, и к тем, что придут гораздо позднее, и протягивал им свою сильную, добрую дружескую руку и обещал поддержку в покорении новых высот.

…Но мне хочется думать, что это не так, —

Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.

Я, конечно, вернусь, весь в друзьях и мечтах.

Я, конечно, спою,

Я, конечно, спою, – не пройдет и полгода.

Россия действительно богата на таланты, по крайней мере сегодня это снова можно сказать. И я закончу тем, чем начала своё слово о Высоцком. Да, Владимир Семёнович не вошёл в пантеон очень больших поэтов, но сумел-таки застолбить своё законное, причём уникальное, место в нашей поэзии. Он призвал на помощь гитару – и выиграл. Он показал ещё один путь к сердцу соотечественника. И оказался абсолютно прав.

И вот моё поэтическое послесловие к очерку – «После юбилея»:

Юбилейные минули дни,

О другом – и заботы, и речи.

Только память зарнице сродни —

Растревожит порой даже вечер.

…Что ж, счастливою стала судьба,

А тогда – обжигала морозно…

Как все любят сегодня тебя!

А в ответ – хрипловатое «Поздно».

На уроках не учится свет,

Всё грешит и спешит к преисподней…

Чем весомей и ярче поэт,

Чем талантливей – тем неудобней.

Нынче в моде дешёвый успех,

И завешаны золотом уши…

Он сегодня поёт не для тех,

У кого толстокожие души, —

Слишком часто по краю ходил,

Уходя от паршивой облавы,

Слишком дорого он заплатил

За живую посмертную славу!..

(Январь, 2018)

«Я верю, что правду спасёт красота…»

(Г. Горбовский)

В октябре 2016 года исполнилось 85 лет видному русскому поэту, нашему современнику Глебу Яковлевичу Горбовскому. Почитая классиков, мы не должны проходить мимо творческих людей, вносящих весомую лепту в культуру России сегодня. Тем более если встречи с их творчеством делают нас богаче в самом главном, духовном, смысле. Как показывает жизнь, только это богатство может сделать человека по-настоящему счастливым.

…Как ясно на сердце. Плывут облака.

Питается прошлое правдой живых.

И ветры, и воды, и взгляд сквозь века

бездонно-прозрачны, как пушкинский стих!

Цветы полевые растопчут стада,

затмит пролетающий спутник звезду.

Я верю, что правду спасёт красота.

Но кто от неправды спасёт красоту?

Очень интересно и в то же время трудно писать о современнике-поэте. Ещё нет устоявшихся воспоминаний, что отдельными ручейками вливаются в цельное море судьбы и творчества. Отклики, отзывы, а то и легенды порой противоречат друг другу, мешают объективной и правдивой картине. Так произошло и с незаурядной личностью, в чьей биографии материала на остросюжетный роман – Глебом Горбовским. И только давнее душевное притяжение к его стихам, не ослабевшее за десятилетия, даёт мне право рассказать об очень известном ныне поэте, лауреате множества престижнейших премий (чего стоят Государственная премия РСФСР, Александра Невского, Андрея Платонова, и недавняя – Союзного государства!), но главное, поэте Божьей милостью, любимого читателями аж с первой его книги «Поиски тепла», вышедшей в 1960 году.

О Глебе Горбовском можно сказать то же, что и заметил Расул Гамзатов в отношении учёного, легендарного преподавателя Литинститута Георгия Куницына: «Судьба дала ему всё, чтобы стать плохим человеком, но он этим не воспользовался». В приложении к Глебу Горбовскому – чтобы стать посредственным поэтом, не сумевшим выбраться из той карусели страстей и событий, которой наградила его наша российская жизнь.

Много раз я слышала – и в студенческих, и туристских компаниях – по-своему озорные, непритязательные песенные строки:

Когда качаются фонарики ночные

и темной улицей опасно вам ходить,

я из пивной иду,

я никого не жду,

я никого уже не в силах полюбить.

А дальше – уж вообще чуть ли не народное в 70-е годы:

Сижу на нарах, как король на именинах…

Тут надо сразу пояснить, что на нарах Горбовский, слава богу, не сиживал, разве что после скитаний по детдомам недолго похлебал каши в исправительной колонии для подростков, откуда благополучно сбежал, нашёл своего отца, что вернулся как репрессированный из дальних мест, и с его помощью обзавёлся нужными документами и закончил, как все, семилетку. А до того и под фрицем в деревне у родных побывал, и, потеряв в эти годы мать, Галину Ивановну Суханову, вышедшую вторично замуж, был предоставлен всем ветрам жизни. И даже в армии умудрился двести с чем-то дней провести в качестве наказуемого. Тот ещё характер сложился у Глеба благодаря жизненным мытарствам в отрочестве. И не случайно даже названия некоторых его книг красноречиво говорят о тех годах: «Сижу на нарах», «Флейта в бурьяне», «Окаянная головушка», «Распутица».

БОТИНКИ

Как машины грузовые,

на резине мы ходили,

мы закаты коротали…

А вчера в универсальном магазине

мы купили греко-римские сандалии,

оплатили цвета пыли макинтоши,

в цвета стали мы представились беретах,

мы пошили сногсшибательные клеши,

надышались из нерусской сигареты…

И мелькали греко-римские сандалии,

и ходили мы – плакаты и картинки.

…Но всегда нас под кроватью ожидали

Грузовые эпохальные ботинки.

Однако это было и отражением того, что Горбовский сразу вошёл в круг неофициальных поэтов, то есть не желавших плыть в определённом узком русле, диктовавшемся партийной властью, которая очень зорко следила в ту пору, кто чем дышит и кто что пишет. И не моргнув глазом посылала на те самые нары непослушных чад из среды интеллигенции. В Ленинграде, городе революции, это было привычным делом. «Двойная мораль в творчестве, – пишет Горбовский, – была как бы запрограммирована общественной моралью… Всё ещё было актуальным понятие “неосторожное слово”, которое не только не печатали – за которое давали срок…» И вот в такое время вместо того, чтобы бороться за мораль в любимом городе, Глеб Горбовский отличается «шедеврами», моментально разлетавшимися по улицам, проспектам и квартирам:

Ты любитель беленькой «Московской»,

Я её поклонник с давних лет.

Вам клянётся сам солдат Горбовский:

В целом мире лучше водки нет.

А если вспомнить, как популярны были в те времена среди поэтов богемные «кухонные посиделки» и, конечно, не без вина (а кроме водки мало что и было), то такие мотивы в творчестве Горбовского были по-своему естественны и понятны. Евгений Евтушенко вспоминает: «С Горбовским меня познакомил Даниил Гранин, предупредив: “В нем много наносного, но, поверь мне, – он настоящий поэт”».

А сейчас – о том, что не дало молодому человеку утонуть в подобной сумятице, зарыть в землю свой истинный талант, несущий свет читателю замечательными стихами, с присущей только Горбовскому интонацией, в которой и глубина, и афористичность, и точность, и душевность.

…Всё постепенно: красота

подспудно зреет в юном лике,

цветок на куполе куста,

тревога в журавлином крике,

всё, всё – внутри нас и вокруг —

заботе внемлет безупречной:

не перестраиваться вдруг,

но – совершенствоваться вечно!

Вот мы и нашли этот главный ключ, благодаря которому Глеб Горбовский открывал новые двери – туда, где живёт и процветает веками великая русская поэзия. Не случайно его любимыми авторами были и остаются Блок и Есенин.

Совсем не случайно! Широта натуры – на замах, на разрыв, притягивающая как искренних почитателей, так и недругов, естественность таланта, прямота до вызова узколобой официальщине – естественно, от Есенина, и гармония слова и строки, высокая поэтическая культура, кровно связанная с фантастически близким и прекрасным Петербургом, – это, конечно же, от Блока.

Кстати сказать, Глеб Горбовский хорошо знал Николая Рубцова, и по сегодня очень ценит его поэзию. «На моих глазах поэт возник, на моих вознёсся, на моих – ушёл в небытие, оставив после себя светящийся след непридуманной, природной, как разряд грозового электричества, поэзии…» В связи с этим нельзя не отметить, что стихи Горбовского внутренне менее драматичны, ибо судьба пощадила его гораздо более, нежели Рубцова. Он, к счастью, знал родительскую ласку и внимание, в трудные моменты, особенно подростком, было к кому прислониться, получить помощь. Его родители были преподавателями, знали и любили русскую литературу, что не могло не передаться и сыну. Отец, Яков Алексеевич, в своё время получивший фамилию от деревни Горбово, откуда в Порхов переехала его семья, – был репрессирован по ложному, как тогда и водилось, обвинению в заговоре (было когда простому преподавателю думать о покушении на важных лиц!), отсидел 10 лет в лагерях, вернулся, снова стал работать и не бросил сына, когда тот по причине молодецкой удали и скверных на ту пору привычек чуть не сошёл «с катушек». Коварная нота дерзкого отчаяния не скоро отпустила Горбовского от себя.

…Сплю, садятся мухи, жалят.

Скучно так, что – слышно! Как пение…

Расстреляйте меня, пожалуйста,

это я прошу – поколение.

1956

Но жизнь продолжалась, с возмужанием приходила и ответственность за данный Богом талант. К тому же многое благоприятствовало этому. К примеру, в его комнатушке на Пушкинской в Ленинграде побывали чуть не все значительные поэты того времени, в том числе из Москвы. А это, смею заверить читателя, – дорогого стоит. Как говорится, с кем поведёшься…

Г.Я. Горбовский

«Обстоятельства сложились таким образом, – пишет Горбовский о себе, – что институтского образования я не получил, в студентах никогда не значился, моими университетами было общение с людьми, и одним из своеобразнейших своих факультетов считаю житие на Пушкинской». И далее: «Безо всякой натуги мог бы я теперь составить отдельную книгу из одних только кратких описаний многочисленных визитов, нанесённых мне замечательными людьми в момент (длиною в 5 лет), когда проживал я на Пушкинской улице в 9-метровом “зале ожидания”. А теперь представьте, – 9 метров, жена, которой надо делать вид, что всем рада, да ещё и о закуске позаботиться, да ещё и слышать до ночи, а то и до утра этих классиков, понимаешь!» – словом, нечему удивляться, что Горбовский был трижды женат, и все проблемы, как правило, вились в том числе и около любимого «напитка», чем в ту пору поэт порой злоупотреблял. И откровенно признавался в этом, в том числе в стихах.

