Садека Джонсон

Желтая жена

Моим дорогим детям:

Майлзу, Зоре и Лене Джонсонам.

Чтобы понимать, куда ты идешь, нужно знать, откуда мы пришли.

Моему мужу Гленну: ты мое вдохновение.

Можете отвести взгляд, но больше не говорите, что вы ничего не знали.

Уильям Уилберфорс

Sadeqa Johnson

YELLOW WIFE

Copyright © Sadeqa Johnson, 2021

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Jenny Meyer Literary Agency, Inc. за содействие в приобретении прав.

© Ю. П. Крусанова, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Часть первая

Плантация Белл, Чарльз-Сити, Виргиния, 1850 год

Глава 1

Плантация Белл

Мама верила, что ночь полнолуния – самое урожайное время месяца, когда вся природа отмечена печатью Божьей силы. Поэтому каждое полнолуние мама тащила меня в лес собирать травы, коренья, цветы и семена редких растений, из которых потом готовила лечебные мази, настойки и бальзамы. Я не понимала, почему Божью силу нельзя отыскать при свете дня, и брела следом за мамой, кутаясь в толстую шерстяную шаль, но все равно дрожала от холода в морозную мартовскую ночь.

Непроглядный мрак пугал, от страха я делалась неуклюжей и постоянно спотыкалась о торчащие из земли узловатые корни деревьев, цеплялась подолом юбки за колючий кустарник и задевала макушкой за низко висящие ветви. Зато мама двигалась легко и проворно, словно лес сам расступался перед ней, показывая дорогу. Даже впотьмах она безошибочно угадывала, где следует замедлить шаг или остановиться, чтобы сорвать полезное растение, не перепутав его с ядовитым. В нашем распоряжении был лишь тусклый масляный фонарь. Я спросила маму, откуда она знает, где что растет.

«Интуиция освещает мне путь», – ответила мама.

* * *

Мы проскользнули сквозь густой подлесок и миновали ветхие, продуваемые всеми ветрами хижины, в которых жили работающие на плантациях невольники: люди спали на жестких тюфяках, набитых сухой травой и соломой. До моего слуха донесся отрывистый мужской кашель и тихий жалобный плач голодного младенца. Затем мы вышли к реке Джеймс, пересекли широкую поляну, где по воскресным дням проходили церковные службы, и начали подниматься по лесистому холму, двигаясь вдоль кладбища, сплошь усеянного высокими деревянными шестами – память о наших усопших. Чем глубже мы уходили в чащу, тем более неверным становился голубоватый лунный свет, с трудом пробивавшийся сквозь густые кроны. Ухо различало быстрые шорохи и глухое ворчание, которое издавали невидимые ночные животные, и это вселяло беспокойство: я боялась наткнуться на голодных енотов или рыжих лис, наступить на змею. Я попыталась выбросить из головы тревожные мысли. Постепенно крутой склон выровнялся, почва под ногами сделалась более твердой, и тут острая колючка впилась мне в лодыжку. Но прежде чем я успела вскрикнуть от боли, мама остановилась и тронула меня за локоть.

– Вот, это черный орех. Растет в глубине леса. Найти его не так-то просто – нужно знать, где именно следует искать. Помогает почти от всех болезней. Если не уверена, в чем причина недуга, отправляйся на поиски черного ореха.

Мама отдала мне фонарь, вытащила из висящей через плечо холщовой сумки нож и срезала кусок коры. Она поднесла его к носу, понюхала, а затем провела кончиком языка по внутренней стороне древесного лоскута.

– Сок сильно пачкается, от него повсюду остаются пятна. Приготовим отвар для Рейчел – надеюсь, девчушке еще можно помочь, – а оставшуюся кору используем для окраски ткани.

Она снова полезла в сумку и вытащила красную ленточку.

– Держи. Привяжи к ветке, чтобы найти дерево, когда отправишься в лес без меня.

Я обмотала лентой тонкую ветвь, хотя прекрасно знала, что не собираюсь бродить по этому страшному лесу в одиночку.

На обратном пути мы заглянули в лазарет. В то утро Рейчел, горничную хозяйки, перевели из большого дома в барак для рабов, после того как у девочки началась лихорадка. И хотя жена мастера Джейкоба, миссис Дельфина, прекрасно знала, что во всей округе нет более искусной травницы, чем моя мама, она наотрез отказалась пустить ее в дом к захворавшей служанке. Рейчел выросла на плантации, принадлежащей родителям миссис Дельфины, и прибыла вместе с ней во владения мастера Джейкоба в качестве свадебного подарка, полученного от матери. Поскольку миссис Дельфина с пренебрежением относилась к врачебным талантам моей мамы, она пригласила белого доктора. По словам мамы, это было пустой тратой времени и денег. «Белые доктора ничего не понимают в лечении черной прислуги», – заявила она.

И мама оказалась права: когда выяснилось, что белая медицина бессильна, миссис Дельфине не оставалось ничего другого, как только перевести Рейчел в общий барак. Едва мы приблизились к кровати бедняжки и взглянули на ее осунувшееся лицо с посеревшей кожей, как стало понятно: смерть уже стоит у нее за плечом.

– Вы приготовили горячую воду? – спросила мама сиделку, ухаживающую за больными.

Та молча указала на исходящий паром чайник. Мама извлекла из холщовой сумки кору и листья черного ореха. Затем отщипнула небольшой побег заранее припасенного змеиного корня и хорошенько размяла стебель.

– Заварите и дайте настояться в течение часа, – велела мама сиделке. – Затем заставляйте больную делать глоток всякий раз, когда она придет в себя. Если девочка переживет ближайшую ночь, у нее появится шанс.

Мама достала из своей походной аптечки еще несколько бальзамов и припарок для других пациентов, затем нежно склонилась над Рейчел и коснулась ладонью ее горячего лба, пробормотав:

– Господь Всемогущий, обрати на Рейчел Свой милосердный взор, исцели и помилуй. Да будет воля Твоя.

* * *

Несколько часов спустя, когда мы с мамой лежали на высокой кровати, закутавшись в тяжелое одеяло, нас разбудил удар колокола на плантации.

– О боже, что там еще? – Мама уставилась на меня.

Мы отсчитывали удары – их количество имело особое значение. Сегодня колокол пробил дважды: мастер Джейкоб желает, чтобы обитатели поместья собрались возле большого дома, хозяин намерен выйти на крыльцо и сделать какое-то важное объявление.

Я зарылась глубже в одеяло и пробормотала:

– Надеюсь, речь не о Рейчел.

Лицо у мамы помрачнело.

– Идем, Долорес, нужно поторапливаться. – Она всегда называла меня вторым именем. Полагаю, для мамы это был своего рода способ подчеркнуть, что я – ее дочь и принадлежу только ей.

К утру огонь в очаге потух. На мне были толстые шерстяные носки, но стоило коснуться ступнями ледяного пола, как меня пробрала дрожь. Мама уже завязывала тесемки юбки, одновременно засовывая ноги в кожаные туфли. Даже в спешке она не выходила из дома, не смазав свою темную кожу цвета патоки пальмовым маслом и не заколов должным образом пышные густые волосы. Я порылась в сбитых простынях, но так и не смогла отыскать сползший с головы платок. Мама бросила на меня быстрый взгляд и начала спускаться по лестнице. Позабыв про платок, я устремилась следом.

В холодном предрассветном сумраке я торопливо шагала позади мамы вдоль обрывистого склона холма по тропинке, ведущей к большому дому. Хотя небо на горизонте только-только начало наливаться светом, из кухонной пристройки уже доносился аппетитный запах чеснока и лука, томившихся в горячем масле. Мама опередила меня на несколько шагов, и я, пытаясь нагнать ее, едва не упала, запутавшись в собственных ногах.

Послышался шорох листвы, и вскоре из-за деревьев показалась длинная процессия бедно одетых людей: повинуясь зову хозяйского колокола, живущие на плантациях рабы двигались к центральной усадьбе. Матери шли с младенцами, надежно прикрученными к спине куском ткани; сильные рослые мужчины несли на плечах детей постарше; старики ковыляли, опираясь на самодельные посохи. Когда мы обогнули дом, я нагнала маму и пошла рядом, поглядывая в сторону конюшни в надежде разглядеть Эссекса. Одного его вида было достаточно, чтобы наполнить день радостью до самого вечера. Замедлив шаг, я вытянула шею и стала вглядываться в стекающуюся к дому толпу, но мама крепко сжала мне руку и потянула вперед, ближе к крыльцу, где нам, швеям, было самое место. Тетушка Хоуп, кухарка, стояла возле самых ступеней, рядом с ней – Лавви, экономка. Парротт – дворецкий, кучер и личный камердинер мастера Джейкоба – застыл подле Лавви. Позади них сгрудились женщины и дети. Мужчинам полагалось стоять дальше всех, в глубине двора. Снитч, надсмотрщик, расположился сбоку от собравшихся; через шею у него был перекинут толстый кнут из воловьих жил, а налитые кровью глаза окидывали нас внимательным взглядом.

Я наконец перестала крутить головой и почти в тот же миг почувствовала чье-то горячее дыхание у себя на затылке. Это мог быть только Эссекс, никто больше не осмелился бы на такое безрассудство. Я завела левую руку за спину, и кончики моих пальцев на мгновение соприкоснулись с его пальцами. Прошло несколько дней с тех пор, как мы были рядом и прикасались друг к другу. Ощутив легкий толчок и теплую волну, разлившуюся в глубине живота, я поспешно отдернула руку.

Миссис Дельфина появилась из боковой двери, кутаясь в накинутую на плечи черную шелковую шаль. Прежде чем я успела задаться вопросом, где же мастер Джейкоб, тот вышел через главную дверь, одетый в длиннополый сюртук с воротником-стойкой. Хозяин расправил плечи и выпрямился во весь свой шестифутовый рост. Лучи утреннего солнца освещали лицо мастера Джейкоба, отчего желтоватые искорки вокруг зрачков стали особенно заметны. Владелец плантации стоял крыльце и окидывал нас взглядом сверху вниз. Пока он говорил, я наблюдала за тем, как двигается кадык у него на горле, – привычка, которая помогала мне не смотреть в глаза мастеру Джейкобу, особенно когда рядом находились посторонние.

– Я вынужден с прискорбием сообщить, что наша любимая служанка Рейчел ушла сегодня к своему Создателю. Да покоится ее душа с миром.

Миссис Дельфина покачнулась и прижалась к плечу мужа, словно он был надежной опорой, без которой она лишилась бы сил и рухнула на дощатый пол. Над толпой пронесся печальный вздох, некоторые вслух помянули имя Господа, и лишь мама негромко фыркнула. Никто, кроме меня, не слышал ее саркастического фырканья, означавшего, что хозяйка сглупила, не позволив ей раньше взяться за дело.

– Помяните нас в ваших молитвах, когда вернетесь к работе.

Толпа вновь разразилась общим вздохом, словно обещая хозяину выполнить его просьбу. Затем пришедшие с плантации рабы начали расходиться: они двинулись обратно вниз по склону холма, унося с собой запахи пота, влажной земли и навоза. Мастер Джейкоб поманил к себе двух женщин и велел им заняться телом Рейчел. После перевел взгляд на меня:

– Фиби, теперь, когда Рейчел не стало, ты понадобишься мне в доме.

– Фиби? – Миссис Дельфина скривила губы, словно на язык ей попало что-то кислое. – Я поручила ей заниматься простынями и шить пеленки для детской. В швейной мастерской от нее гораздо больше проку.

– Девочка прекрасно знает работу по дому и сможет заменить Рейчел, – твердо произнес мастер Джейкоб. Он крепко сжал локоть жены, пресекая дальнейшие возражения.

Я молча смотрела себе под ноги. В тех немногих случаях, когда мне приходилось помогать убирать в большом доме, я находила эту работу скучной и ужасно утомительной. Теперь же мне придется неотлучно сидеть при миссис Дельфине, слушая, как она без конца оплакивает свою дорогую Рейчел, – это будет настоящим мучением. Неприятная боль пульсировала в висках, пока я поднималась по ступеням крыльца. Краем глаза я видела, что Эссекс наблюдает за мной с нагловатой усмешкой. Он стоял, привалившись плечом к березе, и жевал травинку. Поймав мой взгляд, Эссекс дважды потер нос тыльной стороной ладони: на нашем тайном языке жест означал «встретимся в конюшне после заката». В ответ я почесала правое ухо: это означало «постараюсь выбраться». Мне пришлось напрячься, открывая массивную дверь, ведущую в нижний холл. Переступив порог, я остановилась. Справа от меня открывался вход в столовую. Я все еще топталась на месте, соображая, как бы незаметно ускользнуть из дома сегодня вечером, не вызывая подозрений и ненужных расспросов, когда внезапно на меня обрушилась тяжелая пощечина. В глазах потемнело. Потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Когда же в голове прояснилось, я увидела нависшую надо мной миссис Дельфину. Она сверлила меня взглядом и, словно разъяренная фурия, сердито раздувала ноздри.

– Ты здесь для того, чтобы работать, а не шататься из угла в угол, как лунатик. А то оглянуться не успеешь, отправишься прямиком на плантацию!

– Да, миссис. – Я постаралась подавить желание схватиться за горящую щеку: нет, не покажу, как мне больно, ни за что на свете не доставлю ей такого удовольствия.

– Кстати, где твоя косынка? Считаешь себя слишком хорошенькой, чтобы покрывать голову? – Хозяйка дернула меня за волосы. Заколотая шпильками прическа рассыпалась, мягкая волна тугих кудрей упала мне на плечи. Миссис Дельфина сверкнула свирепым взглядом, словно раздумывая, не залепить ли мне вторую пощечину. Я поспешно подобрала волосы, скрутила узлом и заколола на затылке.

Уголки рта хозяйки поползли вниз, на лице появилось привычное хмурое выражение. Миссис Дельфина была скорее миловидной, чем красивой: плотная, широкоплечая, с пронзительными ярко-зелеными глазами, взгляд которых, казалось, прожигал насквозь. В одежде она предпочитала коричневые оттенки, хотя цвет не шел ей: хозяйка выглядела много старше своих двадцати четырех лет. По-моему, в платьях цвета сливы или персика миссис Дельфина смотрелась бы гораздо свежее.

– Лавви, – обратилась она к экономке, – проследи, чтобы девчонка одевалась пристойно. И пусть займется моей спальней.

– Да, миссус[1]. – Лавви сделала реверанс. Я заставила себя повторить приседание и тоже подогнула колени.

Черная лестница находилась позади столовой, что позволяло слугам незаметно передвигаться по дому. Ступени были крутыми и узкими, но Лавви летала по ним уверенно и быстро. Комнаты на втором этаже соединялись общим коридором в форме подковы. На верхней площадке парадной лестницы висел портрет сестры мастера Джейкоба. Когда мисс Салли была жива, она занималась со мной чтением, арифметикой и музыкой. Сестра мастера Джейкоба умерла два года назад. Я обожала ее не меньше, чем собственную маму. Остановившись перед портретом, я рассматривала изящные руки молодой женщины с тонкими пальцами, которые спокойно лежали у нее на коленях, и вспоминала, как легко эти пальцы летали по клавишам фортепьяно. Ее кроткие глаза смотрели на меня ласково. Я осторожно коснулась золотой рамы, в которую был оправлен портрет. А затем приложила ладонь к опухшей щеке.

Раньше портрет висел в гостиной, но когда в доме появилась миссис Дельфина, она перенесла его сюда. Также новая хозяйка велела сложить в коробки одежду мисс Салли, ее любимые шторы, чайный сервиз и другие вещи, некогда принадлежавшие золовке, и отдать в церковь на благотворительность. Когда до мистера Джейкоба дошло, что жена взялась наводить в доме свои порядки, он запретил ей прикасаться к книгам сестры и выносить из гостиной ее фортепьяно. А в одно из воскресений, когда они с миссис Дельфиной пошли в церковь для белых, хозяин приказал четырем рабочим с плантации перенести кровать из спальни покойной сестры к нам в швейную. Теперь мы с мамой спали на постели мисс Салли.

– Фиби! – Лавви пощелкала пальцами, возвращая меня к реальности, и показала на дверь в покои хозяйки.

Внутри висел тяжелый запах мускуса, как будто здесь распрыскали слишком много ароматной воды. Лавви отдернула плотные, расшитые розовыми бутонами шторы и распахнула окно. С улицы ворвалась струя свежего воздуха, дышать стало легче.

– Тут нужно хорошенько прибрать, – сказала экономка. – Комнатой никто не занимался с тех пор, как заболела Рейчел.

Лавви подошла поближе, взяла меня за подбородок и повернула лицом к свету, разглядывая след от пощечины. Маленькие, глубоко посаженные глаза женщины смотрели на меня с нежностью. У самой Лавви были широкие скулы, заостренный подбородок и гладкая кожа темно-кофейного цвета.

– Вот ведь проблема с вами, со светлокожими, – вздохнула экономка, – отпечаток будет виден до вечера. Ладно, постараюсь достать немного льда: приложишь к щеке.

Она аккуратно заправила выбившуюся прядь моих наскоро собранных волос обратно в прическу, а затем накрыла мне голову какой-то блеклой колючей косынкой, от которой кожа на макушке сразу начала чесаться. Лавви отступила и направилась к выходу.

– Если понадоблюсь, буду в спальне у хозяина, – бросила она через плечо и скрылась за дверью.

Прежде чем взяться за дело, я стянула ненавистную косынку и сердито тряхнула головой, чтобы волосы снова рассыпались по плечам. Подойдя к туалетному столику, я рассеянно взяла щетку миссис Дельфины и принялась водить ею по упругим локонам от корней до самых кончиков. Жесткая щетина расчесывала гораздо лучше, чем гребень из проволоки, которым пользовались мы с мамой. Если добавить немного румян, припудриться и переодеться в приличное платье, я вполне могла бы сойти за члена семьи мастера Джейкоба.

Помню, как однажды мисс Салли взяла меня с собой в Уильямсберг за покупками. Я сидела рядом с ней в коляске. Перед отъездом они вместе с мамой долго наряжали меня и возились с прической. Когда они закончили, я взглянула в зеркало и с трудом узнала себя. В первом же магазине, куда мы зашли, обувщик вежливо поздоровался со мной, приняв за красавицу-дочку мисс Салли. Та не стала поправлять его. То же было в магазине одежды и в чайной, где приветливая женщина подавала нам чай и пирожные. Воспоминания заставили меня улыбнуться – я ужасно скучала по моей наставнице.

Скрип отворяющейся двери заставил меня вскочить с пуфика. В спешке я зацепила стоявшую на краю туалетного столика серебряную коробку для шпилек, она упала на пол, и шпильки разлетелись по ковру.

– Ты что, рехнулась? – прошипела Лавви. – А если бы вошла хозяйка?!

– Прости, – пробормотала я.

– Ну, знаешь, Фиби, мне казалось, девушке в семнадцать лет следует быть более рассудительной. Давай-ка заканчивай тут побыстрее. И больше никаких глупостей. Поняла?

Лавви снова скрылась за дверью.

Я и так потеряла уйму времени, пора было приниматься за дело. Собрав волосы под косынку, я решила, что самое разумное – начать с камина, а затем двигаться дальше. Вычистив сажу, я взяла специальную палку и принялась выбивать перину. Я изо всех сил молотила по матрасу и встряхивала подушки, чтобы убедиться, что в складках не осталось песка и мелких насекомых. Теперь умывальный стол: миссис Дельфина держала на нем таз и большой фарфоровый кувшин, из которого обливалась водой в промежутках между еженедельным купанием в ванне. Я протерла кувшин и повесила свежие полотенца на перекладину возле умывальника. Самым неприятным занятием было опорожнение ночного горшка. Следующая задача – привести в порядок наряды миссис Дельфины. Хотя гости у нас в усадьбе бывали нечасто, хозяйка переодевалась по три-четыре раза в день. Груда одежды, ношеной и чистой, валялась на стуле. Я вешала в гардероб вечернее платье миссис Дельфины, когда дверь скрипнула и на пороге снова появилась Лавви. Она протянула мне носовой платок с завернутым в него куском льда.

– Когда закончишь, приходи на кухню, – сказала экономка. – Поможешь тетушке Хоуп, а потом нужно будет подать обед.

* * *

За длинным обеденным столом могло бы поместиться человек двенадцать. Мастер Джейкоб сидел с одного торца, миссис Дельфина – с другого, напротив мужа. Расстояние между ними получалось настолько большим, что при разговоре супругам приходилось повышать голос. Обедая у нас в швейной, мы с мамой всегда усаживались рядом, так что иногда касались локтями друг друга.

Я положила каждому из супругов на тарелку тушеную баранину, подала нарезанный тонкими ломтиками кукурузный хлеб и отступила в сторону, стараясь находиться вне поля зрения хозяев. Стоя возле стены так, чтобы не прислоняться к ней, я сложила руки в белых перчатках на животе и сделала вид, что не слышу их разговора. Мама всегда говорила: лучший способ поддерживать мир с белыми людьми – быть рядом в готовности выполнить приказ, оставаясь при этом невидимкой.

Хозяин ел с удовольствием, в отличие от жены, которая рассеянно возила ложкой по тарелке.

– Дельфина, ты должна поесть. Тебе нужно поддерживать силы.

– Зачем? Какой в этом смысл теперь, когда я потеряла всех, кто был мне дорог.

– Ты носишь нашего ребенка. Доктор Уилкс заверил, что на этот раз все будет в порядке. – Хозяин поднял бокал и сделал глоток вина. – Да благословит нас Господь.

Миссис Дельфина медленно поднесла ложку ко рту.

– Через неделю я собираюсь в Чарльстон, – сказал мастер Джейкоб.

Ложка замерла на полпути, затем со звоном упала обратно в тарелку.

– Ты же был в Ричмонде месяц назад. Неужели непременно нужно ехать опять? И снова оставлять меня одну, в моем-то положении!

– Торговля набирает обороты. Покупателей интересует пшеница именно с нашей плантации – твердых сортов, так они говорят. И я надеюсь заключить несколько выгодных сделок.

– Но я еще не оправилась после потери моей Рейчел. Кто заменит ее в доме? Кто присмотрит за хозяйством? – сердито комкая уголок скатерти, запричитала миссис Дельфина.

– Фиби прекрасно справится с работой по дому. Остальным займется Снитч. Он разбирается в делах не хуже меня.

– Фиби тупая как пробка, – прошипела хозяйка, не обращая внимания на мое присутствие.

– Полагаю, нам следует дать ей шанс. Салли многому научила эту девушку.

– Твоя сестра вконец испортила девчонку. И дала повод думать, будто та представляет собой нечто большее, чем просто рабыня. Хоть раз ты мог бы встать на мою сторону? – Миссис Дельфина обиженно насупилась.

– Я всегда на твоей стороне, – возразил мастер Джейкоб.

Миссис Дельфина развернула крахмальную салфетку и сердито промокнула губы.

– По пути загляну на ферму к твоим родителям, – с невозмутимым видом продолжил мастер Джейкоб. – Хочешь передать им что-нибудь? Ну, помимо наших хороших новостей.

Хозяйка нахмурилась.

– Послушай, Джейкоб, я не выдержу, если снова останусь тут в одиночестве! Предупреждаю, эти черные нарочно пытаются свести меня с ума.

– О, дорогая, в твоем положении не следует так волноваться, – произнес хозяин елейным тоном. – Тебе нужно больше отдыхать.

– Что мне действительно нужно, так это чтобы рядом был тот, с кем я могу поговорить. Одиночество меня просто убивает. Я уж и не помню, когда в последний раз видела белую женщину.

– Твои родители навещали нас прошлой зимой.

– А кажется, что прошла целая вечность, – вздохнула миссис Дельфина. – Я умоляю, позволь и мне…

– О нет, дорогая, а как же наш дом? – перебил жену мастер Джейкоб. – Без тебя тут все развалится.

– Значит, туда ему и дорога, – прошипела миссис Дельфина. Однако, заметив недовольную гримасу на лице мужа, мгновенно осеклась и поспешила поднести ложку ко рту.

Хозяин вздохнул и жестом приказал мне положить ему еще баранины.

– Кто поедет с тобой? – после небольшой паузы спросила хозяйка.

– Парротт и Рут.

– Рут?! – Миссис Дельфина буквально выкрикнула имя моей мамы. – Нет, эта негритянка должна остаться! У нас уйма работы, а рук и так не хватает. Нужно прибрать дом к весне. Я уж не говорю о посадках в саду.

– Дорогая, твоя бесконечная суета действует на нервы. Ладно, пришлю кого-нибудь с плантации. Уверен, с тридцатью девятью домашними рабами ты как-нибудь управишься.

– Тридцать девять рабов, с которыми я должна управляться в одиночку?!

– Можешь во всем положиться на Снитча. Он прекрасный надсмотрщик и сумеет держать слуг в узде. Кроме того, меня не будет всего две-три недели.

– В прошлый раз ты говорил то же самое, а в результате исчез на три месяца.

Я заметила, как ходят желваки на скулах хозяина: судя по всему, терпение его было на исходе. Похоже, миссис Дельфина тоже поняла, что перегнула палку. Она опустила глаза и потянулась за стаканом с лимонадом.

– Пожалуйста, передай Лавви, чтобы она начинала готовить мой багаж к отъезду, – попросил мастер Джейкоб.

Миссис Дельфина сердито поджала губы и отпихнула от себя тарелку с недоеденной бараниной.

– Фиби, – позвал хозяин, и я шагнула вперед.

Мастер Джейкоб заметил мою распухшую щеку и нахмурился.

– Я буду в гостиной, подай туда чай и сливовый пудинг.

– Да, сэр.

– Да, мастер! – взревела миссис Дельфина. – Я же говорю: девчонка совершенно не обучена.

– Да, мастер, – повторила я и, подхватив тарелки, поспешила выйти из столовой, пока хозяйка не устроила новую истерику.

Кухня располагалась в задней части дома – каменная пристройка, в которую вела массивная деревянная дверь; из печной трубы постоянно валил дым. Кухарка, тетушка Хоуп, склонилась над плитой, помешивая деревянной ложкой в большом чугунке. Судя по плавающему в воздухе аромату корицы и мускатного ореха, она готовила пюре из батата. Меня обдало жаром, едва я переступила порог.

– Им что-нибудь нужно? – бросила тетушка Хоуп, перемещаясь от плиты к длинному рабочему столу в центре кухни, на котором стояла миска со стручковой фасолью. Пот градом катил по шее кухарки, собирался в ручейки и исчезал за вырезом блузы, плотно обтягивающей пышную грудь. Обмахиваясь краем фартука в этом невыносимом пекле, я передала просьбу хозяина.

– А ты, поди, с утра так и ходишь с пустым желудком? – спросила тетушка Хоуп. Она выудила из проволочной корзины ломоть хлеба и протянула мне, и я с жадностью впилась в него зубами. За хлебом последовало вареное яйцо, которое я проглотила в два счета, наблюдая, как кухарка готовит чай для хозяина.

Миссис Дельфина не удостоила меня взглядом, когда, снова появившись в столовой с чайным подносом, я прошла мимо нее в гостиную. Помещения разделяла легкая раздвижная дверь. Гостиная всегда была моей самой любимой комнатой в доме. Здесь, рядом с мисс Салли, я провела немало счастливых часов: устроившись в укромном уголке возле камина, перелистывала учебник арифметики, или рассматривала географические карты в большом атласе, или играла для мисс Салли на фортепьяно. Инструмент был сделан из красного дерева и украшен изящной резной панелью и ножками в виде звериных лап с острыми когтями. В детстве я сочиняла разные смешные истории про эти когтистые лапы, а мисс Салли хохотала. Мне нравилось видеть ее счастливой.

Мисс Салли так и не вышла замуж, поскольку была очень больна. Никто не удосужился объяснить мне, что у нее за болезнь, все только и повторяли: «женские проблемы». Ни моя мама, ни белый доктор не могли помочь ей. Ближе к концу бедняжка настолько ослабела, что мастеру Джейкобу приходилось на руках носить сестру в гостиную, где он усаживал ее в кресло и подпирал подушками. А я играла для нее на фортепьяно. Когда у мисс Салли не осталось сил даже на то, чтобы аплодировать, она шептала, едва шевеля губами: «Браво».

Сейчас мастер Джейкоб сидел в гостиной, погрузившись в свое любимое кресло с высоким подголовником, курил трубку и читал газету. Я поставила поднос на столик рядом с ним.

– Что-нибудь еще, сэр? То есть, я хотела сказать, мастер.

Мастер Джейкоб поманил меня и велел наклониться поближе. Затем взял мое лицо в свои большие теплые ладони и слегка повернул направо, рассматривая след от пощечины.

– Сильно болит? – спросил он.

Я покачала головой.

– Скажи Хоуп, чтобы дала тебе немного баранины. Панацея от всех болезней. Я ведь знаю, как ты любишь жаркое.

Я улыбнулась, насколько могла, учитывая ноющую щеку.

– Сыграй мне какую-нибудь приятную мелодию, – попросил хозяин.

– Сыграть? – ахнула я. Миссис Дельфина запретила прикасаться к инструменту, за исключением тех случаев, когда требовалось развлечь гостей. Но гости уже давным-давно не появлялись в нашем доме.

– Сыграй то, что нравилось Салли, – сказал мастер Джейкоб. – В этом месяце ее день рождения.

– Ее любимый романс – «Прекрасный мечтатель»[2].

Хозяин кивнул и взял с подноса чашку. Я подошла к инструменту, опустилась на мягкий плюшевый пуф и с колотящимся сердцем положила руки на клавиши. Поначалу я то и дело спотыкалась, но, исполнив несколько фраз, почувствовала себя увереннее. Мелодия полилась легко и свободно. Меня охватило необычайное спокойствие. Я тонула в музыке, взмывая все выше и выше, пока не начало казаться, что у меня хватит сил перевернуть мир. Когда мелодия окончилась, я встала и сделала легкий реверанс. Хозяин захлопал в ладоши и произнес одними губами: «Браво».

Я просияла: похвала мастера Джейкоба наполнила меня радостью. Однако радость мгновенно улетучилась, стоило мне поднять взгляд: через приоткрытую дверь я заметила сердито взметнувшийся подол юбки миссис Дельфины – хозяйка развернулась и быстро исчезла в глубине дома.

Глава 2

Обещание хозяина

Остаток дня оказался не менее утомительным, чем утро. Я вытерла пыль и выбила ковры во всех комнатах на первом этаже. Затем подмела холлы и вымыла главную лестницу. Как раз в тот момент, когда я думала, что вот-вот упаду от изнеможения, Лавви протянула мне баночку с кремом для чистки обуви – смесь сажи, патоки, сахарного сиропа и воды: теперь предстояло до блеска отполировать парадные туфли хозяина, в которых он намеревался отправиться в поездку. К тому времени, когда я управилась с работой, солнце клонилось к закату. Вскоре миссис Дельфина поднимется к себе, и, если я хочу сохранить подобие мира в этом доме, нужно поторопиться: к приходу хозяйки комната должна быть готова – камин натоплен, постель нагрета. Но прежде следовало хорошенько умыться. Я терла перепачканные сажей руки, склонившись над бочкой с водой, установленной возле кухни; через окно хорошо было слышно, как тетушка Хоуп вполголоса напевает спиричуэлс[3]. Приведя себя в порядок, я опрометью бросилась в дом и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетела по черной лестнице на второй этаж. На верхней площадке я едва не сбила с ног Лавви: если бы экономка вовремя не подняла зажженный фонарь, столкновение было бы неизбежно.

– Нужно устроить тебя на ночлег, – сказала она.

– Где?

Лавви открыла дверь в небольшой чулан рядом со спальней миссис Дельфины. Когда глаза привыкли к полумраку, я не смогла сдержать удивленный возглас. В ответ экономка только развела руками.

– Понимаю, это не то, к чему ты привыкла, но хозяйка требует, чтобы слуги находились поблизости.

Чулан был коротким и узким, и, чтобы поместиться в нем, мне пришлось бы лежать, подтянув ноги к животу. Я хотела возразить, что пойду ночевать к маме в мастерскую, а на рассвете вернусь в большой дом. Но промолчала, прекрасно понимая, что не Лавви устанавливает здесь порядки: ее обязанность – лишь следить за тем, чтобы правила выполнялись неукоснительно.

– Зажги камин и расстели постель, – велела экономка. – Когда миссус уляжется, можешь сбегать в швейную проведать маму. Я прикрою тебя. Но только быстро: иногда она просыпается среди ночи и требует подать воды.

Я возилась с камином, когда миссис Дельфина тяжелой походкой вошла в комнату.

– Лавви, помоги мне раздеться! – позвала она.

Вскоре пламя разгорелось, языки весело заплясали на поленьях. Я вернулась к постели, откинула одеяло и взбила подушки.

Миссис Дельфина натянула халат поверх ночной сорочки и опустилась на стул возле туалетного столика. Затем легким взмахом руки показала, что я могу быть свободна.

– Иди помоги Хоуп убрать на кухне.

Я сделала небольшой реверанс и вышла. Выскользнув из дома через боковую дверь, я вприпрыжку понеслась по влажной траве к нашему с мамой домику. Мама сидела за кухонным столом, склонившись над рукоделием. Увидев меня на пороге, она расплылась в улыбке и заметила:

– Я думала, миссус захочет, чтобы ты осталась рядом с ней ночью.

– Она уже легла. Лавви разрешила сбегать проведать тебя.

Я наклонилась к маме, собираясь чмокнуть ее в лоб, но тут она заметила красное пятно у меня на щеке и слегка отстранилась.

– Выглядит скверно.

Она взяла меня двумя пальцами за подбородок.

– Эта женщина крепко припечатала тебя.

– На самом деле все не так страшно, как кажется.

Но мама уже отложила шитье, поднялась из-за стола и направилась в дальнюю часть комнаты, где находились ее полки с лекарствами. Их было три: верхняя предназначалась для травяных чаев и настоев, средняя – для бальзамов и мазей, на нижней разместились пузырьки с микстурами и эликсирами, а также кувшин с вином и бутылка виски. Мама взяла банку с зеленой мазью, от которой исходил запах ладана, и нанесла немного мне на щеку. Полюбовавшись на свою работу, она довольно кивнула:

– Давай, бери тарелку и к столу. Сегодня у нас вдоволь тушеного мяса.

У нас в домике было три разномастных стула. Я убрала мамино рукоделие в корзинку, стоявшую под ее любимым стулом с высокой спинкой. Когда я потянулась к шкафчику с тарелками, послышался скрип открывающейся двери.

– Рути?

– Я здесь! – откликнулась мама.

Она кивнула мне, и я достала третью тарелку. Мама подошла к плите и принялась одной рукой помешивать баранину в котелке, а другой сунула в рот освежающую дыхание травяную жевательную палочку. Затем провела ладонью по волосам и поправила шпильки в прическе, и я сделала то же самое.

Мастер Джейкоб вошел в комнату. Казалось, этот высокий широкоплечий человек сразу занял все пространство нашего крохотного домика. Мама опустилась на край кровати. Она сидела, скрестив вытянутые вперед ноги, и ждала, пока хозяин первым заговорит с нами.

– Добрый вечер, – улыбнулся он.

– Добрый вечер, – откликнулась мама. – Поужинаете с нами?

– С удовольствием.

Хозяин снял куртку, а я протянула руку, чтобы взять ее и аккуратно повесить на спинку стула.

Специально для таких визитов мама и держала кувшин с вином на нижней полке. Она протерла бокал уголком полотняной салфетки и налила вино. Густая красная жидкость наполнила бокал до половины. Мама поставила вино перед гостем, а затем принесла с плиты ужин – баранину, тушенную с картошкой, морковью и луком. Когда мы уселись, каждый на свое место, хозяин взял за руки нас с мамой и прочел короткую молитву перед едой.

В животе у меня бурчало от голода, я склонилась над тарелкой и с жадностью накинулась на жаркое. Теперь, когда к нам пришел мастер Джейкоб, я могла позволить себе быстро расправиться с ужином и оставить их вдвоем. В свою очередь, это означало, что у меня появится капелька времени для свидания с Эссексом.

– Мне не нравится, что с ней так обращаются, – мама указала на мою распухшую щеку. – Это несправедливо. Фиби умеет хорошо работать.

– Я поговорю с женой, – пообещал мастер Джейкоб.

– Вот почему мы должны как можно скорее увезти Фиби отсюда, – нахмурилась мама. – Сколько нужно времени, чтобы все устроить?

– Я занимаюсь этим, Рути, – тихо произнес мастер Джейкоб. – До совершеннолетия Фиби еще почти два года.

– Я хочу, чтобы девочка как можно скорее оказалась на Севере, – с нажимом произнесла мама. – Там она будет свободна.

Мастер Джейкоб доел свою порцию.

– Очень вкусно, Рути, – похвалил он маму, подбирая соус кусочком хлеба. Затем с довольным видом откинулся на спинку стула. – Скоро я отправляюсь в Чарльстон. Хочу взять тебя с собой. Постарайся закончить с делами и будь готова к отъезду.

Мама кивнула.

– И все же, каковы планы насчет Долорес? – не унималась она.

– Школа в Массачусетсе. Я уже связался с директором. Конечно, девочка несколько старше остальных учениц. Но это не беда, Фиби справится, учитывая все, чему научила ее Салли.

– Настоящая школа?! – Мама расплылась в улыбке.

– Да, самая настоящая школа. Фиби ждет прекрасное будущее, – кивнул мастер Джейкоб. – А теперь, Рути, прекрати донимать меня расспросами и налей-ка еще бокальчик вина.

Мама принесла кувшин с вином, а хозяин полез в карман жилета и достал кусок шоколада, завернутый в блестящую золотистую бумагу.

– Это тебе за сегодняшнюю музыку, – он подмигнул и протянул угощение мне.

Я поднялась из-за стола и сделала реверанс.

– Возвращайся в большой дом, пока тебя не хватились, – посоветовал мастер Джейкоб.

Я опустила шоколад в карман, поцеловала маму и выбежала наружу. И только выбравшись на тропинку, ведущую к конюшням, поняла, что забыла накинуть шаль: она так и осталась висеть на спинке стула. Порывистый ветер пробирал насквозь, кожа покрылась мурашками. Я почти собралась вернуться назад за шалью, но затем вспомнила, как в один из таких визитов мастера Джейкоба не вовремя заглянула в швейную и застала маму, лежавшую поперек кровати с задранной юбкой; хозяин склонился над ней, его спущенные штаны упали на пол, обвив лодыжки. Обнаженный белый зад мастера Джейкоба ритмично двигался, он стонал как раненый зверь. Потом этот звук еще долго стоял у меня в ушах. Мама повернула голову и заметила, что я в остолбенении застыла на верхней ступеньке лестницы. Она сделала страшные глаза и произнесла одними губами: «Уходи!» Что я и поспешила сделать. Когда тем вечером, уже в потемках, я все же осмелилась вернуться домой, мама ждала меня с миской бобового супа.

– Рабыне не приходится выбирать, – начала она. – Просто помни: все, что я делаю, я делаю ради тебя. Да, знаю: я родилась рабыней и рабыней умру. Но ты, детка, – тебе суждено увидеть свободу. В этом нет ни малейших сомнений.

После того случая мы с мамой условились: если в окне горит свеча – можно спокойно заходить; если свечи нет – лучше еще погулять.

* * *

Когда я добралась до конюшни, уже стемнело. Я тихонько кашлянула три раза. Эссекс открыл боковую дверь и быстро втащил меня внутрь. От его кожи исходил свежий запах мыла и хвои, и я всем телом прижалась к любимому.

– Эй, красавица, я уж думал, ты не придешь.

Эссекс целовал и целовал меня до тех пор, пока я не задохнулась в его объятиях. Упершись ладонями ему в грудь, я слегка отстранилась, чтобы перевести дыхание.

– Мама задержала меня.

Я вскарабкалась следом за Эссексом по приставной лестнице на деревянный помост над сеновалом. В убежище горела одна-единственная свеча, но аромат горячего воска не мог перебить острый запах навоза и лошадиного пота.

Я сморщила нос:

– Не представляю, как тут можно спать.

– Но именно потому, что я живу с лошадьми под одной крышей, они считают меня хозяином.

Эссекс стянул косынку с моей головы и позволил кудрям рассыпаться по плечам.

– У меня есть для тебя подарок.

– Подарок?

Я уселась, скрестив ноги и накрыв ступни подолом юбки.

– Закрой глаза и не подглядывай.

Мне было слышно, как он роется в своих вещах, лежавших у края помоста.

– Можешь открывать.

Я распахнула глаза и увидела, что Эссекс держит у меня перед носом два тонких кожаных ремешка, на каждом из которых была укреплена подвеска: выточенная из дерева половинка сердца.

– Это тебе, – он надел одно из самодельных ожерелий мне на шею. – Пусть оно напоминает о том, что нас связывает. Носи его до тех пор, пока мы не поженимся по-настоящему. А после я увезу тебя отсюда.

Я коснулась сердечка губами. Эссекс протянул мне второе ожерелье, и я повязала кожаный ремешок вокруг его шеи.

– Чудесный подарок. – Я потерлась носом о небритый подбородок Эссекса. – Спасибо тебе огромное.

– Все ради тебя. – Он смущенно кашлянул и залился краской.

Эссекс свернул валик из сена и накрыл его одеялом. Мы уютно устроились на этой лежанке в дальнем углу помоста и крепко прижались друг к другу. Сильные руки Эссекса обнимали меня, и в его объятиях я чувствовала себя в безопасности. Склонившись, он зарылся носом мне в волосы, затем легко коснулся губами щеки и, покрывая ее быстрыми поцелуями, начал подбираться к губам. Сердце ныло от его теплых прикосновений.

– Ты такая сладкая, Фиби Долорес. Как сахарный тростник, – бормотал Эссекс, расстегивая пуговицы у меня на блузке. Справившись с застежкой, он откинул полу блузки, и его руки легли мне на грудь. Я вытянулась всем телом и застонала, когда мужские пальцы надавили на соски. Нас обоих охватил жар. Чувствуя, что нарастающее желание вот-вот захлестнет с головой и одержит верх над разумом, я быстро поцеловала любимого и решительно отстранилась.

– В чем дело? – осипшим голосом произнес Эссекс. – Ты не хочешь меня?

– Я не знаю слов, которыми могла бы описать, как сильно хочу тебя.

– Тогда почему?

– Мама сказала, чтобы я не вздумала наделать детей, пока не получу свободу. Всего несколько месяцев, и мы сможем уехать отсюда и нарожать столько детей, сколько пожелаем.

– Ты веришь обещанию хозяина?

Я кивнула.

– Сегодня вечером он сказал маме, что отправит меня в школу в Массачусетс. А ты? Сколько ты уже отложил для своего выкупа?

– Около ста долларов. С тех пор как хозяин разрешил наниматься на работу к соседям, дело пошло быстрее. Но Парротт говорит, что такой конюх, как я, стоит раза в два-три дороже.

– Как же нам быть?

Эссекс придвинулся вплотную ко мне, глаза у него расширились.

– Если понадобится, я готов бежать.

– Замолчи! Немедленно замолчи! – шикнула я.

Он прижался губами к моему уху и зашептал:

– И у меня есть план. Работая на соседних плантациях, я уже проверил, насколько далеко могу уйти, не вызывая подозрений хозяев.

– Не болтай глупости, Эссекс Генри, – отрезала я.

– Я не позволю тебе уехать без меня, – решительно заявил он.

– Нет! Должен быть другой способ выбраться отсюда.

– Ты моя, Фиби. И если потребуется бежать, чтобы не разлучаться с тобой, – значит, так тому и быть.

– Надеюсь, ты понимаешь, насколько опасны подобные разговоры?

Эссекс осторожно коснулся синяка у меня на щеке.

– Это она сделала?

Я кивнула.

Он нахмурился и поник.

– Миссус – злая женщина.

– Пора возвращаться, пока злая женщина не хватилась меня и не начала клясть на чем свет стоит.

Я поднялась на ноги, застегнула блузку и расправила юбку.

– Когда мы увидимся?

– Как только мне удастся улизнуть из большого дома. И пообещай, Эссекс Генри, что не наделаешь глупостей.

– Мы обязательно будем вместе, Фиби. Это я точно могу обещать!

Он проводил меня до выхода из конюшни и поцеловал на прощание долгим поцелуем. Пожелав Эссексу спокойной ночи, я со всех ног припустила к усадьбе.

Глава 3

Хозяйка дома

Каждое утро миссис Дельфина поднималась до рассвета. Даже прежде, чем Снитч принимался трубить в рог, давая сигнал для тех, кто работает на плантации. Хозяйке нравилось совершать, как она это называла, «мой моцион»: прогулку по саду, затем до молочной фермы и дальше в поле. К тому моменту, когда просыпался мастер Джейкоб, его жена успевала выслушать полный отчет Снитча о том, как обстоят дела на плантации. Вернувшись, она аккуратно заносила полученные сведения в бухгалтерскую книгу. Само собой, все, кто работал в усадьбе, обязаны были вставать раньше хозяйки. Прежде Рейчел уже ждала госпожу у порога спальни, держа наготове платье для прогулок, а Лавви приносила поднос с утренним чаем. Тетушка Хоуп вовсю хлопотала на кухне: из печной трубы валил дым, означавший, что кухарка не сидит сложа руки. В конюшне также принимались за дело: Эссекс убирал стойла и чистил лошадей. И даже мы с мамой сидели за ткацким станком, погруженные в работу, – на случай если хозяйке вздумается заглянуть к нам по дороге в сад. Но теперь меня перевели в большой дом. Первая ночь выдалась беспокойной: я долго ворочалась в тесном чуланчике и лишь под утро провалилась в тяжелый сон. А поскольку мамы больше не было рядом и некому было растолкать меня, я проспала.

– Давай, девочка, поднимайся! – Лавви толкнула меня в бок.

Я открыла глаза и уставилась в темноту чулана. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, где я нахожусь. Устав лежать в тесном пространстве, скорчившись и подогнув колени, я встала посреди ночи и перевернула тюфяк вдоль стены, но поскольку чулан был не только узким, но и коротким, ступни оказались в коридоре.

– Хозяйка скоро проснется. Ты должна быть готова: ее нужно одеть и причесать.

– Почему я? – Я зевнула.

– Потому, детка, что прежде это входило в обязанности Рейчел. А теперь – в твои.

Я протерла глаза, затолкала тюфяк обратно в глубину чулана и, двигаясь в темноте почти на ощупь, переоделась из ночной рубашки в платье. Во рту у меня пересохло, я мечтала о глотке воды, но миссис Дельфина уже проснулась и звала меня. Я опрометью бросилась в хозяйскую спальню.

– Да, миссис!

– Не стой там как истукан, подай платье для прогулок. Давай пошевеливайся. А то весь день пройдет впустую.

Я поспешила к гардеробу и вытащила лиловое платье.

– Вот растяпа, это же вечернее! Для прогулок – клетчатое.

Хозяйка стояла посреди спальни, скрестив руки на груди и раздраженно постукивая по полу носком домашней туфли. В колеблющемся свете свечей ее фигура в тонкой ночной сорочке и длинных панталонах казалось призрачной.

– Где мой корсет?

– Здесь, миссис. – Я подхватила лежавший на стуле корсет. Она повернулась спиной и подняла руки, чтобы я могла надеть его. Затягивая шнуровку, я не переставала удивляться: зачем ей вообще корсет для прогулок по плантации? Конечно, если миссис Дельфина намерена соблазнить старину Снитча, тогда другое дело. Что касается слуг, нам совершенно безразлично, насколько стройна ее талия и заметен ли под платьем выпирающий живот.

– Ну же, поторопись. Сколько можно возиться!

Я старалась не прикасаться к телу хозяйки, протаскивая шнурок через петельки, и, поглядывая на отражение в зеркале, пыталась понять по выражению ее лица, насколько удобно сидит корсет.

– Миссис Дельфина, сделайте, пожалуйста, глубокий вдох.

Она вдохнула. Я поддернула корсет таким образом, чтобы он пришелся точно по талии.

– Какая же ты копуша! Рейчел уже давно бы справилась.

Я застегнула крючки на передней планке и принялась еще плотнее затягивать шнуровку сзади. Миссис Дельфина сдавленно охнула.

– Не слишком туго?

Она не ответила, и я продолжала тянуть, пока корсет не сел как влитой. Бросив взгляд в зеркало, я заметила страдальческое выражение на лице миссис Дельфины. Такова цена, которую приходится платить белой женщине за красоту. Даже когда она носит ребенка.

– Отлично!

Я протянула хозяйке крепко накрахмаленную нижнюю юбку, а затем помогла надеть клетчатое платье для прогулок.

– Когда закончишь прибирать в спальне, Лавви покажет, что нужно сделать в прачечной.

Миссис Дельфина вышла из комнаты, а я принялась за ежедневную утреннюю работу: застелила постель, до блеска натерла смесью оливкового масла и уксуса деревянную спинку и изножье кровати под высоким балдахином, отдернула шторы, повесила в шкаф платья, выгребла золу из камина, начистила решетку песком с мылом и приготовила свежие дрова на вечер. Затем Лавви провела меня по второй черной лестнице в судомойню, расположенную в задней части дома. Тут мы мыли посуду и стирали. Накануне Лавви замочила в дождевой воде со щелочным раствором из золы и соли белое белье.

– Толкушкой пользоваться умеешь? – спросила экономка.