Пишу начальству заявление —

не от себя,

от поколения:

Вы разрешите нам, Высочество,

уйти из пьянства —

в царство Творчества…

Уйти в лесные поликлиники,

из меланхоликов —

в сангвиники…

Но продолжим. Кроме ленинградских писателей, что естественно, среди его гостей были и москвичи, тот же Евгений Рейн, знаток западноевропейской литературы, сам поэт, и другие незаурядные творческие личности. В те годы общался Горбовский и с Иосифом Бродским, и с Николаем Рубцовым, и Александром Кушнером. Это было пиршество настоящей поэзии: часами звучали стихи Есенина, Цветаевой, Блока, Гумилёва, Пастернака… И, конечно, как же без песен Окуджавы, Высоцкого?.. Позднее, в многочисленных писательских поездках, он познакомился со многими поэтами, составлявшими в ту пору цвет литературы, – и с Робертом Рождественским, и Булатом Окуджавой, и другими. Несколько раз и я была на подобных мероприятиях и, уже зная Горбовского как поэта, была несколько удивлена его сдержанностью и немногословностью. Не зря говорят: в России надо жить долго. Есть время не только пережить целые эпохи, но и задуматься над собственной судьбой. И уже не случайны такие слова Глеба Яковлевича: «Религия большинства поэтов – одиночество… И вырваться из одиночества можно, только идя к Богу».

…Миновали деревушку,

распечатали село…

Заглянули в храм-церквушку,

чтобы душу не свело.

Я воскрес, скажи на милость!

Хоть и поздно – не до сна.

И подружка распрямилась,

как гитарная струна.

(«Никогда не поздно»)

Но и на острое слово по-прежнему не скупился:

Очень странная страна,

Не поймёшь – какая?

Выпил – власть была одна.

Закусил – другая.

(19 августа 1991)

Шло время, выходили новые книги, имя Горбовского становилось всё более известным и значимым не только в Петербурге. Читателей подкупала искренность поэта, желание поделиться с ними своими сомнениями, а порой и бедами. И в то же время широкий взгляд на нашу действительность, верность традициям великой русской поэзии, щемящая душевная нота поднимали его стихи к той планке, что преображает талант в нечто большее, ставит поэта в один ряд с истинными и любимыми мастерами русского слова.

…А я и до сих пор не знаю,

Была ли женщина – земной?

Она, как музыка ночная,

вся колебалась над волной…

И вся закутанная в ткани,

Как в шелковистый шепоток,

она столкнула шаткий камень,

и ожил заспанный поток!..

(«О женщине»)

Чуткое ухо расслышит блоковскую мелодию, столь любимую автором.

Долгий творческий и жизненный путь подвигли Глеба Яковлевича на прозу-исповедь «Падший ангел», в которой он, опять-таки не приукрашивая перипетий судьбы, делится с читателем тем, к чему пришёл и во что свято верит. В данном случае «свято» – слово не проходное.

Во дни печали негасимой,

Во дни разбоя и гульбы —

Спаси, Господь, мою Россию,

Не зачеркни её судьбы.

Она оболгана, распята,

Разъята… Кружит вороньё.

Она, как мать, не виновата,

Что дети бросили её.

(1993)

И уж вовсе как выдох, как разряд энергии:

Немало стран узрел,

кочуя и бытуя,

но лишь одну воспел —

Россию, Русь святую.

Дожил Глеб Яковлевич не только до престижных литературных премий, но и до целой серии легенд, связанных с его именем, что, несомненно, говорит о его популярности, особенно в Петербурге. Пользуясь этим, некоторые литераторы не раз и не два выдавали себя за Горбовского, занимая от его имени деньги в те не слишком щедрые времена. Был и такой случай. Работая в экспедиции на Дальнем Востоке (кстати, будущий большой поэт немало перепробовал профессий), Горбовский как-то зашёл в кафе или ресторан и услышал уже хорошо известные многим «Фонарики». Ещё не избалованный вниманием почитателей, Глеб с удовольствием сообщил ближней компании о своём авторстве. За что и получил по полной: не поверили! Мол, это чуть ли не народная песня, а тут всякие примазываются… Хоть Горбовский, как мы знаем, не из робкого десятка, но в этот раз победа явно обошла его: еле ноги унёс.

А подспудно все эти годы шла огромная внутренняя работа – та самая, вверх, к новым ступеням в судьбе и творчестве. «Пушкиных-то всегда было мало, – говорит он. – Единицы. Есть способные люди, одаренные, помазанные поэзией. Но надо, чтобы талант отшлифовался, вся шелуха отпала…» И подтверждал эти слова строками из самой глубины сердца. К примеру, о России:

Слышу, как рушат её жернова

зёрен заморских прельщающий крик.

Так, разрыхляя чужие слова,

в муках рождается русский язык.

Пенятся воды, трепещет каркас,

ось изнывает, припудрена грусть.

Всё перемелется – Энгельс и Маркс,

Черчилль и Рузвельт – останется Русь.

(«Жернова»)

В июне 2011 года произошло важное событие в жизни Глеба Горбовского– присуждение литературной премии Союзного государства. Церемония награждения прошла в знаменитом Доме творчества литераторов в поселке Комарово близ Петербурга. Где, кстати, не раз бывали Анна Ахматова и Иосиф Бродский. С высокой премией его искренно поздравили друзья, коллеги по писательскому цеху и просто читатели. Приехали и гости из Беларуси, где Горбовского тоже хорошо знают, ибо на берегах Двины поэтом было написано немало стихов, в том числе лирических. Этому периоду – семейному и творческому – посвящена его «Белорусская тетрадь».

И ещё одно. Во все годы Горбовскому хватало как искренних почитателей, так и тех, кому не нравился его максимализм, а чаще просто правда, которая от известного человека в России всегда требует мужества.

Полистайте его книги, и вы найдёте немало стихов, подобных этому:

Вот мы Романовых убили.

Вот мы крестьян свели с полей.

Как лошадь загнанная, в мыле,

хрипит Россия наших дней.

«За что-о?! – несётся крик неистов. —

За что нам выпал жребий сей?»

За то, что в грязь, к ногам марксистов

упал царевич Алексей.

Достигнув в поэзии ощутимых высот, Глеб Яковлевич предостерегает новое племя: «Теперь, по прошествии не просто лет, но львиной доли судьбы, в назидание молодым поэтам скажу откровенно, бесстрашно, – самым вредным, губительным, тлетворным желанием для начинающего поэта является желание как можно скорее опубликовать свои стихи… Для развивающегося дарования нет ничего более гнетущего, разрушительного, иссушающего, чем желание славы. Желать должно себе совершенства. И не просто желать, а постоянно его в себе возводить (как себя – в окружающем мире). По кирпичику, по ступеньке…»

Остаётся закончить рассказ о Глебе Горбовском, конечно же, его стихами:

Хожу предсмертною походкою

по кромке ладожской воды,

оброс монашеской бородкою,

свершаю тихие труды…

Омытый банькою бревенчатой,

продутый рыбным ветерком,

живу, крещённый, но – не венчанный,

согретый русским языком.

Я думаю, читатель уже понял (или вспомнил), что и сегодня среди нас живут истинные поэты, чьи строки помогают нам лучше узнать себя и свою страну, дарят бесценные минуты радости… И как не быть благодарными тем, кто положил свою жизнь на алтарь русского слова?

«Потому что Россию люблю…»

(В. Боков)

Огромная живительная сила поэзии Бокова, думается, со временем будет всё драгоценней и нужнее нам. Как русская народная песня, как сам воздух любимой родины. В стихотворении «Исповедь» у Виктора Фёдоровича есть такие строки:

Я не жалуюсь. Я скорблю!

Горько плачу на этой планете.

Потому что Россию люблю

Больше всех и всего на свете.

И это не просто слова. Стихия народного духа, так ярко и ёмко отразившаяся в его творчестве, – это то золото, что не стареет ни при каком времени и власти. Не случайно давным-давно Андрей Вознесенский заметил: «Богову – богово, а Бокову – боково». И ныне, открыв томик Виктора Фёдоровича, до глубины души поражаешься чистоте его языка, сердечной тонкости…

Кстати, двух слов не скажет, чтобы не ввинтить точнёхонько и к месту частушку. Да вот, посудите. Разговор касается Вятки (ныне Кирова), где его и помнят, и любят, и ждут (впрочем, как и везде, где он хоть раз побывал), и Боков, конечно же, не упускает момента:

Ветер, дуй, ветер, дуй,

Ветер, дуй из Кирова,

Дуй, дуй, выдувай

На свиданье милого!

Потом по старой дружбе спрашивает о муже моём и тут же с ходу выдаёт:

В огороде лён посею

На рубашку Алексею!..

И я понимаю, чем Виктор Боков так близок русскому человеку, за что так любим. Бывает, Виктор Фёдорович позволяет себе слабинку как поэт, не дрожит над каждой строкой, не выверяет её формально (и за это цепляются к нему то те, то эти), но что стоят холодные, отлакированные строфы иных поэтов рядом с дышащим, горячим, – то нежным, то взволнованным, то яростным, но всегда искренним – словом Бокова?

Заросли. Заросли. Хмель и крапива.

В омуте сонно стоят облака.

Иволга пела – и вдруг прекратила,

Рыба клевала – и вдруг ни клевка.

О, это туча! Лиловый передник

Тёмной каймой отливает вдали,

Зашелестел приумолкший березник,

Тёплые капли танцуют в пыли.

Падают полчищем стрелы косые

В гати, в горелые пни и хвою.

Это земля моя, это Россия,

Я нараспашку у речки стою.

(«Заросли. Заросли. Хмель и крапива…»)

Да за такие-то строки все нынешние книжные развалы отдать не жалко!

Первое стихотворение Виктор Боков опубликовал в 1930 году в подмосковной загорской газете «Вперёд», и это было начало большого творческого пути. Конечно, вначале в его стихах ещё чувствовалось влияние таких поэтов, как Кольцов, Некрасов, Клюев, Есенин, Исаковский. Но чем дальше, тем явственней проступал в его поэзии свой стиль и неподражаемый язык. В Литературном институте им. А.М. Горького он был однокурсником Константина Симонова и Михаила Матусовского. А в 1941 году Боков получил рекомендации для вступления в Союз писателей от таких корифеев, как Борис Пастернак, Валентин Катаев, Андрей Платонов. На следующий же год Виктор был призван в действующую армию, но именно в это время судьба преподнесла ему первый большой «сюрприз».