Я кивнула, хотя это была не совсем правда: до сих пор мне приходилось лишь видеть, как стирают с помощью толкушки – приспособления, напоминающего низенькую табуретку для дойки коров, прикрепленную к ручке от швабры. Я погрузила толкушку в металлический чан и принялась проворачивать ее, приподнимать, снова опускать и опять крутить, словно толкла в воде простыни, полотенца, нижнее белье и белые рубашки хозяина. Уже через несколько минут руки у меня ломило, а плечи пылали от напряжения.

– Ну как, получается? – спросила тетушка Хоуп, появляясь на пороге судомойни.

– Да, – сказала я, несмотря на усталость и боль. Мне не хотелось, чтобы тетушка Хоуп думала, будто я не в состоянии справиться со своими обязанностями.

– Готова поспорить, ты проголодалась. Держи-ка, я прихватила хлеб и вареное яйцо. – Она протянула мне завтрак, а сама вынула толкушку у меня из рук и принялась вертеть ее в чане. Тетушка Хоуп была гораздо сильнее меня, хоть и намного старше. Пока я с жадностью уплетала хлеб и яйцо, она проворно месила хозяйское белье.

– Нужно поторопиться, – сказала тетушка Хоуп. – Миссус злится на твою маму из-за того, что Рут отправляется в поездку вместе с мастером. Ты ведь не хочешь, чтобы хозяйка набросилась и на тебя?

Я забрала толкушку у кухарки и стала ожесточенно крутить ее в чане, добавив немного ярости в работу. Вскоре я расправилась со стиркой, отжала белье и повесила на веревку сушиться. Когда я разглаживала последнюю простыню, позади меня внезапно возникла хозяйка. На локте у нее висело пальто мастера Джейкоба.

– Проверь пуговицы, убедись, что все на месте и хорошо держатся. Не хочу, чтобы из-за вашего разгильдяйства муж подхватил смертельную простуду в Южной Каролине.

– Да, миссис. – Я потянулась за пальто.

– Передай Рут, что летние шторы для гостиной должны быть готовы до отъезда мастера Джейкоба. Он отправляется послезавтра.

Мне хотелось спросить, с какой стати хозяйка беспокоится о летних шторах в середине марта, но я молчала, стоя в покорной позе и опустив глаза в пол.

– Скажи матери, чтобы не вздумала бездельничать. Пусть знает: прежде чем уедет, я выжму из нее все соки.

Ворвавшись в швейную, я застала маму, склонившуюся над куском расстеленной на столе ткани; во рту у нее были зажаты булавки.

– Эй, помедленнее, детка, – улыбнулась мама, вынимая булавки изо рта, – а то, не ровен час, расшибешься.

Я передала ей поручение хозяйки. Она ничего не сказала, только сердито засопела.

На первом этаже швейной стоял длинный рабочий стол, деревянная скамья и два стула. Устроившись на одном из них, я взялась перешивать пуговицы на пальто мастера Джейкоба. Как ни старалась я сосредоточиться на своем занятии, крутившиеся в голове мысли не давали покоя. В результате игла соскользнула, и острие вонзилось мне в палец.

– Ой! – Я слизнула языком выступившую каплю крови.

Мама отложила выкройку и забрала у меня пальто мастера. Я с облегчением вздохнула и откинулась на спинку стула: после утренней круговерти руки, плечи, спина и колени ныли от напряжения.

– Ничего не поделаешь, детка, придется привыкать. Меня не будет радом, чтобы помочь. Особенно теперь, когда тебя взяли в большой дом.

Мама ловко орудовала иглой, протягивая нитку сквозь отверстия в пуговицах.

– Я так устала, мама, – пожаловалась я, сложила руки на столе и прижалась к ним лбом.

– Знаю, Долорес. Но ты должна быть сильной, иначе не сможешь выжить рядом с миссус.

Я снова тяжело вздохнула.

– Ни одна белая женщина не будет относиться к тебе так, как относилась мисс Салли. Так что выкинь из головы свои глупые фантазии и делай то, что велит миссус. Исполняй приказы прежде, чем она повторит их. Мы с мастером уедем совсем ненадолго. Постарайся не раздражать хозяйку в наше отсутствие.

Пока мама пришивала пуговицы, я задремала. Не знаю, сколько прошло времени. Я очнулась, услышав над ухом шепот мамы:

– Долорес, просыпайся. Послушай меня, детка.

Я открыла глаза и увидела склонившуюся надо мной маму, в руке у нее был зажат небольшой холщовый мешочек. Мама извлекла из него пузырек с какой-то жидкостью и вложила его мне в ладонь.

– Вот, держи. Нужно смазать этим тюфяк, на котором спала Рейчел, чтобы ее дух не преследовал тебя. – Затем она протянула другой мешочек со смесью из сушеных листьев, семян и обрезков ногтей. – Зашей в подол юбки. Это охранит тебя от неприятностей, пока меня не будет рядом.

Я взяла иглу и сделала, как она велела.

– А теперь хорошенько запомни мои слова, детка, – снова заговорила мама. – Тебя зовут Фиби Долорес Браун, ты появилась на свет в канун Рождества. Ты внучка Винни Браун, а Винни Браун – внучка королевы Мандары[4]. Тебя называют рабыней, но твоя душа свободна, ты – свободный человек. – Лицо мамы вплотную приблизилось к моему, она заглянула мне в глаза. – Ты рождена, чтобы увидеть свободу. Что бы ни делала миссус, как бы ни относилась к тебе, помни: ты не являешься ничьей собственностью. Поняла?

– Да, мама.

Она протянула мне готовое пальто.

– А теперь иди.

* * *

В утро отъезда мастера Джейкоба миссис Дельфина чувствовала себя неважно. Ее вырвало в умывальный таз. Я вынесла посудину, отмыла и принесла обратно, чтобы хозяйка могла умыться и привести себя в порядок. Вдобавок она испачкала платье, в котором собиралась спуститься к завтраку. Я помогла ей переодеться в другое – темно-синее с плиссировкой на лифе и плотно облегающими рукавами, – затем расчесала волосы и уложила на затылке аккуратным валиком. Я закончила туалет, но хозяйка продолжала неподвижно сидеть перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение.

– Управление этой плантацией лишило меня красоты, – произнесла она наконец, касаясь кончиками пальцев темных кругов под глазами.

– Вы хорошо выглядите, миссис, – сказала я.

– Я выгляжу усталой. – Она пощипала кожу на щеках, чтобы они порозовели. – Неудивительно, что Джейкоб не хочет брать меня с собой. Что я смогла дать ему?

– Вы носите его ребенка, – ответила я.

Она резко обернулась и уставилась на меня пылающим взором.

– Да как ты смеешь говорить такие вещи! Твоего глупого мнения никто не спрашивал. Вон отсюда!

Я опрометью ринулась прочь из комнаты и едва успела отскочить за дверь, иначе летевшая вслед книга угодила бы мне прямо в голову. У подножия лестницы меня поджидала тетушка Хоуп.

– Это у нее от нервов, – сказала кухарка, после чего вручила мне пару белых перчаток и отправила в столовую помогать накрывать к завтраку.

Мастер Джейкоб сидел за столом с раскрытой газетой. Вскоре миссис Дельфина спустилась к нему. Хозяин поднялся и чмокнул жену в щеку.

– Как ты сегодня чувствуешь себя, дорогая?

– Я чувствую себя больной.

– Доктор Уилкс говорит, что тебе нужно больше отдыхать.

– Мне нужно нечто большее, чем просто отдых.

Она сделала крошечный глоток чая.

– Я могу помочь?

Хозяйка отрицательно качнула головой. На этом супруги замолчали и до конца трапезы не проронили ни слова.

Наконец мастер Джейкоб приподнял руку и шевельнул указательным пальцем – знак слугам, что пора убирать со стола. Я сложила посуду, отнесла в судомойню, вымыла, вытерла и расставила по местам. Подметая пол в столовой, я слышала, как остальные обитатели дома собираются возле крыльца – провожать хозяина. Когда я вышла во двор, Парротт заканчивал крепить багаж на задке кареты. Эссекс придерживал лошадей, вполголоса разговаривая с ними и гладя по шее, но его взгляд рыскал по толпе, отыскивая меня среди собравшихся. С нашей последней встречи прошло три дня – три мучительных дня, когда у нас не было возможности побыть наедине. И хотя предстоящий отъезд мамы огорчал меня, я не могла не думать об Эссексе: все мое существо жаждало его прикосновений и поцелуев.

Прошло минут двадцать, и наконец Лавви распахнула широкие двери главного входа. Мастер Джейкоб в сопровождении жены вышел на крыльцо. Дойдя до ступенек, они остановились. Хозяйка склонила голову на грудь мужу, он также наклонился к ней. Каковы бы ни были слова, которые мастер Джейкоб в этот момент нашептывал жене, никто из нас не мог слышать их.

И тут во двор вышла моя мама. При ее появлении все разговоры мгновенно стихли. Она плыла в своем нарядном ярко-красном поплиновом платье с пышными рукавами, постепенно сужающимися к запястью; длинный ряд обтянутых тканью пуговиц украшал высокие манжеты и лиф свободного покроя. Зачесанные назад волосы, щедро смазанные пальмовым маслом, блестели на солнце. Она выглядела великолепно, даже царственно, затмевая своей красотой окружающий мир. И уж конечно, ни у кого язык не повернулся бы назвать маму чьей-то собственностью. И никто не догадался бы, что великолепное платье, в котором она выступала с таким достоинством, сшито из старого плаща мисс Салли, накрахмалено с помощью смешанной с водой кукурузной муки, а кринолин сделан из гибких побегов виноградной лозы.

Парротт помог маме забраться на верхнее сиденье экипажа рядом с кучером. Тетушка Хоуп вышла из кухни, держа в руках сверток с едой. Кухарка протянула пакет мне, чтобы я передала его матери. Принимая гостинец, мама коснулась моих пальцев и крепко стиснула их.

– Лавви, – обратился мастер Джейкоб к экономке, – проводи хозяйку наверх, ей пора отдохнуть.

Он выпустил руку миссис Дельфины. Она открыла было рот, собираясь возразить, но передумала и лишь сердито поджала губы. Проходя мимо меня, мастер Джейкоб слегка потрепал меня по плечу:

– Веди себя хорошо, Фиби. Я на тебя рассчитываю.

– Да, сэр.

Парротт распахнул перед хозяином дверцу кареты, дождался, пока тот устроится внутри, захлопнул дверцу, а сам вскарабкался на козлы, где уже сидела мама. Поначалу я волновалась, что ей придется путешествовать под открытым небом, но однажды мама сама призналась, что, отъехав на несколько миль, кучер останавливается, и она перебирается в карету, чтобы составить компанию мастеру Джейкобу.

Парротт собрал поводья и крикнул:

– Но, пошли!

Лошади тронулись с места. Мама обернулась, наши взгляды встретились. Я следила за ней до тех пор, пока расстояние и облако пыли, поднятое колесами экипажа, не поглотили путешественников.

Эссекс стоял рядом.

– Она скоро вернется, – попытался он утешить меня.

– Расставание от этого не становится легче, – ответила я.

– Я мог бы скрасить твое одиночество. – Эссекс слегка подтолкнул меня плечом.

От одного его прикосновения меня бросило в жар.

– Теперь мы можем встречаться у тебя в швейной. Думаю, там пахнет получше, чем в конюшне, – шепнул мой возлюбленный.

Я бросила на него быстрый взгляд сквозь опущенные ресницы и улыбнулась.

– Фиби! – раздался раздраженный голос миссис Дельфины. – Не время бездельничать! Подай мне кофе.

– Да, миссис, сию минуту.

Я сорвалась с места и припустила к дому, не рискуя оглядываться назад, но всей кожей чувствуя на себе жадный взгляд Эссекса, который следил за каждым моим движением, пока я бежала через двор.

Глава 4

Женщины творят зло

Благодаря сильным апрельским ливням расплодились москиты. К началу мая они уже целыми полчищами висели в воздухе и набрасывались на людей, словно голодные звери. Даже мамин травяной бальзам оказался бессилен: руки и ноги у меня покрылись красными зудящими пятнами от укусов. Особенно трудно было работать на грядках, когда со всех сторон атакуют злобные кровососы. Уход за огородом миссис Дельфины мне поручила тетушка Хоуп. После отъезда мастера Джейкоба хозяйка совершенно забросила свои растения, так что отныне посадка свеклы, моркови, томатов, салата и капусты, а также прополка и подрезка листьев лежали на мне.

Я надеялась, что в отсутствие хозяина у меня появится свободное время, которое мы сможем провести вместе с Эссексом. Но моим надеждам не суждено было сбыться. Хозяйка требовала, чтобы я постоянно находилась рядом и являлась по первому зову. Мне приходилось угождать всем ее прихотям: накрывать на стол, убирать со стола, мыть посуду, стирать белье и выполнять еще тысячи мелких поручений, которыми прежде занималась бедняжка Рейчел. Я трудилась с утра до ночи, чувствуя постоянную усталость. Эссекс тоже был занят: чистка конюшни, выгул и кормление лошадей отнимали уйму времени, да еще в конце недели он нанимался помогать конюху на соседней плантации, поэтому уходил ранним субботним утром, еще до рассвета, и возвращался лишь к вечеру воскресенья. Несколько раз я пыталась улизнуть из дома, чтобы повидаться с любимым, но миссис Дельфина отличалась на удивление острым слухом: всякий раз, едва заслышав, как я крадусь через холл, она тут же придумывала какое-нибудь новое задание. Однажды мне все же удалось сбежать, но на полпути я заметила Снитча и сама повернула назад: надсмотрщик сидел прямо возле конюшни, жевал табак и прихлебывал виски из своей верной фляги, с которой никогда не расставался.

Мастер Джейкоб отсутствовал два месяца. Затем пришло письмо, в котором говорилось, что он вынужден продлить поездку еще на несколько недель. Сообщив новость тетушке Хоуп, миссис Дельфина сердито скомкала письмо и швырнула в горящий камин. Известие окончательно испортило и без того мрачное настроение хозяйки, она искала, на ком бы сорвать раздражение, и остаток дня придиралась ко мне: то оконное стекло казалось ей пыльным, то на полу мерещились грязные пятна, а то на столе обнаруживались липкие разводы. Когда же я отправилась на улицу проверить, не пора ли снимать белье, миссис Дельфина устремилась следом.

– Даже слепой заметил бы, что эта простыня серая. Растяпа, неужели не видишь, что она плохо постирана? – фыркнула хозяйка, вырастая у меня за спиной.

Она стала обзывать меня растяпой после отъезда мамы и мастера Джейкоба. Пренебрежительное обращение звучало как плевок в мою сторону. Я вскинула подбородок и расправила плечи, стараясь не показать, что ее уколы достигли цели. Стянув простыню с веревки, я отнесла ее обратно в судомойню и еще раз прокрутила толкушкой в воде со щелочью. Едва я успела покончить со стиркой, как явилась Лавви с полной корзиной одежды, требующей починки и переделки.

– После ужина займись этим, – велела экономка. – Думаю, несколько юбок придется расставить – хозяйка быстро растет в талии.

В первый момент мне хотелось закричать, что после возни с тяжелой толкушкой пальцы у меня одеревенели, даже иглу не удержат. Но затем я сообразила, что Лавви отправляет меня в швейную. А это означает, у нас с Эссексом появится возможность побыть вдвоем. Я вовремя прикусила язык и молча кивнула.

По дороге на кухню за ужином для хозяйки я заглянула в конюшню. Эссекс менял подкову на передней ноге лошади. Он стоял согнувшись над копытом, белая рубаха промокла от пота и прилипла к спине. Заслышав шаги, Эссекс приподнял голову и посмотрел в мою сторону. Я указала пальцем на крышу мастерской и потянула себя за мочку уха. Он расплылся в белозубой улыбке и потер нос. Итак, тайная встреча была назначена. Это придало мне бодрости, усталость словно бы улетучилась.

Как правило, миссис Дельфина съедала лишь половину того, что лежало перед ней на тарелке. Трудно было понять, в чем причина: то ли у нее действительно пропал аппетит, то ли она просто боялась слишком сильно поправиться. Но как бы то ни было, остатки хозяйской трапезы тетушка Хоуп отдавала работникам с плантации.

– Еще пудинга, миссис? – Я протянула серебряный подносик с десертом.

Хозяйка отрицательно качнула головой и встала, собираясь покинуть столовую.

Лодыжки у миссис Дельфины к концу дня отекали, так что каждый вечер мне приходилось отмачивать ее ноги в тазу, добавляя в воду отвар из коры белой ивы, а после массировать ступни до тех пор, пока ей не становилось немного легче. Я насухо вытирала миссис Дельфине ноги и помогала устроиться на взбитых подушках. Как только с этим было покончено, в комнату входила Лавви, чтобы расчесать хозяйке волосы.

Перед ужином я оставила корзинку с одеждой для починки на крыльце и теперь, прихватив ее, отправилась прямиком в швейную.

Вечер выдался сырой, во влажном воздухе висел сладковатый аромат приближающегося дождя. Возле стены дома рос кустик колокольчиков, я отщипнула один цветок и заложила за ухо. То, что я намеревалась сделать, наполняло мое сердце трепетом и тревогой одновременно. Сегодня вечером, несмотря на многочисленные предостережения мамы, моя страсть наконец-то будет утолена. Мы с Эссексом слишком долго желали друг друга, и сопротивляться этому желанию дальше было выше моих сил. Никто не относился ко мне с такой нежностью и не дорожил мною так, как Эссекс, и я готова была отдать ему всю себя. Войдя в швейную, я увидела его: Эссекс дожидался меня, сидя на стуле. Сердце в груди ёкнуло, по спине побежали мурашки.

– Какое счастье, ты здесь! – воскликнул он.

Но я коснулась пальцем его губ, заставляя молчать. Затем подобрала юбки и уселась верхом ему на колени. В какой-то момент мне показалось, что подобная смелость привела Эссекса в замешательство. Тогда я еще крепче прижалась к нему всем телом, поцеловала и начала расстегивать пуговицы у него на рубашке. Неожиданно Эссекс прервал поцелуй и остановил мои горячие пальцы.

– В чем дело? – выдохнула я. – Что-то не так?

– Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

– Потом. Это может подождать?

Я сгорала от нетерпения. Но Эссекс взял меня за талию, снял с колен и поставил на пол. Колокольчик, который я воткнула в волосы, выпал. Он лежал на полу, один из сиреневато-розовых лепестков смялся. Наверное, я вела себя слишком напористо. Возможно, Эссекс даже счел такое поведение непристойным. Чувствуя, что нервы на пределе, я схватила со стола мамино вязанье и принялась машинально щелкать спицами.

– Я думала, ты хочешь меня, – пробормотала я.

– О да, конечно! Поверь, дело вовсе не в тебе.

– В чем же тогда?

Эссекс начал медленно застегивать пуговицы на рубашке. Я наблюдала за ним, пытаясь прочесть выражение его лица. Но не смогла.

– Я совершил нечто ужасное, – прервав молчание, выдавил он.

– Ты пугаешь меня, Эссекс. Что стряслось?

Я неловко поддела спицей очередную петлю, вязание ничуть не успокаивало.

Он колебался.

– Миссус Дельфина, она… заставила меня быть с ней.

– Заставила?! Что это значит? Каким образом?

– Да, она принудила меня лечь с ней, как мужчина ложится с женщиной.

Комната закружилась у меня перед глазами. Ужасно заболела шея, словно голова вдруг сделалась невероятно тяжелой. Вязанье выскользнуло из рук и упало на пол.

– Что ты сказал?

– Я не хотел! Пожалуйста, ты должна мне верить.

– Белая женщина? Жена хозяина?

– Она заставила меня, Фиби. Сказала, раз мастер Джейкоб проводит столько времени со своей негритянкой, она тоже хочет иметь негра-любовника.

Я больно сжала ему руку, так что ногти впились в кожу.

– Значит, все это время, пока я берегла себя ради нашей любви, ты как ни в чем не бывало спал с женой хозяина?

Я ударила Эссекса по щеке с такой силой, что заныла ладонь.

– Ты же понимаешь, у меня не было выбора.

– Не было выбора? Но разве ты не мужчина?

Эссекс уставился на меня.

– Здесь, на плантации? Здесь я прежде всего раб.

Я стояла перед ним, вскинув кулаки, готовая вновь обрушиться на предателя. Но Эссекс схватил меня за запястья, заставил опустить руки и крепко прижал их к бокам.

– Фиби, успокойся, пожалуйста.

– Как? Как я могу успокоиться, когда твои слова разрывают мне сердце?!

– Прости, мне ужасно жаль. Но что я мог поделать? Миссус пригрозила, что, если я откажусь, она скажет хозяину, будто я изнасиловал ее, угрожая ножом. И тогда меня повесят.

Я попыталась вырваться, но Эссекс надежно удерживал меня.

– Любимая, ты же знаешь, я не хочу эту женщину. Ты единственная, кто мне нужен.

Это было настоящее предательство. От возмущения я поперхнулась собственной слюной и зашлась в мучительном кашле. Потребовалось несколько секунд, прежде чем мне удалось сделать судорожный вдох и прийти в себя. Не желая стоять вплотную к Эссексу, я попыталась оттолкнуть его. Но он еще крепче обнял меня и притянул к себе. Я принялась молотить кулаками ему в грудь. Ласка и забота мисс Салли приучили меня думать, будто все в этой жизни может складываться так, как мне хочется. Мама тоже вечно внушала, что я больше, чем простая рабыня, живущая на плантации. А теперь, как оказалось, я жестоко ошиблась, и даже мой возлюбленный – вовсе не мой. Эссекс не двигался с места, стойко выдерживая мои удары, до тех пор, пока я не обессилела и, разжав кулаки, не рухнула на стул. Тогда он молча протянул мне железную флягу с водой. Я сделала несколько больших глотков, а затем приложила холодный металл ко лбу, чтобы остудить голову и собраться с мыслями.

– Когда это произошло?

– Во время одной из ее утренних прогулок. Она зашла ко мне в конюшню.

– Почему ты говоришь мне об этом только сейчас?

– Я не могу быть с тобой как мужчина с женщиной, нося на совести такой груз. Мне было трудно скрывать это от тебя, но и причинять тебе боль тоже не хотелось.

В комнате повисла гнетущая тишина, казалось, сам воздух сгустился. Затем меня охватило беспокойство.

– Когда это началось между вами?

Лицо Эссекса исказила гримаса горечи.

– Зимой, незадолго до Рождества.

Я посчитала, загибая пальцы. Затем еще раз, чтобы не ошибиться.

– Что ты делаешь? – удивился Эссекс.

– Возможно, миссис Дельфина носит твоего ребенка.

Он вздрогнул.

– Что ты хочешь сказать?

– Сколько прошло месяцев с вашей… близости? Посчитай сам.

Эссекс схватился за голову и начал мерить шагами комнату.

– Только этого мне не хватало, – повторял он.

– Если у миссис родится темнокожий ребенок, она все равно обвинит тебя в изнасиловании. Ее слово против твоего. И висеть тебе на дереве, как только Снитч доберется до тебя.

– Я изменил тебе, Фиби, чтобы выжить, а теперь ты заявляешь, что дело может обернуться еще большей бедой?

Он перестал бегать по комнате и застыл.

– Мы должны вытащить тебя с плантации прежде, чем родится ребенок. Эссекс, тебе нужно бежать.

Я наблюдала разнообразную гамму эмоций, промелькнувшую на лице возлюбленного. Потом Эссекс стиснул зубы и нахмурился.

– Без тебя я не уйду, Фиби. Бежим со мной!

Я поднялась со стула; колени подгибались, по телу разлилась слабость. Пытаясь прийти в себя, я поправила одежду и пригладила волосы.

– Пожалуй, пора возвращаться, пока меня не хватились.

– Фиби!

Он потянулся ко мне, но я увернулась.

– Понимаю, я обрушил на тебя слишком много. Причинил тебе боль. Просто дай мне время, я разберусь со всеми проблемами, вот увидишь, – умоляюще произнес Эссекс.

Но я уже спускалась по крыльцу. Небо было затянуто тучами, моросил дождь. Я брела по мокрой траве, чувствуя, как на плечи наваливается невыносимая тяжесть. За минувшие полчаса я устала больше, чем за все время работы в большом доме.

Глава 5

Предательство

Я попыталась сосредоточиться на утренних делах. Но боль преследовала меня, она тянулась за мной повсюду, словно камень, прикованный к лодыжке тяжелой цепью. Воображение само рисовало навязчивую картину: миссис Дельфина и Эссекс вместе, вот она гладит его, целует, наслаждается близостью с ним. Образ вызывал во мне физическую тошноту. И хотя я понимала, что Эссекса принудили и он действовал не по своей воле, мне от этого было не легче: сердце разрывалось от горя. Вчерашний вечер должен был стать особенным для нас с Эссексом, но хозяйка лишила меня этой радости.

Когда утром она позвала меня, чтобы помочь одеться, мне хотелось сдавить ее шею и душить до тех пор, пока глаза у этой ведьмы не вылезут из орбит. У миссис Дельфины есть всё! Так почему она отняла то, что должно было принадлежать мне? Затягивая корсет на ее выступающем животе, я думала, что отцом этого ребенка может оказаться Эссекс и отцовство будет стоить ему жизни. Теперь у меня не осталось сомнений: я должна помочь любимому бежать.

Тревожные мысли беспрестанно кружили в голове, мешая сосредоточиться на выполнении обязанностей по дому. Я стала рассеянной. Лавви несколько раз заставала меня стоящей в прострации посреди судомойни. Она возвращала меня к действительности, предупреждая, что добром это не кончится. Но предостережения экономки не помогали. За два дня, прошедших после признания Эссекса, я ухитрилась разбить две тарелки, опрокинуть чашку с кофе на колени хозяйке, споткнуться на лестнице и в кровь разодрать колено, а во время прополки грядки выдернуть вместо сорняков недозревший редис. Когда тетушка Хоуп послала меня в курятник принести свежих яиц, два из них я положила мимо корзинки. Пришлось ползать по полу, собирая скорлупки. За этим занятием и застал меня Эссекс.

– Нам нужно поговорить, – шепнул он.

Я вытерла перепачканные желтком руки о край фартука и поднялась с пола. После ссоры в швейной мастерской мы с Эссексом не виделись. И как ни велики были обида и желание продолжать злиться на изменника, я понимала, что по-прежнему люблю его. И все еще хочу быть с ним.

– Нужно отнести яйца на кухню. Тетушка Хоуп ждет.

– Встретимся в конюшне через десять минут, – бросил Эссекс.

Я поставила корзинку на стол и сказала тетушке Хоуп, что пойду в швейную выполнять поручение Лавви – расставить пояс на юбках миссис Дельфины. Кухарка кивнула, не переставая напевать один из своих любимых госпелов[5], и принялась замешивать тесто, в котором собиралась обжарить камбалу на ужин хозяйке. Я подошла к конюшне с задней стороны и едва успела повернуть за угол, как распахнулась боковая дверь и Эссекс втащил меня внутрь. Затем поволок за собой вдоль центрального прохода, нырнул в стойло к жеребцу по кличке Гром и затолкал меня в дальний угол. Мы оказались в надежном убежище, укрытые от посторонних глаз за широким крупом коня.

– Здесь нас точно никто не заметит, – шепнул Эссекс.

Я старалась дышать ртом, чтобы не чувствовать густой запах конского навоза. Эссекс прижался губами к моему уху и заговорил так тихо, что мне пришлось напрягать слух.

– Я обдумываю план побега.

Я опустила руку в карман юбки и достала сложенный вчетверо листок бумаги.

– Что это? – спросил Эссекс.

– Карта. Я стащила ее из атласа мисс Салли.

Я расправила листок и прижала к стене стойла, чтобы изображение было хорошо видно нам обоим.

– Смотри, я отметила дорогу, ведущую на север. Думаю, если передвигаться по ней ночью, а днем прятаться в лесу, можно избежать встречи с теми, кто ловит беглых рабов.

Эссекс взял карту. Его пальцы на миг коснулись моих, знакомая жаркая волна пробежала по телу – так случалось всякий раз, стоило Эссексу оказаться рядом. Я наблюдала, как он сделал углубление в ворохе сена и спрятал туда карту.

– Ты удивительная, Фиби, – прошептал он.

Я всматривалась в темные глаза возлюбленного, ища в них признаки страха.

– Ты совсем не боишься? – спросила я.

– Я давно думал о побеге, с тех самых пор, как узнал, что тебя должны освободить. Будем считать, что мой план начал претворяться в жизнь.

Мне вдруг сделалось холодно: путь к свободе казался таким трудным и долгим, я боялась за Эссекса.

– Это опасно.

– Бежим со мной! – Он схватил меня за руку. – Вдвоем больше шансов. Мы будем отбиваться от врагов спина к спине. А ночью согревать друг друга…

– Но мама…

– У нас все получится!

Я поникла.

– Мама так много сделала для того, чтобы я могла обрести свободу. Мне кажется, она начала думать об этом задолго до моего рождения. Ради нее я обязана остаться и завершить начатое.

– Ты доверяешь обещаниям мастера Джейкоба?

– Да.

Эссекс прикусил губу.

– Послушай, – продолжила я, – нам следует посвятить в наш план тетушку Хоуп. В конце концов, Джаспер был ее сыном и единственным, кто бежал с плантации.

Эссекс согласно кивнул.

– Но мне хотелось бы, чтобы и ты ушла со мной. Фиби, я не представляю жизни без тебя.

Я приложила палец к его губам.

– Нужно набраться терпения. И так все завертелось слишком быстро.

– Ты простила меня? – Эссекс обвил меня руками за талию и так крепко прижал к себе, что стало трудно дышать.

Я понимала: у нас слишком мало времени и нет смысла тратить его на выяснение отношений.

– Пусть прошлое останется в прошлом. А нам нужно двигаться дальше.

– Но без тебя, Фиби, я не уйду.

Я коснулась его щеки ладонью, поцеловала и, вывернувшись из объятий, побежала назад к большому дому.

* * *

На следующее утро я спустилась на кухню за завтраком для миссис Дельфины. Тетушка Хоуп как раз поставила тарелки на поднос и накрыла металлическим колпаком. Я подошла вплотную к кухарке и шепнула ей на ухо:

– Эссекс в беде.

– Что за беда? – одними губами произнесла она.

– Очень большая, – сказала я.

Тетушка Хоуп наклонилась и сделала вид, будто роется в корзине под столом, – на случай если хозяйка с ее тонким собачьим нюхом учует неладное и, по своей излюбленной привычке, нагрянет на кухню с внезапной проверкой.

– Встретимся вечером. Приходи, как только она уснет.

В тот вечер я измельчила немного коры магнолии и добавила щепотку в чай миссис Дельфины. Снадобье подействовало: вскоре после ужина глаза у нее начали слипаться, так что, забросив свое обычное чтение – «Альманах Годи для дам»[6], – она отправилась спать. Едва заслышав храп из ее спальни, я на цыпочках спустилась по черной лестнице и выбралась из дома. Некоторое время я настороженно прислушивалась к разным странным шорохам и звукам, стоя в темноте возле кухонного домика, а затем, как было условлено, три раза тихонько стукнула в дверь. Под покровом ночи мы с тетушкой Хоуп направились в конюшню. Я негромко кашлянула. Эссекс открыл боковую дверь.

– Наши свидания стали гораздо чаще: теперь мы встречаемся дважды в день, – улыбнулся он мне, а затем поздоровался с тетушкой Хоуп и взял ее большую теплую руку в свою.

Эссекс провел нас в тот же укромный уголок, где несколькими часами ранее я показывала ему карту и уговаривала бежать с плантации. Втроем мы забились в стойло Грома: даже если бы сейчас кто-нибудь случайно заглянул в конюшню, нас не заметили бы. Тетушка Хоуп уселась на охапку сена, лежавшую возле стены, и вытащила из кармана фартука солидный сверток, который прихватила на кухне. Внутри оказались хлеб и печеная рыба. Кухарка протянула каждому из нас по большому куску угощения, и мы молча принялись за еду. Эссекс жевал, не сводя с меня жадных глаз.

– Ну вот, теперь, когда в животе больше не урчит от голода, можно поговорить. Так что у вас стряслось?

Я набрала в легкие воздух и выложила историю, которую два дня назад услышала от Эссекса. Когда я закончила, он сжал кулаки и сердито засопел, однако тетушка Хоуп не выглядела удивленной.

– Ничего нового, – пожала она плечами, – белые не прочь попользоваться нами, а потом бросить на произвол судьбы расхлебывать их грехи.

– Или избавиться от нас, чтобы скрыть свои неблаговидные поступки, – добавила я.

Эссекс начал мерить шагами тесное стойло.

– Мама говорила тебе, какие травы нужно принимать, чтобы избавиться от ребенка? – спросила тетушка Хоуп.

– Нет. – Я потупилась от неловкости, что так мало интересовалась маминым искусством. – В любом случае миссис Дельфине травы уже не помогут: слишком большой срок.

– И что ты собираешься делать? – Тетушка Хоуп посмотрела на Эссекса.

– Он должен бежать! – выпалила я. – У него есть карта. Я вырвала страницу из книги мисс Салли.

– Тут все решает время, – кивнула кухарка. – Когда ты намерен пуститься в путь?

– Как только появится такая возможность, – буркнул Эссекс.

– Прежде, чем родится ребенок, – вставила я. – Тетушка Хоуп, расскажи нам о Джаспере. Он ведь единственный на плантации Белл, кому удалось бежать.

– А потом его приволокли обратно, как шелудивого пса.

– Мы надеялись, ты сможешь рассказать нам о плане Джаспера. Куда он направлялся? – попыталась я заставить кухарку вспомнить подробности побега ее сына.

– План Джаспера состоял в том, чтобы добраться до Балтимора, найти работу в доках, а затем скопить денег и уехать в Нью-Йорк. – Тетушка Хоуп обернулась ко мне: – Для Эссекса было бы безопаснее иметь отпускную, выданную миссус Дельфиной. Ты можешь написать для него такую бумагу?

– Попытаюсь завтра, когда она уйдет на прогулку, – кивнула я.

– В таком случае решено! А я соберу провизии и дам ему самый острый из моих ножей, – пообещала тетушка Хоуп. – Фиби, ты идешь с ним?

– Мастер Джейкоб сказал, что подпишет бумагу на освобождение, когда мне исполнится восемнадцать. Так он обещал маме.

Кухарка горько рассмеялась.

– Чего стоят обещания белых? Особенно тех, кого зовут «мастер».

Она поднялась и вышла из стойла.

– А те, кто близок, ранят сильнее всего, – не оборачиваясь, бросила напоследок тетушка Хоуп.

Кухарка ушла, плотно закрыв за собой дверь конюшни, но меня вдруг обдало холодом. По телу бежали мурашки, и как ни куталась я в теплую вязаную шаль, не могла согреться.

– Иди сюда. – Эссекс помог мне забраться на деревянный настил над сеновалом. В душе возникло странное чувство, будто я проглотила яд и медленно умираю. И единственным противоядием, способным вернуть меня к жизни, были поцелуи возлюбленного. Отчаянное желание, горячая и грубая страсть притупили разум: лежа в объятиях Эссекса, я раздумывала, не бежать ли вместе с ним.

– Я люблю тебя, Эссекс Генри, – выдохнула я.

Он проглотил мои слова, припав ртом к моим губам. Прикосновение его рук обжигало. Мы сами не заметили, как остались без одежды и рухнули на соломенную постель. Желание захлестывало нас обоих и нарастало с каждым ударом сердца. Мне хотелось слиться с любимым, ощутить его жар, который согрел бы меня и наполнил жизнью. Мы погрузились друг в друга, и мир вместе с его угрозами перестал существовать. Я содрогнулась всем телом, когда по разгоряченному телу Эссекса пробежала дрожь, и, еще крепче обхватив его ногами за талию, растворила в себе тревогу и страх возлюбленного.

Наша жажда была утолена, но страсть истощила нас, мы не могли найти в себе силы, чтобы встать и одеться. Лежа на плече Эссекса и лаская пальцами его грудь, я думала, что занятие любовью, должно быть, сродни ощущению свободы: ты не подвластен ни пространству, ни времени, нет никаких запретов, никаких ограничений.

– Пойдем со мной, Фиби, – прошептал Эссекс. – Я сумею защитить нас обоих. Ты слышала, что сказала тетушка Хоуп: нельзя доверять их обещаниям. Ты – все, что у меня есть в целом свете.

Я взяла лицо Эссекса в свои ладони и крепко поцеловала в губы. Я целовала его вновь и вновь до тех пор, пока наше желание не пробудилось с новой силой, и тогда я смогла дать ему больше, чем мои самые жаркие поцелуи.

Глава 6

Возвращение

Я так долго жила обещанием мастера Джейкоба дать мне свободу, что отказаться от этой веры было непросто. Мама так часто говорила о том дне, когда я стану свободной, – так же часто, как о рецептах своих бальзамов и мазей, – что само это повествование вплелось в ткань моей жизни. Что касается разговоров Эссекса о совместном побеге, они внушали страх. Прежде следовало поговорить с мамой: я нуждалась в ее мудрости. Она поможет во всем разобраться и понять, что делать дальше.

Неделя бежала за неделей, и наконец пришло письмо от мастера Джейкоба. Миссис Дельфина оставила его в библиотеке на письменном столе. Дождавшись, пока она уйдет на прогулку, я прочитала послание. Хозяин писал, что вернется домой к шестому июля, и велел передать тетушке Хоуп, чтобы зарезали свинью и приготовили праздничный обед – отметить удачную поездку и возвращение домой. Подготовка к приезду хозяина началась в тот же день. Мы получили приказ вымыть и вычистить дом от погреба до самой крыши, включая окна во всех комнатах, а также убрать двор, подстричь кусты и газоны. Миссис Дельфина заставляла нас работать от рассвета до заката, суматоха продолжалась целую неделю. Мы вздохнули с облегчением, когда в субботу хозяйка позволила домашней прислуге отдохнуть до полудня – редкая милость с ее стороны.

Тетушка Хоуп послала меня в коптильню за салом. Я поморщилась от досады: теперь волосы пропахнут дымом, а ведь я недавно приняла ванну и постирала одежду. Спустившись в коптильню, я только-только успела сунуть в рот кусочек мяса, когда ударили в колокол: один удар, затем второй.

Прихватив сало, я подобрала юбки и поспешила обратно на кухню. Дорожка от коптильни вилась через сад и заканчивалась позади большого дома. Обогнув его, я вышла во двор и увидела Лавви. Похоже, это именно она звонила в колокол. Экономка поманила меня к себе и шепнула:

– Фиби, бегом к миссус, поможешь ей переодеться. Карету мастера Джейкоба видели на дороге. Скоро они будут здесь. – Лавви сияла.

Я оставила сало на полке в судомойне, прикрыв его чистой салфеткой, и взлетела по узкой черной лестнице на второй этаж. Постояв несколько секунд в холле, чтобы перевести дух и унять сердцебиение, я открыла дверь и вошла в спальню хозяйки. В тот же миг миссис Дельфина запустила в меня вилкой. Бросок оказался точным: зубцы больно оцарапали мне руку. Я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть.

– Где тебя вечно носит?! Никогда не дозовешься! Подай зеленое шелковое платье, да пошевеливайся!

– Боюсь, оно не налезет, – возразила я, указывая на ее выпирающий живот. По расчетам Лавви, ребенок должен был родиться месяца через полтора. Это означало, что у Эссекса оставалось совсем немного времени.

– Твоего дурацкого мнения никто не спрашивал! – взвизгнула миссис Дельфина и попыталась залепить мне пощечину. Но я успела отступить в сторону и быстро нагнулась, сделав вид, будто ищу под кроватью ее туфли. От постоянных щипков и ударов руки у меня были сплошь покрыты синяками. Я вдруг подумала: а не столкнуть ли ее с лестницы, избавив таким образом саму миссис Дельфину от ребенка, а Эссекса – от проблем, которыми грозит появление на свет этого младенца.

Дверь приоткрылась, и в спальню заглянула Лавви.

– Миссус… – начала она.

– Помоги мне одеться, – перебила ее хозяйка. – От этой девчонки никакого проку, тупая как пробка. – Она презрительно поджала губы.

– Миссус, я хотела сказать… – Экономка запнулась.

– Что там еще?

– Карета… произошла авария. Парротту пришлось оставить мастера Джейкоба в доме доктора неподалеку от фермы ваших родителей.

Хозяйка вскочила со стула и в панике заметалась по комнате, ломая руки, как человек, который не знает, куда бежать и что делать. Лавви твердо взяла ее под локоть, усадила обратно и принялась обмахивать веером. Я налила стакан воды из стоявшего на комоде кувшина и подала его хозяйке, но миссис Дельфина отрицательно замотала головой.

«Мастер Джейкоб пострадал, – думала я. – А что с моей мамой? Лавви ничего не сказала о ней».

– Пойди попроси тетушку Хоуп приготовить для миссус чашку крепкого чая, – оборачиваясь ко мне, сказала Лавви. Она сделала страшные глаза и произнесла одними губами: «Рут».

Промчавшись по коридору на цыпочках – я выучила этот бесшумный способ передвижения, помогавший избежать лишних воплей хозяйки, которая утверждала, будто мой топот сводит ее с ума, – я слетела вниз по главной лестнице, выскочила на крыльцо через парадный вход и бросилась к стоявшей посреди двора карете. Еще издали я видела, как Парротт вынимает из нее маму, берет на руки и несет по лужайке в швейную мастерскую.

– Она ранена, – бросил кучер через плечо, когда я нагнала их. Он поднял маму на второй этаж и бережно положил на кровать.

– Что случилось? – спросила я.

Вид у Парротта был усталый. Казалось, за время поездки он постарел на несколько лет: в бороде появились седые нити, глаза погасли. Кучер тяжело опустился в мамино кресло.

– Мы ехали через Джеймстаун, – начал он, – вдруг на дороге откуда ни возьмись появились дикие мустанги. Наши лошади испугались и понесли. Мы вылетели в кювет. Заднее колесо оторвалось, мастера Джейкоба и Рут выбросило наружу. Все произошло так быстро. Мне чудом удалось удержаться на козлах.

Я склонилась над мамой, ее лицо было искажено от боли.

– Скажи, что нужно делать?

– Коричневый пузырек, – прошептала она.

В коричневом пузырьке хранилось самое сильное мамино снадобье. Я засомневалась, стоит ли давать ей это питье, но тут в нос мне ударил резкий запах гниющей плоти. Приподняв мамину юбку, я увидела на правой ноге мамы зияющую рану, которая тянулась от бедра до колена. Я зажала рот ладонью, борясь с приступом тошноты.

– Давно она в таком состоянии?

– Два дня, – сказал Парротт. – Я гнал изо всех сил, как только удалось починить колесо.

– Похоже на гангрену, – выдохнула мама. – Достань камфару с верхней полки.

Я бросилась выполнять указание.

– Полей хорошенько, – велела она.

Когда рана была очищена, в памяти само собой всплыло название лечебной травы, которая способна предотвратить распространение инфекции.

– Сейчас вернусь! – крикнула я и опрометью бросилась вниз по лестнице.

В саду у миссис Дельфины, возле каменного забора, рос тысячелистник. Мама не раз говорила, что это растение творит чудеса в борьбе с заражением. Я нарвала столько, сколько сумела унести; часть рассовала по карманам, остальное прижала к груди. Но едва я выбралась из сада, как раздался голос Лавви – экономка выкрикивала мое имя, высунувшись из окна на втором этаже. Я подняла глаза.

– Фиби! Сюда, скорее!

Бросив на землю охапку тысячелистника, которую держала в руках, я помчалась в большой дом. Миссис Дельфина лежала в кровати, корчась от боли. Лавви стояла над хозяйкой, прижимая к ее лбу влажное полотенце.

– Ребенок идет раньше срока, – сказала экономка. – Ей понадобится твоя помощь.

– Как насчет доктора? – спросила я.

– Миссус сказала, что не хочет звать доктора. Роды должна принимать ты. – Лавви смерила меня многозначительным взглядом и слегка шевельнула бровями, давая понять, что в курсе хозяйских проблем.

Я присутствовала вместе с мамой на многих родах, но ни разу не выступала в роли повитухи. Сделав несколько глубоких вдохов, я попыталась унять растущую в душе панику. Если я останусь с хозяйкой, кто позаботится о маме? Она лежит там без присмотра с открытой раной. В этот момент миссис Дельфина издала протяжный стон, и мне не оставалось ничего другого, кроме как хорошенько вымыть руки и провести осмотр. Я велела хозяйке раздвинуть ноги и засунула пальцы внутрь, но не смогла нащупать головку ребенка.

– Вытащи его! – снова застонала миссис Дельфина.

– Постараюсь, – заверила я.

Лавви вытерла влажным полотенцем вспотевший лоб роженицы и заставила ее сделать несколько глотков вина, чтобы облегчить боль. Никогда прежде я не видела хозяйку такой беспомощной. В иной ситуации я искренне пожалела бы эту страдающую женщину, но теперь все мои мысли были заняты мамой: сейчас она находится в не менее отчаянном положении и тоже страдает от боли. В дверях появилась тетушка Хоуп с дымящейся миской.

– Вот, принесла немного супа.

Хозяйке удалось проглотить всего пару ложек, прежде чем ее вывернуло наизнанку.

– Вы должны непременно поесть, для поддержания сил, – настаивала кухарка и сделала еще одну попытку накормить миссис Дельфину. – Почему бы вам не выписать пропуск для Эссекса: он съездит к врачу, у которого остался мастер Джейкоб, и разузнает, как там дела.

Миссис Дельфина стиснула зубы, чувствуя приближение очередной схватки.

– Подай перо и бумагу. Там, на столе, – выдавила она.

Крупные капли пота выступили у нее на лбу, но хозяйка собралась с силами, нацарапала записку и протянула тетушке Хоуп.

– Фиби, идем. Принесешь горячую воду и чистые полотенца. – Кухарка жестом приказала следовать за ней.

Мы спустились в нижний холл.

– Ты заходила к маме? Как она? – спросила я тетушку Хоуп.

– Уснула.

Я достала из кармана собранный в саду тысячелистник.

– Приложи к ране, это должно помочь. И пригляди за ней, ладно?

– Сделаю все, что в моих силах, – кивнула тетушка Хоуп. Она смотрела на меня грустным взглядом, в ее глазах можно было прочесть все то, что пожилая женщина не решалась произнести вслух. Шагая следом за тетушкой Хоуп на кухню, я судорожно соображала, какие еще травы можно собрать, какие настойки использовать, чтобы помочь маме. Голова кружилась от напряжения. Но все мои мысли мгновенно улетучились, когда, переступив порог кухни, я увидела поджидавшего нас Эссекса. На плече у него висел дорожный мешок. Он подошел и заглянул мне в глаза. Хотя мы не раз обсуждали совместный побег, происходящее сейчас казалось сном. Я открыла было рот, но не смогла произнести ни слова.

Тетушка Хоуп плотно затворила дверь.

– Сейчас самое время, – понизив голос, сказала она. – Посреди суматохи вы сумеете улизнуть.

– Давай, красавица, – шепнул Эссекс, – нам пора.

Сердце замерло.

– Я не могу, Эссекс… не могу уйти сейчас. Маме очень плохо. А миссис Дельфина хочет, чтобы я приняла у нее роды.

Тетушка Хоуп налила в таз горячей воды.

– Такого удачного момента больше не будет, – проворчала она. – Им нужно воспользоваться, пока само Провидение на вашей стороне.

– Пожалуйста, Фиби. – Глаза Эссекса потемнели.

Нет, так нельзя! Почему я оказалась перед таким выбором? Почему приходится выбирать между Эссексом и мамой?!

Губы у меня дрожали, слезная пелена застилала глаза. Я притянула Эссекса к себе и крепко обняла, стараясь передать ему всю любовь, которой было полно мое сердце. Я старалась запомнить его: мускулистые плечи, изгиб спины, твердость мышц, мозолистые руки, щетину на подбородке, которая царапала мне щеки.

– Мы встретимся в Массачусетсе. Я обязательно найду тебя.

Он покачал головой.

– Ты должен идти, Эссекс. Тебе грозит опасность. – Я погладила его по руке.

– Нужно поторапливаться, – подала голос тетушка Хоуп, – пока Снитч не пронюхал о родах. – Она протянула Эссексу записку, полученную от миссис Дельфины, и приказала мне: – Отдай ему вещи, которые собрала в дорогу.

Под одним из печных кирпичей я спрятала небольшой сверток. Поверх свертка лежала бумага, которую я написала, пока миссис Дельфина гуляла по плантации.

– Это отпускная в Балтимор. Тут сказано, что тебя отправляют работать к дяде миссис Дельфины.

– О, Фиби, ты разрываешь мне сердце.

– Поверь, для меня наша разлука гораздо тяжелее, чем тебе может казаться. – Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, я продолжила рассказывать Эссексу о содержимом пакета: – Красный лук. Каждые пару часов натирай им подошвы башмаков и копыта лошади. И всякий раз, когда заметишь ель или сосну, натирай хвоей руки, лицо и одежду. Это поможет сбить собак со следа.

В уголке глаза Эссекса показалась слеза. Я осушила ее поцелуем.

– В начале следующего года я буду в Массачусетсе, в школе для девочек. Найди меня там. – Я коснулась губами подвески на ожерелье, которое сделал для меня Эссекс, – половинки деревянного сердечка, нашего талисмана, – и улыбнулась, вложив в улыбку все тепло моей души. – А теперь иди. Обещаю, скоро мы будем вместе.

– Мое сердце отдано тебе. Навсегда. – Эссекс тоже поцеловал талисман, висевший у него на шее.

– А мое – тебе.

В последний раз Эссекс поцеловал меня и вышел. Я осталась на кухне, не желая смотреть, как он садится верхом и выезжает на дорогу, и вместо этого принялась собирать чистые полотенца, затем долила в таз горячей воды – все что угодно, лишь бы не думать о разбитом вдребезги сердце.

– Сожги его вещи, как можно скорее, – шепнула тетушка Хоуп.

Я зажала рот ладонью, чтобы сдержать подступившие к горлу рыдания.

Кухарка похлопала меня по спине.

– Ну-ну, иди к миссус и постарайся быть сильной ради любимого. Помни: ты отвлекаешь внимание хозяйки от Эссекса.

Я вскинула подбородок, расправила плечи и твердо решила, что обязательно справлюсь. Затем, прихватив таз и полотенца, двинулась к большому дому. Дойдя до середины двора, я остановилась и прислушалась, надеясь уловить стук лошадиных копыт. Но Эссекс был уже слишком далеко.

Лавви снова высунулась из окна хозяйской спальни.

– Эй, детка, поторопись! – крикнула экономка.

Я взобралась по лестнице, держа перед собой таз с горячей водой. Подходя к комнате, я постаралась придать лицу невозмутимое выражение и скрыть бушующие внутри чувства.

– Почему так долго? – сердито проворчала хозяйка. – Куда ты постоянно убегаешь?

– Полотенца, мэм. – Я поставила таз на пол и показала ворох чистых полотенец.

– И для этого понадобилось столько времени?

Я медлила с ответом.

– Моя мама тоже пострадала. У нее на ноге огромная рана. Думаю, ей нужен доктор.

Миссис Дельфина стиснула зубы.

– Лавви, скажи Хоуп, чтобы принесла Рут тарелку супа и дала пару лишних одеял.

– Мэм, рана нагноилась. Мама в очень плохом состоянии. Пожалуйста, ей нужен доктор! – Голос у меня сорвался.

– Твоя мама отлично разбирается в лечебных травах и сумеет позаботиться о себе не хуже любого доктора.

– Я никогда не видела такого обширного заражения. Боюсь, травами не обойтись. Это совсем другое… Рана глубокая. И ужасно пахнет. Похоже на гангрену.

– Всё, довольно! – Хозяйка хлопнула в ладоши, заставляя меня замолчать. – Ты не выйдешь за порог этого дома, пока я не позволю. У меня нет ни малейшего желания умереть тут в одиночестве. – Она застонала и вцепилась в простыню, чувствуя приближение очередной схватки. – Сперва вытащи из меня этого ребенка, а там посмотрим, как помочь Рут.

Я опустилась на колени возле раздвинутых ног хозяйки, надеясь, что мама сумеет продержаться еще какое-то время.

Глава 7

Роды

Прошло двое суток, прежде чем показалась головка ребенка, и мне потребовался еще целый час, чтобы извлечь новорожденного. Миссис Дельфина родила смуглого мальчика. Судя по пигментации в районе ушных раковин, со временем кожа ребенка обещала стать еще темнее. Я перерезала пуповину и передала младенца Лавви, чтобы она вымыла и перепеленала его. Хозяйка лежала в полузабытьи от напряжения и усталости и протяжно стонала. Мальчик начал тихонько плакать, а Лавви укачивала его, пока я помогала роженице избавиться от последа.

– Прикажете позвать кормилицу с плантации? – спросила Лавви, поднося ребенка к постели миссис Дельфины.

– Нет, никого, кроме вас двоих, тут быть не должно, – пробормотала хозяйка. Вопли младенца становились все громче. Увидев цвет кожи новорожденного, миссис Дельфина отвернулась. Она лежала на боку, уставившись в пространство, и как будто не слышала требовательного крика младенца. Мальчик все плакал и плакал, пока я перестилала кровать и приводила спальню в порядок. Но в конце концов миссис Дельфина все же перевернулась на спину, приняла ребенка и дала ему грудь.

Я положила хозяйке между ног тампон из свернутых жгутом полотенец, чтобы остановить кровотечение. Когда младенец насытился, мать передала его мне, – казалось, прикосновение к ребенку причиняет ей боль. Я смотрела на мальчика: у него были большие миндалевидные глаза – точь-в-точь как у его отца, – пухлые щеки и пушистая прядь волос на затылке. От одного взгляда на малыша меня охватило невероятное чувство нежности. Я знала, что сделаю все возможное, чтобы позаботиться о сыне Эссекса. Завернув мальчика в одеяльце, я напевала над ним колыбельную, пока Лавви кормила роженицу, ложку за ложкой вливая ей в рот теплый суп. Поев, миссис Дельфина устало откинулась на подушку и мгновенно уснула. Лавви вывела меня из спальни. Когда мы оказались в коридоре, экономка шепнула:

– Иди посмотри, как там Рут.

Она забрала у меня ребенка и унесла в спальню мастера Джейкоба, плотно прикрыв за собой дверь. Я вышла из дома. Воздух снаружи был недвижим. За прошедшие двое суток я спала не больше часа. Эссекс также отсутствовал два дня, но его пока не хватились. Однако на душе у меня было тревожно. Я отправилась в швейную и, поднимаясь по лестнице, услышала голос тетушки Хоуп. Кухарка тихонько пела:

В Галааде есть бальзам,

чтобы рана затянулась,

В Галааде есть бальзам,

чтобы исцелить грехи

и спасти больную душу[7].

Запах гниющей плоти ударил в нос, едва я вошла в комнату. Тетушка Хоуп сидела возле маминой кровати, на полу стоял таз с холодной водой, кухарка смачивала в нем полотенце и вытирала пот со лба больной.

– Как она? – спросила я, хотя ввалившиеся мамины щеки, потускневшая кожа и распухшая нога говорили сами за себя.

– Не очень хорошо. Помилуй нас, Господи, – вздохнула тетушка Хопу и взяла меня за руку.

Некоторое время мы обе в молчании смотрели на маму. Затем кухарка спросила, как дела у миссус.

– Родила мальчика.

– И?

Я кивнула, подтверждая наши худшие опасения.

Тетушка Хоуп вытерла руки о край фартука.

– Что же, похоже, главные проблемы у нас впереди. Схожу-ка я, пожалуй, в большой дом.

– Да, сходи. Может, тебе удастся уговорить миссис Дельфину послать за врачом. Скажи, как сильно страдает мама.

Тетушка кивнула и начала спускаться по лестнице. Я осталась сидеть возле постели.

Время от времени я незаметно соскальзывала в дрему, затем снова приходила в себя. Мама лежала в забытьи, иногда из груди у нее вырывался слабый стон. Казалось, во сне по телу больной пробегали короткие судороги. Солнце скрылось за крышей швейной, когда мама открыла помутневшие глаза.

– Мама!

Склонившись над ней, я гладила осунувшееся лицо. Наши глаза встретились, и пристальный взгляд мамы застал меня врасплох. Всем своим существом я чувствовала силу изливающейся на меня любви, хотя мы обе не произнесли ни слова. На мгновение мир исчез, осталась только мама. Она шевельнула согнутым пальцем, указывая на коричневый пузырек. Я поднесла его к маминым губам, она сделала небольшой глоток. Затем чуть повернула голову и выдохнула мне в ухо:

– Помни, кто ты, Фиби… Долорес Браун.

– Мама, пожалуйста, береги силы…

– Ты не являешься ничьей собственнос… – Мама поперхнулась, из уголка рта побежала струйка слюны, затем лицо ее обмякло и застыло.

– Мама! – закричала я.

Но ее больше не было.

В первую секунду пришел шок. Затем глубоко внутри начало собираться горе, оно поднималось и росло, словно черная туча, ворочалось и рокотало, как отдаленные раскаты грома, и ползло все выше и выше, к самому горлу. А еще через мгновение выплеснулось изо рта душераздирающим воплем, похожим на крик свиньи под ножом мясника. Чувствовала я себя так же: меня резали по живому. Упав на мягкую мамину грудь, я порывисто всхлипывала, не в силах дышать. Как мне жить теперь без нее? Я медленно сползла на пол, обхватила голову руками и зарыдала.

Я знала, что пора возвращаться в большой дом, но не могла заставить себя сдвинуться с места. Не помню, сколько прошло времени. Очнулась я лишь после того, как надо мной склонилась тетушка Хоуп. Она обхватила меня своими большими теплыми руками, крепко прижала к себе и стала укачивать, как ребенка.

– Мне так жаль, очень-очень жаль. – Кухарка похлопывала меня по спине. – Рут не заслужила такого конца.

В комнате слышалось ровное гудение мух, которые уже начали кружиться над телом. Тетушка Хоуп подошла к кровати и накрыла его белой простыней.

– Понимаю, это тяжело, – сказала она, – но нужно двигаться дальше. Тебе еще повезло, что мама была рядом так долго. А я свою мать вовсе не знала.

Однако в тот момент я не чувствовала себя человеком, которому повезло.

Тетушка Хоуп вытерла ладонью мое залитое слезами лицо.

– Сейчас нам следует хорошенько подумать, как быть со Снитчем. Надсмотрщик что-то унюхал, рыщет по двору, утром явился ко мне на кухню, задавал вопросы насчет Эссекса. Боюсь, скоро он захочет войти в большой дом и поговорить с миссус.

Несколько мгновений я рассеянно смотрела на кухарку, не сразу сообразив, о чем она толкует.

– Потребуется вся твоя смекалка, девочка, чтобы сбить надсмотрщика со следа, – добавила тетушка Хоуп.

Я поднялась с пола, совершенно разбитая, поцеловала холодный мамин лоб и похлопала себя по щекам, чтобы окончательно вернуться к реальности.

За окном висели сумерки. На улице заметно похолодало, по небу плыли низкие облака, луны не было видно. Снитч стоял возле заднего крыльца, кнут висел у него на шее, словно змея, ждущая, кого бы ужалить. Правая щека надсмотрщика была раздута от лежавшего за ней табака. Когда мы с тетушкой Хоуп подошли ближе, я почувствовала густой запах виски.

– Где конюх? – спросил Снитч.

– Миссис послала его узнать о мастере Джейкобе, – ответила я.

– А где сама миссис? Она не была на утренней прогулке.

– Непогода, сэр.

– Я должен убедиться. Пустите меня в дом.

Мы с тетушкой Хоуп преградили ему дорогу.

– У миссис Дельфины мигрень, она слишком слаба и не может спуститься в гостиную, – сказала я. – А заходить к ней в спальню мужчине, да еще в такой поздний час, негоже.

Пристальный взгляд темных глаз Снитча приводил в трепет любого раба на плантации. Я не была исключением. Когда надсмотрщик уставился на меня, пришлось собрать все мужество, чтобы сохранить безмятежное выражение лица и не выдать нашу ложь.

– Вернусь утром. Скажи хозяйке, что мне надо поговорить с ней. – Надсмотрщик сплюнул комок табака нам под ноги, забрался в седло и поскакал прочь. Когда он исчез за поворотом тропинки, я смогла наконец выдохнуть.

– Что будем делать? – обернулась я к тетушке Хоуп.

– Рано или поздно они все равно узнают о побеге. Ты избавилась от вещей Эссекса?

– Нет, не успела. Я была с мамой.

Слово «мама», сорвавшееся с губ, отозвалось болью, голова закружилась, колени ослабели.

Тетушка Хоуп подхватила меня своими сильными руками. Я несколько раз глубоко вдохнула холодный ночной воздух, чтобы прийти в себя. Кухарка извлекла из кармана фартука большой носовой платок и вытерла выступившую у меня на глазах влагу.

– Ее вещи тоже сожги, чтобы инфекция не распространялась.

Я кивнула и осталась стоять на крыльце, глядя вслед удаляющейся тетушке Хоуп, которая отправилась к себе в кухонную пристройку. Снитч явится завтра чуть свет, поэтому сейчас самое время под покровом ночи сжечь одежду Эссекса. Бросить в огонь мамины вещи было выше моих сил – это пока подождет. Я зашагала к конюшне. Парротт чистил лошадь, стоя на низенькой табуретке. В углу рта у него торчала короткая кукурузная трубка.

– Снитч разыскивал Эссекса. Будь осторожна, – предупредил старый слуга.

Я забралась в убежище Эссекса над сеновалом и собрала лежавшие в углу пожитки: ветхую рабочую рубаху, поношенную соломенную шляпу и потертое одеяло, также прихватила соломенный тюфяк, на котором спал Эссекс, и поволокла по тропинке, ведущей в глубь леса. Но лишь миновав кладбище, поняла, что иду той же дорогой, которую однажды показала мне мама, – к черному ореху. Словно какой-то внутренний голос подсказывал: чтобы защитить Эссекса, я должна сжечь его вещи на поляне, где растет мамино дерево.

Красная ленточка, которую я привязала к ветке, трепетала на ветру, словно приветствуя меня. Я чувствовала присутствие мамы, когда, опустившись на колени, принялась молиться о безопасности Эссекса на пути к свободе. Закончив молитву, я поднялась и разожгла огонь с помощью кремниевого огнива. Как только трут занялся, я бросила в разгорающийся костер скрученные узлом вещи. Наблюдая за тем, как языки пламени лижут одежду Эссекса, я снова и снова задавала себе вопрос: не лучше ли было и мне бежать вместе с ним? А теперь, когда и мама, и Эссекс покинули меня, остался единственный человек, которому небезразлична моя судьба, – мастер Джейкоб. Мысль о том, что отныне я совершенно одна, тяжким грузом лежала на сердце.

Костер почти догорел. Я уже собиралась уходить, когда заметила впереди, там, где между стволами деревьев поблескивала река, какое-то быстрое движение. Я решила, что это белохвостый олень. Мама рассказывала, что олени предпочитают спускаться к водопою после наступления сумерек. Но еще через пару минут до меня донесся сдавленный крик. Движимая любопытством, я решила посмотреть, в чем дело. Приблизившись к откосу, я увидела миссис Дельфину. Хозяйка стояла по колено в воде. Внезапно она издала пронзительный вопль и оказалась в реке уже по грудь. Я сорвалась с места и бросилась вниз по холму.

– Миссис, миссис! – позвала я, добежав до кромки воды.

Она не отвечала. Затем развернулась и двинулась обратно к берегу. Только теперь я увидела младенца: обнаженное тело мальчика висело у нее на локте, обмякшее и безжизненное. Миссис Дельфина вышла из воды и швырнула труп мне, приказав:

– Закопай это.

Она побрела назад к большому дому, а я осталась стоять на песке. Слезы бежали и бежали по щекам, их невозможно было остановить. Как она могла поступить так жестоко – убить своего ребенка, собственную плоть и кровь? Можно было бы просто отдать его женщине на плантацию. Никто не стал бы задавать лишних вопросов, мальчика приняли бы как своего. Лежащее у меня на руках мертвое тельце было холодным как лед. Я сняла шаль и завернула в нее младенца. Две прекрасные души погибли в один день. Дойдя до сарая на краю сада, я взяла лопату и, вернувшись к тому месту, где сожгла одежду Эссекса, принялась рыть могилу для его сына.

Глава 8

Снитч

Едва я проснулась на следующее утро, в памяти возник призрачный образ мертвого младенца; затем всплыла другая картина: безжизненное мамино тело, накрытое белой простыней, – и глаза мгновенно наполнились горячими слезами, которые выкатились из-под закрытых век и побежали по щекам, обжигая кожу. Выйдя в холл, я столкнулась с Лавви. Я рассказала ей, как накануне вечером миссис поступила с ребенком. Нижняя губа у экономки задрожала, она покачнулась и застыла на месте; на какой-то миг мне показалась, что Лавви вот-вот упадет в обморок. Из забытья ее вывели сердитые вопли Снитча: как и обещал, надсмотрщик явился с утра пораньше и теперь что есть мочи молотил в заднюю дверь.

– Пойду поговорю с ним. – Я протянула экономке полотенце, которое держала в руках, и побежала вниз по черной лестнице. Миссис Дельфина до сих пор не выходила из своей спальни и не звала меня.

– Мне нужно видеть хозяйку! – рявкнул Снитч. – Доложи, что я пришел.

Пока я стояла на пороге, соображая, как ответить, Снитч отпихнул меня и ввалился в дом.

– Миссис Дельфина! – крикнул он в глубину коридора. – Я должен срочно поговорить с вами!

Миновав служебные помещения, надсмотрщик оказался в главном холле. Здесь он остановился, пытаясь понять, куда идти дальше. Затем повернулся ко мне и тряхнул за плечи:

– Показывай, где ее комната!

Лавви появилась в холле как раз в тот момент, когда я начала впадать в панику.

– Мистер Снитч, чем мы можем помочь? – поинтересовалась экономка.

Но тот уже протиснулся мимо нее и стал взбираться по лестнице на второй этаж, шагая сразу через две ступеньки. Поднявшись на площадку, он снова заорал во все горло, выкликая имя хозяйки. Комнаты наверху располагались одна за другой вдоль полукруглой галереи. Снитч принялся стучать во все двери подряд, пока не добрался до спальни миссис Дельфины.

– Да? – ответила она осипшим голосом. – Что стряслось, из-за чего столько шума?

– Это я, Снитч! Мне нужно поговорить с вами. У вас все в порядке?

Мы поднялись следом за надсмотрщиком и теперь стояли у него за спиной.

– Миссус, как вы себя чувствуете? – спросила Лавви, наклоняясь к закрытой двери.

Снитч снова постучал.

– Я непременно должен сказать вам кое-что, это важно.

– Войдите, – послышалось из комнаты.

Хозяйка лежала в кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Ее спутанные волосы были разбросаны по подушке.

– В чем причина вашего столь бесцеремонного вторжения? – прорычала она.

Снитч стянул шляпу и объяснил, что́ привело его в дом: уже несколько дней он не видел Эссекса.

– Девчонка сказала, что вы послали его с поручением, – Снитч кивнул в мою сторону. – Мне нужно подтверждение.

– Это было несколько дней назад.

– Я не знал, что ему выписали пропуск.

– Мой муж платит вам жалованье именно за то, чтобы вы следили за обстановкой на нашей плантации, – парировала миссис Дельфина.

– Я здесь, мэм, именно потому, что уже несколько дней не видел конюха. Подумал, не сбежал ли он.

Хозяйка посмотрела на Лавви, затем перевела взгляд на меня.

– Где Эссекс, растяпа?

– Как вы и сказали, миссис, поехал к доктору узнать, как дела у мастера Джейкоба. Возможно, мастер велел Эссексу остаться с ним, пока он не поправится, чтобы потом вместе ехать обратно.

Хозяйка откинула одеяло, собираясь встать, но передумала и снова натянула его до подбородка.

– Снитч, немедленно извести патруль! – рявкнула она. – Эссекс – мой лучший негр, и я желаю вернуть его домой.

Лавви проводила Снитча к выходу, а я осталась в комнате. Хозяйка молча уставилась на меня.

– Моя мама умерла вчера вечером, – сказала я.

Миссис Дельфина прикрыла рот ладонью. Не знаю, оттого ли, что известие повергло ее в шок, или просто намереваясь спрятать улыбку.

– Господи, помилуй нас! – воскликнула она. – Столько несчастий, и все в один день! У кого хватит сил выдержать такое?

– Да, миссис.

Миссис Дельфина внимательно посмотрела на меня.

– Послушай, я с трудом могу представить, что ты сейчас чувствуешь. Но у нас нет времени на хандру, так что помоги мне одеться. Я должна выйти из дома: пора приниматься за дело, пока все на этой плантации не пошло прахом.

Хозяйка велела затянуть корсет потуже, но я видела, что живот у нее все еще выпирает. Это заставило меня вспомнить о темнокожем младенце и о том, что миссис сделала с ним и с моей мамой, когда отказалась послать за врачом. В душе у меня поднялась волна горечи и презрения к этой женщине. Причесывая ее, я сжала щетку для волос в кулаке и сильно дернула спутанную прядь.

– Ой! – взвизгнула миссис Дельфина и попыталась выхватить у меня щетку, но я еще крепче стиснула пальцы.

– Извините.

– Смотри поаккуратнее, растяпа! – Она толкнула меня плечом.

Я отложила щетку, собрала волосы в незатейливый валик на затылке и помогла госпоже одеться. Изучив себя в зеркале, миссис Дельфина решила, что вид у нее достаточно приличный, чтобы показаться на людях, и направилась к выходу. Я последовала за ней. Выйдя во двор, хозяйка поманила к себе Снитча и приказала надсмотрщику ударить в колокол.

Я принялась считать: один, два, три, четыре, пять. Пять ударов означает, что с плантации сбежал раб. Заслышав колокол, невольники устремились вверх по холму к большому дому. В считаные минуты двор был полон. Низкое, затянутое рыхлой облачной массой небо нависло над нашими головами. Хозяйка остановилась на верхней ступеньке крыльца и, сложив руки на животе, окинула взглядом собравшихся. Тридцать шесть человек – столько нас осталось после ухода Рейчел, мамы и Эссекса.

– Эссекс Генри сбежал, – объявила миссис Дельфина. – Если кому-либо из вас что-то известно о его исчезновении, сделайте шаг вперед.

Парротт снял шляпу и откашлялся.

– Миссус, он, наверное, уже на пути домой. Возможно, его задержал патруль. Они и меня несколько раз останавливали, пока я вез Рут.

Одно упоминание имени мамы заставило меня прикусить губу, на глаза сами собой навернулись слезы.

– Еще есть идеи?

Снитч сжал рукоять хлыста, висевшего у него на бедре.

– Этой девчонке точно что-то известно, – он кивнул в мою сторону. – Они были неразлучной парочкой. Позвольте забрать ее ненадолго. Уверен, я сумею выбить из нее правду.

– Вы же знаете, мастер Джейкоб запретил бить ее.

– Есть немало других способов развязать ей язык, помимо порки, – фыркнул надсмотрщик.

– Спасибо, мистер Снитч. Кто-нибудь еще желает высказаться?

Ответом было глухое молчание.

– Отлично. – Хозяйка вцепилась обеими руками в балюстраду крыльца. – Значит, еды вы больше не получите до тех пор, пока не вернется Эссекс. Не желаете говорить – дело ваше, но тогда умрете с голоду вместе с вашими тайнами.

Она развернулась на каблуках и ушла в дом, хлопнув дверью.

Потрясенные люди остались стоять во дворе. Лишение еды было жестоким наказанием. Рабы и так жили впроголодь. Даже тех жалких крох, которые тетушка Хоуп отправляла работающим на плантации, было недостаточно, чтобы наесться вдоволь. Постепенно невольники начали расходиться. Я наблюдала, как они спускаются с холма, понуро опустив голову. Многие шли, тяжело шаркая ногами.

Когда я закончила обычные утренние дела по дому, Лавви отправила меня заниматься консервированием овощей и фруктов. Заготовка припасов не входила в мои обязанности, но сейчас эта монотонная работа, не требующая особого напряжения, была как нельзя кстати. На столе в судомойне выстроились корзины с клубникой, черникой, горохом, стручковой фасолью и огурцами. Я тщательно промыла плоды и залила сиропом или рассолом, затем перетаскала бочонки в подвал, где они будут храниться до зимы. В подвале было темно и холодно. Едва дверь захлопнулась за мной, я повалилась на колени и уткнулась лбом в земляной пол. Боль подступила к горлу, а легкие, казалось, отказывались дышать. Рот открылся в беззвучном вопле, я захрипела, а затем из глубины моего существа вырвался крик. Я кричала, выла, стонала и плакала до тех пор, пока внутри не стало пусто. Затем я открыла дверь в коридор, и меня вырвало.

Лежа на тюфяке в чулане подле хозяйской спальни, я чувствовала себя раза в три старше моих семнадцати лет. Впервые за долгое время я уснула почти мгновенно. Мне приснилась мама. Она звала меня, но голос звучал едва слышно. Я всем телом подалась вперед, стараясь разобрать слова. И когда была близка к тому, чтобы расслышать маму, в лицо мне полетели какие-то брызги. Я очнулась и распахнула глаза. Надо мной стояла миссис Дельфина, сжимая в руке пустой ночной горшок. От неожиданности меня бросило в жар: не верилось, что она и правда вылила мне на голову содержимое горшка.

– Это ты помогла ему сбежать!

Хозяйка с размаху пнула меня ногой в бок, но я продолжала лежать в луже мочи, не в силах пошелохнуться.

– Не прикидывайся дурой! Джейкоб вечно хвастался, какая ты умная и сообразительная и как его сестричка научила тебя тому и сему. Считаешь себя особенной? Да Салли просто забавлялась с тобой, как с комнатной собачкой!

Я не могла говорить и лишь отрицательно качнула головой.

– Мне надоело постоянно жить в чужой тени! – рявкнула хозяйка и швырнула горшок об стену. Остатки мочи растеклись по деревянному полу.

Она неистовствовала, выкрикивая всевозможные обвинения, а я лежала в вонючей луже и старалась не дышать. «Только не открывай рот, – мысленно уговаривала я себя, – иначе ее моча окажется у тебя на языке».

Затем я заставила себя подняться. Миссис так долго ругала меня, что я начала тонуть в потоке ее брани.

– Нет, ты не рабыня, ты жалкая шлюха! Такая же, как твоя мать! – заорала миссис Дельфина и занесла руку, намереваясь влепить мне пощечину. Но я схватила ее за запястье и стиснула изо всех сил. Хозяйка выглядела ошеломленной. Это придало мне храбрости.

– Не смейте говорить плохо о моей маме! Она была бы жива, если бы вы послали за доктором. Ее смерть на вашей совести! – заявила я таким уверенным тоном, что это напугало даже меня саму. – И вы больше никогда не поднимете на меня руку!

На пороге чулана появилась Лавви.

– Пойдемте, миссус, я уложу вас в постель, – мягко произнесла экономка.

– Ты видела, как эта девка напала на меня? – взвизгнула миссис Дельфина. – Я прикажу пороть ее до тех пор, пока кожа не слезет. Она еще будет умолять о пощаде. И плевать, что там говорит Джейкоб. Ты пожалеешь, что осмелилась перечить мне!

Лавви взяла под локоть разбушевавшуюся хозяйку, повела по коридору в спальню и плотно затворила дверь. А я сбежала вниз по лестнице, вышла во двор и направилась к кухне.

– Что стряслось? – спросила тетушка Хоуп, зажигая свечу и наполняя водой таз для умывания.

Я смыла с себя отвратительную жижу и рассказала кухарке о том, как меня окатили мочой.

– Почему она так ненавидит меня? Я ведь не сделала ей ничего плохого.

– Ты дочь мастера Джейкоба. И она знает, что хозяин заботится о тебе. Этого более чем достаточно для ненависти.

– Но я ведь не виновата, что он мой отец.

– Белые женщины слишком заняты своими переживаниями и не понимают, что мы не просили о такой милости. Но мы берем то, что предлагает нам жизнь и, как можем, стараемся устроить свою судьбу. Как раз это и делала твоя мама, а теперь то же самое предстоит делать тебе.

Тетушка Хоуп достала из сундука одно из своих платьев. Оно было велико мне, но я с благодарностью переоделась в чистую одежду. Кухарка отрезала кусок оставшегося после ужина пирога и поставила передо мной тарелку. Сладкий пирог и чашка чая помогли мне прийти в себя и немного успокоиться.

– Как ужасно то, что она сделала с невинным младенцем, – пробормотала тетушка Хоуп, вороша тлеющие угли. – Это большой грех. Ей придется отвечать, когда наступит время предстать перед Создателем.

Мы смотрели на разгорающееся в очаге пламя.

– Я не могу вернуться в большой дом. Можно сегодня переночевать у тебя?

– Конечно, детка.

Я соорудила себе постель из старых ковриков и тряпок в углу кухни, и тетушка Хоуп задула свечу.

Глава 9

Похороны

Тетушка Хоуп разбудила меня на рассвете и отправила обратно в большой дом. Лавви старалась, чтобы я лишний раз не попадалась на глаза хозяйке, и придумывала различные поручения, которые позволяли мне оставаться внизу, в служебных помещениях: стирка белья в судомойне, чистка ковров на заднем дворе и столового серебра в комнатушке под черной лестницей. Когда я заканчивала полировать ножи и вилки, небо разразилось дождем – казалось, оно горько оплакивает мою маму. Тяжелые капли молотили по деревянным ставням, а порывистый ветер шуршал дранкой на крыше. Если днем шел дождь, миссис Дельфина предпочитала вздремнуть часок-другой. Как только она легла, я выскользнула через боковую дверь и побежала к швейной – забрать кое-что из дорогих моему сердцу вещей, прежде чем наш домик передадут кому-нибудь другому.

Поскольку мой день рождения приходился на сочельник, у мисс Салли вошло в привычку дарить мне один подарок утром, когда мы вместе с мамой приходили в большой дом, а второй – вечером, на Рождество. В мой двенадцатый день рождения я получила дневник в кожаном переплете с тонким ремешком-застежкой – изящную вещицу размером чуть больше ладони. Мягкие шелковистые страницы бледно-кремового цвета были украшены вдоль обреза крохотными зубчиками. Мисс Салли объяснила, что книжечку привезли из Англии, и показала на карте, где находится эта страна. На внутренней стороне обложки моя наставница написала: «Дорогая Фиби! Держись за свою мечту и не отступай, пока она не осуществится. С любовью, мисс Салли».

А вечером в качестве рождественского подарка мисс Салли вручила мне пузырек с чернилами и ручку с металлическим пером. Мама рассердилась, когда я принесла подарки в швейную: «Рабу отрубают пальцы и выкалывают глаза, если застают за чтением и письмом».

Бутылки и склянки, в которых мама хранила снадобья, покрылись тонкой пленкой пыли. Я подошла к полке и провела по ним пальцем. Казалось, рецепты настоек сами собой всплывали в памяти, и мне хотелось записать их как можно подробнее. Я извлекла из-под матраса дневник в кожаном переплете. Прикоснувшись к мягкой коже, я словно почувствовала, как исхудавшие пальцы мисс Салли касаются моей руки. Обшарив полки в буфете, я отыскала среди посуды высокий желтый кувшин, на дне которого под слоем конопляных семян был запрятан пузырек с чернилами. Ручку с металлическим пером, завернутую в плотную бумагу, я вытащила из набитой сеном подушки.

Усевшись за кухонный стол, за которым мы так часто сидели вдвоем с мамой, я открыла дневник и принялась писать. Мамин хрипловатый голос звучал у меня в ушах, помогая успокоиться и собраться с мыслями: целебные чаи и лечебные травы, где они растут и в какое время лучше собирать те или иные растения, какие листья следует измельчить, а какие засушить целиком. Количество мяты, которое надо смешать с коровьим навозом, чтобы получить настой от чахотки. Где найти дурман-траву от боли в суставах и как заварить лист каштана для облегчения дыхания при кашле. Какие побеги следует использовать, чтобы приготовить припарку для больного водянкой, и сколько потребуется корня сассафраса для очищения крови.

Солнце клонилось к закату. Я знала, что меня хватятся в большом доме, но не могла остановиться. Мамины рецепты – все, что осталось у меня от нее. Я писала и писала, пока не исчерпала собственную память.

Мама всегда пришивала к моим платьям и юбкам потайные карманы, куда можно было положить какую-нибудь полезную вещицу, не предназначенную для чужих глаз. Я решила, что буду носить дневник в кармане нижней юбки, и бережно завернула книжку в лиловый мамин платок, хранивший ее запах, – так мне будет казаться, что мама по-прежнему рядом. Не желая, чтобы мамин кропотливый труд пропал даром, я собрала все склянки, какие только нашла в домике, и отнесла в лазарет, где им найдут должное применение. Лекарств набралось так много, что пришлось несколько раз бегать туда и обратно. Часть травяных сборов я отнесла на кухню тетушке Хоуп, зная, что они придутся ей по душе.

Фонари на крыльце большого дома не горели, в окнах тоже было темно – миссис Дельфина поужинала и легла спать. На следующее утро она не проронила в мою сторону ни единого слова, все приказания я получала через Лавви. Не знаю, напугало ли хозяйку наше столкновение в ту ночь, когда она ворвалась ко мне в чулан, однако ни сил, ни желания размышлять на эту тему у меня не было. До похорон мамы оставалось два дня, а я до сих пор не сшила траурное платье, да и материала для него у меня не было. Днем тетушка Хоуп попросила отнести корзину с провизией на плантацию, а на обратном пути я решила снова заглянуть в швейную – посмотреть, не удастся ли подобрать что-нибудь подходящее из маминых вещей.

Поднимаясь по лестнице, я почувствовала легкий запах лимона и уксуса и подумала, что, вероятно, тетушка Хоуп приходила к нам в домик и навела тут порядок – точно так же, как это сделала бы мама. На крючке за дверью висело красное поплиновое платье, в котором мама была в тот день, когда они с мастером Джейкобом уезжали в Чарльстон. Я не заметила его, когда была здесь накануне, но сейчас оно сразу бросилось мне в глаза – цвет был насыщенным и ярким. Я зарылась лицом в платье и вдохнула знакомый запах, затем сняла с крючка и стала внимательно рассматривать, держа на вытянутых руках. Это был лучший мамин наряд, и он идеально подходил для того, чтобы почтить ее память.

Следующие две ночи я тайком убегала из большого дома, пробиралась в швейную и принималась за дело: подгоняла платье под свою фигуру, чинила кружево на лифе. Наступило утро субботы, мне оставалось только подшить подол, но я все равно переживала, что не успею закончить в срок. Видимо, Лавви почувствовала мою тревогу: увидев, что я ползаю в холле, натирая паркет воском, экономка сказала, что займется этим сама, а мне велела идти готовиться к похоронам.

Я скинула домашнюю одежду, налила в таз воды и обтерлась губкой. Затем туго обмотала талию куском ткани – получилось нечто вроде корсета. Дневник в кожаном переплете я спрятала в потайной карман нижней юбки, а после, стараясь действовать как можно аккуратнее, надела кринолин из виноградной лозы. Когда я застегнула последнюю пуговицу на лифе красного маминого платья и взглянула на себя в небольшое настенное зеркало, я ахнула: на меня смотрела точная копия мамы, только моложе и с гораздо более светлой кожей. Я обхватила себя руками за плечи, из груди вырвался тяжелый вздох, словно я выдохнула все мое горе: мама часто говорила, что однажды увидит, как ее дочь станет свободной, но теперь этому не суждено случиться.

Кусок шелкового кружева, служившего окантовкой для скатерти, я использовала в качестве траурной вуали. Выйдя на закате из нашего домика, я направилась к кухне. На пороге меня встретили Лавви и тетушка Хоуп.

– Ты настоящая красавица! – восхитилась кухарка, смахивая бегущую по щеке слезу.

– Мама гордилась бы тобой, – добавила Лавви, сжимая мне руку.

Втроем мы отправились на большую поляну, где должно было состояться прощание. Поляна служила местом проведения воскресных богослужений, брачных церемоний с прыжками через метлу[8] и общего сбора обитателей плантации по выходным дням. А чуть дальше, за старым амбаром, находилось кладбище, где нам предстояло похоронить маму.

Люди приходили поодиночке и группами, все хотели отдать Рут последний долг памяти. Невольники, работающие на плантации, постарались, как могли, привести себя в порядок, но у многих не было запасной одежды и попросту не во что было переодеться для участия в похоронах. Некоторые девушки вплели в прическу сорванные по дороге цветы, а мужчины вместо галстука повязали на шею стебли полевых растений. Когда все собрались, мы встали вокруг разложенного на поляне костра. Я стояла между тетушкой Хоуп и Лавви, обе держали меня за руки. Слово взял Джонни Уайт, наш проповедник.

– Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается[9].

Я взяла одну из маминых вышивок и положила поверх грубо сколоченного самодельного гроба, чтобы мама могла любоваться своей работой в загробной жизни. Тетушка Хоуп поставила на гроб чашку и блюдце, Парротт – бутылочку с маминой любимой травяной настойкой, Лавви положила шерстяные носки, чтобы покойная могла согреть ноги. Затем я вынула из прически белую орхидею и бросила ее в глубокую могилу. Последовавшие за мной женщины и дети тоже положили на гроб цветы. Затем мужчины взялись за лопаты и начали засыпать яму. Запах влажной земли напомнил о новорожденном мальчике, которого я похоронила несколько дней назад, чтобы скрыть грех миссис Дельфины. Женщины запели госпел.

Голоса один за другим начали присоединяться к ним, и вскоре все вокруг пели. Дети хлопали в ладоши, отбивая ритм. Пока засыпали мамину могилу, мы молились и пели, раскачиваясь из стороны в сторону.

По такому случаю миссис Дельфина позволила устроить пиршество. Тетушка Хоуп пригласила собравшихся к длинному деревянному столу, накрытому с невиданной щедростью: тушеная курица со сладким картофелем, клецки, блины, кукуруза и пирог со шпинатом. Рабочие прихватили с плантации свои миски, и я наблюдала, как тетушка Хоуп зорко следит за тем, чтобы их наполняли до краев. У меня же совсем не было аппетита, я ограничилась поданным на десерт яблочным пюре. Когда люди насытились, заиграла музыка и начались танцы. Гриоты[10] достали самодельные инструменты – банджо, барабан, бубны, свирели и балафон[11].

Новая волна печали затопила сердце: обычно на праздниках моим партнером по танцам был Эссекс. Но сегодня вечером Парротт подал мне руку, и мы пошли в общий круг. Я прикрыла глаза и представила, что меня ведет Эссекс. Половинка деревянного сердечка – наш с ним талисман – висела у меня на шее, при каждом шаге я ощущала ее теплое прикосновение. Танцующие хлопали в ладоши; я присоединилась к их ритму и начала двигать бедрами в такт хлопкам и притоптывать ногами в надежде избавиться от боли, сковывающей тело. Казалось, движения очищают душу, освобождая ее от тяжести и, словно дождем, омывая истерзанное сердце. Впервые за последние несколько недель я почувствовала себя свободной и легкой.

Музыка смолкла, танец завершился. Делая финальный реверанс перед партнером, я уловила доносящийся из темноты стук копыт – какие-то всадники поднимались вверх по холму. Однако никто не обратил на это внимания: люди были слишком расслаблены, чему немало способствовало вино, которое передавали по кругу. Я поискала глазами тетушку Хоуп. Она стояла неподалеку и смотрела в сторону большого дома. Стало понятно: кухарка тоже слышала шум. Выскользнув из толпы, я побежала к ней, снедаемая тревогой: неужели явились патрульные сообщить, что напали на след Эссекса?

Мы с тетушкой Хоуп продолжали смотреть вдоль склона холма, но в потемках за густым кустарником трудно было что-либо разобрать. Затем послышались шорох и треск ломаемых веток, а в следующий миг из зарослей появился Снитч. Его темные глаза уставились на меня. Прежде чем чувство самосохранения успело подсказать, что нужно спасаться бегством, надсмотрщик сгреб меня в охапку. Лицо Снитча придвинулось так близко, что в нос мне ударил тяжелый запах виски, которым надсмотрщик, казалось, пропитался насквозь. Я принялась кричать и брыкаться, но мучитель только усиливал хватку.

– В чем дело? – коршуном налетела на него тетушка Хоуп. – Как ты посмел сорвать похороны? Имей хотя бы каплю уважения к нашему горю!

– Занимайся своей стряпней, старая ведьма! – прогремел Снитч. – А на плантации я главный.

– Только к Фиби это не относится. Она работает не на плантации, а в большом доме. Миссус знает о твоем самоуправстве?

– Заткнись, старуха!

– Бедная девочка только что похоронила мать! Неужели у тебя совсем нет сердца?

Снитч развернулся и свободной рукой ударил тетушку Хоуп по лицу. Та покачнулась, но устояла на ногах. Затем надсмотрщик вцепился мне в плечо и потащил к большому дому. Меня охватил ужас: я вспомнила Джаспера, сына тетушки Хоуп, и то, каким истерзанным приволокли его назад после попытки сбежать, и уже приготовилась увидеть Эссекса таким же избитым и окровавленным. Когда Снитч тащил меня мимо швейной мастерской, я бросила взгляд на окно второго этажа и вспомнила наш с мамой уговор о свече на подоконнике. Отчаянно захотелось увидеть мерцающий за стеклом огонек, показывающий, что я могу возвращаться домой.

Когда мы приблизились к главной усадьбе, я заметила при свете фонаря на крыльце стоящую возле перил миссис Дельфину, а посреди двора – шаткую повозку. В повозке сидели две полуодетые женщины, привязанные друг к другу веревкой, и трое закованных в кандалы мужчин. К счастью, Эссекса среди них не было. Но если его не поймали, что же в таком случае понадобилось работорговцам у нас на плантации? Прежде чем я успела сообразить, что к чему, Снитч ухватил меня за талию, поднял в воздух и потащил к повозке. Я закричала и принялась молотить ему кулаками в грудь. Надсмотрщик вынужден был поставить меня на землю. Я тут же бросилась бежать, но Снитч в два счета нагнал меня, вцепился в волосы и резко дернул назад. А затем последовал сокрушительный удар кулаком в затылок, и перед глазами все поплыло. Я снова почувствовала, что меня куда-то несут, и поняла: повозка работорговцев пришла за мной.

Я обернулась в сторону большого дома. Хозяйка по-прежнему стояла на крыльце, сверкая гневным взором.

– Это тебе за то, что посмела поднять на меня руку. – Рот миссис скривился в злобной ухмылке.

– Мастеру Джейкобу не понравится, что вы продали меня! – крикнула я, глядя ей прямо в лицо.

– Эй, да ты никак собралась диктовать, как мне следует поступать с моей собственностью?

– Я не ваша собственность. Отпустите немедленно!

Она запрокинула голову и расхохоталась.

– Тебе придется многому поучиться, детка. Отправьте ее в тюрьму Лапье. Пусть эту маленькую мерзавку хорошенько накажут за то, что помогла сбежать моему лучшему негру. А потом продадут в увеселительное заведение: жизнь шлюхи – единственное, чего она заслуживает.

Миссис подала знак рослому работорговцу, стоявшему возле повозки. Тот кивнул и, шагнув ко мне, сгреб в охапку. Я изо всех сил пыталась освободиться, но руки у мужчины оказались проворными и крепкими, он затащил меня в повозку и привязал к сидевшим там женщинам. Одна из них, с опухшим лицом и всклокоченными волосами, выглядела пугающе, исходившее от нее зловоние напоминало запах гниющей раны, – точно такой же запах ударил мне в нос, когда я подошла к кровати умирающей мамы. Платье несчастной было перемазано кровью, блуждающий взгляд устремлен в пространство.

Невольники с плантации, которые несколько минут назад пели и танцевали на поминках моей мамы, собрались перед хозяйским домом, чтобы посмотреть, как увозят ее дочь. Те, кто посмелее, подходили к повозке и тянули ко мне руки. Я слышала голос Лавви, выкрикивающей мое имя. А затем тетушка Хоуп опустилась на колени, вскинула раскрытые ладони к небесам и запела:

В моих печалях, Господи, иди со мной,

В моих печалях, Господи, иди со мной.

Когда мое сердце страдает, Господи, иди со мной[12].

Люди последовали ее примеру: один за другим они опускались на колени и подхватывали песнопение. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной. Но даже теперь знала, что не доставлю миссис Дельфине удовольствия: она не увидит ни одной слезинки, выкатившейся из моих глаз, и не услышит ни единого слова мольбы о пощаде. Вместо этого я обратила ужас в ярость и, обернувшись к своей мучительнице, уставилась ей прямо в глаза.

– Я проклинаю вас и ваших будущих детей. Именем моей бабушки, королевы Винни Браун, проклинаю! Пусть все ваши худшие страхи сбудутся и зло, которое вы творите, десятикратно вернется к вам. Эта плантация станет для вас подлинным адом! Запомните мои слова. – Я сплюнула на землю, внутренне готовая к тому, что хозяйка сейчас сорвется с крыльца, подлетит ко мне и залепит пощечину. Но миссис Дельфина не двинулась с места, застыв с окаменевшим лицом.

Повозка тронулась. Чувствуя устремленные на меня взгляды собравшихся во дворе людей, я старалась держать спину прямо и не отрываясь смотрела на дорогу. Когда мастер Джейкоб оправится от травмы, он непременно разыщет меня, заберет у работорговцев и отправит, как и обещал, в Массачусетс, в школу для девочек. Там мы встретимся с Эссексом, чтобы никогда больше не разлучаться. Мастер Джейкоб – хороший хозяин, и когда ему станет известно, что его жена нарочно дала маме умереть, а меня продала, словно обычную рабыню, его возмущению не будет предела, потому что после смерти мисс Салли я единственная его родня, других кровных родственников у него не осталось.

– Ну, пошевеливайтесь! – прикрикнул на лошадей мужчина на козлах.

Старая, рассохшаяся повозка стала набирать ход. Я оказалась прижата к женщине в окровавленном платье. Ветви деревьев низко свисали над дорогой, пыль из-под колес летела в лицо. Я пригнула голову и закрыла глаза.

Часть вторая

Пол-акра земли дьявола

Глава 10

В пути

Прежде чем Снитч стал управляющим на плантации Белл, эту должность занимал Рид – тот самый великан, который теперь оказался нашим возничим. У Рида были такие огромные мясистые руки, что на плантации поговаривали, будто он одним ударом кулака может запросто размозжить голову человеку – причем просто так, ради развлечения, – а еще болтали, что Рид ловит маленьких детей и варит в гигантском котле на ужин. Однажды, гоняясь за кроликом, я случайно оказалась на берегу реки возле того места, где стоял обшитый белой вагонкой домик надсмотрщика. Я уже готова была броситься наутек, но на крыльце показался Рид, который тащил за собой девочку-подростка. Девчушка плакала, кричала и царапалась, но великан перекинул ее через плечо, словно тряпичную куклу, и понес во двор. Я спряталась за стволом старого дуба, зажмурилась и старалась не дышать. Когда же снова решилась открыть глаза и выглянуть из-за дерева, увидела, что девочка, связанная по рукам и ногам, стоит возле столба для порки. Она продолжала кричать, умоляя о пощаде, но Рид засунул ей в рот свои волосатые пальцы, ухватил за язык и вытянул наружу. От душераздирающих воплей несчастной жертвы делалось дурно, они еще несколько месяцев преследовали меня. Я никогда не рассказывала маме об увиденном и надеялась, что больше мне не придется пережить подобный кошмар. Так я думала до тех пор, пока не оказалась в скрипучей повозке, примотанная веревкой к полумертвой женщине, на пути в тюрьму, где мне грозило жестокое наказание. Я помнила истории об охоте на ведьм, которые слышала от мисс Салли; интересно, меня тоже сожгут на костре? Или растянут на дыбе и выпорют, как беглого раба, а после продадут на какую-нибудь южную плантацию? Мама говорила, что чем дальше на юг, тем хуже живется рабам. Но куда бы мы ни направлялись, одно было ясно: отныне мне потребуется вся выдержка, на какую я только способна. Постаравшись взять себя в руки, я начала молиться о том, чтобы сохранить стойкость и не позволить раздирающему меня ужасу одолеть душу.

Женщина в окровавленном платье, с растрепанными волосами не переставала рыдать. Я взглянула на другую женщину, в зеленой шали, сидевшую напротив.

– Что случилось? – спросила я ее.

Она покосилась на широкую спину работорговца, затем подалась вперед и прошептала, едва шевеля губами:

– Я только что приняла у нее роды – за несколько миль до плантации, откуда тебя забрали. Ребенок вышел мертвым, с обмотанной вокруг шеи пуповиной. – Горячее дыхание женщины обжигало мне ухо. – А он взял новорожденного и швырнул в канаву. Даже не дал похоронить малютку.

Женщина замолчала и несколько мгновений внимательно рассматривала меня.

– А ты хорошенькая, – заметила она.

Окинув себя взглядом, я сообразила, что одета в нарядное мамино платье. Внезапно мне стало неловко.

– Сегодня похоронили мою маму. Меня уволокли прямо с поминок. Я Фиби.

– Элис.

Повозка громыхала, подпрыгивая на ухабах. Голова сидевшей рядом женщины безвольно моталась из стороны в сторону. Закованные в кандалы мужчины находились в одном углу повозки, мы – в другом. Троица сопровождавших нас работорговцев устроилась впереди на козлах. Я чувствовала, как на затылке в том месте, куда угодил кулак Снитча, вздувается огромная шишка. Но эти неприятные ощущения не шли ни в какое сравнение с острой резью в пустом желудке. Я пожалела, что так и не поела на маминых поминках. Внезапно моя соседка схватилась руками за живот и согнулась пополам. Она застонала и, казалось, начала тужиться; по ногам женщины потекла липкая жижа, а затем на дощатый пол вывалился послед. Несчастная распрямилась и вскрикнула, лицо ее исказилось от боли.

– Эй, вы там, заткнитесь! – крикнул через плечо один из работорговцев.

Скользкий синий пузырь с кровавыми прожилками перекатывался по доскам при каждом толчке повозки. Всю дорогу мы чувствовали неприятный металлический запах крови. Я закрыла глаза, пытаясь укрыться от окружающего хаоса, но и внутри у меня не было тишины. Посреди ночи мы остановились возле небольшой придорожной хижины.

– Поднимайтесь! – рявкнул работорговец на козлах; у него была длинная темная борода, доходившая до ворота рубашки.

Когда мы выбрались из повозки, я пошла рядом с моей обессилевшей соседкой, подпирая ее плечом, словно костылем. Крохотная сырая хижина без окон была до отказа забита людьми, но нас все равно втолкнули внутрь. Мы погрузились в темноту и тяжелый смрад. Захлопнув дверь, наши мучители удалились. Я представляла, как они сейчас усядутся возле костра, будут жевать табак, прихлебывать виски, передавая бутылку по кругу, и подсчитывать грядущую прибыль.