В августе 1942-го курсанта Бокова арестовали за «разговоры», что в те годы было явлением нередким. И не сломаться в сибирском лагере молодому горячему поэту помогли и своя поэзия, и письма, которые приходили к нему от старших собратьев по перу, в частности, от Андрея Платонова. Учитывая, что один из самобытнейших прозаиков России все эти годы находился на грани ареста, понятно, какой гражданской смелостью и душой надо было обладать, чтобы все пять лет вести переписку с Виктором Боковым, который признавался тогда: «Четыре года не имел ни одного разговора с творцами о творчестве. И это большое горе моё, и я глохну в глуши». И не случайно, выйдя из лагеря, Боков первым делом направился к Андрею Платонову, жившему в одной из служебных комнатёнок Литературного института им. Горького на Тверском бульваре, который до сих пор остаётся родным домом для всех выпускников, в том числе и для автора этих строк. Андрей Платонов был уже тяжело болен, но встал с постели, сердечно принял Бокова и первым услышал его лагерные стихи.

С годами появился цикл «Сибирское сидение», который далеко не сразу нашёл дорогу к читателю: такие были времена. И сегодня, наравне с орденами Трудового Красного Знамени, Дружбы народов, «Знак Почёта», «За заслуги перед Отечеством», он бережно хранит автографы и книги Платонова и Пастернака, письма Шолохова.

Деревенские корни Виктора Фёдоровича с годами становились всё явственней, всё весомей.

Я оттуда, где ветер волён,

Где вода в половодье шальная,

Где кивает головками лён,

Голубые соцветья роняя.

Я оттуда, где лес как стена,

Где по займищам бродят зайчихи,

Где душа от гармошек пьяна,

От медовой июльской гречихи.

…………………………………

Я – и спеть, и сплясать, и скроить,

И прогнать хоть какую усталость.

Мне святое упрямство в крови

От крестьянского плуга досталось.

(«Откуда вы?»)

Знаменитый поэт Николай Асеев, прочитавший стихи Бокова, предназначенные для «Нового мира», сказал ему: «Да вы сами – творец фольклора!» Одно дело – любить и понимать всё народное, другое – самому играть со словом, пробовать его на вкус.

За столом беседа льётся,

Чай заваривается.

Самовар шумит, смеётся,

Разговаривается!

А заканчивает автор, не удержав удали и веселья, уже прямой частушкой:

Самовар, самовар,

Меня милый целовал,

Целовал, довёл до слёз,

На руках домой понёс!

Вот так, с ходу, берёт поэт читателя буквально за шиворот, любя, конечно, но и так, чтобы свалились с него и грусть-тоска наша вековечная, и весь словесный мусор. И сегодня Боков будто подтверждает знаменитые слова Тургенева, такие современные и сегодня: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»

И всем своим творчеством, не одним десятком книг, Виктор Боков доказывает, что живы – и великий язык, и великий народ.

В сборнике «Поклон России» Виктор Фёдорович определил своё место в судьбе родины, спокойно говоря о конечности земного бытия:

Смерть меня заберёт не всего целиком, —

Что-то людям оставит, и даже немало.

…А пока я тихонько пойду босиком,

Чтобы загодя тело к земле привыкало!

(«Я однажды умру, не запомнив, какого числа…»)

За очень сдержанными, почти запрятанными в строфу словами «Что-то людям оставит, и даже немало» – истинная творческая судьба, искренняя любовь миллионов людей (и это не преувеличение!) к стихам и песням Виктора Бокова. Он и композиторов находил под стать себе – без червоточинки в душе, готовых открыть всю душу соотечественникам «на просторах родины чудесной». Пономаренко, Аверкин, Родыгин… И Виктор Фёдорович, не желая отдавать свои песенные строки кому попало, порой сам и мелодию «выдаёт на-гора».

Так это было, к примеру, со стихотворением «Как на заре, на зорюшке». А о песнях, с которыми выросло не одно поколение, и не только русских людей, и говорить нечего. До сих пор радуют сердце, потому что до сих пор исполняются такие песни на его слова, как: «Оренбургский пуховый платок», «На побывку едет молодой моряк», «Я назову тебя зоренькой», «Моторочка» и многие, многие другие.

Конечно, нет Виктора Бокова без стихов и песен о любви. Его жене Алевтине по-белому завидуют многие женщины. Одно дело – в молодости петь под балконом серенады, другое – нести образ любимой высоко и достойно всю жизнь.

Утренний твой голос мне как солнышко,

От звонков твоих я не устал.

Алевтина, милая Алёнушка,

Ты не спишь – и твой царевич встал.

Взял он в руки тонкую, напевную,

Золотую, нежную свирель.

Заиграл – и сказочной царевною

Зацвела в снегах зимы сирень.

(«Утренний твой голос мне как солнышко…»)

И, может быть, повезло не только Алевтине Ивановне, но и ему, Виктору Фёдоровичу! Не потому ли стихи не отпускают его по сегодняшний день, что рядом – и близко, и высоко – его Муза? Не многим так везло в жизни и творчестве. И посему – мой поклон вам, Алевтина Ивановна, и благодарность за большого поэта и настоящего друга.

Иволга моя зелёноверхая,

Жаворонок звонкий полевой,

Как ты неожиданно приехала,

Властно засияла надо мной!

– Здравствуй! —

Губы в губы, руки на плечи,

И молчим, и нам не надо слов.

А глаза – как две большие каплищи,

Как два дыма двух степных костров.

Как теперь мне любится и верится,

Пальцы не ласкают – счастье ткут.

Ты со мной – и вся планета вертится,

Звёзды в мироздание текут.

(«Иволга моя зелёноверхая…»)

Но, как это бывает в жизни, и не только с творческими людьми, Алевтина не была единственной, на ком женился поэт. У него, к примеру, два сына от первого брака, а именно с Евдокией Ивановной Фесенко. Это Константин и Алексей, чьи судьбы сложились нормально, несмотря на ранний уход мамы из жизни. Причиной развода с Евдокией послужило появление «разлучницы» – Ирины Ермаковой. И только третий брак оказался счастливым. И потому ей, Алевтине Ивановне, посвящены лучшие стихи о любви. Но вернёмся к творчеству Виктора Фёдоровича, которое с годами набирало крепость и особый вкус, как хорошее вино.

Жизнь угощала меня шоколадом и шомполами,

Мёдом и горечью,

Порядочными людьми и сволочью,

Истиной и заблуждением,

И проволочным заграждением!

Это меня тюремный кощей

Держал на порции хлеба и щей —

Выстоял,

Выдержал,

Переварил,

Через такие горы перевалил,

Каких не знала ещё география – вот моя биография!

(«Биография»)

Однако не дай бог, если кому-то покажется, что в зрелом творческом возрасте Боков был баловнем судьбы. Ничего подобного. У настоящих поэтов лёгкой судьбы не бывает. Но когда он выходит на сцену с балалайкой и, не глядя в расфуфыренный партер, озорно вскидывает голову:

Мои волосы раскрытые

Остудит ветерок,

За измену тебя, миленький,

Осудит весь народ! —

и зал будто просыпается, и раскрывается сам навстречу весёлой стихии:

Ой, подруга дорогая,

Дроби, бей сандалями,

Из-за нас с тобой, подруга,

Двое поскандалили!

И так это всегда здорово и естественно выходило, что друзья-писатели на гостевых стульях начинали поглядывать по сторонам: как бы это… не очень заметно… смыться? Потому что после Бокова на сцене делать было уже нечего. А Виктор Фёдорович оставлял балалайку, брал книгу и выходил к микрофону:

Придёт пора – умрёт последний русский.

И кто ему тогда поставит крест?

И в этот миг в припадке чёрной грусти

Сорвутся оголтело галки с мест.

Мы растеряли Русь. И, как иголку,

Пытаемся в траве её найти.

Храните материнскую иконку,

Одна она сумеет нас спасти!

И слушатели, пронзённые исповедальной нежностью автора к любимой земле, не сразу приходили в себя, а потом ещё долго не отпускали поэта…

Такой успех, такая безоговорочная любовь к Виктору Фёдоровичу, конечно, не всем нравились. Соперничество в творческой среде – явление постоянное и не всегда отмечено достоинством. Так же, как и противостояние поэту властей, отнюдь не живительной силы. Я помню, как в «Кировской правде» (где-то в 70-е годы, наверное) я прочитала стихотворение, из которого запомнились последние строки. И только, вплотную подойдя к биографии Виктора Фёдоровича, поняла, как много было сказано им в этом стихотворении…

Жизнь – ужасная штука,

Если о ней помыслить.

То захотят повесить,

То захотят повысить,

То тебя в генералы,

То тебя в рядовые,

То тебе гонорары,

То тебе чаевые.

То тебя в Гамбург и Дрезден,

То тебя, наоборот,

Сунут в какую-то бездну,

К жабам полесских болот.

И всё-таки: жизнь – это чудо,

А чуда не запретишь!

Да здравствует амплитуда —

То падаешь, то летишь!

(«Чудо»)

Но сменялись диктаторы и правительства, на смену одной эпохе спешила другая, охмуряя новым «светлым будущим», а соловей русской поэзии Виктор Боков не менял срочно ни голоса, ни темы, слыл порою ретроградом. И что вышло в конце концов? Уж и тех, кто баламутил и с ума сводил доверчивых людей, мало кто сегодня вспоминает, а Виктор Боков опять с нами, и всё драгоценней его Песня:

О, Женщина! Ты дерзость, смелость,

Решительность, каприз, излом.

Тебе бы только захотелось,

Ты в январе добудешь гром.

Хожу доверчивый, счастливый,

Твой поцелуй в себе несу.

И поэтическою гривой,

Как лев взъерошенный, трясу!