– Матильда, – шепотом представилась женщина в окровавленном платье.

– Фиби Долорес Браун.

– Целая куча имен, – пробормотала Матильда заплетающимся языком и склонила голову мне на плечо. Через мгновение я услышала ее ровное дыхание: измученная женщина наконец уснула.

Но мне не спалось. Сидя в душной хижине, я ждала рассвета и думала о доме: утром я, как обычно, отправилась бы в курятник собирать свежие яйца, затем принесла бы их на кухню тетушке Хоуп. Подождала, пока та приготовит завтрак, и подала бы его в столовую. Но меня похитили из дома, грубо разлучив со всем, что было мне дорого. И все же, если я хочу выжить, нельзя предаваться отчаянию, нельзя позволить ему затопить разум.

Незадолго до рассвета дверь распахнулась, на пороге появился мужчина. Он был аккуратно одет и чисто выбрит и вел себя по-хозяйски уверенно.

– Все на выход! – скомандовал незнакомец.

Мужчина говорил отрывисто, с непривычным для моего уха резким акцентом. Вероятно, он был выходцем с Юга, откуда-нибудь из Нового Орлеана. Мы поднялись и один за другим начали выбираться из тесной хижины. Хозяин пересчитал выстроившихся в шеренгу невольников: сорок мужчин и двадцать одна женщина, всего шестьдесят один человек. Прибывших вместе со мной развязали, а затем вновь привязали к тем, кого доставили раньше: одним концом веревки нам стягивали запястья, а второй накидывали петлей на шею. Пока шла сортировка рабов, я старалась держаться рядом с Матильдой, в результате она оказалась привязана позади меня. Элис находилась в конце другой связки. Покончив с женщинами, торговцы велели нам сесть на сырую землю, а сами занялись закованными в кандалы мужчинами.

– Так, парни, строимся в два ряда.

Один рослый невольник замешкался, не сразу поняв, что от него требуется, и заработал удар дубинкой по спине:

– Эй ты, пошевеливайся!

Рабы послушались и быстро выполнили приказ. Белые мужчины с дубинками прошли вдоль ряда, нацепив на каждого из чернокожих толстый железный ошейник, скрепленный навесным замком. Массивная цепь, продернутая сквозь ушко замка, сковывала невольников в единую группу. Затем руки рабов также заковали в наручники. Прежде мне никогда не приходилось видеть, как на людей надевают кандалы, и от этого зрелища к горлу подступила тошнота. Уроки игры на фортепьяно, которые давала мне мисс Салли, забота, которой я была окружена с раннего детства, непрестанные усилия мамы, старавшейся оградить меня от тягот работы на плантации, – я жила словно бы в другом мире и оказалась плохо подготовлена к тому, что меня будут связывать и гнать, как скотину. Но, как выяснилось, я ничем не отличаюсь от этих несчастных избитых людей, со мной обращаются как с живым товаром, который нужно доставить на рынок.

– Поднимайтесь! Живее! Пошли! – скомандовал мужчина, говоривший с южным акцентом.

Мы повиновались. Так началось наше шествие бог знает куда. Я была одной из немногих, у кого нашлись хорошие крепкие башмаки. Трудно даже представить, каково это – шагать босиком по лесной дороге, спотыкаясь о камни, наступая на шишки и острые сосновые иглы. Первые несколько часов пути утомили меня так, словно за это время я переделала всю дневную работу, которую взваливала на меня миссис Дельфина. Но, по крайней мере, они прошли в относительной тишине. А затем плетущаяся позади Матильда начала стонать.

Надсмотрщики ехали верхом: один впереди, второй сбоку, третий замыкал процессию. Стоны Матильды становились все громче. Похоже, они утомили едущего сбоку всадника: он поравнялся с нами, придержал коня и ударил Матильду дубинкой по голове.

– Еще звук – и отстрелю башку! – гаркнул надсмотрщик.

Затем проехал немного вперед и заорал в полный голос, чтобы остальные слышали его:

– Идти молча, шаг не сбавлять!

Матильда замолчала, остальные узники тоже старались вести себя как можно тише. Наступили сумерки, заметно похолодало. Мы продолжали брести по лесной дороге. Вскоре небо заволокло тучами, стало еще холоднее. Помимо надежной обуви на мне было добротное платье, в то время как многие из рабов были одеты в лохмотья, которые едва прикрывали тело. Погода хмурилась все больше, вскоре заморосило, однако наше путешествие продолжалось: всю ночь нас гнали по лесу и лишь на рассвете устроили небольшой привал. Надсмотрщики дали рабам напиться из общего ведра, в котором на самом дне плескалась вода. Эти жалкие капли не утолили жажду, зато голодная резь в пустом желудке усилилась. Вдобавок жесткая волосяная веревка до крови натерла мне запястья.

Мы снова тронулись в путь и шли до наступления темноты. И только когда выбрались из леса в открытое поле, мучители дали команду остановиться. Двух женщин, находившихся в начале строя, развязали и велели развести костер. Остальным приказали опуститься на землю. Сидеть на холодной жесткой почве было не очень приятно, но я радовалась возможности отдохнуть и вытянуть усталые ноги. Сбитые ступни болели, а лодыжки опухли так, что стали похожи на вылезающее из кадушки дрожжевое тесто. Как ни хотелось мне снять туфли, я боялась, что потом не смогу снова надеть их, да к тому же запястья были стянуты веревкой.

Нам раздали кукурузные лепешки и по куску вареной рыбы. Также дали воды, чтобы умыться, но дорожная пыль так прочно въелась в кожу, что руки все равно остались грязными. Еда была невкусной, но я постаралась затолкать в себя все до последней крошки, догадываясь, что в следующий раз нас накормят нескоро. Когда фляга с водой, которую передавали по цепочке, дошла до меня, я припала горлышку и принялась жадно пить. Впервые в жизни мне было безразлично, чистая во фляге вода или нет.

– Всем спать, – приказал возглавлявший отряд южанин.

Люди повиновались. Матильда уснула прежде, чем я успела опустить голову на жесткую кочку. Я же никак не могла устроиться – никогда прежде мне не доводилось ночевать под открытым небом. Ночные звуки пугали: стрекотание сверчков, уханье совы, далекий вой койотов – все внушало тревогу. Я беспокойно ворочалась с боку на бок, опасаясь змей и других ядовитых тварей. Даже потрескивание костра заставляло вздрагивать.

Сон не шел. Я коротала время, вспоминая, как мы с Эссексом лежали на сеновале под крышей конюшни, представляла его теплое тело, прижимающееся к моему. Фантазия была настолько яркой, что я, казалось, даже почувствовала запах моего возлюбленного. Вообразив, что Эссекс держит меня в своих объятиях, я смогла немного расслабиться и задремала.

Перед восходом солнца нас снова подняли, и мы тронулись в путь. Так повторялось изо дня в день. Ступни у меня покрылись волдырями, которые лопались и кровоточили. Чулки насквозь пропитались кровью. Но, несмотря на боль, приходилось шагать: стоило чуть сбавить ход – и следовал неизбежный удар дубинкой. Некоторые рабы негромко напевали – это помогало сохранять ритм, – однако я шла молча, держа свое отчаяние при себе, в самой глубине разбитого сердца.

* * *

На восьмой день путешествия мы достигли живописного городка, лежащего в устье реки. На небе сияло яркое солнце, а свежий ветер приятно холодил разгоряченное лицо. Никогда в жизни я не видела столько лодок: плоскодонки, маленькие рыбацкие шхуны, большие пароходы.

Вдоль воды тянулась вереница домов; разноцветные постройки высотой в два-три этажа стояли вплотную друг к другу, теснясь на узкой полоске прибрежной земли. Чем ближе мы подходили к гавани, тем острее становился висевший в воздухе кисловатый запах протухшей рыбы и несвежего мяса, к которому примешивался тяжелый дух, исходивший от моих закованных в кандалы спутников, – сочетание, вынуждавшее задерживать дыхание, чтобы побороть подступающую к горлу тошноту. Я прикусила губу, стараясь идти в ногу с остальными. Наконец нам приказали остановиться.

– Сесть на землю и ждать! – рявкнул один из надсмотрщиков. – Двигаться только по моей команде.

Возглавлявший процессию южанин подошел к толстому круглолицему человеку. Тот стоял на пристани возле судна, из трубы которого поднимался столб белого пара. Судно было двухпалубным, с гребным колесом на корме. Белые мужчины оживленно болтали и смеялись, фляжка с виски бойко переходила из рук в руки.

Я понятия не имела, что произойдет дальше, и неизвестность заставляла нервничать. Жизнь на плантации приучила нас к четкому распорядку: каждый знал, что и когда ему следует делать. За то время, что мы сидели на траве, дожидаясь дальнейших указаний, дома я уже давно прополола бы сорняки на грядках миссис Дельфины и полила огород. Кружившие над нами тучи слепней нещадно жалили полуобнаженных людей. Приходилось то и дело отбиваться от насекомых, взмахивая стянутыми веревкой руками. Наконец появились двое мужчин и приказали встать.

– Поднимаетесь по трапу, проходите в носовую часть судна и ложитесь рядами на палубу.

Женщины двинулись первыми. Деревянный трап угрожающе шатался под ногами, но мы благополучно вскарабкались на борт и разместились, как было велено, на носу судна. Мы лежали на спине, прижимаясь затылком к дощатому полу, и смотрели в небо. Матросы с верхней палубы с любопытством разглядывали невольниц. Я прикрыла глаза; больше всего на свете хотелось как следует вымыться и переодеться в чистое.

Чужие голоса сливались, матросы говорили быстро и неразборчиво. Однако ухо выхватывало отдельные фразы.

– Жду не дождусь, когда доберемся до Ричмонда. У меня там назначено свидание с одной горячей штучкой.

– Да нет у тебя никакого свидания, – ответил другой голос, высокий и писклявый.

– Ты просто завидуешь, потому что тебе не везет с красотками.

– Размечтался, – вклинился в разговор третий. – Лучше ступай в трюм и займись делом, а то вылетишь отсюда в два счета. Смотри, капитан идет.

Я скосила глаза, оглядывая нижнюю палубу и размышляя о возможности побега. Но мы были так крепко привязаны веревками друг к другу, что невозможно было даже шелохнуться. Через несколько минут пароход отчалил. Пока судно дрейфовало вдоль пирса, я гадала, куда мы направимся по реке Джеймс, – в Ричмонд? Каким окажется город и станет ли он конечной точкой маршрута? И во что выльется прощальное напутствие миссис Дельфины с требованием подвергнуть меня наказанию за нападение на хозяйку?

На борту находилось четверо белых мужчин, включая капитана. У самого молодого из них были длинные черные волосы, собранные на затылке в жидкий хвост, и острый крючковатый нос. Стоило мне посмотреть на верхнюю палубу, как я тут же ловила на себе его пристальный взгляд. Должно быть, в мамином красном платье я заметно выделялась среди остальных невольников, одетых в выцветшие лохмотья. Молодой моряк пытался встретиться со мной взглядом, но я старательно отводила глаза.

Пароход шел, переваливаясь с боку на бок. Вскоре меня начало укачивать. Мы продолжали лежать под ночным небом – ни еды, ни воды нам не дали, укрыться тоже было нечем. С наступлением темноты долетавшие с верхней палубы голоса становились все громче – без сомнения, матросы хорошенько приложились к спиртному. Я опустила веки и попыталась отвлечься от постигших меня страданий. Не знаю, сколько прошло времени, но внезапно я очнулась от грубого прикосновения: холодная влажная рука стиснула колено и поползала выше по бедру. Распахнув глаза, я увидела склонившегося надо мной матроса с длинными волосами и крючковатым носом.

– Отстань! – Я быстро свела ноги, не только защищая свою честь, но и тревожась, что насильник наткнется на дневник, спрятанный в потайном кармане юбки. Его пальцы уже находились в опасной близости от моего сокровища. Я попыталась прикрыть книгу собой, перекатившись на левый бок, но матрос только сильнее навалился на меня всем телом. От парня несло табаком, а во рту не хватало нескольких зубов. Я задыхалась от зловония, хотелось вырваться из его цепких лап, но это было невозможно.

– Лежи смирно и не дергайся, – прохрипел он, возясь с пуговицами на штанах, – а то придется сделать тебе по-настоящему больно.

Окружающие нас невольники ничем не могли помочь. Паника сдавила грудь, содержимое желудка поползло вверх. Когда матрос раздвинул мне ляжки, меня вырвало прямо на него.

– Сука! – прорычал он и ударил кулаком в лицо.

Я закричала, надеясь привлечь внимание капитана. Тот подошел к ограждению верхней палубы и посмотрел вниз.

– Эй, Джек, оставь-ка товар в покое.

– Да бросьте, капитан, от нее не убудет.

– Я сказал, не порти товар! А ну, быстро наверх!

Джек поднялся. На его перепачканной рвотой рубашке расползлось мокрое пятно. Он злобно пнул меня носком башмака под ребра, но, к величайшему облегчению, подчинился команде капитана.

Матильда повернула ко мне всклокоченную голову. Я встретилась с ее грустными глазами.

– Меня обрюхатил надсмотрщик на плантации, – прошептала она.

Мы пытались утешить друг друга, как могли, соприкасаясь кончиками пальцев на ногах. Лежавший неподалеку мужчина заходился в надсадном кашле. Уснуть было невозможно. Утром матросы раздали невольникам кашу. Джек подал мне мою порцию. Заглянув в миску, я увидела, что каша покрыта толстым слоем мокроты. Пока остальные расправлялись с завтраком, я закрыла глаза и представила, что сижу за столом на кухне у тетушки Хоуп. Должно быть, я все же задремала, потому что очнулась, когда Матильда потянула за веревку, которой мы были связаны.

– Что такое?

Она показала подбородком за борт. Тогда-то я и увидела поднимающиеся впереди высокие здания. Очертания города были в точности такими, как на фотографиях в газете: стройные силуэты на фоне восходящего солнца и розоватого неба. Вероятно, это был Ричмонд. Пароход двигался вдоль берега. Вскоре матросы бросили якорь, и нас свели по трапу на сушу. Чтобы привести «товар» в надлежащий вид, нам выдали несколько фляг с водой. Я пила и пила, чувствуя, как живительная влага вливается в пересохшее горло.

– Подождем до темноты, – сказал капитан своим подручным. – Городским не нравится, когда мы гоним ниггеров по улицам средь бела дня.

Джек прошел мимо меня, посмеиваясь.

– Есть время отвязать одну и немного позабавиться, а? – крикнул он капитану.

– Ну уж нет. В прошлый раз я отдал тебе девчонку, а потом у нее недосчитались зубов. Больше я не намерен рисковать прибылью ради твоих забав.

Нам снова велели сесть на траву. В воздухе кружил рой мошек, и к зудящим укусам слепней, полученным накануне, добавились новые. Я смотрела на реку, несущую мутные воды, и, будь моя воля, окунулась бы не раздумывая. Мы молча сидели под деревом и слушали, как ветер шелестит листвой у нас над головами. Я постукивала пальцами по бедру, словно играя на пианино, – размеренные движения успокаивали, – а затем начала тихонько напевать себе под нос. В сумерках нам раздали по кукурузной лепешке с тонким ломтиком бекона. Скудный ужин, после которого я была все так же голодна. Когда мы покончили с едой, прозвучала команда подняться на ноги. Ночная тьма окутала город, в небе зажглись звезды – россыпь мерцающих огоньков, смотревших на нас из черноты.

– И чтобы ни звука, – предупредил капитан, – не болтать, не петь, не стонать! Вперед!

Капитан мог бы не утруждать себя излишними предостережениями: привычка к покорности въелась в души стоявших перед ним рабов, как пот въелся в их жалкие обноски. Опущенные головы, сгорбленные плечи – я видела отчаяние и безнадежность на лицах спутников. Мы шли среди кустарников и чахлых деревьев, пока впереди не показался мост. «Мост Мейо»[13], – прочитала я на табличке. Мы прошли по мосту, и сразу за ним показалось здание, чьи освещенные окна поблескивали в темноте, словно перламутровые пуговицы. Мы миновали большой красивый дом с нарядным фронтоном и белыми колоннами. Затем нас повели по улицам: «Кэри-стрит», «Мейн-стрит», – читала я названия, – а после мы свернули направо на Франклин-стрит. Я старалась запомнить дорогу на случай, если представится возможность побега. Вскоре наш печальный караван покинул центральные улицы и нырнул в узкий проулок. Здесь было холодно, в воздухе висел густой смрад, отвратительнее которого я в жизни не нюхала, – влажный запах смерти. Надпись на стене гласила: «Переулок Лапье».

Подняв глаза, я увидела забор высотой в двенадцать футов, плотно усаженный поверху железными пиками, за которым виднелись крыши каких-то построек. Итак, вот она – тюрьма Лапье, куда отправила меня миссис Дельфина. Меня охватило острое предчувствие, что, оказавшись внутри, я уже никогда не сумею вырваться на свободу и даже не смогу общаться с внешним миром, навсегда оставшись пленницей. Я хотела ускорить шаг, чтобы не отстать от товарищей, но споткнулась, как будто сама судьба обернулась камнем, лежавшим у меня на дороге. Прежде, чем я успела рухнуть на колени, соединявшая нас с Матильдой веревка натянулась, и я устояла.

Глава 11

Тюрьма Лапье

Пока нас вели по тюремному двору, я внимательно смотрела по сторонам и чутко прислушивалась к звукам вокруг. На небольшом участке земли разместились шесть деревянных построек. Две из них были двухэтажными. Та, что повыше, походила на хозяйскую усадьбу – в точности как у нас на плантации Белл. В других, поменьше, вероятно, находились служебные помещения: кухня, прачечная, контора управляющего и склад. Откуда-то неподалеку доносился собачий лай. Зловоние, которое я почувствовала еще в переулке, усилилось, превратившись в едкий тошнотворный смрад. Нас поджидала команда белых охранников из пятерых человек, у каждого на плече висело ружье, а из-за пояса торчал нож.

Поступила команда:

– Мужчины направо. Женщины налево.

Охранники начали перерезать веревки, которыми были стянуты руки невольников, и снимать болтавшуюся на шее веревочную петлю. Раны у меня на запястьях покрылись коричневой коркой запекшейся крови. Освободившись от пут, я впервые за десять дней смогла расправить плечи и потянуться всем телом, словно пробудившийся кот. Металлические ошейники, замки и цепи, сковывавшие мужчин, со звоном падали на булыжник, которым был вымощен двор. Но прежде чем мы успели насладиться мимолетным чувством свободы, нас погнали к длинному бараку из красного кирпича. Деревянная дверь открылась, и нас затолкали внутрь.

Мы оказались в толпе, плотно стиснутые со всех сторон потными людскими телами. В камере и без нас было полно заключенных – вероятно, больше сотни, – и все же нам пришлось влиться в эту человеческую массу. Дверь быстро захлопнулась, и в тот же миг на меня обрушились духота и ужасающая вонь – запах крови, пота, фекалий и рвоты. Дышать стало невозможно. Я чувствовала, как отравленный воздух заполняет легкие. Под ногами хлюпала какая-то липкая скользкая жижа. Я не понимала, как миссис Дельфина, зная о том, что представляет собой тюрьма Лапье, могла упечь меня в этот ад. Как вообще можно отправить человека в такое страшное место?! Голова закружилась, по телу разлилась слабость – я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Колени подогнулись, но прежде, чем я рухнула на пол, Матильда подхватила меня под локоть.

– Эй, ты чего?

В полутьме лицо Матильды было едва различимо. Я вздохнула и опустила голову ей на грудь.

– Да, детка, так выглядит тюрьма, – пробормотала женщина. – Нас будут держать в камере до тех пор, пока не выставят на продажу.

– Откуда ты знаешь?

– Случалось бывать у Лапье прежде.

– Здесь вообще когда-нибудь убирают? – прохрипела я.

Матильда похлопала меня по спине – обычно так делала мама, когда хотела утешить.

– Ничего, скоро привыкнешь.

Но я знала, что никогда не привыкну к этому кошмару. Передо мной разверзлась настоящая бездна – я провалилась в самое чрево рабства. Желудок сжало судорогой, к горлу снова подкатила тошнота, на лбу выступил холодный пот: я стояла посреди преисподней, одинокая и испуганная. Немного освоившись, мои спутники начали передвигаться по камере в надежде отыскать родных и знакомых или хотя бы узнать новости о них. Внезапно Матильда издала радостный вопль, вскинула руки и метнулась в толпу. Она подбежала к рослому широкоплечему мужчине и упала в его объятия. Они долго обнимались, целовались, а затем снова обнимались. Когда лихорадка нежданной встречи немного улеглась, Матильда обернулась ко мне.

– Это мой муж. – Она смахнула бегущие по щекам слезы. – Три года назад его продали на другую плантацию.

– Сэм, – представился широкоплечий мужчина.

– Фиби Долорес Браун.

– У нее целая куча имен, – рассмеялась Матильда. Даже впотьмах было видно, как сквозь усталость и боль измученной женщины сияет ее подлинная красота. Наблюдая за счастливой парой, я вспоминала Эссекса. Сердце ныло от тоски и желания обнять любимого.

– Рад знакомству, – кивнул Сэм.

Я отошла, чтобы дать им возможность побыть наедине. После всего, что довелось пережить Матильде, она заслужила толику счастья, пусть и недолгого. Переступая через лежащих на полу людей и зловонные лужи, я вернулась в переднюю часть камеры, поближе к двери. Мама часто говорила, что отдых идет человеку на пользу – голова начинает лучше соображать. Я прикрыла нос и рот рукавом платья, надеясь хоть немного уменьшить смрад, и привалилась плечом к грязной стене.

* * *

Я узнала, что наступил рассвет, лишь после того, как открылась дверь, впустив в камеру немного света. Стоявший в проеме охранник предусмотрительно обвязал нос и рот шейным платком.

– Женщины, на выход, – скомандовал он.

Матильда протиснулась ко мне сквозь толпу.

– Нас поведут на аукцион, – сказала она. – Некоторым повезло гораздо меньше: беглецов оставляют в камере дожидаться порки.

Я вновь содрогнулась и призналась: хозяйка велела наказать меня за то, что я подняла на нее руку.

– Вряд ли они захотят исполосовать кнутом такую красотку, – усмехнулась Матильда. – Без шрамов ты стоишь намного больше. Держись поближе ко мне и ничего не бойся.

Я шагнула следом за Матильдой на солнечный свет. После ночи, проведенной в аду, воздух снаружи казался почти свежим. Я смогла наконец вдохнуть полной грудью.

– Сюда. Пошевеливайтесь! – прикрикивали охранники, грубо толкая нас, будто гнали стадо свиней. Нас привели во дворик, где были установлены четыре водяных насоса, и разделили на группы по пять человек.

Прозвучала новая команда:

– Всем как следует вымыться.

Женщины мылись по двое возле каждой колонки. Дожидаясь своей очереди, я заметила, что у некоторых были с собой небольшие холщовые сумки со сменой одежды. Я же прибыла в тюрьму с пустыми руками, если не считать дневника в кожаном переплете, спрятанного в потайном кармане нижней юбки, да самодельного ожерелья с половинкой сердечка, подарка Эссекса. К сожалению, переодеться мне было не во что. Поэтому, подойдя к крану, я смогла за отведенные несколько минут только ополоснуть лицо и смочить водой растрепанные волосы. Затем нас отвели в тесное подсобное помещение, где несколько чернокожих служанок раздали невольницам миски с тушеной капустой и индийским горошком, а также кукурузный хлеб. Получив блюдо, пригодное для еды, я почувствовала такое облегчение, что на миг забыла, где нахожусь.

– Можно мне ложку? – попросила я одну из служанок.

Женщина была чисто одета и аккуратно причесана: на макушке у нее красовался замысловатый узел волос.

– Ложку? – Она смерила меня презрительным взглядом. – Ты больше не хозяйская горничная в большом доме.

Женщина цокнула языком и двинулась дальше. Смущенная глупой ошибкой, я уткнулась в миску и принялась за еду: приходилось отхлебывать овощное рагу через край, а остатки выскребать со дна пальцами. Конечно, не помешало бы добавить немного соли, но в целом это был лучший завтрак, который мне предложили с тех пор, как я покинула плантацию. Когда группа поела, нам выдали проволочные гребни вроде тех, что используют для вычесывания овечьей шерсти, льна и пенькового волокна.

Некоторые женщины повязали голову косынкой, я же просто расчесала спутанные пряди. Приятно было снова поухаживать за собой. Справившись с колтунами, я убрала волосы назад, чтобы они не падали на лицо. Нарядное мамино платье покрылось пятнами и сальными разводами, подметки на туфлях едва держались, но я не собиралась прихорашиваться, чтобы понравиться новому хозяину. Если мастер Джейкоб отправится за мной в карете, он довольно скоро доберется до Ричмонда и положит конец этому безумию. Я лишь молилась, чтобы травмы, полученные при крушении повозки, не помешали его путешествию. После стольких дней унижения и страданий я почти мечтала вернуться на плантацию Белл, даже если снова придется жить под одной крышей с миссис Дельфиной.

Охранники выкрикивали все новые и новые приказания, и в конце концов нас выгнали во двор и повели к задней двери одной из построек, над входом в которую висело красное полотнище. Я чувствовала плывущий изнутри запах табачного дыма, слышала мужские голоса и громкий смех. Нашу группу из пяти человек сопровождали четверо белых. Впереди шла женщина с ребенком на руках, она прижимала девочку к груди и с беспокойством поглядывала по сторонам. Я молилась, чтобы люди, от которых зависит судьба невольниц, не разлучили мать с дочерью.

В помещении, куда нас привели, толпился народ и было нестерпимо душно. Белые мужчины сидели плотными рядами на стульях, а те, кому не хватило мест, стояли возле задней стены. Все были одеты с иголочки, в точности как на картинках в модных журналах миссис Дельфины: шелковые жилеты, крахмальные галстуки; некоторые, несмотря на жару, были в сюртуках. В центре комнаты возвышался деревянный помост в форме куба. Наша группа выстроилась у его подножия. Первому из невольников велели подняться на помост. Аукционист, толстый коротышка с румяными щеками, откашлялся и начал читать по бумаге, которую держал в руках:

– Чистокровный негр. Имя – Артур. Родом с Мадагаскара. Опытный кузнец и плотник. Также может работать в поле. Идеальное здоровье.

Пока коротышка представлял товар, один из потенциальных покупателей оттянул губы Артура и взялся разглядывать зубы. Другой пощупал бицепсы и велел согнуться в поясе, проверяя мышцы спины. Я не понимала: они ищут изъян в предлагаемом «товаре» или просто хотят еще больше унизить стоящего перед ними человека. Как будто самого факта, что он находится в их полной власти, было недостаточно.

– Сними штаны, повернись задом и присядь, – велел покупатель.

Я видела муку в глазах Артура, но он изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица.

– Его осматривал один из лучших докторов, – объявил аукционист. – Болезней, хромоты, слабости не обнаружено. Стартовая цена сто пятьдесят долларов.

Начались торги между двумя мужчинами, которые заинтересовались Артуром. Взгляд самого невольника метался между ними: вероятно, он безмолвно молился, чтобы уйти с аукциона с тем из них, кто окажется более милосердным хозяином.

Следующей настала очередь Матильды. Она успела шепнуть мне, что надеется попасть к тому же хозяину, что и Сэм, находившийся в мужской группе позади нас.

– Разденься, – велел коротышка, когда Матильда взобралась на помост. Верхняя губа у нее задрожала, но женщина безропотно подчинилась; высвободив плечи из платья, скроенного из куска грубой холстины, Матильда позволила одежде соскользнуть на пол. Нижнего белья на ней не было. Рабыня осталась обнаженной. Ее руки взметнулись к полной груди, чтобы скрыть сочащиеся молоком соски. Я потупилась, не в силах смотреть на эту унизительную сцену.

– Повернись спиной к залу и присядь на корточки, – велел розовощекий коротышка.

Матильда повиновалась. Когда она присела, по ноге у нее потекла струйка крови.

– Я хотел бы рассмотреть товар поближе, – крикнул из последнего ряда рослый мужчина.

– Да, пожалуйста, – кивнул аукционист и добавил, обращаясь к Матильде: – Спускайся и следуй за этим господином.

Она сошла с помоста, прижимая к животу скомканное платье. Прежде чем пойти за белым господином в заднюю комнату, Матильда покосилась в мою сторону. Наши взгляды встретились, и сердце у меня оборвалось: эта женщина только что потеряла ребенка, встретилась с мужем, с которым их разлучили три года назад, и вот теперь ее уводит незнакомец. И все лишь потому, что у покупателя есть право распоряжаться жизнью Матильды, а у самой Матильды такого права нет.

– Следующая, – розовощекий поманил меня пальцем.

Забираясь по крутым ступенькам, я зацепилась подолом за носок ботинка и едва не упала. Руки машинально взметнулись в воздух, ища опору.

Аукционист начал читать, поглядывая в свою бумагу:

– Девушка-мулатка родом из Чарльз-Сити. Домашняя прислуга. Опытная швея, умеет работать на ткацком станке. Находится в подходящем репродуктивном возрасте, также отлично подойдет в качестве девочки для увеселительного заведения. – Коротышка произносил слова глубоким задушевным тоном, словно описывал ценную вещь. – Разденься, чтобы мы могли оценить твои формы и убедиться, что ты здорова. – Он уставился на меня.

Я не шелохнулась.

– Раздевайся, да поживее, – повторил аукционист.

Крепко стиснув переплетенные пальцы, я произнесла как можно тверже:

– Нет.

Зал ахнул, по рядам пробежал удивленный шепот. Злобные глаза коротышки потемнели, жирные щеки налились краской. Он стал похож на вареного кальмара.

– Раздевайся, шлюха, или прикажу высечь! – рявкнул он.

Внутри все всколыхнулась. Ни разу в жизни меня не пороли. Но совсем недавно я потеряла маму и лишилась возлюбленного, по приказу хозяйки меня силком увезли из дома, несколько дней я брела пешком со стертыми в кровь ногами и связанными руками, голодала и спала в грязном загоне, как скотина, по щиколотку утопая в фекалиях. Чего еще мне страшиться? Нет, я не стану раздеваться перед этими мужчинами и не пойду покорно, как Матильда, в заднюю комнату с одним из них. Я оказалась на самом дне позора и унижения и не позволю себе скатиться еще глубже. Сначала им придется убить меня. Я крепко уперлась ногами в пол, готовясь дать отпор.

– Прошу избавить меня от осмотра. Описания, прочитанного вами, вполне достаточно, – заявила я и посмотрела прямо в заплывшие жиром свиные глазки аукциониста.

Коротышка подал знак двум вооруженным охранникам:

– Снимите с нее платье!

Громилы, топтавшиеся возле двери, направились ко мне. Я приготовилась биться насмерть – кричать, визжать, кусаться и пинаться ногами. Но прежде, чем охранники успели приблизиться, раздался голос:

– Стойте!

Охранники замерли и обернулись к говорившему. Это был осанистый мужчина в модном сюртуке с пышным шелковым галстуком. Светло-русые волосы свободно падали ему на уши, челка была небрежно откинута назад. Человек уверенно двинулся сквозь толпу. Судя по виду, незнакомец не привык дважды повторять свои приказы. Подойдя к помосту, он подал мне руку:

– Спускайся.

Публика в зале захихикала. Ладонь у моего избавителя была мягкой и гладкой. Если не считать мастера Джейкоба, я впервые прикасалась к белому человеку.

– Я забираю ее, – заявил мужчина.

– Но… – Аукционист запнулся. – Мы должны сделать ставку.

В зале повисла тишина. Я сжалась.

– Она моя. – Мужчина уставился на коротышку, дожидаясь его возражений, но тот предпочел промолчать.

У входа в зал стоял чернокожий мальчик-слуга. Мужчина подал знак, и ребенок мгновенно оказался возле нас.

– Отведи ее к Элси. Скажи, чтобы хорошенько накормила и переодела.

Он отпустил мою руку.

Мне не оставалось ничего другого, как только последовать за парнишкой. Мы пересекли тюремный двор и подошли к приземистой постройке. Кухня! Стало ясно, что это еще не конец, скорее начало, какой-то новый поворот моей жизни. Но я понятия не имела, как следует относиться к тому, что случилось на аукционе: вздохнуть с облегчением, радуясь неожиданному появлению доброго господина, или умирать от ужаса.

Глава 12

Элси

За время нашего короткого перехода через двор я успела узнать, что моего провожатого зовут Томми, он родился в тюрьме, мать свою не помнит, вырос здесь, служит кем-то вроде мальчика на побегушках – выполняет разные мелкие поручения хозяина. Томми был темноволосым и худощавым, с непомерно большой головой, которая, казалось, с трудом держится на слишком тонкой шее, и узкими, как щелки, глазами. Парнишка привел меня к деревянному домику, построенному в форме буквы «А», с высокой трубой на остроконечной крыше, откуда валил дым. Когда мы вошли, меня обдало жаром – точь-в-точь как на кухне у тетушки Хоуп. В нос ударил запах специй, такой резкий, что я не удержалась и чихнула.

– Будь здорова, – сказала полная широкобедрая женщина, по-видимому кухарка. Она обернулась, и лицо оказалось знакомым – это у нее я попросила ложку сегодня утром. Кухарка села к столу и принялась чистить кукурузу. Похоже, мое появление не особенно удивило ее. Судя по тому, как насмешливо кривились губы толстухи, она знала нечто такое, о чем я не догадывалась.

– Масса[14] Рубин велел накормить ее и переодеть, – объявил Томми.

Женщина вложила в ладошку мальчика сочное яблоко.

– Держи. И сбегай за водой для ванны.

Томми выскользнул наружу.

– Как тебя зовут? – спросила кухарка. Она была круглолицая, с пухлыми щеками и цепким взглядом, по возрасту явно за сорок, примерно как Лавви. Выражение лица женщины трудно было назвать дружелюбным. Когда она открывала рот, становилась видна большая щель между передними зубами.

– Фиби, мэм. – Я надеялась, что вежливое обращение сгладит не самое благоприятное впечатление от нашего знакомства.

– Элси, – коротко бросила женщина.

Она поднялась из-за стола, повернулась ко мне спиной и стала помешивать в кипящем котелке.

– Мы не обязаны нравиться друг другу. Достаточно просто ладить, – добавила кухарка.

Она поставила на стол миску, до краев наполненную дымящейся солониной с тушеной капустой и рисом, а затем демонстративным жестом протянула мне ложку. Я уселась на высокий табурет и принялась за еду.

– Как вкусно, – похвалила я, молниеносно разделавшись с угощением.

– Хочешь добавки?

– Да, если можно. Путь был долгим.

– Хм, ты говоришь как белая. Откуда ты родом?

– Чарльз-Сити.

Элси снова наполнила миску. Вторую порцию я тоже проглотила в два счета и запила стаканом вкуснейшего лимонада.

Кухарка сняла котелок с огня, отставила в сторону и вытерла плиту тряпкой.

– Ну, с этим покончено, – заявила она. – Теперь можешь подняться наверх и принять ванну. У Томми, должно быть, все готово.

Я предложила Элси помочь убрать со стола и помыть посуду, но она велела отправляться наверх. Совершенно очевидно, что кухня была ее вотчиной, где посторонним не место.

Я поднялась по узкой деревянной лестнице. Поскольку весь жар от плиты шел наверх, на втором этаже стояла ужасная духота. Комната была не такой просторной, как та, в которой жили мы с мамой в нашем швейном домике. Однако оказаться под крышей, после того как я больше недели брела по дорогам, привязанная веревкой к незнакомым людям, и ночевала под открытым небом, слушая свист ветра и вой койотов, – уже казалось настоящим счастьем.

Ванна – большое металлическое корыто, – полная исходящей паром воды, стояла посреди комнаты. Стянув с себя заскорузлую одежду, я погрузилась в ванну. Тот мужчина, который спас меня на аукционе, наверняка захочет получить ответную благодарность. Мама любила повторять: ни одно доброе дело белого человека не делается просто так, от тебя непременно потребуют расплаты. Я провела смоченным в воде полотенцем по плечам и шее, а затем сползла чуть ниже и запрокинула голову, позволяя влаге пропитать волосы. Как только тело погрузилось в горячую воду, слезы сами собой хлынули из глаз. Внутренности свернулись в тугой клубок. Боль была невыносимой. Я разрешила себе плакать всего одну минуту – столько времени мама отводила на то, чтобы предаваться горю. Одна минута печали, а затем вновь невозмутимый вид, прямая спина, расправленные плечи – и за работу. Но минута превратилась в десять. Я не заметила, как они пролетели, но, придя в себя, поняла, что своим горем остудила воду.

Торопливый стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Элси влетела в комнату, на локте у нее висели два платья.

– Это для дома. А в этом можешь работать. Масса хочет, чтобы ты прислуживала ему вечером.

– Масса? – повторила я. Она имеет в виду «мастер»?

Элли выглядела удивленной.

– Да, масса Рубин Лапье. Владелец тюрьмы. Разве в ваших краях к хозяину обращаются как-то иначе?

Кухарка сгребла в охапку мое ярко-красное платье.

– Это мы вынесем на задний двор и сожжем.

– О нет, пожалуйста! – воскликнула я, протягивая руку. – Это платье моей мамы.

– Воняет ужасно. Ну, дело твое, можешь оставить, – пожала она плечами.

Когда Элси собиралась положить платье обратно, под руку ей попался дневник, спрятанный в потайном кармане. Я замерла, вспомнив предостережение мамы: рабам, которые умеют читать и писать, отрубают пальцы и выкалывают глаза. Элси ничего не сказала, лишь отвела взгляд и аккуратно развесила платье на спинке стула. Я от души надеялась, что молчание кухарки означает, что мы поладили.

– Одевайся, – велела она. – Пока отдохнешь, а к вечеру зайду за тобой, объясню, что делать дальше.

Элси ушла. Я снова осталась одна. Мебели в комнате было немного: три деревянных топчана, покрытых тонкими тюфяками, два стула и стол в углу, вместо гардероба – вбитые в стену крючки, на которых болталось несколько юбок. На столе стоял масляный фонарь. Выбравшись из ванны, я оделась в домашнее платье и как подкошенная рухнула на один из топчанов. Напротив лежанки находилось открытое окно, из которого время от времени тянуло прохладой, со двора долетали приглушенные звуки – голоса людей, заключенных в недрах адской бездны, где совсем недавно томилась и я. Лежать под колючим шерстяным одеялом было жарко. Я откинула его, но вскоре почувствовала холод и натянула до самого подбородка, а еще через минуту вновь отбросила в сторону, изнывая от духоты. Так продолжалось некоторое время, пока меня не сморил сон. Когда я снова открыла глаза, то увидела склонившуюся надо мной Элси.

– Что с тобой? – спросила кухарка.

Я попыталась заговорить, но не сумела произнести ни слова пересохшими губами. Элси поднесла флягу с водой, я сделала несколько жадных глотков и без сил упала обратно на подушку. Следующие дни я спала, просыпалась, пила воду, потом меня рвало, и я вновь погружалась в беспокойную дрему, из которой выныривала, разбуженная собственным криком. К исходу третьих суток Элси попыталась накормить меня тушеным мясом, но я едва смогла проглотить пару кусочков.

– Да ты, видать, не хочешь поправляться, – покачала головой кухарка.

Ее голос звучал укоризненно, и я заставила себя отхлебнуть немного бульона. Но стоило мне оторваться от миски, как все проглоченное тут же хлынуло наружу. По полу растеклась желтая лужа.

– Какого дьявола! – взорвалась Элси. – Почему я должна убирать за тобой? Ты ведь не миссус какая, и мы уж точно не на плантации в большом доме.

Мне стало ужасно стыдно. Я переживала, что разозлила кухарку. Поэтому попросила дать мне тряпку, сползла с тюфяка и начала вытирать лужу, но продержалась не больше минуты – в глазах потемнело, колени подломились, и я без сил рухнула на пол, после чего с трудом перебралась обратно на топчан. Единственным утешением был сон, и я отдалась его благодатной власти. Во сне я видела маму. И не только видела, но ощущала ее присутствие и даже чувствовала запах. Мы снова лежали рядом, свернувшись калачиком, на большой скрипучей кровати у нас в швейной, и на душе у меня было спокойно и тихо. Мама протянула руку, погладила меня по голове и отвела назад волосы. Я услышала над ухом ее ласковый шепот: «Пусть она приготовит тебе чай с белой ивой и таволгой. Пей три-четыре раза в день. Положи нарезанную половинку луковицы возле кровати. Это поможет сбить жар».

Я повернулась на бок, чтобы обнять маму, но она исчезла. Когда я попросила Элси приготовить травяной чай, она принялась ворчать, что ей придется искать нужные растения.

– Если бы не масса, который с утра до ночи изводит меня расспросами о тебе, и пальцем бы не шевельнула!

На следующее утро ко мне в комнату явилась девочка-подросток с чашкой травяного чая и нарезанной луковицей.

– Я Джули, – представилась она. – Масса велел присмотреть за тобой, пока не поправишься.

– Спасибо.

Ее милая улыбка действовала успокаивающе. Девочка была симпатичной, с длинными густыми волосами, заплетенными в тугую косу, блестящей кожей, напоминавшей по цвету имбирный пряник, и большими глазами, похожими на две спелые вишни. В тот день она четыре раза подавала мне чай и оставалась рядом, пока я спала. Сквозь дрему я слышала, как Джули подметает пол и тихонько напевает. Мотив был знакомый: Лавви часто мурлыкала эту песенку, работая по дому. К вечеру мне стало гораздо лучше, я даже смогла сесть в постели и проглотить немного овощного рагу. Лихорадка прошла, и утром я проснулась почти здоровой.

Элси посмеивалась, раздвигая занавески на окнах:

– Отдохнула на славу. Поди, никогда в жизни столько не спала. Слышала, ты умеешь шить?

Я кивнула.

– В таком случае тебе будет чем заняться: у нас накопилась уйма одежды для починки. Так что хватит валяться. Принимайся за работу.

Слабость все еще не отпускала меня, но я решила, что пора приносить пользу. Когда я оделась и сползла вниз, мы с Элси вышли во двор. Дневной свет ударил в глаза, едва я переступила порог. Пришлось зажмуриться: после полумрака комнаты требовалось время, чтобы привыкнуть к столь яркому освещению. Мимо нас пошла вереница скованных цепью рабов – такая же скорбная процессия, как та, с которой прибыла я. Голодные измученные люди едва передвигали сбитые ноги, некоторые оставляли на булыжной мостовой кровавые следы. Пока мы с Элси шагали через двор, нас преследовало звяканье невольничьих цепей. Стоны, доносившиеся из тюремного барака, не стихали ни на миг. Я зажала уши, не в силах выносить страшную какофонию.

– Ничего, скоро привыкнешь, – бросила через плечо Элси. – Радуйся, что ты не на их месте, ясно?

Мы дошли до помещения, где находился склад. Элси показала мне небольшой уголок, отгороженный от остального пространства, – швейная мастерская, крошечная по сравнению с просторным домиком у нас на плантации, но здесь я могла свободно расположиться и хотя бы ненадолго избавиться от постоянного присутствия сердитой кухарки. Снитч так быстро скрутил меня и отдал работорговцам, что я не успела прихватить наши с мамой швейные инструменты. Как будто прочитав мои мысли, Элси водрузила на стол большую рабочую корзину.

– Вот, глянь, надеюсь, тут найдется все необходимое. Эбби, наша экономка, раз в неделю ходит на рынок. Если что-то понадобится, она купит.

Порывшись в корзинке, я отыскала хорошую иглу и стала подбирать нитки. Привычное занятие помогало отвлечься и успокаивало: продеваем нитку в иголку, делаем стежок, затягиваем узелок и вновь втыкаем острие в ткань. В голове крутилась незатейливая мелодия. Я принялась напевать вполголоса. Песенка помогала заглушить воспоминания о доме и звуки, долетавшие с тюремного двора, отгоняла отчаяние, которое диким зверем притаилось за углом, готовое в любой момент броситься вперед и поглотить меня. Я закончила подрубать манжеты мужской рубашки и потянулась за следующей вещью, когда в дверном проеме возникла чья-то фигура. Подняв глаза, я увидела того самого белого господина, который забрал меня с аукциона. Он был слегка полноватый, с выпирающим брюшком; на кончике тонкого носа плотно сидели очки в металлической оправе.

– Рад, что тебе лучше, – сказал мужчина, переступая порог. Его пальцы коснулись золотой цепочки от часов на жилетном кармане. От господина исходили приятный запах туалетной воды с бергамотом и аромат дорогих сигар.

– Да, сэр. Благодарю.

Хотя Элси и говорила, что теперь он мой «масса», я не воспринимала этого человека как хозяина. Я наблюдала, какова будет реакция на обращение «сэр», однако выражение его лица ничуть не изменилось.

– Кажется, у нас не было возможности познакомиться. Я Рубин Лапье.

– Фиби Долорес Браун.

– Как обычно к тебе обращаются – Фиби? Или Фиби Долорес? Или Фиби Долорес Браун?

Я видела, что он подтрунивает надо мной: мужчина слегка улыбался, на щеках у него появились ямочки. На вид Рубину Лапье было лет сорок. Конечно, он был не такой старый, как мастер Джейкоб, но точно старше мамы.

– Фиби будет вполне достаточно.

– Ну что же, Фиби, я принес кое-что для тебя.

Он сделал несколько шагов вперед, приблизился и протянул руку – на раскрытой ладони я увидела наперсток. Чудесный серебряный наперсток! Надо признать, никогда в жизни мне не дарили ничего красивее.

– Спасибо, сэр!

– Пожалуйста. – Рубин Лапье кивнул, затем развернулся и покинул мастерскую.

Убедившись, что он ушел, я надела блестящий наперсток на палец и впервые за несколько недель улыбнулась.

* * *

В последующие дни я погрузилась в ежедневную рутину: сразу после завтрака отправлялась в крошечную швейную мастерскую и до самого ужина занималась починкой и штопкой. Работа полностью поглотила меня, не оставив времени для тревожных раздумий. Симпатичная черноглазая Джули поведала, что в той ужасной камере, где я провела первую ночь в тюрьме, содержались невольники, предназначенные для продажи на аукционе, а также смутьяны, которых хозяева отправили сюда для наказания. Заправлял этим предприятием Рубин Лапье (мысленно я звала его Тюремщиком). Судя по тому, что я видела из моего укромного уголка, Тюремщик вел дела, сидя в таверне: одноэтажная постройка, в которой располагался аукционный зал, в остальное время служила ему конторой, а также увеселительным заведением для покупателей, пожелавших выпить и немного развлечься. За деятельностью Тюремщика я наблюдала издалека – с тех пор, как Рубин Лапье подарил мне серебряный наперсток, наши пути больше не пересекались.

Я любила мою мастерскую. Хоть она и представляла собой лишь закуток в помещении склада, мне казалось, что все здесь принадлежит мне. Бо́льшую часть времени приходилось подрубать подолы юбок и платьев, чинить рубашки и брюки, штопать носки, иногда латать одеяла и подшивать портьеры. Днем Элси передавала обед через Джули. Но меня постоянно тошнило, и почти все, что я проглатывала, тут же выходило обратно. Я делала вид, будто съедаю присланные кухаркой блюда, а сама отдавала их Джули.

Изучая жизнь тюрьмы из своего укрытия, я выяснила, что на ее территории постоянно проживают шестеро: Бэзил, камердинер Тюремщика, экономка Эбби, юные Джули и Томми – эти двое были на побегушках, делали все, что им прикажут, – и кухарка Элси. Шестой в этой компании была я. Но в мои намерения не входило сближаться с кем-либо из них. Единственная моя задача – работать, не вызывая нареканий, и дожидаться, когда мастер Джейкоб приедет за мной. Однако это не означало, что сами обитатели тюрьмы не захотят познакомиться поближе. В первое же воскресенье Элси прислала Джули с приглашением присоединиться к ним за обедом, который слуги устраивали под открытым небом на задворках кухонного домика.

– Мы обедаем вместе по воскресеньям, нечто вроде общего выходного дня, – пояснила Элси.

Первое, на что я обратила внимание, – ваза с яркими маргаритками, украшавшая длинный стол из гладко обструганных досок. Из маленького садика, который Элси разбила позади кухни, доносился свежий запах мяты и шалфея. Аромат напомнил мамины травяные чаи: каждое воскресенье она давала мне перед сном чашку теплого напитка: «Чтобы очистить кровь и поддержать работу внутренних органов».

– Добрый день, – вежливо поздоровалась я, вытирая вспотевшие от волнения ладони краем рабочего фартука.

Ответом были дружеские кивки и приветствия. Эбби широко улыбнулась; во рту у нее не хватало пары зубов. Сухая и щуплая, с непропорционально маленьким телом, экономка была похожа на подростка. Я опустилась на одну из скамеек, стоявших возле стола. Джули плюхнулась рядом со мной.

– Бэзил, прочти молитву, – попросила Элси.

Мы дружно опустили головы и прикрыли глаза, а когда камердинер закончил, ответили хором «аминь». Элси раздала миски с едой – жареная курица, кукуруза и тушеная морковь на гарнир. Запах вызвал у меня легкий приступ тошноты. Я проглотила слюну, не решаясь приступить к трапезе.

– Ты не будешь есть? – спросила кухарка, поглядывая в мою сторону.

Не желая обидеть ее, я взялась за ложку.

– Говорят, в Ричмонде появился человек с Севера. Он будто бы утверждает, что в наших краях тоже скоро настанет свобода, – заметил камердинер, отправляя в рот кусок курицы.

– Придержи язык, – шикнула Элси, подкладывая Бэзилу еще одну куриную ножку, – а то накличешь беду.

Он склонился к ее уху и понизил голос.

– Массы здесь нет.

– Зато его уши есть повсюду, – возразила Эбби.

До сих пор я видела Бэзила только издали, теперь же появилась возможность рассмотреть его поближе. Это был красивый статный мужчина, одетый в белую рубашку с закатанными до локтя рукавами. На левой щеке Бэзила красовался шрам в форме полумесяца, словно кто-то поставил на нем клеймо. Камердинер сидел рядом с Эбби. Экономка с сосредоточенным видом поглядывала в свою миску. Обедающие переключились на разговор о погоде, о подготовке к зиме и о том, как лучше сохранить припасы. Расправившись с курицей, Бэзил поднялся из-за стола. Казалось, этот человек полон какого-то внутреннего беспокойства.

– Спасибо, Элси, как всегда, все очень вкусно. – Он чмокнул кухарку в щеку.

– Да-да, большое спасибо. – Эбби тоже встала, собрала посуду и понесла на кухню. Глядя ей вслед, я заметила, что экономка слегка приволакивает левую ногу. Интересно, она родилась хромой или это несчастный случай, а может, и что похуже.

– Джули, пойдешь играть в мяч? – спросил Томми.

Девочка кивнула, и они убежали, оставив меня наедине с Элси. Несмотря на круговерть в желудке, я заставила себя положить в рот кусочек моркови. Но в тот же миг к горлу подкатила тошнота, я бросилась к ближайшему кусту. Когда приступ прошел и я распрямилась, вытирая рот тыльной стороной ладони, то обнаружила стоящую надо мной Элси. Кухарка уперла руки в бока.

– Давно у тебя была кровь? – спросила она.

Я припомнила: еще до отъезда с плантации. И даже раньше, до того, как миссис Дельфина вылила мне на голову ночной горшок.

– Примерно в середине мая, – высчитала я.

– Сейчас август. Детка, ты беременна.

Я застыла. Беременна? Как такое могло случиться?

– Думаю, на какое-то время это остановит массу: он не станет лапать тебя прямо сейчас, – заметила Элси, роясь на грядке. – Вот, держи имбирь – поможет справиться с тошнотой.

Я побрела обратно на склад, потрясенная словами кухарки. Ребенок? Ребенок Эссекса? Рука невольно легла на живот. А ведь мама столько раз наказывала следить за собой и не приводить детей в мир рабов. Как же я могла так подвести маму? Я совершила ужасную ошибку и теперь не знала, что с этим делать.

Обогнув кухню и выйдя во двор, я увидела лежащего на земле обнаженного человека. Истощенный мужчина был закован в цепи, из открытых ран на теле сочилась кровь. Несчастный смотрел на меня с такой тоской, что захотелось подойти и помочь ему подняться на ноги. Я двинулась к лежавшему, но тут раздался голос Тюремщика, возникшего на крыльце таверны:

– Фиби, иди, куда шла.

Он поднес к губам трубку и затянулся.

Я ускорила шаг, юркнула в мастерскую и плотно закрыла за собой дверь. Слезы щипали глаза, из носа текло. Как растить ребенка среди этого кошмара? Я порылась в потайном кармане юбки и вытащила подаренный Эссексом талисман. Одно прикосновение к нему успокаивало. У нас будет ребенок. Я представила, что сообщаю эту новость любимому: какой радостью наполнился бы его взгляд, как Эссекс обнял бы меня и крепко прижал к себе. Вскоре я стану матерью, нравится мне это или нет. Но здесь, в незнакомом месте, среди чужих людей, без мамы, которая научила бы и поддержала меня, – как я справлюсь со всем одна?

«Точно так же, как справилась я», – ответил мамин голос у меня в голове.

Глава 13

Благодетель

Дни становились короче, кроны деревьев поредели. Склоняясь над бадьей, в которой мы с Джули полоскали белье, я видела землю, усыпанную желтыми, оранжевыми и красновато-коричневыми листьями. Нам приходилось ворочать толкушкой тяжелые мокрые простыни. От монотонных движений начинала кружиться голова.

Щелочное мыло разъедало кожу на руках, октябрьский воздух холодил спину. Должно быть, я находилась на грани обморока, потому что подошедшая к нам Элси трагически поцокала языком.

– Ты совсем слаба, детка. Ума не приложу, и что только масса нашел в тебе?

Я хотела сказать кухарке, что ее это не касается. Разве у нее мало своих дел на кухне? Пусть лучше думает о том, как бы накормить людей, вместо того чтобы придираться ко мне! Тем не менее колкое замечание Элси неожиданно взбодрило меня и наполнило решимостью поскорее разделаться со стиркой. Я принялась с ожесточением мять и скрести белую мужскую сорочку с въевшимися пятнами крови. Внезапно солнце заслонила чья-то длинная тень. Подняв глаза, я увидела стоящего надо мной Тюремщика. От одного его присутствия сделалось не по себе.

Элси сидела неподалеку за деревянным столом и перебирала насыпанную в миску фасоль.

– Масса? – встрепенулась кухарка.

– Пусть Джули в ближайшие месяцы побудет рядом с Фиби в качестве горничной.

– Но Джули моя лучшая…

– И переведи Фиби в большой дом. Эбби устроит ее в задней комнате.

– В большой дом? – Элси широко разинула рот от удивления.

Тюремщик кивнул. У меня от его приказаний по спине пробежали мурашки.

– Почему-то, когда я была беременна, мне не оказывали такого почета, – фыркнула Элси.

– Эй, придержи-ка язык! – прорычал хозяин.

– Заставляли работать на износ, – не унималась она. – В результате – три выкидыша.

Элси собралась добавить что-то еще, но Тюремщик шагнул к ней и залепил звонкую пощечину. Слова застряли у кухарки в горле. Она опустила голову и уставилась в миску с фасолью. Больше Элси не проронила ни слова, но от нее исходила такая волна гнева, боли и ненависти, что я почувствовала их даже на расстоянии.

– И сделай это до ужина, – велел Тюремщик. Он развернулся и зашагал прочь; слышно было, как песок сердито поскрипывает под его башмаками.

– Тебе лучше поторопиться, – буркнула Элси. – Иди собирай вещи.

Я оставила стирку и отправилась в комнату над кухней, где хранились мои скудные пожитки: мамино красное платье, шерстяное одеяло и серебряный наперсток. Дневник в кожаном переплете я всегда держала при себе надежно спрятанным под юбкой в потайном кармане, там же лежало ожерелье Эссекса. Я уже собиралась выйти из комнаты, когда в дверном проеме возникла Элси, перегородив дорогу широкими бедрами. Казалось, за последние несколько минут она сделалась старше на несколько лет: глаза погасли, кожа потускнела, щека, на которой отпечаталась пятерня Тюремщика, покраснела и начала опухать. Я попыталась протиснуться мимо разъяренной кухарки, но она ухватила меня за плечо.

– Он совсем не такой, как ты думаешь, – прошипела Элси.

– Пусти. – Я дернула плечом.

Ногти кухарки еще сильнее впились мне в кожу.

– Знаешь, как его прозвали люди? Тиран! А слыхала, как именуют это место? Пол-акра земли дьявола. И кто, по-твоему, тот дьявол?

Элси разжала пальцы и отступила.

Я припустила вниз по лестнице, но слова кухарки преследовали меня. Джули дожидалась снаружи. Мы направились к большому дому. Отгороженный от общего двора кованой оградой с высокими воротами, особняк Тюремщика располагался в некотором отдалении от здания тюрьмы. Эбби приветствовала нас у входа. Желтое платье висело мешком на ее тощем нескладном теле. При нашем приближении экономка расплылась в ласковой улыбке. Я подавила вздох облегчения и желание, сорвавшись с места, броситься к ней в объятия, словно у ворот меня ждала мама.

– Сюда, – Эбби двинулась по дорожке, приволакивая сухую ногу.

Особняк был вполовину меньше усадьбы мастера Джейкоба и потому не показался мне большим. Мы вошли в нижний холл. Сразу напротив парадного входа открывался вид на широкую лестницу с массивными перилами темного дерева. Дверь, расположенная по левой стороне холла, вела в столовую, справа – в гостиную. В обеих комнатах были видны огромные, от пола до потолка, окна и блестящий темный паркет. Шагая следом за Эбби, мы с Джули пересекли холл и приблизились к двери под главной лестницей, за которой находилась небольшая спальня.

– Ну вот и пришли. – Экономка сделала широкий жест рукой.

Комната выглядела уютной и немного старомодной: взбитые подушки на высокой кровати, кремовые шторы на окнах и пушистый белый ковер на полу. На прикроватном столике стоял кувшин с водой и хрустальный стакан. Я ходила по комнате, оглядывая мебель и прикасаясь к предметам. Предостережения Элси, которыми кухарка напутствовала меня, забылись сами собой: сегодня я буду спать в мягкой постели на чистых простынях. Я улыбнулась, наслаждаясь комфортом.

– Спасибо, Эбби.

– Скажи, если что-то понадобится. Джули знает, где найти меня. – Экономка кивнула и вышла из комнаты.

Я опустилась на краешек кровати. Джули подошла поближе. Я притянула девочку к себе, усадила рядом и крепко обняла.

Освоившись в новом жилище, я решила спрятать подарок мисс Салли под сундучком, который стоял в глубине гардероба. Пожалуй, так будет надежнее, чем постоянно таскать дневник в потайном кармане юбки, особенно теперь, когда одежда все плотнее обтягивала растущий живот. Кроме того, я сделала небольшую перестановку: задвинула кресло в дальний угол, освобождая место для Джули.

Вечером следующего дня к нам зашла Эбби. Джули как раз закончила расчесывать мне волосы. Справившись с прической, девочка устроилась на ковре, а я стала объяснять, как связать шаль из мотка шерсти, который мы обнаружили в сундуке.

– Масса Рубин зовет тебя в гостиную, – сказала Эбби.

Для чего я ему понадобилась? От одной мысли о том, что придется остаться наедине с этим человеком, сердце ушло в пятки.

– В гардеробе есть платья, выбери, какое понравится, – добавила Эбби.

Джули проворно вскочила, подбежала к гардеробу и распахнула обе дверцы. Внутри висели три платья. Я видела их раньше, но не знала, для кого они предназначены. Это были красивые наряды из дорогого материала, с тонким кружевом и пышными рукавами, – такие носят белые женщины. Мама никогда не шила мне столь изысканных вещей, но я чувствовала: согласиться надеть одно из них – все равно что окончательно и добровольно захлопнуть за собой дверцу клетки.

– То, что на мне, вполне сгодится, – ответила я.

– Ты уверена? – Эбби вытаращила глаза от удивления.

– Да. – Дрожащими пальцами я разгладила складки на простом льняном платье, которое носила дома, невольно отметив, как туго оно натянулось на животе. «Через пару недель придется расставить пояс и полностью перешить лиф», – подумала я.

– Ну что же, тогда давай поторопись, масса не любит ждать, – сказала Эбби.

Я не имела ни малейшего желания встречаться с Тюремщиком, но выбора не было. Постаравшись по возможности изобразить на лице приветливое выражение, я пересекла холл и вошла в гостиную.

Масса сидел перед огнем в викторианском кресле с высокой спинкой, на столике рядом поблескивал хрустальными гранями стакан с виски. Тюремщик читал газету. В камине потрескивали поленья, за окном виднелся догорающий закат – солнце садилось за крышами тюремных построек. Поджилки у меня тряслись, и я свела колени, стараясь унять дрожь.

– Проходи, садись. – Тюремщик глянул на меня поверх очков.

– Предпочитаю стоять, сэр, – ответила я.

Он снова смерил меня взглядом.

– Сядь.

Я подобрала юбки и уселась на краешек стула у самых дверей, стараясь держаться как можно дальше от хозяина.

– Как ты находишь свое новое жилище? – спросил он. – Нравится?

– Да, сэр. Благодарю за доброту.

– Джули останется при тебе. Будет помогать.

Я старалась держать спину ровно, но с располневшим телом это было не так-то просто. Я уже собралась опустить глаза и уставиться в пол, но заметила в дальнем углу гостиной фортепьяно: прекрасный инструмент из палисандра с блестящими клавишами слоновой кости. Оно было даже красивее того, на котором мисс Салли учила меня играть. Я не играла давным-давно, но чувство освобождения, которое дарила музыка, по-прежнему оставалось в памяти. Меня охватило необычайное волнение, сердце учащенно забилось. Я пожалела, что не прихватила вязанье, чтобы занять руки.

– У тебя утомленный вид, – сказал Тюремщик. – Возвращайся к себе и постарайся отдохнуть.

– Благодарю, сэр. – Я поднялась и вышла из комнаты, чувствуя, как он ощупывает меня взглядом.

Джули лежала на своем тюфячке возле гардероба и училась набирать петли на спицах. Я предложила ей устроиться вместе со мной на кровати – достаточно просторной для нас обоих, – но девочка отказалась.

– Чего хотел масса? – спросила она.

– Понятия не имею, – пожала я плечами.

– Он страшный, – прошептала Джули.

– Почему ты так считаешь?

– У него два лица, – еще больше понизила голос девочка. – Только что он приветливо смотрит на тебя, а еще через секунду ты растянут на столбе для порки. Бэзил испытал это на собственной шкуре.

Отложив вязанье, Джули повернулась на бок, натянула одеяло на голову и уснула, прежде чем я успела раздеться и лечь в постель.

* * *

После первой встречи Тюремщик начал регулярно приглашать меня к себе. Теперь я каждый вечер сидела в гостиной, пока он читал газету, попивал виски и щипал поданный на десерт виноград. И всякий раз Эбби советовала надеть одно из висевших в гардеробе нарядных платьев, но я продолжала упорно отказываться, не желая возбуждать дополнительный интерес хозяина к моей персоне: вполне достаточно и того, который имелся. Сидя в своем уголке, я в основном молчала, думая о будущем ребенке, Эссексе и фортепьяно. Затем, примерно через неделю после начала наших безмолвных встреч, хозяин приказал Эбби принести кусок яблочного пирога. От одного упоминания о пироге рот мгновенно наполнился слюной: казалось, растущий внутри меня младенец постоянно требует сладкого. К несчастью, тюремный рацион не баловал нас лакомствами. Получив угощение, я и сама повела себя как нетерпеливый ребенок: торопливо разломила вилкой верхнюю румяную корочку, подцепила дольку пропитанного сиропом яблока и поднесла ко рту.

– Не спеши. – Хозяин сверкнул на меня жарким взором. – Хочу видеть, как ты наслаждаешься. Ешь медленно.

Дыхание Тюремщика участилось, но меня его возбуждение лишило всякого удовольствия. Масса внимательно наблюдал за тем, как я снимаю губами с вилки очередной кусок пирога, тщательно пережевываю до тех пор, пока тесто не превращается в жидкую кашицу, а затем глотаю. Лапье подался вперед, щеки у него раскраснелись, а глаза заблестели.

– Давай, оближи ложку, – велел он, – чтобы ни крошки не пропало.

Я сделала, как он просил. Затем отставила пустую тарелку и попыталась изобразить на лице улыбку, заранее зная, что она не затронет глаз.

* * *

Дни становились короче, погода – холоднее. Тюремщик все чаще откладывал газету в сторону, предпочитая чтению разговор со мной. Он делился подробностями своего занятия – торговли живым товаром. Я мало что могла ответить на его разглагольствования, лишь кивала в знак того, что слушаю.

Однажды за пудингом он пустился в воспоминания:

– Я родился здесь, в Ричмонде. Мы жили неподалеку, чуть выше по дороге, в небольшой хибарке всего на две комнаты. После смерти отца нужно было как-то самому зарабатывать на хлеб. Особенных капиталов в семье не было, но и голодать я не привык. К тому же на руках у меня остались мать и младший брат, о них тоже следовало позаботиться. Поэтому в шестнадцать лет я оставил дом и отправился на поиски работы.

Дальше он поведал о том, как начал карьеру в качестве странствующего работорговца вроде тех, что привезли меня в Ричмонд. Путешествуя вверх и вниз по Восточному побережью, Рубин Лапье стучался в двери плантаторов, занимавшихся выращиванием табака и риса, спрашивал, нет ли у них живого товара на продажу.

– Обычно требовалось около четырех месяцев, чтобы сколотить приличную партию человек в триста, – пояснял он. – Затем мы двигались дальше на юг. Я преуспел в торговле и заработал хорошую деловую репутацию. Но через несколько лет путешествия утомили меня. Однажды я приметил в городе этот участок земли, выставленный на продажу вместе с расположенными на нем зданиями, и понял: настала пора осесть и расширить дело.

Он купил участок за шесть тысяч долларов и вскоре стал известен как владелец тюрьмы для рабов. Пока Лапье говорил, я молча кивала, стараясь сохранять приятное выражение лица, и рассматривала его крупные мускулистые руки. Чем больше Тюремщик пил, тем яростнее он ими размахивал, как будто отстаивал перед невидимым собеседником свою точку зрения.

Ни разу за время наших вечерних посиделок он не задал вопроса по поводу моего растущего живота. Я полагала, хозяин проводит со мной время, чтобы скрасить собственное одиночество, и недоумевала, почему у него нет жены. Несмотря на регулярные встречи, мой страх перед Тюремщиком не ослабевал, и я по-прежнему оставалась настороже. Однако через несколько недель поймала себя на том, что жду очередного свидания, просто как возможности живого человеческого общения. Рубин беседовал со мной с открытой душой, как сказала бы мисс Салли, и это делало пребывание в тюрьме более-менее сносным. Дожидаясь, пока мастер Джейкоб приедет за мной, я вполне могла потерпеть общество Лапье, приносящее хоть какое-то утешение. К тому же перемена обстановки помогала развеять тоску однообразного существования.

– Ты постоянно смотришь на фортепьяно, – заметил однажды хозяин. – Умеешь играть?

Я сцепила лежащие на коленях руки.

– Да, сэр.

– Иди поиграй, – он мотнул головой в сторону инструмента. – Мне будет приятно.

Меня охватило ужасное волнение, пока я шла к фортепьяно, даже в кончиках пальцев появилось легкое покалывание. Усевшись на пуфик, я прогнула спину, чтобы выступающий живот не мешал. Ребенок начал брыкаться, но я надеялась, что музыка успокоит его.

Первая мелодия, которая пришла на ум, была та же, что я играла мастеру Джейкобу незадолго до его отъезда, – «Прекрасный мечтатель». Поначалу я чувствовала себя несколько скованно, но уже к третьему такту перестала думать о руках: пальцы сами летали по клавишам, а я просто позволила музыке течь сквозь меня, растворилась в звуках, и они уносили прочь отсюда: гостиная, тюрьма, Ричмонд остались далеко позади. Я парила над этим унылым местом, танцевала, кружилась, звала Эссекса, вспоминала маму, плантацию Белл. Казалось, все преграды рухнули и я обрела свободу.

Когда я закончила играть, Тюремщик поднялся с кресла, подошел и предложил мне руку. Я оперлась на нее и встала. Тут-то он и застал меня врасплох – наклонился и быстро поцеловал в шею. Я замерла.

– Я сделал верный выбор, – торжественно объявил Лапье. Он взял розу из вазы на столике и протянул мне.

Я смотрела в сторону, принимая цветок.

– Можно мне вернуться к себе?

– О, прости! – воскликнул хозяин. – Я не хотел напугать тебя. Ты действительно особенная, Фиби Долорес Браун.

Я по-прежнему стояла неподвижно: он преграждал мне дорогу.

– Позволите уйти, сэр? Я неважно себя чувствую.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку. На этот раз поцелуй был более жарким и долгим. Меня передернуло от отвращения. До сих пор ни один мужчина, кроме Эссекса, не прикасался ко мне. Я стиснула стебель розы.

– Пожалуйста, сэр, – пролепетала я, чувствуя, как вдоль позвоночника бегут струйки пота.

– Да, можешь идти.

Я поспешила в спальню, плотно затворила за собой дверь и без сил привалилась к ней спиной. Раскрыв кулак, в котором была зажата роза, я увидела сочащуюся кровью рану – шип глубоко вонзился в ладонь. Плеснув воды в умывальный таз, я намочила полотенце и принялась с ожесточением тереть шею и щеку в том месте, где их касались губы Тюремщика. Я терла и терла до тех пор, пока на коже не выступили красные пятна.

Глава 14

Рождество 1850 года

Для нас, живущих на плантации Белл, Рождество всегда было временем, которого с нетерпением ждали. Правила смягчались: мастер Джейкоб позволял тем, кто работал в поле, отдыхать целую неделю – от Рождества до Нового года. Тетушка Хоуп поручала Парротту зарезать самую жирную свинью, а иногда, если лето выдавалось удачным, нескольких кур и ягненка, причем мясо распределяли поровну между слугами в большом доме и полевыми работниками. В выходные большинство обитателей плантации занимались починкой своих жилищ, рыбной ловлей или охотой. Если у кого-то неподалеку имелись родственники, мастер Джейкоб выписывал пропуск и позволял навестить членов семьи.

Каждый вечер на плантации устраивали настоящие пиршества. И даже домашней прислуге разрешалось поучаствовать в них, после того как дела по дому были закончены. На поляне пылали костры, столы ломились от угощения; мужчины пили виски, женщины – сливовое вино, а дети – яблочный сидр. Музыканты играли на скрипках и банджо. Люди пускались в пляс: кружась в танце, покачивая бедрами и отбивая ритм босыми пятками, мы старались прогнать невзгоды и сполна насладиться жизнью.

В сочельник наступало время ежегодной раздачи одежды. Мужчины получали рубашку и брюки, женщины – платье из холстины, дети – новые носки. В прошлом году миссис Дельфина удивила нас, приказав выдать всем женщинам и девушкам ленты для волос. Мастер Джейкоб любил собирать детвору и одаривать игрушками – мячиками, куклами, деревянными поделками. Но большинство малышей с нетерпением ждали, когда дело дойдет до раздачи конфет.

А дальше наступал мой день рождения. Большинство рабов не знают даты своего появления на свет, но мама позаботилась о том, чтобы мне она была известна: 25 декабря 1832 года. Также я знала, что 1850 год должен стать самым счастливым в моей жизни – мне исполнится восемнадцать, и я получу документы об освобождении.

Но вместо этого утро знаменательного дня я встречала пленницей в доме Тюремщика, да к тому же еще и беременной. Волна жгучей ярости захлестнула меня. Схватив с прикроватного столика кувшин с водой, я с размаху запустила им в стену. Вслед за кувшином полетел стул. Затем, вскочив с постели, я принялась сдирать простыни и швырять их на пол. Вскоре на ковре образовалась груда скомканного белья. Я желала получить мои бумаги! Где они? Почему мастер Джейкоб до сих пор не явился за мной? Я ведь столько лет жила надеждой на его обещание!

В дверь постучали.

– Уходите! – крикнула я.

– Элси приготовила рождественский завтрак, – раздался голос Джули.

– Я не голодна.

Но Джули продолжала в нерешительности топтаться под дверью. Я попыталась убедить девочку вернуться на кухню и наслаждаться рождественской трапезой без меня: никто в тюрьме не знал, что сегодня мой восемнадцатый день рождения, и я хотела сохранить это в тайне. После нескольких часов, проведенных за бессмысленным разглядыванием обоев, я все же решилась покинуть свое убежище. На столе в гостиной стояла забытая тарелка с подсохшим бисквитом, я торопливо проглотила его и вернулась к себе. Я не знала, дома ли Тюремщик, и предпочла спрятаться. Вскоре появилась Джули, которая объявила, что Элси ужасно рассердилась из-за моего отказа выйти к завтраку.

– Говорит, ты спесивая.

Джули уселась на ковер, подобрав под себя ноги. Длинные густые волосы девочки были заплетены в косу и украшены розовой ленточкой, которую я подарила ей на Рождество.

Я молчала, машинально комкая лежавший на коленях плед. С тех пор, как меня переселили в большой дом, наши отношения с Элси стали более чем прохладными. Общение ограничивалось лишь самыми необходимыми замечаниями, бо́льшую часть которых кухарка предпочитала передавать через Джули. Что касается меня, я не испытывала особого разочарования из-за возникшего отчуждения. Я по-прежнему проводила дни на складе, занимаясь починкой одежды, которая с наступлением зимы стала более объемной и тяжелой. По моей просьбе Томми сделал небольшую перестановку, расчистил полки и вынес старый хлам, так что теперь крохотный закуток превратился в настоящую швейную мастерскую, где я чувствовала себя уютно.

Здесь-то в канун Нового года и застала меня Джули. Девочка влетела в дверь как полоумная, словно за ней гналась свора голодных псов.

– Эй, что стряслось?

– Масса вернулся из поездки, – объявила Джули.

– Замечательная новость, но это не повод носиться сломя голову.

– Говорят, твой бывший хозяин умер! – выпалила она.

– Что? – Я откинулась на спинку стула и схватилась обеими руками за живот.

– Сама слышала в таверне: масса Джейкоб Белл умер три недели назад.

У меня перехватило дыхание, внутри все оборвалось. Мастер Джейкоб мертв? Нет, не может быть! Изо рта вырвался душераздирающий вопль. Джули склонилась надо мной и принялась поглаживать по спине, пытаясь успокоить. Но крик не прекращался. Я дрожала, словно в лихорадке, стенала, рычала, молотила кулаком по столу и, проклиная судьбу, в ярости сметала коробки с полок. Я кричала до тех пор, пока не осипла.

– Ну же, ну, – приговаривала Джули, убирая упавшие мне на лоб волосы. – Тише-тише, все наладится.

Но я знала: ничего уже не наладится. Теперь, после смерти мастера Джейкоба, я застряну в этом проклятом месте до конца своих дней. Усилием воли я заставила себя встать, добрела до дома и заперлась в спальне, надеясь лечь пораньше, чтобы этот ужасный день закончился как можно скорее. Но мои надежды не оправдались: после ужина раздался стук в дверь – Тюремщик ждет меня в гостиной. Я попросила Эбби передать, что плохо себя чувствую, но экономка отказалась огорчать хозяина столь неприятным известием. С тяжелым вздохом я поднялась с кровати и умылась. Джули привела в порядок мои всклокоченные волосы и помогла одеться.

– Кусочек пирога? – предложил Тюремщик, когда я уселась на привычное место.

Я отрицательно качнула головой, изо всех сил стараясь не выдать бушевавших в душе эмоций. Воздух в комнате был спертый. Я облизнула пересохшие губы.

– Лучше я поиграю, можно?

Едва пальцы коснулись блестящих клавиш из слоновой кости, все мое существо погрузилось в некое подобие транса. Я играла одну пьесу за другой, вспоминая самые неистовые, кипящие ритмами мелодии. Изнуряя себя клокочущей внутри яростью, я играла до тех пор, пока по спине не побежали ручейки пота. Темп нарастал, из-под рук лилась злая, полная отчаяния музыка. Я отдавалась ей всем телом, чувствуя, как сводит пальцы и ломит поясницу.

Наконец я исчерпала себя. Музыка смолкла.

– Как мило. – Тюремщик наградил меня отрывистыми аплодисментами. – Думаю, можно выставлять тебя в таверне для игры на публике.

Вскочив со стула, я захлопнула крышку инструмента.

– Я хочу домой!

– Твой дом здесь.

Тюремщик пересек комнату и приблизился ко мне. Не успела я опомниться, как очутилась в его объятиях. Руки хозяина скользнули по моей взмокшей спине и устремились вниз. Я замерла, почувствовав, как он сжал мне ягодицы.

– О, Фиби, – выдохнул он. Страстное желание, позвучавшее в этом долгом вздохе, напугало меня.

– Можно мне вернуться к себе? – пролепетала я.

Каждое его прикосновение жгло огнем. Хозяин тронул меня за виски и приблизил свое лицо к моему, наше дыхание смешалось.

– Не надо бояться меня, Фиби. Я хочу открыть тебе целый мир. – Лапье заставил взглянуть ему в глаза. Они были изумрудно-зеленого цвета.

– Пожалуйста, мне нужно лечь… в моем состоянии. – Я сделала вид, что закашлялась.

Он уткнулся носом мне в шею и сделал глубокий вдох, словно поглощая запах моего тела.

– Спокойной ночи, Фиби Долорес Браун.

Хозяин расцепил объятия. Пошатываясь, я добрела до комнаты, захлопнула дверь и принялась сдирать с себя платье, ожесточенно скребя ногтями кожу там, где ее касались губы Тюремщика. Я забралась в постель и попыталась уснуть, но сон не шел, в ушах звенели слова Элси: «Слыхала, как именуют это место? Полакра земли дьявола. И кто, по-твоему, тот дьявол?»

Глава 15

Девушки для увеселительного заведения

Я наблюдала, как снежные хлопья опускаются на землю и превращаются в слякотные лужи. В голове бродили тоскливые мысли о том, что до конца зимы мы увидим еще не один снегопад. Минуло полгода моего пребывания в тюрьме Лапье. В последние месяцы я стала неуклюжей и ковыляла словно утка, постоянно опасаясь поскользнуться, упасть и причинить вред ребенку. Днем я чувствовала себя усталой, а ночью долго ворочалась с боку на бок, стараясь найти удобное положение для огромного живота. Тошнота стала моей верной спутницей. Наклоняясь над умывальным тазом, я пыталась понять, что означает урчание в желудке – голод или подступающую дурноту. Ноги отекли и болели, будто при каждом шаге я наступала на острые иглы, а толчки ребенка ощущались так, словно изнутри меня бьют кузнечным молотом. Но я точно знала: выживание во владениях Лапье зависит от того, насколько мой труд окажется полезным, и продолжала изо дня в день работать в мастерской.

Я дошивала детскую распашонку из обрезков ситца, когда в дверях появился Тюремщик. Рядом с ним стояла девушка. Она была на несколько лет моложе меня и такая светлокожая, что, если бы не веревки на запястьях, я не удивилась бы, представь он ее как свою родственницу.

– Подбери ей платье из наших запасов, да получше. Убедись, что девчонка вымыта и накормлена. Через час она понадобится мне в таверне.

Я кивнула. Оставив невольницу на моем попечении, Тюремщик удалился. Голубые глаза девушки настороженно оглядывали склад. Она была похожа на запуганную овцу, которая не понимает, куда и зачем ее привели. Я сама прекрасно помнила ощущение растерянности и страха и потому, едва дверь за хозяином закрылась, развязала бедняжку. Вид веревок вызывал у меня отвращение. К тому же какой в них смысл: ни малейшего шанса на побег у нее все равно не было.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Шарлотта.

– Откуда ты родом?

– Элизабет-Сити.

Юбка девушки была измята и надорвана возле пояса, словно кто-то пытался стянуть с бедняжки одежду. Судя по теням под глазами и покрасневшим векам, она мало и плохо спала. Порывшись в ворохе одежды, предназначенной для починки, я отыскала подходящее по размеру платье темно-голубого цвета. Шарлотта безучастно смотрела в потолок, пока я подгоняла его в талии. Мрачное настроение девушки было понятно. Я постаралась развеять висящую в воздухе тоску, притворившись, будто готовлю милого ребенка к праздничной вечеринке. Но все мои усилия оказались напрасны: образ обнаженной Матильды, выставленной на всеобщее обозрение на помосте аукциона, не шел из головы. Тяжелое молчание сделалось невыносимым. Я стала задавать девушке вопросы, и в конце концов мне удалось разговорить ее. Невольница поведала свою историю:

– Бывший хозяин подарил меня своей первой жене, мисс Саре, когда мне едва исполнилось три. Все было хорошо до тех пор, пока мисс Сара не упала с лошади и не сломала шею. Некоторое время спустя масса снова женился. Тут-то и начались мои неприятности.

Далее Шарлотта рассказала, как новая хозяйка невзлюбила ее с первого взгляда и выискивала всевозможные поводы, чтобы наказать рабыню. Как ни старалась девочка, она не могла угодить госпоже. Но поскольку хозяин был категорически против того, чтобы кожу его невольников портили ударами хлыста, ведьма придумала наказание с помощью водяного насоса.

Несмотря на собственный опыт общения с госпожой, не питавшей ко мне добрых чувств, я понятия не имела, как выглядит наказание насосом. Шарлотте пришлось пояснить. Занимаясь прической девушки, я слушала ужасающее повествование: рабыню раздевали донага и опускали на веревке в колодец, после чего хозяйка давала команду включить насос на полную мощность, и вода обрушивалась на несчастную жертву.

– Вода ледяная, а напор такой, что кажется, будто тебя молотят палками. Для миссус это превращалось в нечто вроде игры: когда я закричу от боли? а сколько времени пройдет, прежде чем у меня сорвется голос?

Шарлотта сказала, что после водяной пытки пролежала с температурой целую неделю, трясясь в ознобе, и никакие одеяла не помогали согреться. Едва поправившись, она попыталась бежать с плантации, но ушла не дальше соседнего леса – беглянку вмиг настигли собаки.

– На следующий день за мной приехала повозка работорговцев. И вот я здесь.

Я выслушала печальный рассказ Шарлотты, но времени на то, чтобы переварить кошмарные подробности, не было: Тюремщик ждал в таверне. Оставив размышления на потом, я закончила подгонять платье и отдала девушке свои старые туфли вместо ее вдребезги разбитых башмаков.

– Мне очень жаль, что с тобой случилось такое. Если бы я могла как-то помочь… но это не в моих силах. Да пребудет Господь с тобой во всех испытаниях. – Я сжала холодные пальцы девушки, а затем повела ее в таверну.

Когда мы подошли к двери, Шарлотта вскинула голову, расправила плечи и шагнула внутрь, даже не взглянув в мою сторону.

Я же не могла перестать думать о юной рабыне. Ее история потрясла меня, и чем больше я сопротивлялась воспоминаниям, тем более настойчивыми они становились. С этим нужно было что-то делать. Я знала, что первую половину дня Тюремщик проведет на аукционе, и потому решилась оставить мастерскую и вернуться в дом. Войдя в холл, я несколько раз позвала Эбби, но на мой призыв никто не откликнулся. Тогда я направилась в библиотеку, расположенную дальше по коридору. Я постояла немного посреди комнаты, прислушиваясь – не раздастся ли в глубине дома шорох или шаги. Однако все было тихо. Убедившись, что кроме меня здесь никого нет, я подошла письменному столу Тюремщика, взялась за золоченые ручки верхнего ящика и аккуратно выдвинула его. Внутри лежал календарь, стопка писчей бумаги и два стальных пера. В дальнем углу я обнаружила маленькую чернильницу. Прихватив ее вместе с одним из перьев, я вышла из библиотеки и, неуклюже переваливаясь, зашагала по коридору. Добравшись до спальни, я открыла гардероб и извлекала из тайника заветный дневник.

Когда я развернула его, на меня пахнуло домом. Перелистав страницы, где были записаны мамины рецепты, я отыскала чистый лист и обмакнула перо в чернила. Прямо там, сидя на полу возле сундука, я записала историю Шарлотты, добавила также описание самой рассказчицы и указала ее примерный возраст. Услышанное затронуло самые чувствительные струны моей души: однажды меня точно так же подготовили к продаже и вывели на помост. Наше с Шарлоттой прошлое было разным, но судьбы оказались во многом похожи.

Я спрятала дневник, вышла из спальни и вернулась библиотеку. Но, подойдя к двери, увидела Тюремщика – он стоял возле стола спиной ко мне. Я надеялась незаметно отступить, но не успела: Лапье услышал шаги и обернулся.

– Фиби? Не знал, что ты дома.

– Мне понадобились шпильки, сэр. Забыла их наверху.

Он окинул меня задумчивым взглядом.

– Где твои туфли?

Я смущенно потупилась и уставилась на ступни, обмотанные куском дерюги и перетянутые джутовой веревкой, – импровизированная обувь, которую я соорудила для ходьбы по двору, поскольку отекающие ноги перестали влезать в башмаки.

– Малы, сэр.

– Надо было сказать мне, – покачал головой Тюремщик.

Я продолжала смотреть в пол.

– Ну ладно, ступай в мастерскую. Там много работы.

Я заковыляла прочь, чувствуя, как при каждом шаге бултыхается лежащая в кармане чернильница.

* * *

Два дня спустя Тюремщик позвал меня в гостиную. Когда я уселась на обычное место, Эбби принесла бумажный сверток, перевязанный белой атласной лентой, и протянула его мне.

– Что это? – Я вскинула глаза на Тюремщика.

– Открой. – Он подался вперед, опираясь на подлокотники кресла.

Я развернула бумагу; внутри лежала пара шелковых тапочек чудесного лазурного цвета, украшенных изящным плетением из тонкой соломки. Они были восхитительны.

– Спасибо!

– Примерь, – велел Тюремщик.

Эбби опустилась на колени и бережно надела тапочки мне на ноги. Они подошли идеально.

– Ну вот, так-то лучше, – улыбнулся хозяин. – Эбби, неси десерт.

Экономка поднялась и похромала выполнять указание. Вскоре она вернулась с двумя тарелками малинового пирога, поставила угощение на стол и удалилась.

– Могу я задать вам один вопрос, сэр? – спросила я, держа тарелку с пирогом перед собой.

– Да, конечно, – кивнул Тюремщик.

– Кто купил Шарлотту?

Он смотрел на меня так, словно не понимал, о чем идет речь.

– Девушку, которую вы привели ко мне на днях. Помните, вы еще просили подобрать для нее одежду.

– Один мой приятель из Луизианы, у него там процветающий бизнес. Считает, девчонка отлично подойдет для работы в его заведении.

– И сколько он заплатил за Шарлотту?

Тюремщик причмокнул, словно на язык ему попало что-то сладкое.

– Восемьсот долларов.

– Больше, чем за полевого рабочего?

– О, как я посмотрю, наши вечерние беседы не прошли даром. – Он поправил сползшие на кончик носа очки. – Ты внимательно слушала, о чем я говорил. Ничего, затраты быстро окупятся: скоро девчонка начнет приносить неплохой доход.

– И все же восемьсот долларов – немалая сумма. Почему так много?

– Такие светлокожие мулатки – особая порода. – Он скользнул по мне глазами. И тут меня осенило. Я вспомнила последние слова миссис Дельфины: «Отправьте ее в тюрьму Лапье. Пусть эту маленькую мерзавку продадут в увеселительное заведение: жизнь шлюхи – единственное, чего она заслуживает».

Итак, я собрала, одела и причесала Шарлотту, чтобы затем отдать в лапы похотливых мужчин эту девушку, почти ребенка, которая на несколько лет моложе меня. От одной мысли об этом к горлу подкатила тошнота. Я принялась обеими руками обмахивать разгоряченное лицо, испугавшись, что Лапье заметит, какое впечатление произвели на меня его откровения.

– Поиграй мне, – попросил Тюремщик, – что-нибудь умиротворяющее.

Теперь, зная судьбу Шарлотты, я больше не испытывала угрызений совести из-за украденных чернил. Записать историю девушки, сохранить имя и рассказать о выпавших на ее долю страданиях – вот то малое и единственное, что я могу сделать для Шарлотты.

* * *

После Шарлотты было еще немало молоденьких девушек, иногда по три-четыре в день. Ритуал был всегда одним и тем же: вымыть, накормить, одеть, причесать, смазать кожу пальмовым маслом.

Ночью, когда дом затихал, я записывала в дневник имена и возраст рабынь, откуда они родом, описывала внешность и историю каждой невольницы, которой они успевали поделиться за то короткое время, что проводили у меня в мастерской. И всякий раз, готовя девушку к продаже, я вновь и вновь возвращалась к мысли о том, что сама вполне могла оказаться на их месте. Еще я думала о пленниках, томящихся в страшных тюремных камерах.

В то утро я только-только отпустила очередную девушку по имени Элиза. Ее повели через двор к таверне, чтобы отдать в руки белому человеку, который отныне станет распоряжаться ее судьбой. Внезапно острая боль резанула живот. Я вскрикнула и ухватилась руками за край стола, чтобы не рухнуть на пол.

Джули находилась во дворе, но успела заметить сквозь приоткрытую дверь странное движение.

– В чем дело? – Она заглянула в мастерскую.

– Ребенок. Кажется, началось… – Я навалилась на стол, когда новая волна боли ударила в поясницу и побежала вдоль позвоночника, а затем, после короткой паузы, последовал еще один сокрушительный удар, будто в тело вонзились тысячи острых кинжалов. Меня обдало жаром, словно внутри вспыхнул огонь.

– Сбегаю позову Элси, – решила Джули, подводя меня к стулу. Но прежде чем я успела опуститься на сиденье, из-под юбки хлынул поток воды, струя побежала по икрам и растеклась лужей вокруг ног. Очередная схватка накрыла так быстро, что я прикусила язык. Джули опрометью бросилась на кухню.

Элси явилась в мастерскую, подошла ко мне и тронула за плечо:

– Ну же, девочка, идем.

Они с Джули подняли меня со стула и, подхватив под локти, повели к дому. Мы приближались к воротам, когда резкая боль вновь разорвала тело. Пришлось остановиться и переждать схватку. В голове помутилось, перед глазами плыл туман. Я с трудом видела дорогу, пока Элси и Джули тащили меня по коридору в спальню. Я уже собралась плюхнуться на кровать, но кухарка не выпускала мой локоть, а Джули кинулась застилать постель тряпками. Давление внутри усилилось, я скрипнула зубами и застонала. Элси встала на колени, и я почувствовала, как женщина запустила руку мне внутрь.

– О, ребенок уже на подходе. Просто подтолкни его немного.

Я начала тужиться.

– Давай еще разок, – скомандовала Элси.

Пришлось снова напрячься что было сил. А в следующий миг раздался крик младенца, громкий и пронзительный.

– Мальчик, – объявила Элси. Она подхватила новорожденного и приподняла, чтобы я могла взглянуть на сына. – Погоди, сейчас оботру его.

– Как назовешь? – спросила Джули, промокая мне вспотевший лоб влажным полотенцем.

Я не могла рисковать, называя сына именем его отца, однако мне всегда нравились рассказы мисс Салли об отцах-основателях Америки. Особенно запомнился Джеймс Монро[15]. Мисс Салли говорила, что это был человек кристальной честности: даже вывернув его душу наизнанку, не найдешь ни единого черного пятнышка. Имя Джеймс не очень мне нравилось, а вот Монро – то что надо!

– Монро. Монро Генри Браун.

Элси положила ребенка мне на грудь. Мальчик крепко прижался ко мне всем тельцем. И в тот же миг я испытала совершенно новое, неведомое чувство любви – такой любви, о существовании которой даже не догадывалась. Оно ошеломило своей силой, я была одновременно напугана и безмерно счастлива. И тогда я поняла, что ради сына готова на все. На все что угодно!

Глава 16

Материнство

Элси говорила, что после родов мне дадут неделю отдыха – набраться сил и приспособиться к уходу за малышом. Однако в конце недели Эбби сказала, чтобы я не спешила приступать к работе.

– Масса хочет, чтобы ты окрепла.

Забота о Монро не доставляла много хлопот. У новорожденного были крошечные ручки и ножки с чудесными маленькими пальчиками, от него пахло молоком и свежестью, и порой, когда я смотрела на спящего сына, его личико озарялось смутной улыбкой. Я старалась отдыхать, как велела Эбби, но стоило отойти от колыбели и лечь, как младенец тут же принимался причмокивать губами. Монро ел так много и часто, что соски у меня начали трескаться и кровоточить. Но я прощала беспокойство, которое невольно причинял мне малыш.

Он был невероятно похож на своего отца. Я часто думала об Эссексе, но теперь, с появлением Монро, тосковала по нему совсем иначе. Этот ребенок был плодом нашей любви, и я всем существом стремилась к мужчине, подарившему мне сына.

Прошло три недели. Все мое внимание было сосредоточенно на малыше. Тюремщик больше не звал меня на вечерние посиделки в гостиной, в мастерской я тоже не работала. Однако желание выйти из дома и заняться чем-нибудь еще, помимо ухода за новорожденным, становилось все более настойчивым. На улице пахло весной. Хотелось вдохнуть свежего воздуха и почувствовать на коже прикосновение ветра. Вспомнив, как женщины на плантации носят детей, я взяла плотный кусок ткани, примотала Монро к спине и выбралась на солнечный свет. Когда я пересекала двор, мимо прошла группа невольников, прикованных друг к другу толстой цепью, которая была продета через их ошейники. И вновь вид человеческих страданий, запах отчаяния и смерти заставил меня содрогнуться. Элси уверяла, что я скоро привыкну к тюремной обстановке, но, проведя здесь семь месяцев, я по-прежнему не могла спокойно видеть истерзанных узников. И подозревала, что никогда не сумею смириться с этим кошмаром.

Я вернулась к обязанностям швеи, а через два дня Тюремщик прислал сказать, что вновь желает видеть меня вечером в гостиной. Джули поручили нянчить Монро, а Эбби принесла теплой воды, чтобы я могла хорошенько умыться. Обе постоянно напоминали, что нельзя распускаться, нужно следить за собой. Я согласно кивала, но, откровенно говоря, единственным моим интересом был новорожденный сын.

Я вошла в гостиную и остановилась возле двери. Тюремщик жестом предложил сесть на обычное место возле небольшого круглого столика.

– Эбби оставила тебе чай и бисквит, – сказал он.

– Спасибо.

Я взяла тарелку с угощением. Тюремщик уставился на меня, со сладострастным удовольствием наблюдая за тем, как я ем.

– У тебя утомленный вид, – заметил он.

– Я прекрасно чувствую себя, сэр.

– Возможно, смена обстановки пойдет тебе на пользу. Завтра Эбби идет на рынок за покупками. Не хочешь прогуляться с ней? А Джули пока посмотрит за малышом.

Он говорил с вопросительной интонацией, но я понимала: это приказ. Вероятно, нужно было поблагодарить хозяина за заботу, но мне совершенно не хотелось оставлять сына на чье-либо попечение. Однако я заставила себя улыбнуться и кивнуть.

– Отлично. Значит, так и поступим.

* * *

Утром Эбби пришлось целый час ждать, пока я кормила Монро и укладывала спать. Джули изо всех старалась, помогая с младенцем. Я относилась к ней как к младшей сестре, которой у меня никогда не было. Покончив с делами, я надела новую шляпку, последний подарок Тюремщика, и поспешила к задней двери, где уже топталась Эбби. Пересекая двор, мы заметили на пороге кухни Элси. Вместо приветствия кухарка окинула меня хмурым взглядом и презрительно цыкнула зубом. Погода для ранней весны стояла теплая, день как нельзя лучше подходил для прогулки, и чем дальше мы уходили от владений Лапье, тем сильнее росло мое нетерпение – я предвкушала захватывающее путешествие, которое ждало нас за тюремной оградой. Когда мы приблизились к воротам, я невольно втянула голову в плечи, словно ожидала, что сейчас над нами просвистит кнут надсмотрщика. Мы с Эбби переглянулись и ускорили шаг. Однако ничего страшного не произошло: возле выхода экономка показала пропуск, и нас благополучно выпустили наружу.

Тяжелые ворота захлопнулись за нами; слышно было, как лязгнул засов.

Наконец-то я на свободе!

От одной мысли об этом захотелось пуститься в пляс. Меня охватило пьянящее чувство, от которого захватывало дух; такого восторга я не испытывала уже многие месяцы. Я вдохнула полной грудью и подставила лицо солнечным лучам, стараясь впитать как можно больше воздуха и света. Когда мы миновали переулок и вышли на главную улицу, я раскрыла рот от удивления: еще никогда в жизни я не видела столько народу. Мужчины в модных костюмах и женщины в нарядных платьях неспешно прогуливались вдоль тротуаров. На углу я заметила группку цветных в рабочей одежде.

– Что они тут делают? – наклоняясь к Эбби, шепнула я.

– Ждут работодателя. Масса выписывает невольникам специальный пропуск, позволяющий им наниматься на поденную работу и получать деньги.

– Надо же! – не удержавшись, воскликнула я.

– Приносят дополнительный доход хозяевам. Многие так делают.

Засмотревшись по сторонам, я сошла с тротуара и едва не угодила под проезжавшую карету. Эбби вовремя ухватила меня за рукав и втащила обратно.

– Запомни, ты не на плантации. Это большой город, – рассмеялась она.

Я поправила сбившуюся шляпку и спросила деловитым тоном:

– Итак, что нам надо купить?

– Продукты и еще кое-что по хозяйству.

Не переставая удивляться, я следовала за Эбби из одной лавки в другую, наблюдая, как она торгуется с продавцами.

– Не думаю, что масса Лапье одобрит такую цену. Можете предложить получше? – спрашивала экономка, задумчиво разглаживая длинными пальцами складки на грубой шерстяной юбке. Для такой миниатюрной женщины Эбби оказалась на удивление напористой. После того как мы сделали последнюю покупку в галантерейном отделе универмага Талхимера[16], экономка повела меня в одну из маленьких боковых улочек.

– На углу есть кондитерская, которую держат цветные. Мы можем немного посидеть там.

Затем она оглянулась и, придвинувшись вплотную ко мне, прошептала:

– Также это место, где помогают беглым рабам.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Может быть, нога у меня и хромая, но слухом и зрением Бог не обделил, – хитро подмигнула экономка. Я улыбнулась в ответ и крепко сжала ее руку.