(«Твой поцелуй мне был как вызов…»)

Бывают встречи, что добрым и ясным светом сопровождают всю твою жизнь. Удивительна вся история нашей творческой дружбы. Я жила в Кирове, когда Виктор Фёдорович приехал в составе столичной бригады на Дни литературы. Мы оказались в одной группе – ещё зелёная поэтесса и уже знаменитый поэт. Прибыли в Нагорск, северный районный городок, в самые декабрьские морозы. Дом культуры был забит до отказа. Выступали один за другим поэты. Я дрожащим голосом прочитала два-три стихотворения. В конце встречи слово дали Бокову. Откуда-то из зала появилась балалайка, и что тут началось! Частушки сыпались в зал, люди пьянели от радости, сам поэт тоже был счастливым. И только всё закончилось – чуть не упал от боли и слабости. Перед вечером хлебосольные хозяева переборщили с угощениями, от которых не было сил отказаться (чего стоили белоснежные грузди в сметане, пышущие жаром ягодные пироги, не говоря о наваристой деревенской ухе из свежей рыбы!) – и желудок столичного писателя не выдержал. Поэта срочно отправили в областной центр на вертолёте. Это было первое и последнее выступление Виктора Федоровича в той поездке. Остальные продолжали работать без него и очень чувствовали потерю.

В.Ф. Боков

Перед отъездом местные писатели, как обычно, пришли проводить москвичей. Я стояла недалеко от автобуса, не решаясь подойти ближе. Вдруг Боков, увидев меня, подозвал и сказал: «Приезжай, привози рукопись, будем думать об издании». И вскоре я приехала в Переделкино, где Виктор Фёдорович многие годы жил с любимой женой Алевтиной Ивановной, и был тщательный отбор стихов, и выход книги «Сине утречко» в издательстве «Современник», с которой меня приняли в Союз писателей СССР. И было в ней предисловие Виктора Фёдоровича – доброе, точное, ёмкое. А несколько лет спустя состоялся мой вечер в Москве, в Центральном доме литераторов, который блестяще вёл Боков. Возвращаясь домой, я впервые сказала себе: «Сегодня Всевышний был со мной…»

А последний наш телефонный разговор превратился в час поэзии, ибо поэт Боков был, как всегда, общителен, энергичен и остроумен. Попросил прочитать одно, другое, третье стихотворение из новых, искренне и точно реагировал на них, – словом, был тем же старшим товарищем по перу, что и немало лет тому назад. Поэтическое родство душ, как видно, не нуждается ни в частых встречах, ни в других обычных условностях. Это хорошо знают земляки Виктора Фёдоровича по Сергиеву Посаду, в 17 километрах от которого в деревне Язвицы открыт дом-музей поэта, – дом, заново отстроенный, где родился Витя Боков, откуда пошёл на завод, где начал печататься в многотиражке… Здесь ежегодно проходит фестиваль «Боковская осень», а в городе Пересвет того же района – фестиваль песен «Любовь моя, Россия» на стихи Виктора Фёдоровича.

Удивительная биография, неординарная личность… На встрече с одной журналисткой Виктор Фёдорович вздохнул:

– Эх, милая, кабы ты всё знала обо мне, ты бы роман села писать!

– А кто-нибудь пробовал?

– Пробовал. Один профессор. Но честный человек оказался – бросил. Извини, говорит, охватить тебя не могу…

Уж какое там охватить! К примеру, в 1937 году он поехал в Воронеж собирать народные песни, пробыл месяц, вернулся в Москву, а его уже исключили из Литинститута за пропущенные занятия, что, впрочем, не сказалось на его творческом росте.

– Да мне за один вечер воронежские бабы преподали больше, чем весь Литинститут! – считает поэт. Подумав, добавляет: – У меня сундуки писем. Песни мои живут. Люди ко мне идут. Я всем нужен. И стихи меня не оставляют.

– А без чего поэт жить не может?

– Без совести. Без таланта… И самое большое чудо – это не стихи, а строка, которая слетает с неба и садится на подоконник… Что за чудо наше ремесло! Слово – основа, а я с ним без дрожи общаюсь, на равных, ну, это всё равно что с Господом Богом на дружеской ноге.

Идут годы, и можно с уверенностью сказать, что так любимая поэтом Россия отвечает самой искренней привязанностью к нежнейшему из своих сынов, отмеченного к тому же светлейшим Божьим даром.

Ночные соловьи Николая Дмитриева

Иду, в глаза не глядя, средь толпы,

Одним, другим недобрым взглядом мечен.

Друзья-поэты – вот мои попы.

О, смертные грехи неплохо лечат!

Друзья легко сигают на тот свет,

Как будто там и вправду что-то светит,

Как будто сам Есенин (их поэт)

Своей тальянкой каждого приветит…

Эти стихи Николай Дмитриев, судя по интонации, написал не в предчувствии последнего дня. А вышло – что и его, хочется верить, приветил-таки любимый Сергей Александрович. Не мог не приветить, ибо столько общего у этих поэтов, особенно – не громкая, не показная любовь к родине. Не случайно дар Дмитриева не оставлял равнодушным ни советского, ни российского читателя. И если многие «назначенные» классики после перестройки как-то сами по себе ушли в тень, то Николай, будучи лауреатом и конкурса имени Островского (1978), и премии Ленинского комсомола (1981), спустя два десятка лет награждается премией имени Александра Невского «России верные сыны», а в 2005 году посмертно – премией имени А. Дельвига («Литературная газета»). И, наконец, книга «Зимний Никола» стала лауреатом Национальной премии «Лучшие книги и издательства года – 2007». Немногие в такое разное для страны время удостаивались столь значимыми отличиями.

Мы не часто виделись с Николаем (хотя и города наши – рядом, а всё-таки…), но, поскольку печатались почти в одних изданиях, да ещё и в Москве, и в Балашихе не раз встречались, – то как бы не теряли друг друга из виду, и поэтому я не удивлялась его нечастым, но всегда неожиданным звонкам. По каким-то вопросам ему хотелось поговорить со мной, как с человеком, близким по духу прежде всего, по отношению к жизни и литературе нашей. Вероятно, он догадывался о моём к нему отношении как к человеку и поэту, о том, что в простых и вроде бы безыскусных строчках я читала не только то, о чём говорилось въяве, но и то, что скрывалось в невидимой на первый взгляд глубине.

Я-то знаю, что я не бездомник,

И когда-нибудь время придет,

Я вернусь в ту долину, где донник

Каждый год по-иному цветет,

Где по-старому сердце забьется,

Где от всякого дома, всегда

Все тропинки выводят к колодцам,

А в колодцах живая вода.

Живая вода поэзии Николая Дмитриева будет всегда притягательна для человеческой души, не разучившейся сопереживать и мыслить. Только не надо забывать об этих колодцах, постоянно искать к ним свои тропы, чтобы потом не было стыдно «за бесцельно прожитые годы», чтобы пресловутая суета сует не съедала не только свободное время, но и душу. А поэзия Николая Дмитриева достойна не просто должного внимания, но и, что гораздо важнее, – любви читателя. Не случайно на вечере, посвящённом очередному Дню поэзии, проходившему в Колонном зале Дома союзов в 1982 году, после его открытия ведущими Владимиром Костровым и Юрием Кузнецовым, первым из всей группы писателей выступал Николай Дмитриев. Его молодой голос, не слишком артистичное чтение не могли умалить достоинств уже сложившегося поэта со своим почерком, стилем и глубиной. И не случайны такие слова о нём известной поэтессы Риммы Казаковой: «Стихи Дмитриева, весьма скромные по одежке, несколько даже однообразные по ритму и не пестрящие изощренной рифмой, напоминают неброский пейзаж средней полосы России. Эти ситцевые, чуть выгоревшие на солнце краски не поражают воображения, но в лицо этих холмов, то заплаканное, то улыбающееся, можно смотреть всю жизнь».

…И как бывало не однажды,

Когда родна земле тоска,

Я всё ищу, ищу в пейзаже

Недостающего мазка.

С годами сердце не умнеет:

Смотрю, смотрю в простор полей,

Где, объясняя всё, темнеет

Фигурка матери моей.

1977

Николай Дмитриев ещё подростком лишился отца – фронтовика, а через десять лет не стало и матери, которую он горячо любил. Малая родина его – деревня Архангельское, что в Рузском районе Московской области, где он родился в январе 1953 года. И, конечно, профессия его родителей, сельских учителей, не могла не отразиться и на судьбе их сына. Пройдут годы, и Николай сам станет учить детей после окончания пединститута.

Служба в армии в далёком Казахстане, разлука с малой родиной, конечно же, ещё больше привязывала его к среднерусской природе, её деревенской душе.

И потому в пейзаже нашей поэзии Николай Дмитриев и есть один из недостающих мазков, без которого картина не была бы цельной. Конечно, поэт и не думал в это время о своём месте в искусстве, он просто каким-то шестым чувством воспринимал состояние природы в конкретный момент, и фигурка матери, и всё, что связано с ней в памяти и сердце, для него гораздо важнее внешних проявлений жизни и в то же время таким светом наполняет этот неповторимый миг!

Дорогим для Николая оказался и Владимирский край, где в деревне Аниськино жила его любимая бабушка Прасковья Ивановна, к которой он приезжал сначала вместе с родителями, а потом уже один или, будучи взрослым, со своей семьёй. Несколько лет, обустроив старый дом, жил в нём, работал и время от времени встречал своих друзей-поэтов, в том числе Юрия Кузнецова. И после ухода из жизни он остался верен этому уголку России, найдя свой покой на городском кладбище Покрова вблизи от Прасковьи Ивановны.

Не много нынче поэтов, в которых так гармоничны поэзия и собственный характер. На пышных и не очень мероприятиях он зачастую незаметно уходил в сторонку. Он будто стеснялся обратить на себя внимание, был на людях чаще всего немногословным, словно говорил: что надо, я уже сказал стихами своими. Вот эта истинность, непоказушность в поведении не только впечатляла, но и вызывала искреннее уважение и желание не пропускать его новые подборки.

Как большой поэт, Николай Дмитриев не мог не задаваться вопросом: а что будет после нас? И вот стихи, написанные тридцать лет назад (отрывок):

…Станут в темноте лягушки квакать,

Станут петь ночные соловьи.

Родина, ну как тут не заплакать

На призывы детские твои?

…Мы уйдём не подарить потомкам

Новые культурные слои,

А чтоб их тревожили в потёмках

Наших душ ночные соловьи.

Я уже не говорю, что такие строчки, как «Родина, ну как тут не заплакать / На призывы детские твои?», выстреливают прямо в сердце, но и в последней строфе, приведённой здесь, – свой взгляд, своё отношение к тому, ради чего живёт и трудится поэт на земле.