Когда мы переступили порог кондитерской, голова у меня пошла кругом от теплого запаха корицы, ванили и масла. Когда же Эбби спросила о моих пожеланиях, я указала на самый большой кусок яблочного пирога.

– Да ты сладкоежка! – захихикала она.

– Помогает скрасить блеклую жизнь, – заметила я.

– Ничего. Со временем станет лучше, – заверила экономка.

Оптимистичные заявления Эбби не особенно обнадеживали, однако я предпочла промолчать. Мы вышли на веранду и уселись за крохотный столик на двоих.

– Почему ты никогда не зовешь нашего хозяина «масса»? – спросила Эбби, передавая мне тарелку с пирогом.

Я пожала плечами.

– Мой хозяин остался на плантации.

– Удивительно. Никогда не встречала рабынь, похожих на тебя: ты ведешь себя совсем иначе, не так, как мы.

Я молча смотрела на улицу поверх ограждения веранды: как рассказать Эбби о том мире, в котором я выросла, и как объяснить, что творится у меня в душе? Мама не уставала повторять: не вздумай выходить замуж за раба или рожать детей, пока сама находишься в рабстве. Моей единственной задачей было обретение свободы. Но за последние несколько месяцев план, который всю жизнь лелеяла мама, рухнул. А теперь со смертью мастера Джейкоба и рождением Монро моим надеждам пришел конец. И все же я не могла позволить себе сдаться.

Я откусила кусочек пирога, пытаясь таким образом смягчить горечь поражения. Засахаренная корочка таяла на языке. Я вспомнила о восхитительных бисквитах, которые пекла тетушка Хоуп, и подумала, что перед уходом нужно будет прихватить угощение для Джули.

Внезапно налетевший ветерок принялся трепать ленты на шляпке. Я вскинула руки, чтобы поправить их, и заметила приближающуюся к нам высокую светлокожую мулатку. Она была великолепно одета; даже в гардеробе миссис Дельфины я не видела таких модных платьев, хотя хозяйка любила переодеваться по нескольку раз в день, особенно когда к нам приезжали гости. В ушах у женщины покачивались тяжелые золотые серьги, такой же массивный браслет плотно сидел на запястье.

– Прелестная шляпка, – бросила она, проходя мимо нашего столика.

– Благодарю.

Я наклонилась к Эбби, глядя вслед удаляющейся красотке.

– Кто это?

– Коррина Хинтон. Жена владельца тюрьмы на Брич-стрит.

– Но она же…

– Да, мулатка. Белые называют таких «желтая жена». Здесь, в Ричмонде, каждый масса устанавливает свои порядки. У нее трое или четверо детей от мистера Омохундро. Она свободно передвигается по городу. И всякий раз я вижу ее в новых ослепительных нарядах.

Я смотрела, как Коррина Хинтон вышагивает вдоль мощеной улицы, и пыталась представить, каким образом она могла согласиться на такую жизнь. Хотя, с другой стороны, разве у таких, как мы, есть выбор?

– Поговаривают, она управляется с делами гораздо лучше мужа, – продолжила посвящать меня в тайны местной жизни экономка. – За всем присматривает, все контролирует. Не исключено, что масса Рубин хочет воспитать тебя такой же.

Я уставилась на Эбби.

– Нет, это просто смешно!

– Отчего же? Он обхаживает тебя, делает подарки. Никогда не видела, чтобы масса так любезничал. А я в тюрьме уже десять лет.

– Почему у него нет белой жены?

– Да потому что ни один порядочный человек не захочет выдать дочь за владельца тюрьмы для рабов, даже несмотря на все его состояние. Южане из высшего общества считают работорговцев недостойными людьми.

– Откуда тебе все это известно? – снова удивилась я.

– Просто я давно живу в Ричмонде и успела изучить местные порядки. Поэтому и могу сказать, каковы планы массы на твой счет.

Я опустила вилку.

– Мистер Омохундро точно так же выбрал Коррину, – пояснила экономка. – И тебе лучше заранее привыкнуть к этой мысли.

Мне не хотелось продолжать начатый разговор. Я искала способ сменить тему, но тут Эбби сама похлопала меня по руке и сказала, что нам пора. Однако я была не готова так скоро возвращаться в тюрьму и попросила экономку пойти окружным путем. Мы двинулись по боковым улочкам, но даже тут невозможно было укрыться от смрада, который доносился от владений Лапье и настиг нас задолго до того, как мы свернули в сам переулок. Зловоние усиливалось с каждой секундой, становясь невыносимым. Кончилось тем, что мне пришлось закрыть нос и рот рукавом платья.

– Не смотри туда! – вдруг воскликнула Эбби, но было слишком поздно: я не успела отвести взгляд, и передо мной открылась груда трупов. Обнаженные тела были свалены на площадке позади тюремного забора. Среди них я заметила труп мальчика, устремившего в небо мертвые глаза.

– Охранники ждут, чтобы скопилось побольше, потом закопают всех разом. – Эбби схватила меня за рукав и потащила за собой к задним воротам тюрьмы. – Не стоит ходить этой дорогой.

Мы прошмыгнули позади псарни, откуда доносился собачий лай: животные захлебывались от ярости, словно их не кормили несколько дней. Слышно было, как голодные псы рвутся на цепях. Со стороны внутреннего двора раздался душераздирающий вопль женщины. А затем мы увидели ее саму: несчастная кричала, словно в агонии, глаза у нее вылезли из орбит, она тянула руки с растопыренными пальцами, на которых запеклась кровь, вслед белому мужчине – охранник уносил ее сына. На вид ребенку было года три.

– Нет, нет, нет, не забирайте его! – надрывалась рабыня.

Двое других охранников заломили ей руки за спину и поволокли через двор. Женщина продолжала биться, платок свалился у нее с головы, спутанные волосы упали на лицо. Она попыталась вывернуться, но стражи держали ее железной хваткой и продолжали тащить к тюремному бараку. Застыв от ужаса, я наблюдала за кошмарной сценой. Даже после того, как дверь за пленницей захлопнулась, крики обезумевшей матери были слышны во дворе. Ребенка связали, бросили в повозку и увезли прочь.

– Что с ним будет? – спросила я у экономки, хотя и так знала ответ.

– Они не любят держать здесь детей вместе с родителями, особенно мальчиков.

Слова Эбби заставили меня вздрогнуть, как будто по спине прошлись хлыстом. Монро! Тюремщик заманил меня в ловушку: отправил прогуляться по городу, а сам тем временем решил выкрасть моего сына! Я сорвалась с места и припустила к большому дому. Туфля соскользнула с ноги и осталась лежать посреди двора, но мне было все равно. Я ворвалась через боковую дверь и закричала:

– Джули! Джули!

Тишина.

Я бросилась по коридору. Сердце в груди колотилось как бешеное. Промчавшись через холл, я распахнула дверь в спальню. Джули сидела посреди комнаты, Монро лежал перед ней на ковре, она щекотала малышу пятки, а он весело гукал. Я подхватила сына, прижала к груди и принялась баюкать.

– Я сделала что-то не так? – Джули в замешательстве смотрела на меня снизу вверх.

– Нет, милая девочка, все в порядке. – Я наклонилась и поцеловала ее в макушку.

Продолжая покачивать Монро на локте, я обняла Джули свободной рукой и притянула к себе. Отныне эти двое – моя семья. И я обязана защитить их любой ценой.

* * *

Всю следующую неделю, работая в швейной мастерской, я продолжала слышать отчаянные стоны матери, разлученной с сыном. Днем я старалась держать Монро при себе, а ложась спать, брала его в постель. До самого утра младенец лежал у моей груди, но на душе все равно было неспокойно. Глядя в темноту, я снова и снова прокручивала в голове возможные варианты спасения: если бы только удалось вынести Монро наружу. Но Тюремщик ни за что на свете не позволит мне взять ребенка с собой в город. Можно попытаться бежать под покровом ночи, но эту мысль я тоже отбросила: охранники зорко следят за всем, что происходит на территории тюрьмы, никому не удастся пройти мимо них незамеченным.

И тогда я вспомнила о Коррине Хинтон: такая же рабыня, как я, но живется ей лучше, чем некоторым белым женщинам на плантации. Во всяком случае, на вид она кажется гораздо счастливее миссис Дельфины. Мама приложила немало усилий, чтобы подготовить меня к жизни на свободе, и хотя плану ее не суждено было осуществиться, кое-какие преимущества я все же получила: мисс Салли занималась моим образованием, я никогда не работала в поле, меня не подвергали физическим наказаниям, я всегда досыта ела и спала в мягкой постели. Могу ли я обеспечить такую жизнь моему сыну? Нашему с Эссексом сыну. Если бы возлюбленный стал разыскивать меня, удалось бы ему найти нас здесь? Честно говоря, это было почти немыслимым. Оказавшись в тюрьме, я надеялась, что мастер Джейкоб вот-вот явится и заберет меня отсюда, но надежда на скорое избавление умерла вместе с прежним хозяином. Нет ничего глупее, чем рассчитывать на помощь покойника. Пришло время самой позаботиться о собственном благополучии. Как ни претила мне мысль позволить Тюремщику овладеть моим телом, как ни больно было осознавать, что этим поступком я отказываюсь от Эссекса, но необходимость защитить сына перевешивала все прочие доводы. Дни беззаботной юности остались позади, настала пора принимать решения и вести себя так, как подобает взрослой женщине.

В тот вечер, принимая ванну, я плакала, прощаясь с девической чистотой и невинностью, которые у меня еще остались. Затем, сидя на краю постели в домашнем халате, я кормила и укачивала Монро. Когда Тюремщик прислал Эбби сказать, что ждет меня в гостиной, я со вздохом поднялась, подошла к гардеробу и распахнула дверцы. Три платья по-прежнему висели внутри. Пробежав по ним пальцем, я остановилась на темно-бордовом с кружевной вставкой.

– Отличный выбор, – похвалила Эбби. Она держала Монро на руках, тихонько поглаживала младенца по спине и наблюдала, как Джули затягивает меня в корсет. Точно так же в свое время я одевала миссис Дельфину. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Джули расстегнула пуговицы на платье и подала его мне. Затем зачесала волосы назад и собрала их в высокую прическу. Эбби велела мне пощипать щеки, чтобы кожа порозовела, и удовлетворенно кивнула:

– Прекрасно выглядишь!

Я поцеловала Монро, вышла из спальни и плотно затворила за собой дверь. Помедлив, двинулась через холл в гостиную. Завидев меня на пороге, Тюремщик расплылся в довольной улыбке. Светившееся в его глазах восхищение придало мне сил, и я вошла в комнату.

– Ты очень красивая, – сказал Лапье.

– Благодарю. – Я прошла на свое привычное место.

– Надеюсь, сегодня вечером ты будешь сопровождать меня в спальню.

– А что, сегодня не будет десерта? – удивилась я.

– Ты хочешь получить десерт?

– Да, пожалуйста.

Он велел Эбби принести сладкое для нас обоих и бокал вина для него. Лапье ерзал в кресле, словно капризный ребенок, которому не терпится поскорее развернуть подарок. Я ела так медленно, как только могла. Тюремщик больше не наблюдал за тем, как я отправляю в рот кусок за куском. Свой пирог он проглотил в три укуса.

– Так ты проводишь меня в спальню? – снова поинтересовался Лапье.

Я отставила тарелку.

– Не желаете послушать музыку, сэр?

– Нет.

– Всего одну пьесу. Мне будет приятно.

– Ну, если тебе так хочется, – простонал он.

Я неторопливо подошла к инструменту и села. В тот вечер я играла песню, которую сама сочинила. Это была история любовного треугольника: девушка любит юношу, но отдана другому. Пальцы легко скользили по клавишам, а сердце пело о глубоком и подлинном чувстве, и в то же время я прощалась с любимым.

– Пойдем скорее, – умоляющим тоном произнес Лапье. Голос у него дрогнул, а еще через мгновение хозяин оказался у меня за спиной. – Клянусь, я не причиню тебе вреда.

Я подала ему руку, и он принял ее.

– Но прежде вы должны кое-что пообещать мне.

– Все что угодно.

– Вы должны пообещать, что никогда не разлучите меня с сыном.

Он смотрел на меня горящими глазами. Затем кивнул.

– Ладно.

– И не возьмете в дом другую женщину. До тех пор, пока я живу в этой тюрьме, вы будете верны мне.

– Даю слово. – Он наклонился и поцеловал меня в губы. Мне стоило огромных усилий подавить рвотный позыв.

Поднимаясь по лестнице, я чувствовала, как внутренности в животе сворачиваются в тугой клубок. Приходилось цепляться за перила, чтобы не развернуться и не броситься наутек. В спальне Тюремщика стояла широкая кровать под высоким балдахином, на прикроватном столике горела свеча. Я вошла на подгибающихся коленях и, дрожа всем телом, опустилась на край постели. Лапье остановился на пороге, возясь с ремнем на брюках. Потом захлопнул дверь ногой.

Глава 17

Разбитая

Стыд обрушился на меня, как моча из ночного горшка миссис Дельфины. Унижение, словно зловонная жижа, липло к телу. Я поклялась до конца жизни принадлежать Эссексу, но отдалась другому мужчине. Не знаю, какой груз был тяжелее – мясистая рука Тюремщика, лежавшая поперек моего живота, или совершенное мною предательство. Кровать скрипнула, когда я вывернулась из объятий хозяина, собрала валяющееся на полу нижнее белье и выскользнула за дверь. Осторожно прикрыв ее, я начала на цыпочках спускаться по черной лестнице.

В ночные часы тюрьма затихала, даже собаки переставали лаять. Но я знала: всего в нескольких футах от меня в переполненной камере люди по-прежнему страдают и плачут. Монро уютно устроился под боком у Джули на ее тюфяке. Я решила не беспокоить их, только подошла поближе, прислушиваясь к сонному дыханию сына и глядя на капельки пота, блестевшие в его тугих кудряшках. Спасет ли Монро моя жертва? Я забралась под одеяло, мечтая лишь об одном: поскорее уснуть, хотя бы на время отключиться от бесконечного потока мыслей и забыть о том, как я несчастна. Но сон не шел. Я задремала лишь под утро.

Проснувшись, я чувствовала себя усталой и разбитой, будто всю ночь сражалась на боксерском ринге. Внутри все болело, живот крутило от отвращения к самой себе. Стоя над умывальником, я с ожесточением терла лицо, руки, шею, но, казалось, прикосновения Тюремщика оставили несмываемые следы. Я до сих пор ощущала на коже его горячее дыхание.

Чуть позже, когда мы с Джули завтракали в швейной мастерской – девочка уплетала бисквит с джемом, а я потягивала едва теплый чай, – явилась экономка.

– Доброе утро, Эбби, – кивнула я.

– Доброе утро, мисс Фиби, – откликнулась она.

– Почему ты обращаешься к ней как к важной даме? – расхохоталась Джули.

Я с удивлением смотрела на Эбби поверх ободка чашки, но экономка старательно отводила взгляд.

– Мисс Фиби, масса велел перенести ваши вещи на второй этаж, в комнату напротив его спальни, – пробормотала она.

– Эбби?!

Но та по-прежнему не желала встречаться со мной глазами, что было так не похоже на ее обычную дружелюбную манеру. И все же мы поняли друг друга без объяснений: Тюремщик велел обращаться ко мне «мисс», я стала наложницей хозяина. Отныне между мной и другими рабами лежит пропасть, и отношения наши уже не будут прежними. От стыда меня бросило в жар, лицо сделалось пунцовым. Джули посмотрела на меня, затем перевела взгляд на Эбби, и смех ее оборвался.

– Я соберу вещи Монро, – пробормотала девочка.

– Масса хочет, чтобы Монро оставался с тобой. – Эбби опустила руку на плечо Джули.

– Что?! – воскликнула я, невольно повышая голос. Громкий звук встревожил Монро, дремавшего у меня на коленях, мальчик завозился и беспокойно захныкал. Я принялась поглаживать его по спине, но младенец не успокаивался.

Я вскочила и оттолкнула стул, тот с грохотом упал на пол. Мы с сыном принадлежим друг другу, нас нельзя разлучать. Я ни за что не оставлю Монро одного. Кто позаботится о мальчике, если он заплачет посреди ночи? Малыш продолжал скулить, словно понимал: наша жизнь изменилась бесповоротно. Похоже, сделка с Тюремщиком, на которую я так рассчитывала, обернулась провалом.

– Так велел масса, – повторила Эбби. – А он не любит, когда ему задают лишние вопросы. И нам лучше поторопиться, – добавила она. Экономка разгладила складки на фартуке и похромала к большому дому. Я двинулась следом.

В нашей комнатке я уселась на краю постели, баюкая сына, пока Эбби доставала из комода вещи и складывала их в корзину для белья. Когда Монро затих, я оставила его на кровати, а сама подошла к гардеробу. Открыв створку, порылась под сундуком, незаметно извлекла дневник и сунула в карман юбки. Красное мамино платье висело рядом с остальными. При первой же возможности я выстирала его, накрахмалила и зашила, как могла, но, несмотря на все усилия, оно утратило прежнее великолепие. Однако расставаться со своим сокровищем я не собиралась. Сняв платье с вешалки, я положила его в корзину. Монро вытянул шею, с интересом разглядывая яркую ткань. Я утешала себя мыслью, что сын будет находиться неподалеку, всего лишь этажом ниже, а утром я, как обычно, привяжу малыша к спине и мы вместе отправимся в швейную мастерскую. Вот только вечером нам придется расстаться, чтобы ночью Тюремщик мог беспрепятственно распоряжаться моим телом.

Новая спальня оказалась просторнее прежней – если не в половину, то по крайней мере на четверть. Высокая кровать под балдахином с кружевными фестонами и лавандовые с белым обои с цветочным орнаментом делали комнату особенно нарядной. Напротив кровати стояли белый туалетный столик с овальным зеркалом и мягкий пуф. Вся обстановка говорила о том, что эти покои предназначаются для леди. Я прошла к окну – широкие доски пола слегка поскрипывали под ногами – и отодвинула тяжелую портьеру. Передо мной отрылся вид на мощеный двор: справа находилась торцевая стена таверны, а прямо напротив окна в двадцати пяти ярдах – двухэтажное здание тюрьмы. Я поспешно задернула штору и вернулась к кровати. Вскоре появилась Эбби с кувшином воды.

– Кому раньше принадлежала комната? – спросила я.

– До болезни здесь жила мать нашего хозяина.

Экономка налила воду в стакан и подала мне.

– Эбби!

– Смиритесь, мисс Фиби.

– Но я…

– Поверьте, так будет лучше для всех. Включая Монро.

Я осушила стакан.

– Желаете что-нибудь еще?

Когда я отрицательно качнула головой. Эбби развернулась и, прихрамывая, вышла из комнаты.

Я осталась сидеть на кровати, пытаясь осмыслить ситуацию, в которой очутилась. Мысли в голове путались, и мне показалось, что разумнее будет вернуться к работе. И тут взгляд упал на книгу в пыльном кожаном переплете, лежавшую на краю прикроватного столика. Я не держала книг в руках с тех пор, как оказалась в тюрьме. Сердце учащенно забилось. Прислушиваясь, не раздадутся ли на лестнице шаги хозяина, я взяла томик со стола. Надпись на обложке гласила: «Чарльз Диккенс. Оливер Твист». Я раскрыла книгу; пришлось несколько раз перегнуть переплет, чтобы страницы полностью развернулись. Тут в голове звучал мамин голос, предупреждавший об опасности, грозящей рабам, которые умеют читать. Отложив книгу, я поспешила обратно в мастерскую, но остаток дня не могла не думать о том, что за история ждет меня на этих пожелтевших от времени страницах.

Последняя девушка, которую я в тот день одела и подготовила к продаже, отправилась в таверну уже на закате, когда уходящее солнце залило небо розовым светом. Я потянулась к банке со свиным жиром, чтобы смазать и помассировать уставшие от работы пальцы. Монро капризничал и вертелся в пеленках у меня за спиной, требуя, чтобы его освободили. Я вернулась в большой дом, где нас ждал ужин. Мы с Джули ели жареную курицу и клецки. Затем я покормила Монро, не переставая тревожиться из-за предстоящей разлуки.

– Не волнуйтесь, мисс Фиби, все будет в порядке. – Джули закинула за спину свою толстую косу и поднялась с ковра, на котором сидела. Девочка научилась угадывать мои мысли прежде, чем я успевала произнести их вслух.

– А если он проснется посреди ночи?

– Я укачаю его.

– Обычно он плачет, когда мокрый. Поменяй пеленки и вытри его хорошенько.

Мы обе обернулись на звук шагов, донесшийся из холла: Тюремщик вернулся домой и крикнул Эбби, чтобы та подавала ужин. Джули взяла Монро у меня из рук, а я взлетела по черной лестнице к себе на второй этаж.

Сперва я нервно мерила шагами комнату, пару раз выглянула в окно и наконец остановилась возле туалетного столика. Перед зеркалом на серебряном подносе лежал изящный набор для волос: щетка с витой ручкой и расческа. Я не помнила, чтобы видела их тут утром. Усевшись на пуфик, я распустила волосы и принялась водить по ним щеткой. Мерные движения успокаивали.

Поскольку Эбби не приходила за мной, я решила, что сегодня Тюремщик не нуждается в утехах, поэтому переоделась в ночную сорочку и уже откинула край одеяла, собираясь юркнуть в постель, когда под дверью раздался шорох. А еще через мгновение на пороге возник сам хозяин. От одного вида Тюремщика меня замутило: лицо у него раскраснелось, рубашка была наполовину расстегнута, а дряблый белый живот выпирал из-под брючного ремня.

– Я к тебе.

Тюремщик обхватил меня руками и приподнял с такой легкостью, словно я ничего не весила, а затем швырнул на кровать. Он пыхтел и сопел, стягивая с меня одежду. Я съежилась под его жадным взглядом. Исходивший от Лапье запах спиртного, смешанный с запахом пота, густым облаком окутывал комнату и нас обоих.

– О, как же ты хороша, глаз невозможно отвести, – бормотал Тюремщик.

Я изо всех сил старалась не показать охватившего меня отвращения, когда он полез на кровать, отчаянно скрипнувшую под его тяжестью. Тюремщик быстро вошел в меня и принялся с таким ожесточением двигать всем торсом, что стало трудно дышать. Казалось, он держит мою голову под водой, не позволяя сделать вдох. Когда же удавалось набрать воздуху в легкие, я закусывала губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Лежать под ним было такой же обязанностью рабыни, как чинить одежду в швейной мастерской или готовить несчастных девушек к продаже. Я закрыла глаза и постаралась отключить сознание, перенестись куда угодно, в любое место, лишь бы подальше отсюда.

– О Фиби, ты… ты необыкновенная, – шептал он мне в ухо.

Его влажные пальцы шарили повсюду. Потрескавшимися шершавыми губами он пробежал по моей груди, шее, лицу и остановился на щеке. Наконец я услышала хрипение, зарождающееся у него в горле. Тюремщик приподнялся на локтях, вытянул шею и запрокинул голову, одновременно больно сжав мне запястья. Последовали финальный толчок и рычание, затем Лапье выпустил меня. Я перекатилась на бок, горячо молясь, чтобы он поскорее ушел. Тюремщик довольно фыркнул, чмокнул меня в плечо и сполз с постели. Собрал раскиданную по полу одежду и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Я лежала, прислушиваясь к шорохам ночного дома. Дождавшись, когда из спальни Тюремщика раздался оглушительный храп, я взяла книгу с прикроватного столика. При зыбком свете свечи я открыла первую страницу и погрузилась в мир мальчика-сироты, отданного в ученики гробовщику.

Чтение стало моим ежевечерним ритуалом. Как только Тюремщик, удовлетворив свою похоть, уходил, я раскрывала книгу. Я растягивала удовольствие, позволяя себе прочесть не больше двадцати страниц за вечер. Оливер Твист стал мне настоящим другом, который помогал справляться с невзгодами.

* * *

– Доброе утро, мисс Фиби, – приветствовал меня юный Томми, пробегая мимо с ведром воды для кухни. Прошло три недели, а я все никак не могла привыкнуть к новому титулу «мисс». Все слуги, кроме Элси, и раньше были настроены дружелюбно, но теперь к их дружелюбию добавилось еще и уважительное отношение. За это время я дважды ходила вместе с Эбби на рынок, однако Монро по-прежнему оставался за тюремными стенами. С тех пор, как я переселилась на второй этаж, Тюремщик предоставил мне полную свободу во всем, что касалось подготовки девушек к продаже в увеселительные заведения. Можно сказать, я стала его правой рукой в этом бизнесе, который рос с каждым днем. Девушки шли вереницей, одна за другой. Чтобы справиться с нарастающим потоком, я стала покупать для них готовую одежду, но на подгонку платьев все равно уходило время. Я размышляла, как бы ускорить процесс, наблюдая за Джули, которая возилась с очередной невольницей – худощавой девушкой с большими потухшими глазами, взгляд которых означал, что за свою короткую жизнь она видела слишком много горя.

– Масса сказал, девушка должна быть готова через тридцать минут, – заметила Джули.

Я развязала бедняжке стянутые веревкой руки.

– Как тебя зовут?

– Агнес.

Я подвела новенькую к кадушке с водой, чтобы она могла хорошенько умыться, а затем зашнуровала на ней корсет.

– Почему вы наряжаете меня? – Агнес обратила ко мне свои печальные глаза.

Я не выдержала ее испытующего взгляда и потупилась, пробормотав:

– Это моя работа.

– А куда меня поведут?

Это был самый ужасный момент – когда девушки начинали задавать вопросы. Понятное дело, они боялись за свою жизнь. Но что я могла сделать? Лишь кормить и молиться за них да записывать истории жизни рабынь в свой дневник. Я велела Агнес повернуться боком, надеясь, что так она не заметит тревоги у меня на лице.

– Точно не знаю. Будь это в моих силах, я помогла бы тебе. Но Господь тебя не оставит. – Я сжала руку Агнес. В этот момент дверь распахнулась – в мастерскую вошел Бэзил, камердинер Тюремщика.

– Ты пришел за девушкой?

– Да, мисс Фиби.

– Бэзил, я ведь уже говорила: вполне достаточно просто «Фиби».

– Мис-с… Мисс Фиби, – заикаясь, пробормотал Бэзил, – Масса просил передать, что хочет видеть вас. Он ждет в подвале для порки.

Я открыла было рот, собираясь спросить камердинера, зачем меня зовут, но быстро передумала и промолчала. Бэзил взял Агнес под локоть и увел. Я двинулась следом. До сих пор мне ни разу не приходилось бывать в подвале для порки, но я слышала немало рассказов об этом ужасном месте. Чем ближе я подходила к зданию тюрьмы, тем громче и яростнее становился лай собак. И все отчетливее слышался звон кандалов. Я спустилась по узким каменным ступеням в подвал – холодную и сырую камеру, где наказывали провинившихся рабов. Внутри было сумрачно, лишь тусклая полоска света пробивалась через небольшое оконце под самым потолком. Когда глаза привыкли к темноте, я увидела Тюремщика: он возвышался посреди камеры, сжимая в руке кнут, по сравнению с которым плетка старины Снитча казалась детской игрушкой. Орудие пытки походило на голодного змея с длинным, раздваивающимся на конце жалом. На грязном полу лицом вниз лежала обнаженная женщина с кожей темно-шоколадного цвета. Скованные кандалами руки пленницы были заведены за голову и скреплены цепью с кандалами на ногах, так что женщина не могла пошелохнуться. Она тихонько всхлипывала.

– Подойди, – велел Тюремщик.

Я спустилась с последней ступеньки и, старясь держаться поближе к стене, продвинулась к нему. Лапье взмахнул кнутом, тот просвистел в воздухе и обрушился на спину женщины.

Вжих. Вжих. Вжих.

Пленница протяжно вскрикивала при каждом ударе.

Вжих. Вжих. Вжих.

Тюремщик махал кнутом и при этом пристально смотрел на меня, словно приковывая взглядом. И все же я отважилась опустить глаза.

Вжих.

Кнут вспарывал кожу на спине женщины, оставляя длинные раны, из которых сочилась кровь.

Вжих.

Жертва кричала и кричала до тех пор, пока у нее не сел голос. Крик перешел в захлебывающуюся икоту. Лицо Тюремщика, напротив, оживлялось с каждым взмахом кнута. Мне хотелось зажмуриться, закрыть голову руками и, упав на колени, забиться в самый дальний угол, но огромным усилием воли я заставила себя оставаться на месте.

Вжих. Вжих. Вжих.

Крики женщины окончательно смолкли. Она лишь судорожно дергалась при каждом ударе. Спина превратилась в кровавое месиво. Но ее мучитель, похоже, ничуть не устал и не собирался сбавлять темп: он все так же методично махал кнутом, раздирая на части плоть своей жертвы, будто занимался чем-то вроде любимого вида спорта.

Вжих. Вжих. Вжих.

Боже мой, сколько это длилось – полчаса, час? Невольница лежала не шелохнувшись, и я испугалась: она умерла? Колени у меня подкашивались. И в тот момент, когда я думала, что больше не выдержу ни единой секунды, женщина издала душераздирающий крик, похожий на вопль овцы, которой перерезают глотку. А затем у нее между ног показалась какая-то красная масса, выскользнувшая на грязный пол. Я застыла, не веря собственным глазам: ребенок! Младенец сучил конечностями и пищал, но вскоре перестал двигаться и затих.

Тюремщик сверлил меня взглядом, словно желал убедиться, достаточно ли внимательна его публика. Подступившая тошнота комом стояла в горле, но я сжала зубы и подавила позыв. Лапье опустил кнут и позвал двух охранников, которые дожидались снаружи.

– Приберите тут, – бросил он. – Выкиньте это вонючее отродье на свалку, а ее верните хозяину. И скажите, что Лапье с радостью накажет любого, кто вздумает учить рабов грамоте. – Он смерил меня холодным взглядом. – Это противозаконно.

Мужчины освободили руки и ноги женщины. Пленница выглядела мертвой, но когда ее окатили ведром холодной воды, вздрогнула и пришла в себя. Охранники подхватили несчастную и поволокли наверх.

Тюремщик между тем швырнул кнут на пол, заложил руки за спину и шагнул ко мне. Он навис у меня над головой, пыша жаром; лицо у него сделалось пунцовым, словно раскаленный кусок металла, – казалось, прямо под кожей полыхает огонь.

– Ни в чем не хочешь признаться?

Книга. «Оливер Твист». Это была западня, и я угодила в нее.

– Почему ты не сказала, что умеешь читать?

– Мама велела держать это в секрете. Теперь понятно почему. – Я покосилась на кровавую жижу, оставшуюся на месте избиения провинившейся рабыни.

– Чтобы больше никаких секретов, поняла? – Лапье схватил меня двумя пальцами за подбородок и вплотную приблизился к моему лицу. Теперь я дышала тем воздухом, который выдыхал он и который пропитался запахом крови истерзанной жертвы. – Если узнаю, что учишь грамоте моих рабов, тебе не поздоровится: несмотря на все мое расположение, лично приволоку сюда и выпорю.

– Я поняла.

– Нельзя обучать негров. Иначе они забудут, кто тут хозяин. Полагаю, с тобой случилось нечто подобное: ты забылась.

Он погладил меня по щеке. Я изо всех сил старалась не вздрагивать от его прикосновений. Тюремщик ухватил меня за шею, притянул к себе и впился поцелуем в губы. Он всем телом придавил меня к стене, и сквозь одежду я чувствовала, как растет его возбуждение. Казалось, еще миг – и Тюремщик овладеет мной прямо здесь, в пропахшем кровью подвале. Но в этот момент раздался голос Бэзила:

– Масса, все готово.

– М-м-м, – промычал Тюремщик и отстранился. – Иди переоденься к ужину. Я скоро буду.

Я начала подниматься по ступенькам. Напоследок Тюремщик расхохотался и хлопнул меня по заду с такой силой, что я едва не упала и буквально вылетела из подземелья на солнечный свет. Ноги у меня тряслись, но я заставила себя идти твердой походкой. Добравшись до мастерской, я захлопнула дверь и рухнула на стул, обхватив голову руками. Каким же чудовищем надо быть, чтобы сечь женщину до тех пор, пока она не потеряет ребенка?

Я уронила руки на колени. Пальцы нащупали дневник, лежавший в потайном кармане юбки. Страшно даже представить, что будет, если Лапье обнаружит его. Я окинула взглядом мастерскую и заметила на одной из полок старую жестяную коробку, затянутую пыльной паутиной. Положив дневник на дно жестянки, я забросала его сверху обрезками ткани.

В ту ночь Тюремщик был ненасытен. От его жадных поцелуев кожа у меня на плечах и на груди покраснела. Когда Лапье наконец покинул спальню, я с трудом могла шевелиться: все тело болело, а ноги затекли. Я мечтала лишь об одном: поскорее уснуть, но сон не шел. Лежа на спине, я смотрела на трещину в потолке и снова будто наяву видела, как ребенок выпадает из чрева женщины. А в голове у меня звучал голос Элси: «Слыхала, как именуют это место? Пол-акра земли дьявола».

Теперь я знала, кто этот дьявол.

Глава 18

Избавь меня, Боже!

Прошло четыре месяца регулярных ночных визитов Тюремщика, и я поняла, что ношу его ребенка. Чувствовалось напряжение в пояснице, щеки округлились, хотя ела я совсем мало – желудок вновь отказывался принимать пищу, – грудь налилась и сделалась чувствительной, отчего прикосновения Тюремщика, когда он дергал губами за соски, причиняли боль. В любовных играх он походил на младенца: вечно тянулся к моей груди, словно хотел насытиться.

Иногда он засыпал на подушке рядом со мной, слишком утомленный, чтобы возвращаться к себе. В такие моменты я предпринимала попытки понять этого человека. Если не считать ужасной порки, свидетелем которой он вынудил меня стать, Рубин Лапье продолжал с неизменной настойчивостью делать вещи, которые, по его мнению, должны были мне нравиться. Однажды он застал меня в садике позади кухни, где я нюхала цветы, и велел Эбби ежедневно ставить свежие букеты в гостиной и в столовой. В спальне меня регулярно поджидали подарки: то пара модных перчаток, кружевной корсет или новенькие туфельки, а то я обнаруживала на прикроватном столике набор изящных заколок для волос или коробку дорогих шоколадных конфет. Иногда мне казалось, что я прожила в тюрьме не год, а несколько жизней.

Новая беременность заставила меня с беспокойством задуматься о судьбе Монро. До сих пор Тюремщик делал вид, что мальчика вообще не существует. Я надеялась, что и в дальнейшем хозяин сдержит слово и не разлучит нас с сыном. Но в любом случае наша участь была не в моей власти. В этом мире власть принадлежала людям, которых мы называли «масса».

С тех пор, как я узнала от Эбби, что кондитерская в маленьком переулке помогает беглым рабам, меня не оставляла мысль обратиться туда за помощью – переправить нас с сыном на Север и дать возможность второму ребенку родиться свободным. Ночами, лежа без сна, я обдумывала план побега и в то же время прекрасно понимала: люди в Ричмонде настолько боятся Рубина Лапье, что вряд ли захотят рисковать жизнью, помогая мне. К тому же, прежде чем говорить с помощниками, требовалось придумать, как вынести Монро за пределы тюрьмы, что было практически невыполнимой задачей.

* * *

Из-за августовской жары и духоты я держала рабочую дверь открытой, жадно подставляя разгоряченное лицо под редкие дуновения ветерка. На пороге выстроилась вереница горшков с лавандой – надежный способ отогнать назойливых комаров. Постепенно мне удалось превратить склад в настоящую швейную мастерскую. Кусок ткани, натянутый от потолка до пола, отгораживал ее от нерабочей части помещения, что придавало моему уголку ощущение тепла и уюта, особенно когда сюда загоняли девушек, которых приходилось готовить к продаже. Пуговицы, тесьма, перья, ленты, кружева, перчатки, шляпки – все, что я накупила за время наших с Эбби походов на рынок, – были аккуратно рассортированы по ящикам и коробкам. Свернутые в рулоны ткани лежали на полках, готовые платья висели на вешалке. Я даже ухитрилась смастерить несколько украшений – браслетов и ожерелий, предназначенных для самых красивых девушек, за которых Тюремщик надеялся выручить по восемьсот, а то и по девятьсот долларов. Мне нравилось поддерживать в мастерской идеальный порядок. Я как раз подметала пол, когда в дверях появился Бэзил. Камердинер привел очередную группу невольниц.

Их было четверо, все светлокожие. Они представились: Мисси, Таффи, Бетти-Энн и Бренда. Бренда была самой старшей и, судя по упрямо выпяченной нижней губе, отваживалась проявлять характер.

– Сейчас подкрасим тебя, а потом сделаем прическу, – пообещала я, нанося на щеки Бренды румяна, приготовленные по маминому рецепту: смесь пальмового масла, лепестков гибискуса, молотых корневищ маранты и цветов лаванды.

– Да не желаю я прихорашиваться! Зачем? Чтобы приглянуться мужчинам?

– Потерпи. Скоро все закончится. – Я обмакнула кончик пальца в румяна и слегка коснулась ее губ, желая добиться эффекта «укус пчелы».

– С чего ты взяла, что все закончится? – усмехнулась Бренда.

– Потому что я молюсь о вас.

– Судя по тому, как ты нас разукрашиваешь, молитва тебе действительно не помешает!

Внезапно Бренда отстранилась и плюнула мне в лицо. Все произошло так быстро, что от неожиданности я выронила баночку с румянами. Они расплескались, и красные брызги попали на подол нарядного ярко-желтого платья, которое я подобрала для Бренды. Остальные девушки дружно ахнули.

– Ты знаешь, что за такое тебя могут высечь? – спросила я. Мой голос звучал враждебно.

– Без разницы! – взвизгнула Бренда. – Хуже, чем есть, уже не будет.

Я вытерла щеку. Руки так и чесались: хотелось залепить девчонке пощечину в ответ на дерзость. И как теперь быть с испорченным платьем? И с румянами – целая банка пропала. Я размышляла, как наказать смутьянку за нанесенный ущерб, но тут в мастерскую заглянула Джули.

– Масса ждет, – сообщила она, покачивая Монро, который сидел у нее на руках. Завидев меня, мальчик радостно заворковал. Теперь я больше не могла носить его на спине, поэтому Джули приходилось нянчиться с ребенком не только по ночам.

– Трое готовы, забирай их. А с этой придется еще немного поработать. Я потом сама приведу ее в таверну.

Джули окинула взглядом испачканное платье Бренды.

– Я могу помочь, – предложила она.

– Нет-нет, иди, я справлюсь.

Девочка кивнула и удалилась вместе с Мисси, Таффи и Бетти-Энн.

– Откуда ты родом? – спросила я Бренду. Утраченное самообладание вернулось ко мне.

– Ниоткуда! – отрезала девушка.

– Кто твоя мать?

– Никто.

– Хорошо. А теперь позволь помолиться вместе с тобой.

Я взяла руки Бренды в свои, но не успела открыть рот, как невольница сама начала молитву:

– Господи, благодарю Тебя за жизнь, которую Ты подарил мне, и за воздух, которым дышу. Но взгляни сюда: видишь, одна из Твоих овечек покинула стадо? Она по-прежнему рядится в овечью шкуру, но на самом деле под ней скрывается самый настоящий волк. Умягчи ее сердце и верни в Свое стадо, чтобы она перестала делать зло и вновь могла творить добро. Прошу Тебя, во имя Иисуса Христа. Аминь.

Я выронила руки Бренды. Девушка широко улыбнулась, нарочно демонстрируя черный провал на месте выбитого переднего зуба.

– Я делаю это ради сына, – как можно тверже произнесла я.

– Ты делаешь это ради себя. Поверь, я повидала немало таких, как ты, и знаю, о чем говорю.

Отвернувшись, я сняла с вешалки чистое платье. Оно было не таким нарядным, как испорченное желтое, но мне хотелось, чтобы Бренда поскорее ушла.

– Я не такая простушка, как ты, возможно, подумала, – продолжила она. – И вижу людей насквозь. И тебя тоже вижу.

Бренда сверлила меня взглядом до тех пор, пока не вынудила отвести глаза. Я потупилась, словно стояла перед белой женщиной.

Позже, за ужином, я задумчиво ковыряла лежащий передо мной на тарелке кусок форели с рисом, вновь и вновь мысленно возвращаясь к словам Бренды. По счастью, Тюремщик не замечал моего отсутствующего вида. Он обожал звук собственного голоса и постоянно разглагольствовал на разные темы. Порой я удивлялась, как ему вообще удается поесть между беспрестанной трескотней. Когда, закончив ужин, мы перешли в гостиную и Эбби подала десерт, он попросил сыграть для него. Я с радостью уселась за инструмент: после всего пережитого музыка была настоящей отдушиной. Пальцы коснулись клавиш, и полилась мелодия, в которую я вложила весь накопившийся гнев и стыд. Когда музыка смолкла, платье на мне было влажным от пота.

– Как мило, – подал голос Тюремщик.

– Спасибо.

– Ну что же, пойдем наверх? – произнес Лапье вопросительным тоном так, словно у меня был выбор.

От одной мысли о том, что сейчас придется лечь с ним в постель, сделалось дурно.

– Я беременна! – выпалила я.

Глаза Тюремщика расширились от удивления, но через несколько секунд лицо его озарилось улыбкой.

– Это правда? – Он подхватил меня под локти, поднял с пуфика и поставил на ноги.

– Да. Это ваш ребенок, сэр.

– Ты делаешь меня счастливым, Фиби Долорес Браун! – Лапье наклонился ко мне с поцелуем, и я почувствовала запах виски в его дыхании.

Он коснулся ладонью моего живота. Сияющий взгляд отражал охватившую его бурю эмоций. Зрелище было настолько трогательное, что на какую-то долю секунды я позабыла о дьяволе, живущем в душе Рубина Лапье. Чувство, которое светилось в его глазах, иначе как любовью нельзя было назвать.

Когда мы добрались до спальни, он раздел меня, уложил в кровать и аккуратно накрыл одеялом. Я сделала глубокий вдох, готовясь к очередной страстной атаке. Однако Тюремщик улегся рядом, положив одну руку мне на живот, а другую бережно подсунул под плечи, словно укачивал ребенка. Затем поцеловал в висок и уснул.

Проснувшись утром, я обнаружила, что он по-прежнему держит меня в объятиях. От непривычной позы шея и плечи у меня затекли. Первое, что я вспомнила, едва открыв глаза, – вчерашний разговор с Брендой. А что, если она права? Возможно, мне действительно следует обратиться к Богу.

– Доброе утро, – Тюремщик поцеловал меня в щеку.

– Я хотела бы сходить в церковь. На плантации у нас каждое воскресенье была служба. Я тоскую без проповедей.

– Это нетрудно устроить. Церковь для черных находится всего в нескольких кварталах отсюда. Никто из моих слуг никогда не ходил туда, но, думаю, им тоже будет любопытно.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо, – погладил Тюремщик мой живот.

* * *

Утром в воскресенье я велела Джули одеть Монро в темно-синий костюмчик с короткими штанишками и подходящими по цвету вязаными носочками. Спустившись на первый этаж, я сама расчесала его курчавые волосы и уложила на прямой пробор. Предстоял первый выход сына за пределы тюрьмы, и мне не терпелось увидеть его маленькое личико: как же он удивится, когда окажется на улицах города, где снуют прохожие, движутся запряженные лошадьми повозки, горят огни и светятся витрины магазинов.

– Великолепно, мисс Фиби! – похвалила Джули, окидывая взглядом мое новое платье горчичного цвета. Сама она тоже выглядела нарядной в светло-сиреневой блузке, которую я сшила ей из остатков ткани, купленной для нужд мастерской. Девочка была уже достаточно взрослой, чтобы носить корсет и нижнюю юбку-кринолин, однако мне не хотелось, чтобы мужчины лишний раз обращали внимание на молодую рабыню, поэтому я старалась одевать Джули так, словно она еще ребенок.

Из окна я видела остальных слуг, собравшихся перед воротами хозяйского дома. Похоже, предстоящий визит в церковь действительно вызвал у них живой интерес, и мне не хотелось заставлять людей ждать. Мы с Джули уже собрались выходить, когда на пороге появилась Эбби.

– Мисс Фиби, масса сказал, что мы можем идти, а Монро пусть останется с Бэзилом.

– Я беру его с собой.

– Масса велел охраннику не выпускать вас вместе с Монро.

Я схватила лежавшую на туалетном столике щетку для волос и со злостью швырнула ее об стену. Вот ублюдок! Передал свое подлое послание через Эбби, вместо того чтобы честно поговорить со мной. Он постоянно стремился разлучить нас сыном. А мне так хотелось, чтобы Монро побывал сегодня в церкви, услышал, как поет хор, и почувствовал дух богослужения.

– Не волнуйтесь, мисс Фиби. Бэзил – надежный человек, ему можно доверить мальчика. Он глаз не спустит с ребенка!

Экономка оттащила меня подальше от туалетного столика, пока я не сокрушила еще что-нибудь.

Когда мы вышли в холл, Эбби обеими руками поманила Монро. Я поцеловала сына и нехотя передала его в чужие руки. Он посмотрел на меня, на Эбби и начал недовольно сучить ножками, выворачиваясь из ее объятий. Экономка замурлыкала какую-то незатейливую песенку, чтобы успокоить малыша, и поспешила унести его в служебные помещения.

Я вышла на крыльцо. При моем появлении Элси сделала вид, что смотрит куда-то в сторону, но я успела заметить быстрый взгляд, которым она окинула мою фигуру. Бо́льшую часть дня мы с кухаркой старались держаться подальше друг от друга.

– Мисс Фиби. – Она поздоровалась так, как подобает приветствовать хозяйку.

Я не стала поправлять ее.

– Доброе утро, Элси. Вы тоже хотите услышать слово Божие?

– А разве Монро не идет с нами? – с притворным удивлением спросила она.

– Боюсь, мальчик пока не готов тихо сидеть на службе. Ну что же, идем?

Мы тронулись в путь. Джули шагала рядом со мной. Мы благополучно миновали тюремные ворота и оказались на улице.

Здание Первой африканской баптистской церкви[17] находилось в нескольких кварталах от переулка Лапье, на углу Колледж-стрит и Брод-стрит. По дороге нас то и дело обгоняли группы чернокожих мужчин в чистых выходных костюмы и женщин в нарядных платьях и пышных чепцах с лентами. И те, и другие шагали туда же, куда и мы. Главный вход в прямоугольное здание церкви находился со стороны Брод-стрит. В фойе царил полумрак и витал аромат благовоний. В церковном зале было светлее, вдоль длинного центрального прохода тянулась ковровая дорожка густого синего цвета. Мужчины рассаживались на скамьях в левой части зала, а женщины – в правой; дети собирались в боковом приделе. Передние ряды занимали белые господа, разодетые по последней моде. Также по углам и вдоль задней стены стояли надзиратели, зорко следившие за порядком. Мне подумалось, что даже в воскресный день чернокожие не имеют права собраться без надсмотрщиков в церкви послушать слово Божие.

Зал быстро заполнялся. Вскоре вышел хор и запел вступительный гимн. Солировала красивая девушка с тонким бледным лицом. Хор исполнил несколько песнопений, некоторые я узнала. Голос солистки напомнил о прекрасном пении Лавви. Меня охватила тоска по дому, по нашим уютным церковным службам на поляне под открытым небом. И по Эссексу, который сидел рядом, улыбался и держал меня за руку.

Когда отзвучала последняя нота, на кафедру поднялся проповедник, облаченный в талар[18] желтого цвета с вышитым на нем золотым крестом. При появлении пастора прихожане сели ровнее, выпрямили спины и приготовились слушать.

– Приветствую вас в Первой африканской баптистской церкви. Меня зовут пастор Роберт Райленд[19]. Есть ли сегодня среди нас те, кто впервые присоединился к нашему собранию? Если есть, поднимитесь, пожалуйста.

Моя группа встала, также поднялись еще несколько человек в разных концах зала.

– Приветствуем вас. Добро пожаловать в дом Господень. Садитесь, пожалуйста. Сегодня нас ждет чудесный пир за столом Агнца Божьего: к нам в гости приехал преподобный Натаниэль Колвер[20], пастор из Тремонт-Темпл в Бостоне.

Преподобный оказался белым мужчиной среднего роста с приятным открытом лицом и тонкими, плотно сжатыми губами, в темной пасторской одежде с белым воротничком. Поднявшись на кафедру, он обратился к собранию с вдохновенной проповедью. Меня немало удивили проскользнувшие в его речи намеки на опасности, которые таит в себе рабство. Натаниэль Колвер считал, что все люди имеют право на свободную и достойную жизнь. Когда проповедник закончил, девушка, солировавшая при исполнении вступительного гимна, снова запела:

Пускай ведет меня Иисус,

пускай ведет меня Иисус,

пускай ведет меня Иисус

в Небесную обитель.

На всем пути меня веди,

на всем пути, Иисус, веди

в Небесную обитель.

Хористы слегка прихлопывали в ладоши, притоптывали и покачивались из стороны в сторону, поддерживая ритм. Вскоре я почувствовала, что покачиваюсь вместе с ними. Музыка проникала в самую глубину сердца, и оно распахивалось навстречу Святому Духу. Я благодарила Господа за этот чудесный миг. Да, я не свободна, но жизнь в тюрьме научила меня ценить даже мелкие радости, выпадавшие на мою долю, и ясно показала, насколько ужаснее могла бы сложиться моя судьба, учитывая обстоятельства, в которых я оказалась. Мама всегда говорила, что благодарное сердце служит приманкой для Божьих чудес. Поэтому я полностью отдалась молитве и музыке, закрыла глаза и позволила чистым голосам влиться в душу, подхватить ее, исцелить и вернуть к жизни. Я молилась вместе с хором: «Иисус, веди! На всем пути меня веди!»

Когда прозвучала последняя нота, я открыла глаза и смахнула набежавшие слезы.

– Думаю, нам пора, – сказала я, обращаясь к Эбби и Джули, но достаточно громко, чтобы Элси, которая сидела чуть дальше, тоже услышала. Джули подала знак юному Томми, который расположился в мужской части зала. Мы дружно поднялись и двинулись к выходу.

На обратном пути я чувствовала воцарившуюся в нашей небольшой группе из пяти человек атмосферу радости и легкости. Элси и Эбби болтали, обсуждая слова проповедника, а Джули взялась напевать один из гимнов. У нее был высокий прозрачный голос, почти такой же красивый, как у солистки хора.

– Не знала, что ты так хорошо поешь, – улыбнулась я, похлопывая Джули по руке.

Прекрасное настроение навело меня на мысль о том, чтобы заглянуть в кондитерскую и угостить всю компанию выпечкой. Однако я решила, что не стоит испытывать судьбу: для первой совместной вылазки в город это было бы слишком. Возможно, потом, с разрешения Тюремщика, мы сможем навещать кондитерскую. До тюрьмы оставалась пара кварталов, когда ко мне подбежал парнишка лет десяти. На лице мальчика сияла улыбка.

– Миссус, вы не знаете, как пройти к тюрьме Лапье?

Ребенок приплясывал от радостного нетерпения. Я заметила, что в кулаке он сжимает какую-то записку.

– Послушайте, – окликнула я моих спутников, – думаю, небольшая прогулка пойдет вам на пользу. Возвращайтесь по боковым улочкам, а я провожу паренька.

Они послушно кивнули. Когда четверка скрылась из вида, я попросила мальчика показать мне записку, прочитала и содрогнулась от ужаса.

– Кто дал тебе это?

– Масса. Сказал, я получу заслуженную награду. Надеюсь, пирожное или конфету.

Бедный ребенок наивно ждал угощения. Какая жестокость – отправить мальчика в тюрьму в воскресный день, ведь воскресенье должно быть временем покоя и мира.

– Давай провожу тебя, только сперва перекусим.

Я привела мальчика в кондитерскую, усадила за стол и купила ему большой кусок яблочного пирога. По дороге в тюрьму я выслушала историю ребенка, заранее зная, что этот рассказ тоже попадет на страницы моего дневника. Когда мы подошли к воротам, я велела мальчику отдать записку охраннику. Тот пробежал листок глазами, схватили паренька и поволок в подвал для порки. Ребенок не сопротивлялся, только выворачивал шею и смотрел на меня полными недоумения и боли глазами. Я отвернулась и зашагала к дому.

Когда полчаса спустя я накормила Монро и уложила спать, за окном послышались крики несчастного мальчика.

Почему всякий раз, стоило мне решить, что я сумею привыкнуть к этому месту – в конце концов, даже в тюрьме жизнь может быть сносной, – мне непременно напоминают: нет, к этому невозможно привыкнуть!

Глава 19

Ключ к наслаждению

Утром следующего дня, когда я шла через двор в мастерскую, ко мне подбежал Томми и сказал, что масса просил зайти к нему в таверну. Я редко бывала в увеселительном заведении и не привыкла к царившей там атмосфере. Войдя в зал, я несколько секунд помедлила у порога, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. Все здесь выглядело темным: стулья с бордового цвета обивкой, круглые столы цвета спелой вишни. На стене позади барной стойки висело длинное зеркало, бармен в белой рубашке с открытым воротом протирал салфеткой столешницу. В помещении висел неистребимый запах табака и мускуса. Тюремщик сидел за столиком в дальнем конце зала, перед ним лежала раскрытая бухгалтерская книга.

– Фиби! – воскликнул он, когда я приблизилась к столу, и провел ладонью по моему животу.

Лапье считал, что родится мальчик. Но я точно знала: будет девочка. Все приметы говорили об этом: щеки усеяны красными пятнами, глаза заплыли и превратились в узкие щелочки, пальцы из-за отеков стали похожи на мужские, а ноги сделались толстыми, как колоды.

– Вы хотели видеть меня, сэр?

– Да. Сегодня вечером будут важные клиенты из Кентукки. Хочу, чтобы ты поиграла для них на пианино.

– Здесь? В таверне?

Мы оба знали: женщины в таверне появляются лишь для того, чтобы разносить напитки и ублажать клиентов. Для первого у меня не было должной сноровки, а для второго – ни малейшего желания.

– Не волнуйся, я буду рядом и никому не позволю тронуть тебя. Ты моя! – Тюремщик расплылся в довольной улыбке.

Однажды Эссекс произнес те же самые слова: «Ты моя!» И чем все закончилось?

– Иди приоденься и сделай прическу. И сыграй для гостей что-нибудь веселое: хочу, чтобы эти люди тратили здесь деньги.

Я кивнула и вышла из таверны. Мне давно не приходилось играть на публике – с тех пор, как мисс Салли устраивала вечеринки на плантации. Но времени на подготовку и подбор репертуара не оставалось. Придется импровизировать. В любом случае выбора у меня не было: приказы Тюремщика не подлежали обсуждению.

Монро и Джули играли в садике позади кухни. Я остановилась чуть поодаль и смотрела, как сынишка поднимается с травы, ухватившись за край скамейки, и стоит, неуверенно покачиваясь на слабых ножках. В приоткрытом от напряжения рту мальчика виднелись четыре недавно прорезавшихся зуба. Заметив меня, Монро выпустил опору и тут же плюхнулся на попку, затем ловко перекатился на четвереньки и быстро пополз в мою сторону. Я подхватила малыша и уткнулась носом ему в шею. Монро был как две капли воды похож на отца, и от этого узнавания сердце в груди всякий раз болезненно сжималось. Из кухни вышла Элси. Она остановилась на крыльце, вытирая руки о край фартука.

– Портишь ребенка? – хмыкнула кухарка.

– А тебе что за дело?

– Если и дальше так пойдет, мальчик будет расти, не понимая, что он раб, – заметила Элси.

– Он не раб, – отрезала я.

Элси расхохоталась.

– Думаешь, раз вы с ним живете в большом доме, твой сын – не раб? Да ты, видать, дурочка, если действительно так считаешь.

– Лучше скажи, что сегодня на ужин, – сменила я тему.

– Каша и тушеная морковь. Вас устроит, мисс? – произнесла она издевательским тоном.

– Эй, попридержи язык, – огрызнулась я и понесла Монро к дому.

– Ничего, тебе еще предстоит выучить свой урок, – пробормотала нам вслед Элси, но я сделала вид, что не слышала ее реплики.

Мрачные пророчества Элси вылетели у меня из головы, пока мы с Монро играли в комнате на первом этаже. Затем я решила немного порепетировать и перебралась в гостиную. Я села за фортепьяно, а Монро пустила ползать по ковру у меня возле ног. Я успела исполнить три пьесы, когда сын потребовал, чтобы на него обратили внимание. Я усадила его на колени и позволила постучать по клавишам. Мальчик молотил ладошками по пианино и заливался от смеха.

* * *

В тот вечер я смешала новую порцию румян. Они получились не такими удачными, как те, которые украсили пол мастерской благодаря выходке Бренды. И все же я слегка подрумянила щеки, чтобы скрыть красные пятна из-за беременности, и тронула краской губы. Затем расчесала волосы и собрала узлом на затылке. Войдя в таверну, я поискала глазами Тюремщика. Он расположился на своем обычном месте в углу. Наши взгляды встретились, он одобрительно кивнул. Стараясь двигаться как можно увереннее, я пересекла зал и села за инструмент. Мужчины были поглощены разговорами, а девушки сновали по залу, разнося напитки. Мне хотелось, чтобы музыка захватила слушателей, поэтому я начала совсем тихо, почти беззвучно. Мелодия текла неспешно, но настойчиво, постепенно нарастая и убыстряясь. В какой-то момент я ударила по клавишам, ритм должен был привлечь внимание публики. Люди в таверне говорили и ели, тарелки с устрицами, крабами и креветками появлялись и исчезали, блюда сменяли друг друга, а я продолжала играть пьесу за пьесой. Голоса мужчин, разгоряченных выпивкой, делались громче. Я перешла к мелодиям, соответствующим настроению зала. Как ни странно, такая игра доставляла мне самой удовольствие, которое оказалось гораздо больше, чем я ожидала. До меня долетали обрывки разговоров, это напоминало чтение разрозненных газетных страниц.

– Аболиционистов-северян нужно перестрелять, как бешеных собак! Им никогда не понять нашего образа жизни.

– Верно! И чтобы больше никаких Натов Тёрнеров[21]!

– Если бы власти Севера не поддерживали их, эти крикуны давным-давно захлебнулись бы.

– Они хотят разрушить дух Юга.

– Идиоты, сами не понимают, что творят. Чертовы янки!

– Это грубейшее нарушение Закона о беглых рабах[22]! Там ведь ясно сказано: янки должны возвращать нашу собственность.

Пальцы скользили по клавишам, иногда я снижала темп, чтобы лучше слышать разговоры мужчин. Когда важные гости Тюремщика были уже достаточно сыты, пьяны и веселы, он вывел на показ трех девушек. Вся троица щеголяла в открытых платьях с глубоким декольте, которое хорошо подчеркивало аппетитные формы. Я старалась не смотреть в ту сторону. Рыжий крепыш возле барной стойки не терял времени даром: едва завидев «товар», он вцепился в одну из девушек и потащил в противоположный конец зала, где находился вход в отдельную комнату. Другой мужчина поманил вторую красотку и усадил к себе на колени. Я взяла несколько громких аккордов, когда третья девушка устроилась на коленях Тюремщика. Кожа у нее была медового оттенка, а глаза – темно-серые; блестящие волосы зачесаны назад, открывая гладкий лоб и высокие скулы. Девушка улыбалась и обнимала Тюремщика за плечи. У нее была пышная грудь и осиная талия.

Неожиданно в душе у меня зародилось неприятное чувство: впервые я задалась вопросом – нет ли у хозяина других женщин, кроме меня? Да, я живу в его доме, ношу его ребенка, вот только это отнюдь не означает, что я единственная любовница Рубина Лапье. Но как у него хватает сил? Каждую ночь Тюремщик набрасывался на меня, словно юноша, пылая страстью. А ведь он уже не так молод. Я продолжала играть, а девушка так и сидела у него на коленях. Когда я в очередной раз посмотрела в их сторону, Лапье перехватил мой взгляд, показал глазами на дверь и произнес одними губами: «Свободна».

Я поднялась и тихо вышла из зала.

Нет, конечно, уговаривала я себя, у меня нет причин ревновать, ведь я не люблю его.

Я торопливо прошла мимо здания тюрьмы, стараясь не обращать внимания на лай собак и звон цепей. В большом доме Джули и Монро мирно спали бок о бок в комнате на первом этаже. Мне очень хотелось взять сына к себе наверх, но я не решалась, опасаясь разозлить Тюремщика. Поднявшись в спальню, я переоделась в ночную сорочку и легла, жалея, что больше не могу почитать: преподав урок насчет «Оливера Твиста», Тюремщик отобрал у меня книгу. Я лежала без сна, глядя в потолок, пока в холле не раздались шаги. Половицы поскрипывали под тяжелой поступью хозяина. Он дошел до своей комнаты, постоял и двинулся дальше по коридору в мою сторону. Дверь отворилась. Слышно было, как он возится с ремнем на брюках, и вскоре одежда упала на пол. Я вздрогнула всем телом, когда Лапье откинул одеяло и запустил руку мне под сорочку. Когда он улегся в постель и вошел в меня, мы оба издали протяжный вздох.

Глава 20

Второе пришествие

Когда утром в первую пятницу апреля взошло солнце, я уже знала: еще до наступления темноты ребенок появится на свет. Весь минувший месяц небо над Ричмондом плакало проливными дождями, от висевшей в воздухе сырости опухшие суставы мучительно ныли. Всю последнюю неделю я не могла ни стоять, ни ходить, ни лежать – каждое движение причиняло боль, даже держать в пальцах иглу было трудно. Я стала такой угрюмой и раздражительный, что Тюремщик предпочел ретироваться и перестал навещать меня по ночам. К тому же мой огромный живот все равно не давал ему возможности подступиться.

Эбби заглянула в спальню: прежде чем накрыть в столовой завтрак для хозяина, она подавала мне сэндвичи и кофе, чтобы я успела перекусить перед работой в мастерской.

– Как вы себя чувствуете, мисс Фиби?

Экономка налила стакан воды и поставила на прикроватный столик.

Я лежала на правом боку, потирая живот.

– Похоже, время пришло.

Эбби внимательно посмотрела на меня.

– Позвать Элси?

Я кивнула.

– Хорошо. И заодно дам знать массе.

Схватки усиливались. Казалось, я взбираюсь на крутую горку, продираясь сквозь колючий кустарник, а затем, стоя на четвереньках, съезжаю вниз по склону. Я свернулась клубком и вцепилась зубами в угол подушки, чтобы не кричать, когда очередной приступ боли разорвет внутренности на части. Вскоре появилась Элси, из-под мышки у нее торчал целый ворох чистых полотенец. Волосы у кухарки были всклокочены, словно ее вызвали в тот момент, когда она собиралась уложить их в прическу. Элси оперлась коленом о край постели и наклонилась, чтобы посмотреть, что делается у меня между ног.

– Показалась головка, – сообщила она. – Похоже, младенец не заставит долго ждать.

Я издала протяжный стон.

– Давай-ка поднажми, – скомандовала кухарка.

Я потужилась.

– А теперь дыши. Так. Теперь еще разок.

Мы продолжали в том же духе, я попеременно дышала и тужилась, пока ребенок не выскользнул наружу.

– Девочка, – объявила Элси.

– Пойду позову массу, – Эбби заковыляла к двери.

Когда я взяла новорожденную на руки, на глаза у меня навернулись слезы.

– Привет, сладкая моя, – прошептала я.

У девочки была светлая кожа – белая, как лист бумаги, ни единого намека на темный, цвета патоки, оттенок кожи ее бабушки, – изумрудные отцовские глаза и прямой тонкий нос с узкой переносицей. Младенец разразился оглушительным криком, личико налилось краской: едва родившись, дочь уже требовала от матери того, что полагалось ей по праву. Я вложила сосок в ее крошечный ротик. Девочка принялась жадно чмокать губами, пока из груди не потекло молоко.

Чувства захлестнули меня. Нас двое, мы пара – дочь и мать, в точности как были мы с мамой. Я научу эту девочку всему, что знаю сама: не тому, как быть рабыней, но как стать настоящей леди. Точно так же, как учила меня мисс Салли. Девочка жадно сосала грудь, обхватив маленькими пальчиками мой указательный палец. Эту сцену и застал прибежавший в спальню Тюремщик.

Он стоял на пороге, комкая в руках шляпу, на глазах у него блестели слезы радости. Я приподнялась на подушке и протянула Рубину Лапье его первенца. Он бережно принял младенца на руки. Я лежала, наблюдая, как отец воркует над дочерью, целует ее в затылок и гладит пухлые щечки.

– Мы назовем ее Эстер. Это имя моей матери, – заявил Лапье.

Я отвела взгляд, стараясь скрыть разочарование: я собиралась назвать девочку Рут в честь мамы.

– Ты отлично справилась, Фиби Долорес Браун. Она настоящая красавица. – Хозяин прижал ребенка к груди. – Я подарю ей весь мир.

* * *

Тюремщик постоянно навещал нас с дочерью, желая подержать Эстер на руках и поворковать над ней. Порой я недоумевала, как ему вообще удается заниматься делами, если бо́льшую часть дня он проводит дома. Лапье совершенно избаловал нас обеих. От Эбби он требовал, чтобы экономка подавала мне завтрак в постель и по три раза в день взбивала подушки. Что касается Эстер, то ее отец просто завалил подарками: игрушки, чепчики, носочки, одеяла – однако ни одного подарка для ее старшего брата. Я гнала беспокойные мысли по поводу отношения Тюремщика к моему сыну. Если мы намерены и дальше жить как семья, каким бы странным ни выглядел этот союз, мне хотелось, чтобы Монро стал ее частью. Но Лапье не проявлял ни малейшего интереса к мальчику. И все же я решила, что Монро должен познакомиться с сестрой. Поэтому мы с Джули разработали хитрый план: каждое утро, когда Тюремщик уходил в таверну, я спускалась вместе с Эстер на первый этаж, чтобы дать детям возможность пообщаться. Пока я сидела в комнате, Джули зорко следила через окно в холле, не идет ли хозяин. Я не знала, одобрит ли Тюремщик мои визиты к сыну, и потому не хотела рисковать: вряд ли стоит испытывать судьбу теперь, когда жизнь вроде бы наладилась.

Монро с любопытством рассматривал новорожденную сестру, осторожно прикасался к ней, гладил по голове и целовал в щеку. Поскольку он совсем недавно был отлучен от груди, я старалась не кормить малышку в его присутствии и, когда наступало время кормления, уносила ее наверх. После того как Монро немного привык к нашим встречам и перестал слишком бурно реагировать на появление Эстер, я стала усаживать его рядом и, прижимая к себе сына и дочь, пела им те же детские песенки, которые пела мне мама. Эти несколько часов, проведенные с детьми, были лучшими моментами дня и за долгие месяцы пребывания в тюрьме более всего походили на состояние, которое можно было назвать покоем и миром.

Когда Эстер исполнилось три месяца, Тюремщик решил устроить вечеринку в честь ее рождения. Он пригласил три семейные пары: Сайласа Омохундро, Гектора Дэвиса и Дэвида Пуллиама. Все трое владели тюрьмами в Ричмонде и торговали живым товаром. Я мало что знала об этих людях и никогда не встречалась ни с одним из них, однако Тюремщик потребовал от всех нас, чтобы мы из кожи вон вылезли, готовясь к торжеству.

– Это должен быть королевский прием! Эстер достойна лучшего, – неустанно твердил он. О своих планах Лапье сообщил всего за неделю до назначенного срока, и теперь слуги сбивались с ног, стараясь поспеть вовремя.

К празднику зарезали выращенную Элси свинью, Джули обчистила овощные грядки позади кухни, Томми усадили полировать столовое серебро, Бэзил заново белил дом, а Эбби отправили в кондитерскую покупать сласти. Элси пришла в ярость, когда выяснилось, что ее лишили возможности приготовить десерт. Но это было разумное решение, поскольку кулинарные таланты нашей кухарки ограничивались в основном яблочным пирогом, да и то она клала слишком много начинки, так что в результате пирог напоминал кашу из теста и яблок.

Тюремщик настоял на том, чтобы мне сшили новое платье. Ателье, куда он отправил меня, находилось на Грейс-стрит. Поначалу прием, оказанной немкой-портнихой новой клиентке моего круга, был более чем прохладным. Она небрежно сняла мерки, допустив несколько ошибок, и была крайне удивлена, когда я указала на них. Затем немка попыталась отговорить меня от выбранного материала, поскольку он был слишком дорогим. Когда же я сослалась на Рубина Лапье, женщина мгновенно переменилась: превратилась в саму любезность и бросилась помогать мне советами. Подобное лицемерие раздражало. И все же эффект, произведенный одним только упоминанием имени Тюремщика, не мог не впечатлить.

Накануне торжества я передвинула мебель в гостиной, чтобы сделать комнату более просторной, собрала композицию из цветов и фруктов для украшения стола и помогла Эбби вытереть пыль в главном холле. Прежде в доме Тюремщика никогда не устраивали приемов, и потому экономка не знала, как следует подавать блюда и как вести себя, обслуживая белых гостей. Я научила ее этим премудростям: спина прямая, плечи расправлены, выражение лица «вижу, но не слышу».

Жизнь в городе отличается от жизни на плантации. В городских домах не принято использовать панкхи[23], а открывать окна из-за долетавших снаружи звуков и запахов тюрьмы я не любила. Но поскольку летом в комнатах становилось душно, выбирать не приходилось. Чтобы заглушить тюремный смрад и отпугнуть насекомых, я решила зажечь свечи, предварительно опрыскав их духами, к тому же канделябры придавали гостиной и столовой нарядный вид.

Пока я готовилась к торжественному выходу, Эстер лежала на кровати и сосредоточенно жевала собственный кулак.

Джули затягивала на мне корсет.

– Достаточно? – спросила она.

– Потуже.

– Но, мисс, вы и так едва дышите.

– Давай еще немного. – Я сделала глубокий вдох.

Джули справилась со шнуровкой, помогла надеть нижнюю юбку-кринолин и подала платье из бело-голубого муслина с широкой атласной вставкой на лифе. Никогда в жизни у меня не было столь элегантного наряда. Глядя на себя в зеркало, я подумала, что мама осталась бы довольна тем, как я сумела распорядиться ситуацией, в которой оказалась. Сколько я себя помнила, она не уставала твердить, что мне не следует думать о себе как о рабыне. Сегодняшний прием даст возможность применить мамины наставления на практике. Надевая новенькие шелковые туфли, я старательно гнала от себя другую мысль, которая настойчиво стучала в висок: а что на это сказал бы Эссекс? Неужели и он счел бы мое поведение правильным? Возможно, когда обстоятельства сильнее тебя, нужно отбросить чувства и жить дальше.

Джули нарядила Эстер в белую атласную рубашечку и повязала вокруг головки голубую ленточку, сочетавшуюся по цвету с моим платьем. Когда мы были готовы, пришел Тюремщик. Прежде чем войти, он деликатно постучал в дверь. Его темно-синий жилет и василькового цвета шейный платок также гармонировали с нашими нарядами.

– Вы обе чудесно выглядите, – сказал он, прижимаясь щекой к моей щеке.

– Спасибо.

– А у меня для вас сюрприз. Бери Эстер и спускайся.

Джули подхватила ребенка, и мы двинулись вниз по лестнице. В гостиной нас поджидал незнакомый мужчина, рядом с ним на высокой треноге стоял деревянный ящик – фотографическая камера.

– Наша первая семейная фотография! – торжественно объявил Тюремщик. Он взял меня под руку и подвел к своему любимому викторианскому креслу с мягкой спинкой.

Семейная фотография без Монро? Я нахмурилась. Но, как бы ни было обидно, зная Лапье, я понимала: лучше помалкивать и не задавать лишних вопросов. Изобразив на лице нечто вроде счастливой улыбки, я опустилась в кресло и крепко прижала к себе Эстер.

* * *

Приглашенные являлись парами. Тюремщик вывел меня в холл и поставил рядом с собой встречать гостей.

– Гектор, друг мой, позволь представить: Фиби Долорес Браун, хозяйка дома и мать моей дочери Эстер Франсин Лапье.

Впервые Лапье отрекомендовал меня подобным образом. Я почувствовала, что краснею.

– Добрый вечер. Рад знакомству. – Мужчина поцеловал мне руку.

– Поздравляю, – подала голос спутница мистера Гектора Дэвиса. – Материнство вам к лицу. А я Энн. – Женщина улыбнулась. Кожа у нее была светлой, почти белой.

Вскоре приехала вторая пара – Дэвид и Хелен Пуллиам. Бэзил подал вино, а Томми держал поднос с закусками: оливки с перцем, мягкий сыр и хрустящие хлебцы. Джули выпала непростая задача собирать подарки, которые гости привезли для Эстер, а после опрометью мчаться в детскую, чтобы проверить, как там Монро. Мальчику исполнился год и четыре месяца, он уже уверенно стоял на ногах и проворно передвигался по комнате, и я беспокоилась, как бы в отсутствие няньки с ним не случилось беды.

Наконец появилась последняя пара: невысокий крепко сбитый мужчина с длинными усами, державший под руку изумительной красоты женщину. На ней было платье винного цвета с кремовой вставкой на лифе. Ничего прекраснее я в жизни не видела ни на одной картинке, ни в одном модном журнале. Когда гостья подняла на меня глаза, искусно подведенные черной тушью, я узнала в ней ту самую женщину, которую видела однажды, сидя на террасе кондитерской: тогда, проходя мимо, незнакомка похвалила мою новую шляпку.

– Сайлас Омохундро, позволь представить Фиби Долорес Браун, хозяйку тюрьмы Лапье и мать моей дочери Эстер Франсин Лапье.

– Рад знакомству. – Мистер Омохундро склонился к моей руке.

– А я Коррина Хинтон, – выдохнула у меня над ухом спутница Омохундро и клюнула быстрым поцелуем в щеку. Я погрузилась в густой аромат ее духов, от которого кружилась голова.

Сайлас и Коррина составляли великолепную пару. Как и подруга мистера Дэвиса, женщина была светлокожей и несла себя с таким достоинством, что на ее фоне я чувствовала себя неотесанной простушкой.

– Позволите подержать малышку? – Коррина потянулась к ребенку. На пальцах у нее сверкнули кольца с рубинами и изумрудами, а на тонких запястьях покачивались золотые браслеты. – Какая красавица! Вся в маму. – Женщина озарила меня улыбкой и вернула Эстер.

Лапье нанял скрипача, чтобы развлекать гостей. После взаимных приветствий мы перешли в гостиную. Седовласый скрипач начал играть. Музыка, лившаяся из-под его смычка, поглотила меня целиком. Погрузившись в мелодию, я невольно подумала о том, как мог бы звучать наш с ним дуэт. Вероятно, Тюремщик уловил мое настроение, потому что неожиданно обратился ко мне:

– Фиби, дорогая, не могла бы ты порадовать наших друзей игрой на фортепьяно?

– Да, с удовольствием. – Я мило улыбнулась.

Взгляды аудитории устремились на меня. Я немного нервничала, идя через гостиную, но стоило сесть к инструменту и коснуться клавиш, как волнение моментально испарилось и я почувствовала себя легко и свободно. Это напомнило мне старые добрые времена, когда я развлекала важных гостей, которые приезжали на плантацию к мастеру Джейкобу и дружно восхищались моим талантом. Скрипач оказался прекрасным партнером – каждый из нас поочередно делал паузы, чтобы дать другому возможность солировать. Финальную часть композиции мы сыграли вместе. Слушатели разразились аплодисментами. Тюремщик с гордостью поглядывал на меня. Когда овации стихли, раздался звонок колокольчика: ужин подан.

– Пройдемте к столу, – пригласил Тюремщик. Он подал мне руку, и мы двинулись в столовую.

Столовая в доме Лапье была далеко не такой большой и роскошной, как на плантации Белл, но я решила, что для жизни в городе этого вполне достаточно: за длинным столом из красного дерева свободно разместились бы человек десять. Джули унесла Эстер, а Тюремщик отодвинул стул, приглашая меня сесть напротив него во главе стола. Никогда прежде он не делал такого: последние месяцы мы обедали вместе, но Лапье всегда усаживал меня рядом с собой, и уж никак не на месте хозяйки, да еще в компании друзей. Гости расселись справа и слева, мужчины – ближе к Лапье, а женщины – на моей половине. На первое подали фасолевый суп с телячьими потрохами. Вскоре между Тюремщиком и его приятелями завязалась непринужденная болтовня, мы же продолжали молчать, аккуратно черпая суп серебряными ложками. Я судорожно соображала, какую бы тему предложить для разговора. Ни разу в жизни мне не приходилось выступать в роли хозяйки дома, и я понятия не имела, как следует вести беседу. Я уже открыла было рот, собираясь сделать замечание насчет погоды, но Энн опередила меня.

– У вас определенно талант пианистки, – заметила она. – Давно вы играете?

– Сколько себя помню. Я довольно рано начала учиться.

– Великолепное платье, – похвалила Хелен, опуская ложку. – У кого вы одеваетесь?

– У немецкой портнихи на Грейс-стрит.

– Хильды? – Коррина вскинула бровь. – Мы живем неподалеку от Грейс-стрит. Надо признать, поначалу Хильда может показаться несколько высокомерной, но потом, когда познакомишься с ней поближе…

– Да-да, у меня тоже было несколько неприятных инцидентов с ней, – подхватила Хелен.

– А со мной она вообще не хотела иметь дела, – призналась я. – Но переменилась на глазах, стоило упомянуть имя Рубина Лапье.

– Иногда Хильда ведет себя довольно странно, но если вам удастся завоевать ее расположение, эта женщина будет лезть вон из кожи, лишь бы выполнить все ваши капризы.

– Это платье вы тоже шили у Хильды? – спросила я Коррину.

– Это? – Красавица окинула себя взглядом, словно позабыла, что именно на ней надето. – Нет, Сайлас выписал его из Нью-Йорка. Подарок ко дню рождения нашей первой дочери. У нас уже было четверо сыновей, а ему очень хотелось девочку.

– Коррина, не устаю поражаться: как тебе удается сохранять фигуру при таких-то темпах? – Хелен прищелкнула пальцами. Мы четверо дружно захихикали.

Напряжение отступило окончательно, когда Эбби и Элси подали второе блюдо: свиные отбивные под имбирным соусом с клецками и тушеным картофелем.

– Просто пальчики оближешь! – похвалила Коррина.

Она была всего на несколько лет старше меня и ослепительно красива, так что мне стоило огромных усилий перестать глазеть на нее с открытым ртом.

– Помню, поиск кухарки, которая умела бы сносно приготовить говяжий язык, отнял у меня массу времени и сил. Давно она у вас?

– Элси была здесь еще до моего приезда.

– Вам повезло, – заметила Коррина, поднося ко рту очередной кусок мяса.

Разговор смолк, в столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком ножей и вилок, – вся компания наслаждалась вкусной едой. Надо отдать Элси должное: она превзошла саму себя. Убедившись, что гости насытились, Тюремщик отложил приборы и откинулся на спинку стула.

– Мы перейдем в гостиную. Десерт и наливки подай туда, – велел он кухарке и поднялся из-за стола, увлекая за собой мужчин.

Когда дверь за ними закрылась, Элси обратилась ко мне:

– Мисс желает, чтобы ваш десерт подали в столовую? – Кухарка говорила приторно-смиренным тоном, однако, судя по тому, как дружно переглянулись мои гостьи, я поняла, что Элси не удалось ввести их в заблуждение.

Поставив бокал на стол, я уставилась на нее выразительным взглядом и сверлила глазами до тех пор, пока женщина не отступила.

– Да, пожалуйста, – кивнула я.

Элси вышла. Из груди у меня вырвался вздох, чуть более громкий, чем я рассчитывала.

– Все в порядке? – Энн тронула меня за рукав.

– Да-да, конечно, – улыбнулась я, подыскивая новую тему для разговора. – Давно вы живете в Ричмонде?

– Я родилась неподалеку отсюда. Попала к Гектору, когда мне было тринадцать. А вы?

– Я родилась в Чарльз-Сити, в Ричмонд прибыла полтора года назад. – Я промокнула губы салфеткой.

– Ну а я здесь уже восемь лет, – сказала Хелен. – До сих пор не могу привыкнуть к городской суете и копоти. – Она сердито наморщила нос.

– А я люблю этот город, – вставила Коррина. – Для таких, как мы, здесь гораздо больше возможностей. Лучшее, на что мы могли бы рассчитывать, живя на плантации, – стать прислугой в хозяйском доме. А тут мы сами управляем большим хозяйством.

Остальные женщины закивали в знак согласия. Элси внесла серебряный поднос с десертом – нарезанный тонкими ломтиками бисквит и черника со сливками – и поставила на стол перед нами. Мы лакомились и говорили о детях, о походах по магазинам, о том, где выгоднее покупать продукты и как следует обходиться с прислугой. От новых приятельниц я узнала, что Ричмонд занимает второе место после Нового Орлеана по количеству тюрем для рабов и аукционных домов, разбросанных в радиусе нескольких кварталов от тюрьмы Лапье.

Энн рассказала, что ее старший брат, освобожденный раб, жил в округе Анн-Арандел штата Мэриленд, но недавно пропал, и уже целый месяц от него нет вестей. Энн опасалась, что Джима похитили и продали на Юг. Коррина хмурилась и кивала, а Хелен призналась, что не может избавиться от чувства вины, когда видит, как на аукционе в тюрьме Дэвида Пуллиама членов одной семьи продают порознь.

– Порой мне кажется, – призналась Хелен, – что ответственность за страдания этих несчастных лежит также и на мне.

– Нет, нам не в чем упрекнуть себя, – возразила Коррина. – Я давно поняла: все, что мы можем сделать, – молиться о том, чтобы поскорее наступили перемены к лучшему.

Слушая ее, я чувствовала, как лежащий на сердце груз вины за то, что я готовлю девушек к продаже, сделался чуть легче.

В столовую вошла Эбби, держа на подносе графин с красным вином. Она проковыляла к столу и наполнила стоящие перед нами бокалы. Раньше я никогда не делала больше пары-тройки глотков, поэтому сейчас, выпив целый бокал, почувствовала необычайный подъем.

– Вы ведь уже наняли учителя для детей? – поинтересовалась Хелен у соседки по столу.

– Да, – сказала Коррина. – И он прекрасно справляется со своей задачей.

– Как его зовут?

– Уильям Коуфилд.

– О, значит, нам тоже имеет смысл познакомиться с ним, – оживилась Хелен.

– А еще Сайлас подыскивает школу для старших мальчиков – пансион либо в Ланкастере, либо в Филадельфии.

– Столько хлопот! Просто голова кругом, – пробормотала я, обмахиваясь веером.

Я думала о том, как мне повезло получить образование в гостиной мисс Салли, и о том, что надежде на продолжение учебы в Массачусетсе, увы, не суждено сбыться.

Коррина коснулась моей руки.

– Знаете, когда-то и я была молодой и неопытной, и на меня свалилась куча хлопот, но жизнь быстро заставит повзрослеть.

Хелен допила свой бокал.

– Ваша дочь непременно получит достойное образование, – сказала она. – Но никогда не помешает заранее подумать о хорошем учителе.

– Эстер всего три месяца, – улыбнулась я.

– Время летит, – заметила Энн. – Моей старшей уже восемь, а кажется, еще совсем недавно я кормила ее грудью.

Коррина пригубила вино.

– Дети – наша главная забота. Мы должны дать им образование и вывезти на Север.

– Я каждый день молюсь об этом, – выдохнула Энн. – Чтобы мои дети стали по-настоящему свободными.

Коррина взяла меня за руку, ее прикосновения были мягкими и успокаивающими.

– А еще вам следует быть тверже и требовать должного к себе отношения. Ваша кухарка явно не уважает вас. Я бы давно продала грубиянку, и плевать, что у нее талант готовить отбивные.

– Да тебе просто хочется заполучить отменную кухарку, – поддела приятельницу Хелен.

Мы дружно захихикали.

Я привыкла жить на плантации в узком мирке, пространство которого ограничивалось нашим с мамой швейным домиком и большим домом. Отношения, сложившиеся между этими женщинами, были для меня в новинку. Помимо радости от общения с детьми, дружба с ними обещала стать, пожалуй, единственным лучом света среди окружающего меня мрака.

К тому моменту, когда Эбби унесла поднос с остатками десерта и опустевший графин, вино изрядно ударило нам в голову. Хелен продолжала развлекать нас рассказами о своей бестолковой домашней прислуге. Я хохотала от души, когда внезапно со стороны гостиной послышался странный звук, похожий на глухое ворчанье, затем что-то тяжелое упало на пол.

– Прошу прощения. Оставлю вас на минуту. – Я поднялась из-за стола и вышла в холл.

То, что я увидела, заглянув в приоткрытую дверь гостиной, потрясло меня: две девушки, которых обычно использовали для увеселения посетителей таверны, находились у нас дома. Одна из них лежала на коленях у Тюремщика, а тот шлепал ее по круглому заду. Лоб у него блестел от пота, нижняя губа отвисла, и, судя по устремленному в пространство бессмысленному взгляду, он был сильно пьян.

– Вот так, вот так это делается, – приговаривал Тюремщик с каждым шлепком.

Приятели Лапье поддерживали забаву, ритмично хлопая в ладоши. Мое появление застало их врасплох – смех мгновенно оборвался, гости притихли и неловко уставились в сторону. И только Тюремщик продолжал веселиться.

– Эй, Фиби! – выкрикнул он. – Смотри, малышка любит хорошую порку! А ну, иди-ка сюда, тресни ее по заднице.

Я постаралась скрыть гримасу отвращения. Следом за мной в гостиной появились и три другие женщины. Дэвид поднялся со стула и потрусил к Хелен.

– Леди, вы когда-нибудь видели, как секут кнутом? Эта малышка обожает, когда с ней обращаются жестко, – пробормотал Тюремщик заплетающимся языком.

Сайлас тоже встал и одернул шелковый жилет.

– Пожалуй, нам пора. Уже темнеет. – Он шагнул к Коррине.

Гектор последовал его примеру и взял под руку Энн.

– Спасибо за прекрасный вечер. Мы отлично провели время.

– Эй, парни, куда же вы? Вечер только начинается, – пролепетал Тюремщик. Он отпустил девушку, та соскользнула с его коленей и выскочила из комнаты. – Мы еще должны выкурить по сигаре.

– В следующий раз. – Гектор пожал ему руку.

Эбби и Томми стояли в холле, готовые подать гостям перчатки и шляпы. Мужчины прошли вперед, женщины попрощались со мной и тоже направились через двор к главным воротам тюрьмы. Когда процессия скрылась из виду, я вернулась в гостиную и набросилась на Тюремщика:

– Зачем ты это делаешь?

– Делаю что?! – заорал он в ответ.

– Притащил сюда девиц из таверны. И как раз сегодня, когда мы празднуем рождение дочери. Это же наш дом, а не бордель! – выкрикнула я в сердцах, совершенно не думая о последствиях. Но, еще не успев закончить фразу, пожалела о сказанном и съежилась, готовясь получить оплеуху. Однако Лапье только криво ухмыльнулся.

– Ради всего святого, Фиби, перестань кипятиться из-за пустяков.

Но меня душила ярость. Это была первая моя попытка завязать дружбу с женщинами, которые понимали, через что мне пришлось пройти за последние полтора года. А он все испортил своими мерзкими шутками. Я развернулась, чтобы уйти.

– Куда это ты собралась? – рявкнул Тюремщик.

– В детскую. Пора кормить ребенка.

Но Лапье сорвался с места, настиг меня и, схватив за плечи, притянул к себе.

– Не смей поворачиваться ко мне спиной! – взревел он.

– Пусти. Ты делаешь мне больно.

– Не смей, поняла?! – снова прорычал хозяин, наливаясь краской.

Две девушки, топтавшиеся на пороге гостиной, вздрогнули от его рева. В одной из них я узнала ту самую красотку с серыми глазами и медовой кожей, которая развлекала Лапье в таверне. Из детской послышался жалобный плач младенца.

– Хочешь, чтобы дочка умерла с голоду?

Он отпустил меня и грубо оттолкнул в сторону. Я сердито протопала через холл, вошла в детскую и захлопнула дверь. Джули сидела на кровати, укачивая хнычущую Эстер.

– Освободи меня от этого панциря! – выкрикнула я срывающимся голосом. Джули положила ребенка на подушку и бросилась ко мне. Пока она возилась со шнуровкой и крючками, Эстер продолжала пищать. Избавившись наконец от корсета, я осталась в одной нижней сорочке и панталонах, села на кровать и дала малышке грудь. Монро тихо подошел ко мне и положил голову на колени.

Итак, я в очередной раз попыталась примириться с судьбой, и снова судьба напомнила, что я имею дело с Тюремщиком, грубым и неотесанным животным. Мне стоило огромных усилий взять себя в руки и не расплакаться. Я оставалась с детьми до тех пор, пока они не уснули, а затем поднялась по черной лестнице на второй этаж.

Очутившись на площадке, я заметила, что дверь в спальню Лапье приоткрыта, а проходя мимо, услышала, как поскрипывают пружины матраса. Я замедлила шаг и осторожно заглянула в щелку. Тюремщик и его пассия с серыми кошачьими глазами предавались наслаждению: она лежала поперек кровати, а он склонился над ней, сжал в ладонях пышную грудь девушки и погрузился в ее плоть.

Я торопливо проскользнула к себе. Еще час назад я была матерью его первенца и хозяйкой дома, а теперь превратилась в наложницу, которую поселили в комнате рядом со спальней «массы», где в настоящий момент он развлекается с другой рабыней. Я подперла ручку двери спинкой стула на случай, если посреди ночи Тюремщику вздумается явиться ко мне, забралась в постель и попыталась уснуть.

Глава 21

Сисси

У пассии было имя – Сисси. Я понятия не имела, откуда она взялась и давно ли находится в тюрьме, однако представить, как Лапье снимает девушку с торгов и уводит из аукционного зала – точно так же он однажды поступил и со мной, – не составляло труда. Через три дня после званого ужина Тюремщик поселил Сисси в комнате над таверной. Крошечная клетушка, и все же это было отдельное жилье, которое девушке не приходилось делить с другими рабынями. Теперь в обязанности Сисси входила работа на кухне: она помогала Элси консервировать овощи, мыть посуду, кипятить белье и раздавать еду тем, кого держали в общей камере. Возвышение красивой невольницы встревожило меня. Несмотря на всю мою нелюбовь к Тюремщику, я все же беспокоилась о наших с ним договоренностях в отношении детей и не могла позволить чужой женщине угрожать моему положению в доме – во всяком случае, до тех пор, пока не найду способ переправить сына и дочь в безопасное место.

Прошла неделя. Отправившись, как обычно, в город за покупками, я столкнулась в галантерейном отделе универмага Талхимера с Корриной Хинтон. Она уговорила меня зайти в кондитерскую выпить по чашке чая. Когда мы устроились за столиком на террасе, я поделилась с ней тревогой по поводу Сисси. Коррина внимательно выслушала мой рассказ.

– Ты подарила ему дочь, белую как снег. Рубин предан тебе. А Сисси – просто чернокожая наложница, только и всего. Многие мужья обзаводятся парой-тройкой таких любовниц. Белые мужчины не считают нас полноценными людьми, но тем не менее жаждут нашей плоти. – Она глубоко вздохнула. – Можешь не сомневаться: ты его обожаемая желтая жена. Просто убедись, что Сисси знает свое место, и заставь относиться к тебе с должным почтением.

Слова Коррины придали мне бодрости. Покидая кондитерскую, я чувствовал себя во всеоружии, как будто в одной руке у меня был зажат острый меч, а в другой – сияющий щит.

Теперь небольшая компания обитателей тюрьмы Лапье регулярно посещала Первую африканскую баптистскую церковь. Однако мне по-прежнему не позволяли брать с собой детей. В одно из воскресений за ними присматривала Эбби, а Бэзил шел на службу, в следующее воскресенье няньки менялись, но дети всегда оставались дома. Однажды утром, когда мы собрались во дворе, чтобы затем отправиться в церковь, я увидела, что к нам присоединилась Сисси.

– Доброе утро, – произнесла она, глядя куда-то в сторону, и тут же поспешно отступила и спряталась за широкой спиной Элси.

Мы вышли через центральные ворота и двинулись в направлении Колледж-стрит. Наша процессия растянулась, женщины немного отстали, и только Бэзил старался идти рядом: вероятно, ему было приказано присматривать за мной. Он преданно служил своему хозяину, научился предугадывать его желания и беспрекословно выполнять приказания, в том числе касающиеся меня. Как и подобает слуге, Бэзил держался чуть позади. Я редко вступала в беседы с камердинером Тюремщика, но сейчас сбавила шаг и поравнялась с ним.

– Бэзил, – позвала я.

– Да, мисс Фиби, – откликнулся он, продолжая смотреть на дорогу.

– Хороший сегодня выдался денек, не правда ли?

– Для меня любой Божий день хорош.

– Давно вы живете в тюрьме?

– Семь лет, мэм.

– Откуда вы родом? – продолжила я расспросы: история Бэзила пока не украсила страницы моего дневника.

– Я родился на плантации Эшби, округ Стаффорд.

– А как попали в Ричмонд?

Бэзил хмурился, по-прежнему не поднимая взгляда. Я понимала, что задаю слишком много вопросов. И вообще требую от него почти невозможного: камердинер не отличался разговорчивостью, и я почти не видела, чтобы он просто так болтал с кем-либо из слуг, даже с Эбби, к которой, как я подозревала, Бэзил питал нежные чувства.

– Сбежал, был пойман и отправлен в тюрьму для наказания. Масса увидел меня и решил купить.

– Но сперва выпорол?

– Три шкуры спустил.

Я промолчала, поражаясь тому, как можно хранить верность человеку, который обошелся с тобой столь жестоко.

– Вам нравится здесь? – задала я следующий вопрос, сама толком не понимая, почему решила спросить об этом.

– Как по мне, в городе лучше, чем на плантации. Свободы больше. Там я каждый день думал, как бы умереть, жизнь была хуже чем в аду, а в Ричмонде я в целом всем доволен. И масса хорошо со мной обращается.

Мы подошли к церкви. Бэзил придержал дверь, пропуская нас внутрь. Хор уже начал исполнять вступительное песнопение. Элси прошествовала в первый ряд и присоединилась к общему пению с притопыванием и прихлопыванием. Остальные расселись в зале как обычно: женщины справа, мужчины слева. Наша компания приходила сюда так часто, что за нами уже закрепились определенные места, мое было с краю длинной церковной скамьи. Я сидела, покачиваясь в такт мелодии. Мне нравилось, как поет хор, и музыка неизменно поднимала настроение. Иногда я думала, каково было бы аккомпанировать им. Вряд ли игра на органе сильно отличается от игры на фортепьяно. Конечно, звучит инструмент иначе, но я не сомневалась: если бы представилась такая возможность, я справилась бы с задачей аккомпаниатора.

– Сегодня нас ждет угощение, лимонад и бисквиты. Приглашаем всех присоединиться к общине, – объявил в конце службы пастор Райленд.

Элси не стала дожидаться моего разрешения и направилась прямиком в цокольный этаж, где были накрыты столы. Сисси последовала за ней. Я кивнула остальным, чтобы тоже пошли перекусить. У выхода из зала стоял пастор. В руках он держал увесистую сумку, из которой доставал запечатанные почтовые конверты и раздавал тем, кому они были адресованы. Коррина пояснила, что это письма от людей, сбежавших на Север, в них беглецы сообщают родственникам, что благополучно добрались до места. Мне не раз приходилось слышать, как посетители таверны с негодованием отзываются о «почтовой» деятельности Райленда, называя его предателем и отступником, однако это не мешало пастору каждое воскресенье делать свое дело.

Я закрыла глаза и решила помолиться, воспользовавшись тишиной опустевшего зала. В воскресный день после очередной недели мне требовалось успокоиться и привести мысли в порядок. Когда я снова открыла глаза, возле моей скамьи стоял пастор Райленд.

– Простите, мэм, я запамятовал ваше имя.

– Фиби Долорес Браун, – я протянула пастору руку.

– Спасибо, что приводите своих людей в церковь послушать слово Божие. Это меняет их жизнь. – Он снял очки и потер переносицу. – Если не ошибаюсь, вы живете в тюрьме Лапье?

– Да, верно.

Пастор оглянулся вокруг, словно хотел убедиться, что нас не подслушивают.

– Ужасное место. Как вам там живется?

– Неплохо. У меня все в порядке.

– Каждый день молюсь о Рубине Лапье, – признался пастор.

Я уставилась на него вопросительным взглядом.

– Этот человек творит страшные, жестокие вещи. Библия не дозволяет опускаться до такого зверства. – Гримаса боли и отвращения на миг исказила лицо пастора.

– Поэтому вы помогаете беглецам поддерживать связь с родными?

– Моя задача как пастора – проповедовать Евангелие и постараться привести к Христу как можно больше людей. Я не полицейский и не судья.

– Что же, рада была познакомиться поближе. – Я заставила себя прервать беседу и встать. Интуиция подсказывала, что этому человеку можно доверять, и все же я не имела права рисковать, пусть даже речь идет о служителе Божием.

– Надеюсь увидеть вас на следующей неделе.

Пастор вложил мне в руку небольшую брошюрку – сборник церковных песнопений. Мы взглянули друг на друга, его глаза смотрели по-доброму.

– Пока есть жизнь, есть надежда, – улыбнувшись, добавил он.

– Благодарю. – Я опустила книгу в сумочку и щелкнула застежкой.

* * *

В тот вечер Тюремщик прислал за мной Эбби.

– Масса приглашает вас поужинать, – передала экономка его сообщение.

Прошло больше недели с тех пор, как мы ужинали вместе.

– Хорошо, – кивнула я.

Выбрав простое клетчатое платье, я попросила Эбби помочь одеться. Она же причесала меня, собрала волосы на затылке и заколола гребнем. Джули осталась в детской с Монро и Эстер. Спустившись на первый этаж, я заглянула к детям, а потом направилась в столовую. Тюремщик уже был на месте, восседая, как обычно, во главе стола. Я хотела сесть напротив, но он поманил меня к себе:

– Садись рядом, дорогая.

Подобрав юбки, я опустилась на стул справа от него. Гребень слишком сильно стягивал волосы, я коснулась прически и слегка ослабила зажим.

Эбби подала свинину и жареный рис. У меня закралось подозрение, что до конца месяца наше меню не изменится, коль скоро кухарка зарезала свинью по случаю рождения Эстер.

– Знаю, ты сердишься, – начал Тюремщик.

Я молчала.

– Не могу выносить, когда ты такая. Я скучал по тебе.