А в следующих строках – вообще вся судьба поэта в России, и, наверное, не только в ней. И, как всегда, Дмитриев скуп на какие-то эпатажные сравнения; у него всё идёт из глубин ума и сердца. Так бывает только у истинных поэтов. Они и не нуждаются в украшении своих стихов внешними атрибутами, образность выходит из глубин души естественно, как дыхание, и потому гармонично ложится в строку и отвечает главному замыслу поэта. Читать Дмитриева – значит, говорить с ним наедине и по душам. Такая вот лакмусовая бумажка истинного таланта… И вот эти строки из стихотворения «Берёзка на церкви»:

…А в кирпиче немного соков,

И корни вглубь тянулись зря.

Но ты пока шуми высоко,

Над всеми сёстрами паря.

Пусть ветер ветви обвевает,

Пусть поит листья стадо гроз,

Пусть нелегко, но так бывает

И у людей, и у берёз.

К счастью, судьба к нему благоволила. Чего стоит одно только шефство Юрия Кузнецова! Дмитриев не нуждался в «локомотиве», но поддержка корифея современной поэзии и поднимала его в глазах пишущей братии, и открывала двери такого авторитетного журнала, как «Наш современник», не говоря уже о других. А по-отцовски доброе и заботливое отношение старшего товарища по цеху поэтов Николая Старшинова!.. В таких случаях говорят: повезло. И не только Дмитриеву. И его литературным учителям или шефам (кому как нравится). Открывать и поддерживать молодое дарование такого органичного и мощного внутреннего потенциала – счастье и для них тоже. И вполне заслуженно Николай ещё при жизни услышал о своём творчестве немало и добрых, и высоких слов, что, согласитесь, бывает не так уж и часто.

Немалую роль в этом сыграла не только искренняя, но и максимально правдивая нота его стихов. И рифмованные вирши на тему, коими буквально забиты нынешние издания, были чужды ему, как всё надуманное, не согретое сердцем. Не знаю, помнил ли он реплику Салтыкова-Щедрина, что «Из всех видов болтовни, несомненно, самый ужасный – болтовня литературная», но как никто умел попасть «в десятку», вскрыть самые болевые точки нашей жизни, ту же пресловутую тягу к спиртному.

…Есть на донце в бутылке красивой…

Жуть берёт! Неужели она

Пересилила русскую силу? —

Не года, не любовь, не война.

(«Помолчим о загубленной силе…»)

А уж такие строчки и вовсе дорогого стоят:

…Кто-то сытый, из новых, из этих,

– Возрождается Русь! – говорит.

Купол краденым золотом светит,

Словно шапка на воре горит.

И, конечно, нет настоящего поэта без стихов о любви. У Николая Дмитриева они не отражение неясной мечты, не покрытые флёром туманные строки. В них бьётся сердце земного, но от этого не менее прекрасного чувства. И нет сомнения, что способствовала этому его жена, друг и берегиня в одном лице – Алина, которая и сегодня несёт свой крест любви и ответственности за память о талантливом муже.

Я смотрю, какая ты красивая,

Как умеешь красотой согреть.

Я хочу восторженным разинею

Долго-долго на тебя смотреть.

Я словарь мечтаю в шапку вылущить,

Чтоб встряхнуть покрепче шапку ту

И слова единственные вытащить

Про твою большую красоту.

Красота растит меж нами трещину.

Но, забыв, что трещина растёт,

Я смотрю на маленькую женщину —

Я любуюсь, как она идёт…

У Николая есть и такие, удивительные по ёмкости, точности и глубине строки:

Живу спокойней и ровней,

Иду задумчивою Русью,

Как реки родины моей,

Не изменяющие руслу…

Вот почему для него были священны страницы нашей истории, связанные с Великой Отечественной, с отцом, её участником, со всей той бедой, что постигла целый народ и каждого в отдельности. И боль за родного человека, которого не отпускает память о жестоких боях, и гордость за таких, как он, – всё это в каждой строке, каждом дыхании поэта, когда речь заходит о тех годах.

Осталось уж не так и много

Скрипеть до смертного конца.

Я знаю: у того порога

Увижу хмурого отца…

И спросит он не без усилья,

Вслед за поэтом, боль тая:

– Так где теперь она, Россия,

И по какой рубеж твоя?

Нет у меня совсем ответа.

Я сам ищу его во мгле,

И темное безвестье это

Удерживает на земле.

Увы, безвестье это и по сегодня мучает многих, кому не всё равно, что будет со страной, одолевшей жестокий, страшный в своём рвении, фашизм, но порой сдающей без борьбы исторические и нравственные позиции.

Но жизнь есть жизнь, и в ней много всего, в том числе, к счастью нашему, – юмора. Николай умел пошутить – не пóшло, как нынче это водится, особенно на ТВ, – а с умом и, конечно, изюминкой, что нашло отражение и в некоторых его стихах.

– Опять с тобой одни несчастья, —

Ты сам себе торопишь гроб,

Ты распадаешься на части, —

Жена мне правду тычет в лоб. —

Как ты, твоя в запое муза,

И я ей дверь не отворю!

– На мне сказался крах Союза,

Распад державы! – говорю. —

Пусть нам в Крыму не светит вилла,

Но мне без Крыма тяжело,

И горло Финского залива,

Как судорогою, свело.

И азиатское подбрюшье,

Как Солженицын говорит,

От воспаления синюшно,

Хоть не моё, а всё – болит.

«Опять с тобой одни несчастья…»

С одной стороны – шутливое «Пусть нам в Крыму не светит вилла» (думаю, Николай искренно был бы рад возвращению Крыма в Россию), а с другой – «Хоть не моё, а всё – болит»… Интонация эта поневоле напоминает лучшие песни Высоцкого. Не потому, что Николай подражал известному барду, а потому, что талантливые люди не прямолинейны, не однозначны в своём творчестве, их палитра гораздо богаче вымученных рифмованных сентенций, которые нынче на виду и на слуху, в отличие от настоящей поэзии. И память о Николае Дмитриеве – один из лучших способов напомнить об этом, вернуть читателя к истинным ценностям нашей литературы.

Зная, что любая судьба конечна, нам трудно согласиться с этим, когда уходит такой поэт – с его не громкой, но идущей из самых глубин сердца, строкой… И чем самобытнее поэт, тем горше эта потеря, поскольку ничего подобного уже не может быть в природе.

Шаги смолкают. Ночь тиха.

И нет, как сердце ни хотело,

Концовки бодрой для стиха

И для тоски моей – предела.

Н.Ф. Дмитриев

Не может быть бодрой концовки и у моих строк, потому что нет предела и нашей тоске – по уходящим поэтам, что сумели за свою недлинную жизнь стать родными многим и многим читателям. Хочется верить, что число их, несмотря ни на что, будет расти. Об этом говорят вечера, посвящённые Николаю Дмитриеву, музейные экспозиции в местах, связанных с его судьбой, новые сборники и те люди, что не упускают возможности способствовать всему этому. Среди писателей это, конечно же, Юрий Поляков, который словно принял эстафету от Юрия Кузнецова, по-своему глубоко и тонко проникнув в самую потаённую суть творчества Николая Дмитриева, хотя тайну эту в истинной поэзии до конца постичь невозможно. Но максимально приблизиться к ней может только человек с абсолютным поэтическим слухом. Вот что подчеркнул в предисловии к сборнику «Ночные соловьи» Юрий Поляков: «В его стихах есть то щемящее совершенство, та влекущая сердечность, та словесная тайна – в общем, всё то, что заставляет вновь и вновь возвращаться к его строчкам, которые постепенно, неуловимо и навсегда становятся частью души читателя, облагораживая и возвышая её. А ведь, по сути, для этого и существует Поэзия». И, что ещё немаловажно, несмотря на множество грустных, а то и драматических строк, Николай не переходит ту грань, за которой кончается надежда. И это его человеческое качество особенно дорого для нас.

Может быть, дела не так уж плохи?

Ты, мое отчаяние, молчи, —

На обломках рухнувшей эпохи

Дочка лепит, лепит куличи.

Может, всё совсем дойдёт до ручки,

Сдует нас последний смертный вихрь?

Дочка пишет, пишет закорючки

В допотопных прописях своих.

Я учусь у этих тонких ручек,

Дам я им и молоко, и хлеб,

С палочек начну и закорючек

На обломках рухнувших судеб.

В конце жизненного и творческого пути Николай Дмитриев всё чаще обращался взором к небу, к тем ценностям, что выше всех суетных мыслей и страстей. Собственно, ощущение высшей силы всегда чувствовалось в его стихах, поскольку сам талант – это уже нечто очень высокое… Но приведу стихи, где поэт впрямую говорит о Боге, сопрягая с ним свою судьбу. Вот две последние строфы из стихотворения «Следы», посвящённого Артёму Боровику.

…«Не сдержал он горестного вздоха:

«Видел я, как след Твой пропадал.

Отчего, когда мне было плохо,

Ты меня, мой Отче, покидал?»

«Я не покидал, но в дни разлада,

В дни, когда душили боль и страх,

На руки я брал и, сколько надо,

Нёс тебя, как сына, на руках».

Я думаю, с такими строками Николаю было хоть на сколько-то, но всё же легче уходить из жизни, которую он так любил. И очень надеюсь, что Николай Дмитриев слышит и сегодня наши о нём слова, а значит, и душа его обрела наконец желанный покой. Жизнь состоялась, и творчество достигло своих высот. Это самое главное, и потому наша грусть по Николаю светла. И разве может быть иначе, когда вновь и вновь вспоминаешь такие его строки?

В то, что не воскреснет Русь, – не верь,

Копят силы и Рязань, и Тверь.

На Рязани есть ещё частушки,

Есть ещё под Вологдой чернушки,

Силы есть для жизни, для стиха,

Не сметет вовек ни Чудь, ни Мерю, —

В то, что не воскреснет Русь, – не верю,

Не возьму я на душу греха.

На его юбилейном вечере в Балашихинской картинной галерее, в обстановке праздника, я зачитала своё по такому случаю поздравление, и сегодня хочется хоть на миг вернуть то ощущение полноты жизни, что пребывало в первую очередь в душе юбиляра и всех тех, кто пришёл и приехал (в том числе Юрий Кузнецов) искренне поздравить его и сказать какие-то очень важные слова – не только для него, но и для тех, кто был в зале. Стилизованные под Пушкина, мои строки были органичны тому настроению и общей картине юбилейного действа.

Николаю Дмитриеву

Мой дядя, самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

То к Николаю взор направил

И лучше выдумать не мог.

Его пример – другим наука:

Наш юбиляр протянет руку

И смело друга поведёт —

Где вольный ветер рифму вьёт.

Он слушать небо вас научит,

А значит, нет поэта круче! —

Считает лучший из спецов

Наш классик Юрий Кузнецов.

Не зря гордятся Колей предки:

И порох есть, и выстрел меткий,

И не уснёт благая весть,

Когда в запасе рифма есть!

(24.01.03)

Своё искреннее слово в память о поэте хочется закончить такими его строками:

…В школу спешит ребятня

Через большую протоку,

Через сияние дня

К Пушкину, Тютчеву, Блоку.

…И конечно же, к замечательному поэту Николаю Дмитриеву.

Как русский простой богатырь…

(И. Тюленев)

Игорь Тюленев – поэт уже достаточно известный, со многими званиями и премиями, изданных книг немало. Естественно, что с годами увеличивается и ответственность: громкое имя ко многому обязывает. Тем более что настоящее живое слово, порой кажется, становится редкостью и потому всё дороже уму и сердцу. И когда попадает в руки такая книга – растягиваешь удовольствие, потому что истинную поэзию нельзя пролистать за полчаса, она становится частью твоей жизни.

За что же всё-таки любят читатели Игоря Тюленева? Да вот за то, порой бесшабашное, порой на грани игры и озорства (смотри на парижский цикл, да и другие стихи), по-русски широкое «раззудись, плечо, размахнись, рука», где главное – не сами строчки, а вот это состояние вольности бытия, радости за своё призвание, любви ко всему драгоценному для души… И такое же открытое, иногда наотмашь, неприятие многого из того, что делает из человека или узколобого исполнителя, или подобие дикаря со всеми вытекающими. Тюленев не стремится хорошо выглядеть (а чего подумают те или эти?), он раскрывается весь – со всеми достоинствами и недостатками: вот я такой, хотите – любите, хотите – гоните.

…А если это дом друзей,

То лучше в мире нет лекарства,

Полнее, друг, стакан налей,

За русское я выпью Царство!

Да за великие дела,

За славу мировой Державы.

И как сказал старик Державин:

– Французить нам престать пора,

Но Русь любить

И пить.

Ура!

(«Хвала гранёному стакану»)

А рядом – горькие и точные строки о том, что ещё недавно слишком скоро решались судьбы многих и многого, что отзывается в народе болью и обидой; что сплошь и рядом с водой выбрасывали ребёнка те, кому уж очень хотелось взобраться быстро кверху и враз разбогатеть, а после смотреть свысока, а то и с презрением, на соплеменников.

…Душе подай целительный настрой,

И я смотрел без тени превосходства,

Что со страною стало и со мной,

И тихо плакал, чувствуя сиротство.

Я не скажу, что повлиял запой —

Не пью, беру уроки атлетизма.

Я плакал над разрушенной страной,

Упавшей в пропасть с пика Коммунизма!

(«Советское кино»)

Игорь Тюленев хорошо знает, что делу – время, а потехе – час, что читатель должен и отдохнуть от серьёзного и грустного, и вот уже появляются стихи с молодецкой удалью, со смешинкой, а то и озорством, но в основе своей очень добрые и близкие по духу то русской частушке, а то и Роберту Бернсу.

Ты стóишь всех моих наград,

Прекрасная Маруся!

Я прыгну ночью в палисад,

В окошко постучуся.

Клубятся желтые шары

Перед окном подруги.

«Петрушка!» – скажет. – «Это ты?»

И встречь протянет руки.

…Ну ладно б спутала с ведром,

С луной, с шаром в окошке…

А то с дубиною Петром.

Прощай навеки, крошка.

(«Цветы»)

Однако и без шуток, но с искренним восторгом он отдаёт дань женской красоте, в том числе женскому телу, в самых откровенных строках не опускаясь до пошлости, что нынче очень даже в моде. Он, как Рубенс, отдаёт дань этой красоте, наполняя каждое слово естественным и в то же время прекрасным чувством.

…Молодая женщина, постой,

Покорила ты меня осанкой

И улыбкой, чистой и простой,

Самогоном, песней и тальянкой.

Платье с кружевным воротником,

Ямочки на розоватых щеках,

На подушках, пышных и высоких,

Божество… и я к нему влеком.

Бедра, ягодицы, плечи, грудь

Встанут океанскими волнами,

Эта дева с райскими ногами,

Как она прекрасна, просто жуть!

Сеновал, диван или топчан

Испытаем до утра с толстушкой,

Утром не разбудите и пушкой,

Потому что от любви я пьян…

(«Я люблю провинцию души…»)

Но поэт снова становится и серьёзен, и по-сыновьи нежен, когда речь заходит о малой родине, с которой связано всё самое истинное и дорогое сердцу. Не случайно Тюленева знают и любят в Перми, откуда он родом. И не случайны в его ответах на вопросы сайта «Российский писатель» такие строки:

«А в русской глубинке выступление поэтов собирает полные залы…

Заверяю вас, что нет читателя благодарнее, чем простой русский человек. Там нас действительно ждут.

Вся сила и мощь зреет в провинции. Мы самые крутые, мы самые талантливые, мы самые сильные. Об этом я всегда спорю с московскими поэтами и критиками. Поэзия развивается не по горизонтали, а по вертикали: от земли – к небу, от души к Богу…» Золотые слова, и вовремя сказаны! А поэзия – вот она:

Шли родительской равниной,

Ты да я, да мы с тобой.

То с березкой, то с рябиной

Говорили вразнобой.

До столицы простиралась

Не захваченная даль,

Много здесь еще осталось

Из того, что сердцу жаль.

(«Ты и я»)

Или:

Еще грибы в бору растут

И кое-где трезвонят птицы,

Но холода идут, идут,

Как вороги из-за границы.

Нагие, как перед судом,

Стоят березы перед снегом,

А нет бы, постучаться в дом,

Поговорить бы с человеком.

(«Еще грибы в бору растут…»)

Отрадно, что в стихах Игоря Тюленева нет какой-то одной постоянной темы, когда поэт уже «пережёвывает» не раз сказанное, когда, на какой странице ни откроешь книгу, – одна интонация, зачастую один размер и не очень новая форма старого содержания. Когда, как выразилась давно одна землячка, от стихов пахнет пóтом. У Игоря в книге, как в жизни, всего хватает: и грусти, и юмора, и прямой публицистики, и не только доброй иронии. И всё – широко, правдиво, искренно… Поэт доверяет читателю самое сокровенное и надеется на понимание. И, как правило, не ошибается в этом. А потому и творческой смелости ему не занимать.

…Поехало, пошло веселье,

Звенели рюмки и ножи,

И вилки острое движенье

Моей коснулось бороды,

Но траекторию закончив,

Вонзилась с радостью в пельмень,

Он над столом взлетел, как кочет,

Любимец русских деревень.

А я его сначала в уксус,

Затем в горчицу, майонез.

Потом на клык… Он сразу душу

Наружу выставил, подлец.

А где душа, там наша песня,

Как пламя вьется над столом.

Всего-то водка, фарш и тесто!

А словно короли живем.

(«Ода русским пельменям»)

Такие стихи появляются, когда душа на месте, когда есть хороший тыл, где тебя понимают, прощают, если что, и никогда не предадут. А в этом Игорю и в самом деле повезло. Влюбился, и вот уже не один десяток лет длится это свидание… А впрочем, вот как он сам вспоминает об этом: «В семидесятые, в конце апреля в нашем городе (Перми) проводилась эстафета на приз областной газеты “Звезда”, в которой начинал с фельетонов будущий известный писатель Аркадий Гайдар. Я тоже бежал в этот день за свой техникум…

Рубашка, завязанная узлом на талии (живота тогда ещё не было), брюки клёш и рваные кеды китайского производства – вот и вся моя тогдашняя «экипировка»! А что вы хотите – мама умерла, когда мне было всего семь лет. Жил с мачехой, но постоянно убегал за двадцать километров к бабушке Анне, хоть зимой, хоть летом – и в том, что бог послал.

Пробегая по Комсомольскому проспекту, я обратил внимание на трёх симпатичных девчонок, сидящих на скамейке и что-то бурно обсуждающих. Я окликнул их и пообещал вернуться победителем и познакомиться. Сам не знаю, почему так захотелось узнать, о чём же они спорили?

Как сказал, так и сделал. Победил и познакомился. А спорили девушки о поэзии, о поэме Евгения Евтушенко, напечатанной в журнале “Юность”. (В наше время и стихи читали, и спорили о них.) Так как проспект упирался в красавицу Каму, то я предложил собеседницам прогуляться до набережной. Пока мы шли, мои спутницы продолжали разговор о поэзии, а я молча выбирал ту, с которой буду встречаться сегодня, а может, и завтра… По молодости лет больше чем на два-три дня я не строил планы. И вот сразу три девушки, ученицы элитной английской школы города, на любой вкус, как говорится.

Первая, Ирина, на которую я сразу обратил внимание, была просто красавица! Тонкие черты лица, карие, миндалевидные глаза, с длинными ресницами, на которых, как на качелях, мог раскачиваться лёгкий ветерок, дующий с реки… Другие тоже были ничего себе, но… В общем, вы меня поняли.

По дороге мы говорили больше всего о русской поэзии…

Лев Толстой заметил, что самолюбие может создать гения…Вот и я решил, что, кроме спорта, есть и другие интересные вещи, например, океан русской литературы, в центре которого дрейфует огромный айсберг русской поэзии! Айсберг, плохо знакомый многим, особенно нынешней молодежи… И, оглянувшись на Платона, поневоле вспомнишь: “Кто идет к вратам поэзии, не вдохновленный музами, воображая, что одно искусство сделает его поэтом, тот и сам несовершенен, и поэзия его – ничто в сравнении с поэзией вдохновлённого”. Трудно с ним не согласиться».

Вот так встретил Игорь Тюленев свою будущую жену, близкого по духу человека, поэтому и стихи его – отнюдь не «одно искусство».

…Ты – школьница, тебе ещё семнадцать

Неполных лет. Наивна и свежа.

А я умею в переулках драться,

И пить вино, и мясо есть с ножа.

Без бороды ещё, но как репейник.

Румяный профиль вписан в женский глаз.

Один напор – ни славы и ни денег,

Ни денег и ни славы, как сейчас…

Но исподволь уже злодейка-муза

В кулак сует гусиное перо,

И на простор имперского Союза —

Вытаскивает за руку оно.

А там одни титаны и колоссы,

Лауреаты разных областей,

Как волки жадные и наглые, как осы,

Пришельцам не прощают мелочей.

Но есть другие, что на книжных полках,

Из прошлых лет, в тисненьях золотых,

Зерцало нации – не прочитаешь столько,

Но что не слово, то удар под дых.

…Ты школьница, тебе ещё семнадцать

Неполных лет. Наивна и свежа.

А я всё также продолжаю драться,

Пить горькую и мясо есть с ножа…

(«Тебе», 1980-е)

Как истинно православный человек, он не обходит и тему веры, однако и не злоупотребляет ею. «Первая моя книга – это Четьи-Минеи. Бабушка была очень набожной, а я жил у неё, рано потеряв маму», – вспоминает поэт. Тюленев не старается быть святее кого бы то ни было, он просто делится этим вечным светом с читателем, потому что для него лично этот свет – корневой, русский, что навсегда.

…Сегодня Троица. Я свечку

Затеплю пред Твоим Лицом,

Дух переброшен через речку,

Как радуга, Твоим Отцом.

И те, кто умер, те, кто вживе,

Той радугой озарены,

Не важно, при каком режиме

Иль новых бедствиях страны.

Даль прояснилась, волны стихли,

Небесный шорох ловит слух…

То гомон райский или стих ли,

Или Господня Сердца стук.

(«Троица»)

Земное и небесное в его поэзии, как и в жизни, идут рядом, порой перекликаясь, и это не удивляет, потому что Игорь Тюленев во всём истинный, не картинный, не театральный, хотя порой и смахивает на красного молодца, а там и до богатыря рукой подать. Это уж, как говорится, не придумаешь, не наиграешь: дано или нет Богом, и точка.

…На подоконнике отбитом

В тазу букет осенних роз,

Хозяйка декольте открытым

Растопит даже в ульях воск.

И Родина лишь неизменна,

Хоть проживи с ней тыщу лет.

И постоянна, и степенна,

И чистый оставляет след.

(«Устало ветер ветку ломит»)

И.Н. Тюленев

У Тюленева свой кодекс чести писателя: «Ложь и предательство – вот что никогда не может позволить себе поэт». И ещё: «Настоящий поэт идёт всегда поперёк потока и власти тоже».

…Но всех сокровищниц и кладов

Дороже родина и честь!

Ну, что ж ты, милая, не рада?

И ты мне дорога, что есть.

Все дорого и все любимо:

И слякоть в небесах равнин,

И слезы, что текут от дыма,

Смывая журавлиный клин.

(«Зрелость»)

У Игоря Тюленева такой тыл, что с ног не собьёшь: и хорошая семья, и достойные друзья-товарищи, а за спиной – сама Россия-матушка.

Кстати, поэт не очень жалует публицистику в рифму, мол, приземляет та поэзию. И в то же время хорошо знает её силу и, когда надо, на все сто использует возможность сказать «грубо, зримо» (и образно, кстати) о том, что накипело. Всем известна его открытая борьба за свой город Пермь, его культуру. Тут уже не до философии, тут надо так врезать, чтобы дошло до любого, даже самого толстокожего.

…Потому мне и стыдно за сирых и бедных,

За доверчивых, чистых, наивных, простых.

Не сдается поэт, он обязан быть вредным.

Костылем в глотку дурня вбивать русский стих.

(«Речной вокзал»)

Что важно ещё: Игорь Тюленев прекрасно владеет всей палитрой русской поэзии. В его стихах идёт перекличка со многими классиками. Это ни в коем случае не подражание, но умение прекрасную ноту строки заставить работать на себя.

…Командир кричит: «В атаку!» —

До земли разинув пасть.

За комбатом лезем в драку.

Пули-суки, как собаку,

Разрывают нашу часть.

А потом привал с тушенкой,

С поварихой молодой

Да с родимою сторонкой,

Да с молитвой, да с иконкой,

Что назло врагам – живой!

(«На ученьях»)

Чуткое ухо, конечно же, услышит перекличку с «Тёркиным».

…Я буду стоять во вселенной,

Как русский простой богатырь,

В отцовской фуражке военной

Стихами тревожить эфир.

(«Взлетит журавлиная стая»)

Я думаю, мало кто будет против такой «тревоги».

Другой читатель назовёт свои стихи из Тюленева, мне же хотелось показать диапазон его творчества, тот счастливый случай, когда человек и его поэзия дополняют друг друга, когда в стихах много воздуха и света, когда они не рассудочны и не вымучены, – словом, когда они действительно талантливы. Только от таких строк можно зарядиться другому творческому человеку, что и было испокон веков: великая русская поэзия показывала тот горизонт, ту духовную высь, ниже которой было не принято опускаться истинному поэту. И, хотя классика навеки прописалась в наших душах, всё-таки ум и сердце хотят внимать современнику, соотносить свои пристрастия и взгляды с ним, живущим на той же земле и в то же время, что и ты. Поэзия Игоря Тюленева, именно поэзия, а не рифмованные вирши, даёт такую возможность, дарит радость общения с личностью – сильной и щедрой, вобравшей в себя всю красоту и подлинность родной земли.

«Если будет Россия, значит, буду и я»

(Е. Евтушенко)

Удивительно, что столь разнообразная по всем статьям судьба Евгения Евтушенко в конечном счёте вызрела в нечто не только большое, но и гармоничное.

Не случайно он всегда против крайностей– и когда называют его гражданским, и когда – лирическим поэтом. И впрямь, если хорошо известная песня «Хотят ли русские войны» – это абсолютный публицист Евтушенко, то «Со мною вот что происходит» – это абсолютный лирик Евтушенко. И исполнитель роли Циолковского, и автор романов «Ягодные места», «Не умирай прежде смерти», нескольких повестей и рассказов, а также мемуаров «Волчий паспорт» – тоже он. До сих пор любимы многими песни на его стихи: «Со мною вот что происходит», «Бежит река, в тумане тает», «Вальс о вальсе», «Не спеши», «Дай Бог…» и другие.

…Дай бог не вляпаться во власть

и не геройствовать подложно,

и быть богатым – но не красть,

конечно, если так возможно.

Дай бог быть тертым калачом,

не сожранным ничьею шайкой,

ни жертвой быть, ни палачом,

ни барином, ни попрошайкой.

Дай бог поменьше рваных ран,

когда идет большая драка.

Дай бог побольше разных стран,

не потеряв своей, однако…

А сценарист, режиссёр и актёр в таких фильмах, как «Детский сад» и «Похороны Сталина»? И, наконец, составитель нескольких больших и малых антологий русской поэзии, в том числе и для зарубежного читателя? Причём и в наши дни идут радиопередачи об отечественной поэзии, где Евтушенко и автор, и исполнитель.

Осталось добавить, что Евгений Александрович известен и как драматург. Его пьесы шли в театрах: на Малой Бронной, на Таганке (Юрия Любимого), имени Ермоловой. Знают его как драматурга и в Европе.

«В России надо жить долго», – повторяем мы вслед за Корнеем Чуковским. А вот для чего? Лучше, чем Евтушенко, мало кто сможет ответить – не на словах, а всем своим творчеством. И дело вовсе не в количестве и разнообразии сделанного, а в той идейной глубине, что пронизывает всю его деятельность (независимо от громких успехов или временного равнодушия общества), неожиданно для самого себя оказавшегося совсем в другой стране в начале 90-х.

…А любил я Россию

всею кровью, хребтом —

её реки в разливе

и когда подо льдом,

дух её пятистенок,

дух её сосняков,

её Пушкина, Стеньку

и её стариков.

Если было несладко,

я не шибко тужил.

Пусть я прожил нескладно —

для России я жил.

…Быть бессмертным не в силе,

но надежда моя:

если будет Россия,

значит, буду и я.

(«Идут белые снеги…»)

Уже расхожая фраза из его стихов «Поэт в России – больше, чем поэт» в судьбе самого Евтушенко несёт огромный груз ответственности, которую сам поэт называет долгом – перед теми, кто ему привил любовь к поэзии, кто научил любить свою страну и её простых людей, несмотря на все исторические перипетии; перед его литературными учителями – и в ХХ веке, и теми, кто оставил свой яркий след гораздо раньше (чего только стоит стихотворение, посвящённое Сергею Есенину!).

Это одно из лучших его произведений, так всё в нём сошлось: и талант автора, и подкупающая искренность, и боль за судьбу русского поэта, и вера в будущее – как русской поэзии, так и в целом страны.

…Но – надо жить.

Ни водка,

ни петля,

ни женщины —

всё это не спасенье.

Спасенье ты,

российская земля,

спасенье —

твоя искренность, Есенин.

И русская поэзия идёт

вперёд сквозь подозренья и нападки

и хваткою есенинской кладёт

Европу,

как Поддубный,

на лопатки.

(«Письмо к Есенину»)

За несколько десятилетий у героя моего очерка были разные периоды – и всеобщее обожание, когда в 60-х годах люди жаждали современной поэзии, как глотка воздуха, и отчуждение от вчерашнего кумира в «лихие» 90-е, и позднее, когда всё переворачивалось, и порою с ног на голову, и зачастую трудно было отделить достижения от ошибок, и не только личных, а деятельная натура Евтушенко, уже к тому времени повидавшая иные страны и правила жизни, жаждала способствовать решительному обновлению на родине (в том числе в должности народного депутата СССР) и активно участвовала как в политических, так и писательских баталиях.

Всех, кто мне душу расколошматили,

к чёртовой матери,

к чёртовой матери.

Буду по северным кочкам,

лесочкам

душу мою

собирать по кусочкам.

И у Алёнушкиного болотца

может, срастётся,

может, срастётся…

(«Всех, кто мне душу расколошматили…»)

Однако в обществе до стабильности было не близко, и в 1991 году Евтушенко уезжает с семьёй в США, штат Оклахома, где начинает преподавание в университете города Талса, и с тех пор живёт на два дома: американский и российский. За эти годы с женой Марией Владимировной он поднимает на ноги четырёх сыновей, но каждое лето, за редким исключением, приезжает в Москву на свой день рождения 18 июля, который чаще всего отмечает творческим вечером в Политехническом музее. Умеющий слушать не сомневается, что главной темой для поэта остаётся Россия – её судьба, её будущее.

…Есенин, дай на счастье нежность мне

к берёзкам и лугам, к зверью и людям

и ко всему другому на земле,

что мы с тобой так беззащитно любим.

Дай, Маяковский, мне

глыбастость,

буйство,

бас,

непримиримость грозную к подонкам,

чтоб смог и я,

сквозь время прорубясь,

сказать о нём

товарищам-потомкам…

(«Молитва перед поэмой»)

И можно с уверенностью подтвердить, что Евгению Александровичу удалось рассказать, и не только соотечественникам, «о времени и о себе». И о годах «оттепели», когда творчество словно бы спешило за меняющимся наконец временем (отсюда и объяснимая поспешность в публикациях, когда ещё не было серьёзного опыта работы над стихом: тут и длинноты, и излишняя порой декларативность, и не всегда оправданные ритмические сбои); и стремление не упустить главные события в стране («Братская ГЭС»), и постепенное «остывание» по мере отделения «зёрен от плевел», чему способствовали в том числе известные события в Чехословакии, и всё более явные противоречия набиравшего инерцию «застоя», и всплеск демократических перемен в конце 80-х, когда надежд оказалось гораздо больше, чем практической от них пользы, и, наконец, Россия в реалиях уже ХХI века, когда более чем насущными становятся нравственные проблемы в обществе, от которых никогда не отворачивались истинные писатели.

Такое нельзя не увидеть и не оценить, в том числе большую работу по расширению культурных контактов Запада и России, популяризацию достижений русской и советской литературы, а также нашего кино. Вот откуда такое количество международных премий, в том числе российских (в частности, Государственная премия СССР), столько престижных зарубежных академий избрали его Почётным членом; столько городов, в том числе Зима (с которым связана жизнь Евгения в самом впечатлительном возрасте – подростковом), – назвали его Почётным гражданином.

А простой читатель открывает сборник Евтушенко и, перебирая закладки, окунается в свои любимые строки:

…Мы – на шаре земном,

свирепо летящем,

грозящем взорваться, —

и надо обняться,

чтоб вниз не сорваться,

а если сорваться —

сорваться вдвоем.

Любимая, спи…

Ты обид не копи.

Пусть соники тихо в глаза заселяются,

Так тяжко на шаре земном засыпается,

и все-таки —

слышишь, любимая? —

спи…

И море – всем топотом,

и ветви – всем ропотом,

И всем своим опытом —

пес на цепи,

а я тебе – шёпотом,

потом – полушёпотом,

Потом – уже молча:

«Любимая, спи…»

(«Любимая, спи…»)

Стихи эти были посвящены Белле Ахмадулине, первой жене поэта. Два ярких таланта встретились и полюбили друг друга. Общие интересы, успех у читателей – и его и её, оба молодые и красивые в пору расцвета личности, таланта, искренние, эмоциональные… Последнее, правда, иногда показывало свои зубы…Но любовь поначалу была сильнее подводных камней, и появлялись стихи, подобные этому:

Нет, мне ни в чем не надо половины!

Мне – дай все небо! Землю всю положь!

Моря и реки, горные лавины

Мои – не соглашаюсь на дележ!

Нет, жизнь, меня ты не заластишь частью.

Все полностью! Мне это по плечу!

Я не хочу ни половины счастья,

Ни половины горя не хочу!

Хочу лишь половину той подушки,

Где, бережно прижатое к щеке,

Беспомощной звездой, звездой падучей

Кольцо мерцает на твоей руке.

(«Нет, мне ни в чем не надо половины!»)

И первое принципиальное несовпадение: Белла отказывается подписываться под письмом против Бориса Пастернака и его «Доктора Живаго», и её отчисляют из Литинститута, где оба они учатся. Евгений отошёл в сторону. Так первая чёрная кошка пробежала между ними. А за этим – и вторая, и третья… И уже слово берёт Белла:

…Все сговорились: пес забыл,

с кем он играл, и гвоздик малый

не ведал, кто его забил,

и мне давал ответ туманный.

Так были зеркала пусты,

как будто выпал снег и стаял.

Припомнить не могли цветы,

кто их в стакан граненый ставил…

О дом чужой! О милый дом!

Прощай! Прошу тебя о малом:

не будь так добр. Не будь так добр.

Не утешай меня обманом.

(«Твой дом»)

И, наконец, жена не смогла простить мужу отказа от будущего ребёнка…

А далее, как это бывает в светском кругу: и у неё, и у него – ещё не один брак, пока судьба не подарила Белле театрального художника Бориса Мессерера, что был рядом до конца её жизни, а после подарил Тарусе памятник в честь поэта Ахмадулиной. А Евгений Евтушенко встретил совсем молодую Марию Новикову, ставшую на 26 лет его женой, другом, сумевшей создать надёжное гнездо для известного поэта и родив ему двух сыновей: Дмитрия и Евгения.

Известие о смерти Беллы Евгений Александрович получил, будучи сам на лечении за границей. И сказал, что, если бы не это обстоятельство, обязательно полетел бы на похороны: невозможно поэту отречься от большой любви, давшей, несмотря ни на что, много хорошего.

Женская тема никогда не оставляла Евтушенко, и почти сразу вспоминается замечательное – и по форме, и по содержанию – стихотворение «Настя Карпова». А знаковые для России строки «Он сначала со сплетнями встретился, А потом уже с Настей самой» западают не только в женскую душу сразу и навсегда.

…Шла она от дерева к дереву,

Посреди труда и войны,

Под ухмылки прыщавого деверя

И его худосочной жены…

Если вам на любимых капают,

Что вдали остались без вас,

Настя Карпова, Настя Карпова

Пусть припомнится вам хоть раз!

Несмотря на перипетии судьбы, думаю, что Евгений Евтушенко в общем целом прожил достаточно успешную жизнь. Вот, если обозначить пунктиры: отец и мать были по-настоящему культурными людьми и всячески поддерживали в Жене тягу к поэзии. Развитие его таланта пришлось на годы, когда страна любила стихи и их авторов. А это, конечно же, мощнейший стимул для творческого роста.

Е.А. Евтушенко

У Евтушенко не было серьёзных метаний в смысле формы и содержания своих произведений, он оставался верен себе и тогда, когда рисковал, и тогда, когда ошибался. И, что бывает не так часто с русскими писателями, ещё при жизни признан и оценён как в своей стране, так и за её пределами. Судьба подарила ему дружбу с такими знаковыми поэтами «одной крови», как Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина, Окуджава, Соколов. И за границей внимание к Евтушенко – величина постоянная. А иначе и быть не может, ведь это он говорит о России самое главное:

…Да, мы умеем воевать,

Но не хотим, чтобы опять

Солдаты падали в бою

На землю горькую свою

Спросите вы у матерей,

Спросите у жены моей,

И вы тогда понять должны

Хотят ли русские войны.

Поймет и докер, и рыбак,

Поймет рабочий и батрак,

Поймет народ любой страны

Хотят ли русские войны.

На его творческих вечерах в разное время были Шостакович, Сахаров, Ландау, Капица, Неизвестный, Шемякин, Высоцкий, Пабло Неруда, Сальвадор Альенде. В 1949 году Евгений, которому едва стукнуло шестнадцать, уже был автором публикации в газете ««Советский спорт», а спустя три года уже держал в руках первый сборник «Разведчики грядущего», будучи студентом Литературного института им. Горького, где судьба подарила желанную встречу с Владимиром Соколовым, уже состоявшимся и любимым читателями поэтом, впоследствии большим другом Евтушенко.

Выступая то и дело в защиту деятелей культуры, и не только, Евтушенко, благодаря ранней известности не только в своей стране, избежал суровых наказаний за своё неосторожное, а порой и опасное по тем временам поведение. И, наконец, его произведения переведены на множество языков мира, не говоря о книгах на русском, число которых перевалило хорошо за сотню. И впрямь «в России надо жить долго», чтобы иметь такой творческий багаж и такую фантастическую известность.

Эти строки я писала накануне юбилея Евгения Александровича Евтушенко в 2017-м. Вот-вот ему исполнилось бы 85. В России был намечен целый фестиваль, посвящённый поэту. А мне вспоминался вопрос к нему журналистки Ольги Кучкиной:

– Что значит красиво стареть?

И ответ, точный и весомый:

– Не терять искр в глазах и совести в сердце.

Готовясь к своим юбилейным вечерам на родине, Евгений Евтушенко был абсолютно убеждён в том, что «Мы не должны проигрывать на поле духовном, ведь Россия – страна редчайших духовных завоеваний. Если мы поднимем духовность – все остальное приложится». Я думаю, это весомый наказ от мэтра и нам, и будущим потомкам.

Content

Валентина Абрамовна Коростелёва
Всё начинается с любви… Лира и судьба в жизни русских поэтов

К читателю

«И горяч, и в правде чёрт…» (Г. Державин)

«Звери мои за меня говорят» (И. Крылов)

Праздник для ума и сердца (А. Грибоедов)

Божественная лира (А. Пушкин)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Пророк и воин с нежною душой (М. Лермонтов)

«О слово русское, родное!» (Ф. Тютчев)

1

2

Отозвалось русское сердце!.. (П. Ершов)

Карающая лира Николая Некрасова

Стихи, вошедшие в природу (А. Фет)

«И вижу берег очарованный…» (А. Блок)

«Светить – и никаких гвоздей!..» (В. Маяковский)

«Но только лиры милой не отдам»… (С. Есенин)

Поэзия

Любовь

Судьба

«Лев сезона» (Игорь Северянин)

«Так ещё не писали…» (И. Бунин)

«Я тоже была, прохожий!..» (М. Цветаева)

«И смеяться в лицо прохожим!..»

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

«Весь край этот, милый навеки…» (Д. Кедрин)

«И мы сохраним тебя, русская речь…» (А. Ахматова)

«О, я недаром в этом мире жил!..» (Н. Заболоцкий)

Иван Калита русского слова (Я. Смеляков)

Как вольная сильная птица… (Н. Рубцов)

1

2

3

«Пусть впереди большие перемены…» (В. Высоцкий)

«Я верю, что правду спасёт красота…» (Г. Горбовский)

«Потому что Россию люблю…» (В. Боков)

Ночные соловьи Николая Дмитриева

Как русский простой богатырь… (И. Тюленев)

«Если будет Россия, значит, буду и я» (Е. Евтушенко)