Мне хотелось отпустить какую-нибудь колкость по поводу его новой пассии, которая все это время не давала ему скучать в одиночестве, но я прикусила язык. Не стоит признаваться в ревности, ни к чему хорошему это не приведет. К тому же я понимала, какие слова Тюремщик хочет услышать в ответ. Поэтому заставила себя произнести то, чего он ждал:

– Я… я тоже соскучилась. Мы не должны ссориться. Это плохо отражается на детях.

Лапье снисходительно улыбнулся.

– Что же, не пора ли нам перебраться в гостиную?

– Да. И я с удовольствием поиграю для тебя.

– Быть твоим слушателем – честь для меня.

Мы перешли в гостиную. Тюремщик устроился в кресле. Эбби подала хозяину его любимый «стаканчик перед сном», а я села за инструмент, закрыла глаза и начала играть пьесу, которую исполняла дуэтом со скрипкой на празднике в честь рождения Эстер. Музыка завораживала, красивая мелодия плыла, словно прозрачный струящийся шелк.

Я полностью отдалась ей, выплеснув в звуке накопившуюся в душе обиду и презрение к Рубину Лапье.

– Пора тебе вернуться в таверну, – заметил он, когда я закончила игру. – Без музыки там слишком тихо.

Я поднялась, подошла к Тюремщику и заставила себя поцеловать его в щеку. Казалось, столь неожиданное проявление инициативы с моей стороны удивило Лапье, однако он с готовностью откликнулся: проворно выбрался из кресла и, ухватив меня за руку, повел в спальню. Как только дверь за нами закрылась, я одарила Тюремщика еще одним поцелуем и сама потянулась к ремню его брюк. Когда же я начала стягивать с него рубашку, он застонал и прильнул к моим губам. Я давно заметила: если сделать вид, будто его близость вызывает во мне ответное желание, можно заметно ускорить финал любовной игры.

Тюремщик совершенно не умел управляться с крючками и застежками на женской одежде. Я отвела его неуклюжие пальцы и толкнула на кровать. В глазах Лапье зажегся огонек – он предвкушал наслаждение. Я сама высвободилась из платья и легла рядом, желая как можно скорее покончить с неприятными обязанностями. Пока мое тело страдало от его грубых прикосновений, а слух – от животных стонов и вздохов, я закрыла глаза и позволила сознанию уплыть вместе с мелодией, которую только что играла в гостиной. Когда хозяин насытился, я попыталась откатиться к краю постели и встать, но Лапье обхватил меня обеими руками и уверенным движением собственника притянул к себе.

– Я люблю тебя, Фиби Долорес Браун, – прошептал он, уткнувшись носом мне в шею.

Я проглотила застрявший в горле горький ком и выдавила улыбку, надеясь, что это нежное признание означает возврат к благопристойной жизни.

Глава 22

Гикори[24]

Меня разбудил запах дыма. Затем за окном послышались крики и шум беспорядочной беготни. Я повернулась к Тюремщику, но его половина кровати была пуста. Впервые за все время нашей совместной жизни я осталась у него до утра. Я поспешила к себе в комнату, торопливо натянула платье, в котором обычно работала в швейной мастерской, и сбежала вниз. В холле меня встретила Эбби.

– Что случилось? – спросила я экономку.

– Томми поджег стог сена. Это вышло случайно, но масса разъярился, как бешеный бык.

Выскочив через заднюю дверь, я застала во дворе позади дома Бэзила и Томми, которые бегали с ведрами к колодцу, зачерпывали воду и мчались обратно к полыхающему стогу, где передавали ведра Элси и Сисси, а те заливали огонь. Тюремщик стоял рядом, уперев руки в бока, и раздраженно постукивал носком башмака по земле. Он внимательно наблюдал за происходящим, однако даже не пытался помочь выбивающейся из сил четверке. Я схватила пустое ведро и опрометью бросилась к колодцу, а Эбби встала возле стога. Так мы и сражались с огромным костром: Элси и Сисси по одну сторону, а мы с Эбби по другую. Когда удалось наконец сбить пламя, все были измотаны и промокли насквозь.

– Пойдем, – скомандовал Тюремщик. Поскольку он не обращался ни к кому конкретно, мы дружно побросала ведра и робкой стайкой двинулись за хозяином.

Обогнув дом, мы вышли на главный тюремный двор как раз в тот момент, когда очередную толпу закованных в кандалы рабов заводили внутрь через распахнутые ворота. Еще две группы невольников мылись возле колонки перед отправкой на аукцион. Лапье пересек двор и подошел к лестнице, ведущей в подвал для порки. Мне совсем не хотелось снова оказаться там, но речь шла о Томми, и я спустилась следом за остальными, надеясь, что мое присутствие заставит Тюремщика быть более снисходительным к мальчику – особенно после вчерашних нежностей Лапье и признания в любви. Я стояла, прижимаясь спиной к холодной стенке, и чувствовала, как под платьем бегут струйки пота.

– Бэзил, пристегни его, – велел Тюремщик.

Камердинер без колебаний исполнил приказ хозяина: сгреб мальчика в охапку и повалил на пол.

– Я не хотел, это вышло случайно, масса! – закричал Томми.

«Как же он вырос за последнее время, – промелькнула у меня мысль. – Вытянулся дюйма на три, не меньше, и голос уже не мальчишеский».

Бэзил надел на Томми наручники и пристегнул их к укрепленному в полу кольцу, затем вставил ноги в колодки. На каменном выступе под окном хранились орудия пыток: кнут длиной около девяти футов из упругой воловьей кожи, многохвостая плеть со свинцовыми наконечниками, обжимные колодки, палки, две толстые дубинки и цепи разной толщины. Тюремщик внимательно осматривал свою коллекцию, словно решал, какой галстук надеть к новому жилету, синий или зеленый. Наконец рука его потянулась к палке из прочного дерева гикори. А еще через мгновение она со свистом опустилась на спину Томми.

Вжих. Вжих. Вжих.

Мы стояли, выстроившись в шеренгу, и смотрели, как лопается кожа на спине мальчика и плоть начинает сочиться кровью. Вжих. Вжих. Вжих. С каждым ударом лицо Тюремщика светлело, словно наполняясь зловещим сиянием. Человеческая близость и нежность, которые связывали нас минувшей ночью, исчезли. Он превратился в дикое животное, рвущее на куски загнанную добычу. Мне хотелось выкрикнуть: «Прекрати! Томми еще ребенок, это была просто детская неловкость!» Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. К горлу подступила тошнота, но я знала: стоит мне отвести взгляд, и Лапье взбесится еще больше. Это было его представление, и нам, зрителям, следовало смотреть и учиться. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Кровь жертвы бежала на земляной пол и смешивалась с кровью предыдущих. Голос мальчика слабел, дыхание сделалось прерывистым. Вжих. Вжих. Вжих.

Палка из прочного гикори взмыла в воздух, опустилась на спину Томми и с треском переломилась. Звук заставил Тюремщика очнуться. Спина мальчика превратилась в сплошное кровавое месиво. Зрители продолжали безмолвно стоять возле стены, боясь пошелохнуться, ведь каждый из нас мог оказаться следующим. Тюремщик выдохнул, заправил выбившуюся из штанов рубашку и провел пятерней по взлохмаченным волосам.

– Бэзил, приведи его в порядок, – велел он камердинеру. – И разберись со сгоревшим стогом. А вы все возвращайтесь к работе.

Я зашла в мастерскую, где держала аптечку, и достала баночку с мазью, которую приготовила из бараньего жира и корней одуванчика. Прихватив ее, я отправилась на кухню. Элси устроила Томми у себя в комнате на втором этаже, на том же самом тюфяке, где когда-то лежала я, сраженная лихорадкой и смертельной усталостью. Сейчас для Элси настала пора ухаживать за Томми. Я наблюдала, как она обтирает мокрым полотенцем окровавленную спину мальчика. Когда Элси закончила, я опустилась на колени возле лежанки и начала осторожно наносить мазь на его раны. Томми вздрогнул и застонал. Я поддержала его голову и дала сделать глоток настойки из коричневого пузырька – самого сильного из маминых обезболивающих. Томми мгновенно провалился в сон. Однако, когда я собралась уходить, внезапно пришел в себя и попытался что-то сказать:

– Масса велел…

– Тише, тише, дорогой, – я коснулась щеки больного, – отдыхай. Я позже зайду проведать тебя.

* * *

Вернувшись в мастерскую, я поняла, что после пережитого сегодня утром не могу сосредоточиться на работе. Сгоревший стог сена не был для Тюремщика серьезной потерей. Устроенное им наказание служило скорее демонстрацией власти: Лапье нравилось затягивать удавку на шее рабов до тех пор, пока нам не начнет казаться, будто мы и вздохнуть не смеем без позволения хозяина.

Я взялась за починку старых одеял, рубашек, носков, а также сшила из куска серой холстины несколько балахонов для тех несчастных, кого приводили в тюрьму почти нагишом, даже в зимние месяцы. Покончив с делами, я отправилась домой – нужно было успеть проведать детей и переодеться к ужину. Но когда я шла через двор, ко мне подбежал Бэзил.

– Мисс Фиби, у Томми начался жар.

Я вернулась в мастерскую, прихватила сумку с лекарствами и пошла следом за камердинером на кухню. Томми распластался на тюфяке, лоб мальчика пылал, а тело сотрясал озноб. Я влила в рот больному несколько капель снадобья из коричневого пузырька.

– Принесите половинку луковицы и поставьте возле кровати, – велела я хлопотавшей внизу Элси, накладывая толстый слой мази на спину мальчика.

Я спешила, зная, что Тюремщик рассердится, если по возвращении из таверны не застанет меня дома.

– Загляну снова, как только смогу, – сказала я Элси, проходя через кухню. – И не забудьте про лук.

Кухарка что-то буркнула, сердито помешивая в кастрюле на плите.

Тюремщик все же опередил меня.

– Если не возражаешь, я задержусь еще на минутку, только загляну в детскую, хорошо? – произнесла я нежным голосом. Тон получился гораздо более вкрадчивым, чем хотелось бы, но мне трудно было понять, как следует разговаривать с Тюремщиком, чтобы не нарушить хрупкое равновесие.

– Принеси Эстер в столовую, – велел он. – Хочу видеть за ужином вас обеих.

Когда я вошла в детскую, Монро бросился ко мне навстречу и уже вскинул руки, требуя, чтобы я взяла его. Но я только чмокнула сына в макушку и наклонилась к Эстер. Монро разразился плачем. Джули подхватила малыша и принялась целовать в живот, в щеки и шею, но ребенок не желал успокаиваться – ему нужна была мать.

– Детка, мама скоро вернется. Побудь пока с Джули.

– Нет. Мама. Мама! – Сын заливался слезами и продолжал тянуться ко мне.

Мне не хотелось дополнительно испытывать терпение Лапье: он не любил ждать, а после сегодняшней вспышки и вовсе был на пределе. Поэтому я быстро прижала Монро к груди, поцеловала его заплаканное личико и передала ребенка Джули, а сама взяла Эстер. Идя с дочерью по коридору, я слышала, как сын надрывается за закрытой дверью: «Мама. Нет! Мама».

Я вошла в столовую, устроила Эстер на коленях у ее отца, а сама заняла привычное место справа от него.

– Мои дорогие леди, – расплылся в улыбке Тюремщик. – Итак, давайте поужинаем.

Мы приступили к еде. До самого конца ужина я слышала горький плач Монро, доносившийся из глубины дома.

Глава 23

Чужой

Изабель родилась 20 апреля 1855 года. Кожа девочки была такой же светлой, как у ее старшей сестры, но манера оживленно жестикулировать и высоко вскидывать подбородок неизменно напоминала мне маму. Одиннадцать месяцев спустя на свет появилась Джоан. Она была чуть смуглее сестер и оказалась ужасной непоседой, к тому же наотрез отказывалась оставаться с няньками: ни Джули, ни Эбби ей не нравились, поэтому приходилось брать девочку с собой в мастерскую. Но и тут она не желала сидеть спокойно. Чтобы хоть как-то работать, я приматывала ее к спине куском ткани. Джоан едва исполнилось полгода, когда живот у меня снова начал расти.

Если бы кто-то спросил меня, как Тюремщик относится к дочерям, я ответила бы, что Эстер – его любимица. Большую часть свободного времени он проводил с ней в бесконечных играх и болтовне. В свои четыре года живая и сообразительная девочка все схватывала на лету. Лапье позволял мне читать детям книжки, и вскоре Эстер научилась различать в тексте короткие односложные слова. Что касается игры на фортепьяно, тут она оказалась не очень способной. Каждый день я заставляла ее играть гаммы, но Эстер ненавидела эти упражнения, из-за чего мы постоянно ссорились. Девочка росла упрямой как мул – черта, которую она явно унаследовала от отца. Единственный, с кем у Эстер никогда не случалось размолвок, был ее старший брат.

Эти двое были неразлучны. Они вместе бегали и играли в небольшом садике позади дома, делились игрушками и придумывали разные проказы. Но когда приходило время занятий, я отсылала Монро, не желая показывать Тюремщику, что обучаю сына грамоте. Наши с сыном уроки проходили в те часы, когда рядом никого не было, и я не уставала напоминать мальчику, чтобы он держал их в секрете. Я рассказывала ему о рабах, которым выжигали глаза, если узнавали, что они умеют читать.

– Мама, а я что, раб? – спросил однажды Монро, когда мы устроились в укромном уголке в глубине конюшни.

Я растерялась: как ответить на этот вопрос?

– Знаешь, в каком-то смысле все, кто живет здесь, являются рабами Рубина Лапье, потому что он владелец тюрьмы.

– Даже ты?

Я проглотила ком в горле.

– Даже я.

– Но он добр к тебе. – Монро сломал соломинку, которую держал в зубах. – А меня ненавидит.

– Неправда.

– Правда. Он всегда играет с Эстер, смеется, щекочет ее, а на меня не обращает внимания.

Я притянула сына к себе.

– Вот так щекочет? Так? – Я тискала и щекотала его, пока мальчик, задыхаясь от смеха, не повалился в сено. Я надеялась, что наша игра поможет ребенку забыться и отвлечет от грустных мыслей.

Окна в задней части дома были открыты настежь, долетавший снаружи легкий ветерок приносил в комнату приятную прохладу. Теперь мы использовали гостиную в качестве места для игр, поскольку в детской стало тесновато. Изабель уснула у меня на коленях, а Джоан ползала по ковру. Она недавно начала передвигаться самостоятельно и теперь норовила засунуть в рот все, что попадалось под руку. Джули ушла на кухню готовить детям полдник: тертые яблоки с арахисом.

Старшие дети играли в свою любимую игру «горячо – холодно»: Монро прятал куклу сестры, а она отправлялась на поиски игрушки. Обычно Эстер удавалось довольно быстро справиться с задачей, но сегодня она была в капризном настроении и вскоре начала требовать, чтобы Монро вернул вещь.

– Монти, где Лили?

– Ты должна сама найти ее! – поддразнил Монро.

– Мама, мама, пусть он отдаст мою куклу!

– Поищи хорошенько. Уже почти «горячо».

Эстер сердито топнула ногой и разразилась плачем. Как правило, в таких ситуациях Монро прекращал игру. Но сегодня он не сдавался. Крики и препирательства продолжались некоторое время и начали действовать мне на нервы. Я уже собиралась положить конец ссоре, как вдруг на пороге появился Тюремщик. Он пересек гостиную, стуча тяжелыми ботинками по деревянному полу, схватил Монро за плечо и поволок к ближайшему стулу.

– Дорогой, – попыталась я урезонить Лапье, – дети просто играли.

Но он пропустил мои слова мимо ушей. Плюхнувшись на стул, он швырнул Монро себе на колени лицом вниз и принялся шлепать ладонью по спине. Вжих. Вжих. Вжих.

– Папа, папа, не надо! – закричала Эстер.

Тюремщик продолжал колотить мальчика. Вжих. Вжих. Вжих. Испуг на лице Монро сменился гримасой подлинного ужаса, и я мысленно поблагодарила Бога за то, что в свое время категорически запретила Тюремщику держать в доме орудия пыток – хлысты и плетки. Но каждый удар ладони по спине моего сына звучал для меня как раскат грома.

– Достаточно! – наконец выкрикнула я, поднимаясь с места.

Эстер подбежала к отцу и протиснулась ему под локоть.

– Папа, перестань обижать Монро. Пожалуйста, прекрати!

Слезы ручьем бежали по ее румяным щекам, ленточка в волосах развязалась, и локоны рассыпались по плечам. Увидев искаженное страданием лицо дочери, Тюремщик спихнул Монро с коленей и подхватил Эстер на руки.

Монро отполз на четвереньках подальше от разъяренного Лапье, спрятался за ножкой стола и затих. Но пока шло наказание, он не издал ни звука: я научила сына хранить молчание в присутствии Тюремщика. Мама всегда говорила: «Меньше шума – меньше неприятностей». Эту мысль я с детства внушила моему мальчику.

Тюремщик поцеловал дочь, спустил ее на пол и вышел из гостиной. Едва дверь за ним захлопнулась, я бросилась к Монро. Только сейчас он дал волю слезам.

– Я же говорил, он ненавидит меня.

Я еще крепче обняла сына.

– Нет, это не так.

– Так, именно так! – Монро захлебнулся слезами.

Эстер подошла к нам и тоже обняла брата. Так мы и сидели втроем, пока Монро не успокоился. Но когда Эстер предложила ему продолжить игру, мальчик отказался.

* * *

Тюремщик вернулся домой к обеду. Усевшись за стол, он позвал Эбби.

– Да, масса. – Экономка, прихрамывая, вошла в столовую. – Подать еще хлеба?

– Пусть вещи мальчишки перенесут из детской на кухню.

– Но почему? – воскликнула я, и голос у меня сорвался.

– Я не допущу, чтобы ниггер мучил моего ребенка.

– Он мой сын.

– Он по-прежнему будет твоим сыном, живя на кухне. К тому же пора ему начать работать.

– Мальчику всего пять.

– Будь он на плантации, давно выходил бы в поле.

– Но он не на плантации. Я хочу, чтобы Монро оставался в доме.

– Всё, это не подлежит обсуждению! – Тюремщик грохнул кулаком по столу.

Эбби выскочила из комнаты, а я в сердцах оттолкнула тарелку с супом.

В этот момент в холле появилась Джули, на одной руке у нее сидела Джоан, а другой она вела Изабель. Проходя мимо столовой, девушка заглянула в приоткрытую дверь.

– Добрый день, масса, – поздоровалась она и повернулась ко мне: – Извините, мисс Фиби, девочки поели. Уложить их спать?

Я кивнула и тут заметила устремленный на Джули взгляд Тюремщика. Он откровенно рассматривал девушку: ее округлые бедра, тонкую талию, длинные пышные волосы – такие красивые, что я умоляла Джули зачесывать их и убирать под платок. Но она была молода, много работала и частенько забывала о моей просьбе. Я же тревожилась за нее и старалась держать в детской, подальше от посторонних глаз. Красота – проклятие для рабыни.

– Идите, девочки. Мама скоро придет поцеловать вас перед сном, – поспешно вмешалась я, обращаясь к детям.

Тюремщик отложил вилку.

– Сегодня вечером ты понадобишься в таверне. Будут важные гости. Нужно как следует развлечь их.

* * *

Войдя в таверну, я увидела, что Тюремщик сидит на своем обычном месте в окружении пятерых мужчин. В зале висел дымный полумрак. Я направилась к инструменту, стараясь смотреть под ноги, чтобы не оступиться по дороге. Но сегодня я почти не думала о том, что буду играть, – все мои мысли были заняты сыном. Как Лапье посмел выселить мальчика из дома вот так, в один миг? Монро никогда не обижал свою ненаглядную сестричку Эстер. Игра с куклой – это же их любимая забава. А Эстер? Как она переживет отсутствие брата? И что мне теперь делать без Монро?

Тюремщик пил не переставая. Девушки в ярких платьях с вызывающим декольте сновали между посетителями, распространяя вокруг себя удушающий аромат сладких духов. Сисси находилась неподалеку от хозяина. Я уже привыкла видеть ее в таверне, однако беспокойство по поводу их связи ничуть не уменьшилось. Последнее время лицо у Сисси несколько округлилось. Вероятно, сказалось пребывание рядом с Элси на кухне и почетная обязанность пробовать ее пироги. Сисси обслуживала столы в дальней части зала и старалась держаться подальше от того угла, где стояло пианино, словно между нами пролегала невидимая черта, которую ни одна из нас не хотела переступить. Вечер постепенно катился к финалу – мужчины начали выбирать девушек, чтобы отправиться с ними в задние комнаты. Я поняла, что настала пора уходить, и потихоньку выскользнула наружу.

Однако у меня было подозрение, что сегодня Тюремщик тоже не задержится в таверне, и потому я поспешила на кухню взглянуть, все ли в порядке у сына. Я застала их с Элси за работой: кухарка резала свеклу на доске, а Монро вытирал тряпкой стол. У меня немного отлегло от сердца. Единственное, в чем можно было не сомневаться, что Элси, несмотря на всю ее нелюбовь ко мне, не оставит Монро без внимания. Кухарка души в нем не чаяла и относилась к мальчику как заботливая бабушка.

– Мама! – воскликнул он и бросился навстречу.

– Привет, детка, – я поцеловала сына в макушку. Когда он прильнул ко мне и попытался обхватить руками мой выступающий живот, я поймала на себе скептический взгляд Элси.

– Что-нибудь желаете, мисс? – процедила она сквозь зубы.

– Нет. Просто присмотри за моим мальчиком. А ты, детка, веди себя хорошо и слушайся тетю Элси, – добавила я, наклоняясь к сыну. – Я буду неподалеку, в большом доме, и навещу тебя, как только смогу.

– Мама, почему я не могу пойти с тобой? Масса велел держать меня на кухне?

Услышав, как сын зовет Лапье «массой», я едва сдержала слезы.

– Да, пока придется побыть здесь, – сказала я.

– Чего я сделал? – насупился Монро.

– Что я сделал, – поправила я, понимая: чем дольше сын будет находиться среди слуг, тем менее правильной станет его речь. – Все будет хорошо.

Я взяла Монро за руку и вывела во двор, подальше от ушей Элси. Мы остановились под кустом самшита. Я присела на корточки, так чтобы наши лица оказались на одном уровне, и заглянула сыну в глаза.

– Я и Эстер всегда играли в эту игру! – Он сердито поддел камушек носком ботинка.

– Мы с Эстер, – опять поправила я.

– Мы с Эстер, – повторил Монро.

– Ты не сделал ничего плохого, сынок, – сказала я. Затем, приблизив губы к его уху, прошептала: – Тебя называют рабом, но никогда, даже в мыслях, не считай себя ничьей собственностью. Запомни, мальчик, однажды ты увидишь свободу. Клянусь, так и будет!

– Мы оба увидим, правда, мама?

Я опустила глаза, не решаясь взглянуть в лицо сыну, и сняла травинку с его хлопчатобумажной рубашки. Осмелюсь ли я когда-нибудь снова подумать о свободе или эта мечта умерла вместе с мастером Джейкобом и была похоронена еще до рождения дочерей? По правде говоря, бо́льшую часть времени я думала о том, как освободить моих детей. Особенно Монро, потому что девочкам, судя по всему, достойная жизнь была обеспечена – во всяком случае, до тех пор, пока наш с Тюремщиком договор остается в силе.

Я взяла маленькие ручки сына в свои.

– Помни, я всегда буду защищать тебя. А пока мы живем здесь, веди себя хорошо, слушайся тетю Элси и не забывай, о чем я говорила тебе.

Время шло, дни складывались в недели, но мне не удавалось навещать сына так часто, как хотелось. Монро, в свою очередь, с утра до вечера был занят на кухне: таскал ведра с водой, складывал дрова и выполнял разные мелкие поручения. Сама я тоже разрывалась между работой в мастерской днем и игрой перед посетителями таверны по вечерам, едва находя минутку, чтобы заглянуть к девочкам в детскую. К тому же новая беременность оказалась гораздо тяжелее предыдущих. Каждый шаг требовал неимоверных усилий, словно я передвигалась по шею в воде. Для себя я решила, что это будут последние роды. Среди рецептов в моем дневнике имелся один особенно надежный, который помогал избежать наступления беременности, и я собиралась воспользоваться им.

* * *

Я сидела в мастерской, опустив голову на руки, сложенные на краю рабочего стола, когда Бэзил привел очередную девушку. Камердинер ушел, оставив рабыню на мое попечение.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила она.

– Да, все в порядке. – Я заставила себя подняться. Девушка была хороша собой и, похоже, не нуждалась в особых приготовлениях. Я выбрала для нее платье теплого розового оттенка. Пока я подгоняла его по размеру, девушка сообщила, что ее зовут Флоренс. Я слушала историю Флоренс, чтобы позже записать в дневник, и тут меня настигла внезапная боль. Она была такой сильной, что я охнула и согнулась пополам. А затем отошедшие воды хлынули на пол.

– Ребенок, – выдавила я, невольно начиная тужиться.

– Позвать кого-нибудь? – пролепетала Флоренс.

Но я не могла произнести ни слова: меня охватил озноб, зубы стучали, отбивая мелкую дробь. Флоренс распахнула дверь во двор.

– Сюда, нам нужна помощь! – завопила она. – Пожалуйста, кто-нибудь, помогите!

Ухватившись за спинку стула, я присела на корточки, чувствуя, как ребенок стремительно движется вниз.

– Нет времени, – прорычала я сквозь стиснутые зубы. – Придется тебе. Ты… ты знаешь, как принимать роды?

Флоренс кивнула. Она стянула с меня нижнюю юбку и панталоны. К тому времени, когда юная повитуха опустилась на колени, чтобы проверить, как идут дела, головка уже показалась наружу.

– Похоже, малыш готов встретиться с мамой, – сообщила моя помощница и, протянув руки, поймала ребенка. – Мальчик. – Флоренс приподняла его, чтобы я могла взглянуть на сына.

Но младенец не кричал, как полагается новорожденному.

Флоренс перерезала пуповину портновскими ножницами и завернула ребенка в лежавшей на столе кусок мягкой ткани. Я сползла на пол, чувствуя холод и влагу. Пока Флоренс закутывала меня в подвернувшийся под руку старый плед, я думала: «Мальчик. Его первый сын. Да будет Господь милостив к этому ребенку».

Глава 24

Сыновья и наследники

Но Бог не проявил милосердия.

Эбби помогла нам добраться до дома и уложила в постель. Кожа младенца была сухой и горячей. Прошло два часа после рождения, но мальчик так и не взял грудь. Он задремал, а я с тревогой смотрела на его полыхающее личико и судорожно соображала, как в такой ситуации поступила бы мама. Внезапно дверь распахнулась и на пороге появился Тюремщик.

– Мальчик? Это правда?

– Да, – кивнула я.

Он подошел к кровати и осторожно взял ребенка у меня из рук. В глазах Лапье стояли слезы. Он и раньше плакал над каждой из наших новорожденных дочек, но на этот раз все было по-другому.

– Мы назовем его Рубин.

Я знала, что никогда не стану звать сына Рубином. Для себя я уже придумала ему имя: Бин.

– С ним что-то не так, – поделилась я опасением. – Чувствуешь, какой он горячий? Думаю, стоит послать за доктором.

На лице Тюремщика отразилось беспокойство. Он вернул младенца и быстро вышел из комнаты, а вскоре я услышала настойчивый стук в дверь. Седой доктор с горбом над правой лопаткой вошел в спальню. В руках он держал большой кожаный саквояж, на шее у него висел стетоскоп.

– Позвольте? – Врач взял младенца, положил на край кровати и развернул одеяльце. Внимательно осмотрев Бина, доктор вздохнул и объявил свой вердикт: у ребенка послеродовая горячка. – Мальчик проживет дня два-три. Мне очень жаль, мэм.

Тюремщик рассеянно поскреб щеку и отправился провожать доктора. Я отчаянно нуждалась в мамином присутствии. Как правило, мне достаточно было чувствовать, что она со мной, в глубине моего сердца, но впервые с тех пор, как ее не стало, я хотела, чтобы мама физически оказалась рядом. Должно же быть какое-то лекарство! Нужно заглянуть в дневник, там непременно найдется рецепт. Я протянула младенца Эбби, а сама выбралась из постели и отправилась вниз. Спускаясь по лестнице, я ощущала бегущую по внутренней стороне бедра теплую струйку крови. Но сейчас это было неважно. Я должна спасти сына! Миновав двор, я добрела до мастерской и сняла с полки жестянку, в которой хранились мои тайные записи. К тому времени, когда я вернулась в большой дом и поднялась на второй этаж, подол юбки у меня насквозь пропитался кровью.

Дневник, в который я все эти годы старательно заносила истории рабынь, превратился в пухлый том. Но начальные станицы были исписаны мамиными рецептами. Я перелистывала их, пока не нашла подходящий: травяной чай. Правда, он предназначался для взрослых, но ничего лучше все равно не было. Я сунула книгу под подушку, позвала Эбби и продиктовала список того, что требовалось купить на рынке.

Дожидаясь ее возвращения, я попыталась заставить младенца взять грудь. Он сделал слабую попытку, но через несколько секунд сдался. Стараясь облегчить ему задачу, я давила на сосок, чтобы молоко само текло в рот. Мальчик сумел проглотить пару капель, но снова отвалился от груди.

– Ну же, Бин, давай, постарайся ради мамы, – уговаривала я малыша.

Я знала, что мне не следует снова вставать с постели: предыдущая прогулка по двору и так отняла слишком много сил. Однако, когда Эбби вернулась с рынка, я выбралась из-под одеяла и отправилась на кухню.

Элси вытаращила глаза, увидев меня на пороге.

– Что вы тут забыли, мисс Фиби? Вам надо лежать.

– Доктор сказал, что ребенок проживет пару дней, но я должна попытаться спасти сына. – Я показала ей сверток, в котором лежали принесенные Эбби покупки.

– Итак, что мы готовим? – спросила кухарка.

– Травяной чай.

Сидя на стуле возле плиты, я давала указания, а Элси послушно резала, толкла, заваривала и смешивала ингредиенты. Когда все было готово, она дала мне попробовать напиток.

– Добавь еще немного яблочного уксуса, и я пойду.

Элси перелила чай в кувшин и помогла мне подняться со стула. Я думала, она просто отдаст кувшин мне, но кухарка вызвалась донести его до дома.

Когда мы вошли в спальню, Эбби стояла у окна, покачивая Бина.

– Он почти не двигается, – прошептала экономка.

Я рухнула на кровать и откинулась на подушки. Эбби протянула младенца мне. Крошечное тельце по-прежнему пылало, а кожа приобрела сероватый оттенок.

– Эй, привет, малыш Бин, – позвала я.

Ребенок приоткрыл глазки и несколько мгновений смотрел на меня. Я приняла это за добрый знак и подумала: как мать я сделаю все, чтобы спасти сына. Бин примет лекарство и позволит маме сотворить чудо.

Каждый час я пипеткой вливала в рот ребенку по нескольку капель целебного напитка. Прошли сутки, но особого улучшения не наступило. Эбби сидела в ногах кровати, Элси – на стуле в углу. Экономка молилась, кухарка пела. Девочки были в детской под присмотром Джули.

К концу третьих суток нашего бессменного дежурства дыхание Бина сделалось коротким и отрывистым. А затем он начал плакать – протяжно и громко. Так я впервые услышала голос сына. Я попыталась успокоить малыша:

– Все хорошо, Бин. Мама рядом.

Внезапно младенец вздрогнул. Последовал быстрый выдох. А затем все внутри у него замерло. По рукам у меня начал расползаться холод.

– Не-е-ет! – Крик сам собой сорвался с губ. Бина больше не было. Врач предупреждал, что надежды нет, но теперь, когда это случилось, я в недоумении смотрела на мертвого сына.

Элси подошла, чтобы вынуть тельце ребенка у меня из рук.

– Эбби, – обратилась она к экономке, – подай-ка сюда коричневый пузырек.

Я словно рассыпалась на мелкие осколки и в то же время продолжала ломаться и рушиться. Крушение было намного сильнее того, что я испытала в день, когда меня продали, и когда я потеряла Эссекса, и даже страшнее того, когда умерла мама. Боль пронзала насквозь, ударяя в самую глубину существа, рана пульсировала, вновь и вновь набухая кровью, и остановить кровотечение было невозможно.

– Ну же, мисс Фиби, глоточек. – Эбби поднесла коричневый пузырек к моим губам и влила несколько капель. В следующее мгновение мир погас.

Я очнулась, когда за окном уже висели сумерки, шторы на окнах были задернуты. Тюремщик лежал рядом на кровати. Его руки обвивали меня, словно ребенка. Я повернула к нему лицо: на щеках у него блестела влага, глаза покраснели.

Глава 25

Опустошение

Я чувствовала, что умираю. Неделя за неделей. Я не могла есть, не могла работать, не хотела заниматься детьми. Просто лежала, уставившись в стену. Когда я отрывала голову от подушки, целые пряди волос оставались лежать на ней. Тюремщик перепугался не на шутку. Он даже пригласил врача. Тот прописал капли с опиумом, но я отказалась принимать их. Мама всю жизнь с подозрением относилась к медицине белых, поэтому я тоже не собиралась доверять снадобью белого доктора.

Налитая молоком грудь болела, к соскам невозможно было притронуться. Эбби накрыла их капустными листьями, чтобы снять воспаление. Прошло две недели, но облегчения не наступило, мое горе оставалось по-прежнему острым. А затем в одно ясное утро на пороге спальни появилась Эбби, держа за руку Монро.

– Масса уехал в город, – сообщила экономка. – У вас есть полчаса. Иди, – она слегка подтолкнула Монро.

Мне показалось, что за время нашей разлуки сын как будто стал взрослее и вытянулся на целый дюйм.

– Мама, что случилось? – пролепетал мальчик.

Улыбка тронула мои губы, когда я подвинулась, освобождая для него место рядом с собой. Монро юркнул ко мне под бок, я крепко обняла его и расцеловала в обе щеки.

– Мама, у тебя все в порядке? – спросил мальчик.

– Теперь, когда ты здесь, – да, все хорошо.

Монро с любопытством оглядывал комнату: красивые обои, изящную мебель, зеркало на туалетном столике. Наблюдая за ним, я сообразила, что сын впервые видит мою спальню.

– Ты заболела? – Он пощупал мой лоб.

– Немного.

– Хочешь, тетушка Элси приготовит тебе чаю?

Я кивнула.

– А у меня есть подарок для тебя. – Мальчик выудил из кармана сплетенный из соломы браслет.

– Ты сам его сделал?

– Томми чуть-чуть помогал.

– Очень красиво. Спасибо.

В комнату вошла Эбби.

– Нам лучше уйти. Я слышала, как подъехала коляска.

Монро поцеловал меня в висок. Я взяла его лицо в ладони и прошептала:

– Помни все, о чем я тебе говорила.

Монро кивнул и последовал за Эбби. Я надела браслет, накрылась одеялом и сложила руки на груди.

* * *

На следующий день Тюремщик явился с небольшой картонной коробкой.

– Это тебе, любовь моя.

Я села на кровати. Внутри оказалось несколько книг. Я взяла лежавший сверху увесистый том. «Эмма»[25], – гласила надпись на обложке. Раскрыв книгу, я стала перелистывать страницы. Тюремщик поцеловал меня в лоб и вышел. Я читала до глубокой ночи, откладывая книгу лишь затем, чтобы сходить по нужде, или уступая мольбам Эбби выпить чашку чая. История Эммы помогла мне вынырнуть из омута собственных страданий – это было как раз то, в чем я больше всего нуждалась. К тому моменту, когда я перевернула последнюю страницу, во мне проснулся аппетит. Затем настала очередь «Джейн Эйр»[26]. Вскоре, заметив улучшение в моем состоянии, Тюремщик пригласил меня в гостиную поужинать вместе с ним. После стольких дней, проведенных в постели, ноги у меня ослабели, колени подгибались и дрожали. Я неуверенно спускалась по лестнице, накинув халат на ночную сорочку.

Тюремщик выглядел испуганным, завидев меня на пороге гостиной.

– О, дорогая, ты простудишься! – воскликнул он.

– Все в порядке. – Я опустилась на край пуфа возле фортепьяно.

– В таком случае, может, поиграешь для меня?

Я повернулась к инструменту и коснулась блестящих клавиш. Однако пальцы не слушались, а в голове не осталось ни одной мелодии.

– Возможно, в другой раз.

– Как насчет «Прекрасного мечтателя»? Я с удовольствием послушал бы, – уговаривал он. – Ну хотя бы попробуй.

Я полностью развернулась к фортепьяно и снова тронула клавиши. Первые ноты вышли отрывистыми и резкими. Затем я взяла аккорд. Потом еще и еще. Поначалу звуки плыли медленно; тяжелые и низкие, они постепенно поднимались все выше и выше, наливаясь цветом и светом. Мелодия разрасталась. Я поймала себя на том, что играю стаккато. Руки метались взад и вперед, пока движения не сделались плавными. Только тогда я смогла наконец дышать – сделать вдох полной грудью впервые за прошедшие недели.

– Браво! – Тюремщик разразился аплодисментами.

Я обернулась, вытирая выступившие на лбу капельки пота, и увидела, что девочки присоединились к отцу.

– Мама, замечательно! – захлопала в ладоши Эстер.

– Я хочу научиться играть так же, как ты, – заявила Изабель. – Но почему ты в ночной сорочке? – добавила она.

Я усмехнулась. Малышка Джоан протопала через комнату и забралась ко мне на колени. Устроившись, девочка засунула в рот большой палец и удовлетворенно вздохнула. Я поправила упавшую ей на глаза кудрявую прядь.

– Я нанял учительницу для занятий с девочками, – сказал Тюремщик. – Она будет здесь послезавтра. Надеюсь, к ее приходу ты не забудешь надеть платье?

– Конечно, она не забудет, – рассмеялась Эстер. – Правда, мама?

* * *

В то утро, когда должна была приехать учительница, Эбби достала из гардероба нарядное платье, которое я еще ни разу не надевала.

– Масса велел не жалеть воды и хорошенько вымыть вам голову, – решительным тоном объявила экономка.

Я последовала за ней в ванную комнату, где посредине стояла наполненная до краев фарфоровая ванна на ножках в виде когтистых лап, а в воздухе висело облако теплого пара. Когда я погрузилась в горячую воду, из груди у меня вырвался долгий вздох. Это была первая ванна за три недели. Я знала, что должна отпустить горе: ушедший сын навсегда останется в моем сердце, но пришла пора двигаться дальше. Когда Эбби намылила мне голову, стало особенно заметно, как сильно поредели у меня волосы. Но я объяснила экономке, как следует использовать яичный желток, чтобы вернуть им былую пышность и блеск.

– Ничего, волосы отрастут, – приговаривала Эбби. – Сейчас намою их дочиста, потом зачешу повыше и заколю гребнем на затылке. Никто и не заметит потерю.

Смазав кожу оливковым маслом, я нарядилась в новое платье и подошла к зеркалу. Глядя на свое отражение, я не могла не признать: давившая на грудь тяжесть стала заметно меньше. Эбби посоветовала слегка подрумянить щеки и подкрасить губы.

– Ну вот, теперь вы снова похожи на хозяйку дома, – улыбнулась она.

Я была благодарна этой женщине за ее неизменную доброту и заботу.

Джули привела девочек. Они были нарядно одеты, в косички вплетены яркие ленты.

– Мама, ты выглядишь великолепно! – Эстер обняла меня за талию. Изабель подошла следом за сестрой и стиснула мою руку в ладошках.

– Мисс Фиби, мисс Грейс внизу, ждет девочек, – сказала Джули, покачивая на бедре малышку Джоан.

– Девочки, сейчас мы спустимся в гостиную и познакомимся с вашей учительницей. А после урока будем пить чай с печеньем.

Личико Изабель озарилось улыбкой: дочка была сладкоежкой, вся в маму. Когда мы вошли в комнату, мисс Грейс поднялась нам навстречу. Она оказалась гораздо моложе, чем я ожидала: на вид ей можно было дать лет двадцать пять. Загар не коснулся бледного лица молодой женщины, хотя дни стояли солнечные; ее плоское как доска тело обтягивало строгое платье, волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны в тугую кичку.

– Добрый день, дети. – Мисс Грейс сняла перчатки. – Вы готовы начать урок?

– Да, – кивнула Эстер.

– Я буду в мастерской, – сообщила я, забирая у Джули младшую дочку. – Девочки, внимательно слушайте мисс Грейс. Джули останется здесь на случай, если вам что-нибудь понадобится.

Вскоре школьные уроки стали для нас привычным делом. Пока мисс Грейс занималась с детьми, Джули сидела рядом и следила за порядком, а мы с Джоан отправлялись в мастерскую. Я велела Джули вникать в то, что говорит учительница, сохраняя при этом безучастный вид, ни в коем случае не показывая заинтересованность. Если же появятся вопросы, я сама отвечу на них после урока. Джули оказалась на редкость способной ученицей: уже через месяц она могла прочесть несколько простых предложений и написать имена всех девочек.

* * *

Пока я болела, подготовкой рабынь к аукциону занималась Сисси.

Войдя в мастерскую, я застала ее за работой: опустившись на колени, пассия Рубина Лапье подшивала подол юбки очередной невольницы.

– Доброе утро, мисс, – поздоровалась Сисси.

– Доброе утро, – бросила я и деловито прошагала мимо нее к полкам, где стояли коробки со швейными принадлежностями: нужно было проверить запасы и составить список необходимых покупок. – Сколько у нас девушек на сегодня? – спросила я.

– Кроме этой, еще три.

– Одежды на всех хватит?

– Да, только панталоны заканчиваются. – Сисси поднялась, тяжело опираясь о край стола. Когда она распрямилась, я увидела ее выступающий живот и едва не поперхнулась от неожиданности. Мне пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы засевший в горле ком провалился дальше в желудок. Спрашивать о том, кто отец ребенка, не приходилось: и так понятно, что без Тюремщика тут не обошлось.

– Ладно, можешь идти. Я сама здесь закончу.

Отпустив Сисси, я переключилась на девушку и начала задавать обычные вопросы: кто она, откуда родом, как попала в тюрьму. Слушая ответы, я одновременно пыталась переварить захлестнувшие меня эмоции. Нет, я не любила Тюремщика, и все же мы жили с ним как семья. Конечно, когда ребенок Сисси подрастет, то, скорее всего, станет одним из работников во владениях его отца, а мои дети получат хорошее образование и войдут в местное общество как законные дочери Рубина Лапье. И все же эти рассуждения не могли погасить охватившую меня горечь.

Я узнала от Джули, что Монро все больше и больше времени проводит в конюшне, помогая Томми ухаживать за лошадьми, которых оставляли на их попечение гости таверны. Когда я зашла проведать сына, он показал мне несколько монеток – вознаграждение от тех, кто остался доволен работой мальчиков. Вполне возможно, Монро станет таким же отменным конюхом, как и его отец, решила я.

Как только я полностью включилась в работу, Сисси оставила мастерскую и вернулась к своим обычным занятиям на кухне. Тюремщик же воспринял мое выздоровление как знак того, что и ему можно вернуться в мою спальню. Изголодавшись по близости, он стал наведываться каждую ночь. А вскоре я почувствовала знакомую тошноту и поняла, что Сисси больше не единственная женщина в тюрьме Рубина Лапье, кто носит его ребенка. Так и не получив возможности смириться со смертью сына, я вновь забеременела.

* * *

Две недели спустя Сисси родила мальчика с кожей цвета спелого ореха и такими же серыми, как у матери, глазами. Эбби сообщила, что роды были трудными, но молодая женщина быстро восстанавливается. Тюремщик никогда не говорил, что хочет сына, но мне тяжело было сознавать, что мальчик, которого родила я, умер, а ребенок Сисси жив и здоров.

– Мама! – позвал Монро, заметив, что я иду через двор.

Голос сына вернул меня к реальности. Он стоял в дверях конюшни и жевал торчавшую из уголка рта соломинку. Точно такая же привычка была у Эссекса. Убедившись, что поблизости не видно Тюремщика, я юркнула внутрь и поспешила следом за Монро в наш укромный уголок на сеновале позади стойла.

– Привет, малыш.

Мы обнялись. Мой мальчик заметно вытянулся, детская припухлость сошла со щек. Я наклонилась и прошептала ему в ухо:

– Когда твой день рождения?

– Шестого февраля тысяча восемьсот пятьдесят первого года.

– Посчитай до двадцати.

Он сложил ладони горсточкой вокруг моего уха и шепотом посчитал.

– А знаешь, я хотел еще кое-что рассказать тебе, – произнес он затем чуть громче.

– Что же?

– Томми обещал научить меня ездить верхом.

– О, это было бы замечательно.

– Мама, а ты умеешь скакать на лошади?

– Немного. Но я уверена, что ты будешь отличным наездником.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что это у тебя в крови. – Я слегка ущипнула его за нос и поцеловала в щеку.

Глава 26

Вольная птичка

Бэзил исчез.

Никто не знал, что с ним случилось. Тюремщик, как обычно, послал камердинера в Рокеттс-Лэндинг[27] забрать новую партию живого товара – невольники поступали в тюрьму дважды в неделю. Но на этот раз Бэзил не вернулся. Тюремщик был вне себя от ярости. Все патрульные отряды рыскали по дорогам штата в поисках беглого раба. Меня поступок Бэзила удивил: он всегда казался таким преданным слугой, готовым беспрекословно выполнить любой приказ хозяина. А теперь выясняется, что камердинер попросту обвел всех нас вокруг пальца. Я втайне молилась, чтобы Бэзилу удалось благополучно перебраться на Север.

Занимаясь привычными делами, я не переставала думать о том, как Бэзил готовил свой побег – месяцами, а то и годами: заводил друзей в порту, знакомился со свободными чернокожими, выясняя, каким образом лучше осуществить задуманное. Если бы я знала о планах камердинера, возможно, мне удалось бы уговорить его взять с собой Монро. Такому мальчику не место в тюрьме Лапье. Побег Бэзила вновь заставил меня задуматься о том, как помочь сыну обрести свободу. Жизнь в большом доме в качестве его хозяйки несколько притупила мою тревогу, теперь же ко мне вернулись решимость и желание действовать.

Каждый вечер за ужином мне приходилось выслушивать злобные сетования Тюремщика, который никак не мог успокоиться из-за потери «лучшего негра» – так он называл Бэзила. Прошло три недели, но поиски ничего не дали: Бэзил словно сквозь землю провалился. Получив отчет патрульных, в котором сообщалось о невозможности вернуть беглеца хозяину, Лапье решил сам взяться за дело. Он отправился в порт, схватил трех подвернувшихся под руку невольников и приволок в тюрьму, где привязал к столбу для порки и начал избивать. Я слышала, как несчастные кричали, что не имеют отношения к исчезновению Бэзила. Однако кнут свистел и свистел в воздухе: казалось, истязания продолжались целую вечность. Когда экзекуция закончилась, рабы не могли подняться на ноги, но Лапье все равно приказал заковать их в кандалы и швырнуть в камеру. Урок, который он хотел преподать остальным, был предельно ясен: если кто-нибудь посмеет укрывать у себя беглого камердинера, поплатится за это жизнью. К концу месяца Тюремщик рехнулся окончательно. Он пил больше прежнего и почти не спал. Я умоляла его успокоиться и взглянуть на вещи проще, но Лапье пропускал мои увещевания мимо ушей.

Отказ Тюремщика проявить толику милосердия даже к таким верным слугам, как Эбби, стал для меня последней каплей: я в полной мере осознала беспредельную жестокость этого человека, когда однажды утром он послал за экономкой. И хотя на этот раз Лапье не заставил меня присутствовать при наказании, я не могла заткнуть уши и не слышать, как кричит Эбби: душераздирающие вопли, казалось, долетают из глубин самого ада. Когда Томми на руках принес ее обратно в дом, тело женщины напоминало кусок рубленого мяса. Металлический запах крови еще долго висел в комнате, где она лежала. Поскольку Эбби и Бэзил были любовниками, Тюремщик считал ее пособницей побега. Я ухаживала за бедняжкой как могла. Эбби поправилась и вернулась к работе, но ее разум был поврежден: она стала неуклюжей и ужасно рассеянной, то и дело впадая в странное оцепенение, постоянно забывала, куда и зачем шла. Теперь Джули, помимо заботы о детях, приходилось исправлять вечные огрехи нашей экономки.

* * *

Тридцатого мая 1857 года родилась Кэтрин, наша четвертая дочь. Элси лежала в лихорадке, на Эбби, пребывающую в вечной прострации, рассчитывать не приходилось, а Джули была занята старшими детьми. Поэтому, когда начались роды, я сама вытащила младенца из утробы. Едва завидев крошечное личико новорожденной, я поняла, каким ласковым именем стану называть ее: Бёрди[28]. Моя последняя маленькая птичка. Всё, больше никаких детей, я и так дала ему достаточно.

Сисси занималась стряпней, пока Элси болела. Ее несмышленому сыну явно нравился Монро: он принимался радостно хихикать и подпрыгивать всякий раз, когда мой сын заглядывал на кухню поворковать с малышом. Я стояла в саду, издали наблюдая за тем, как Монро тащит ведра с помоями, и удивлялась, каким же крепким и сильным растет мой мальчик. Тюремщик подошел неслышно. Я вздрогнула, когда над ухом раздался его голос:

– Фиби, ты нужна мне в таверне.

– Пойти переодеться? – спросила я, понимая, что Тюремщику не понравится, если я предстану перед его важными гостями в простом рабочем платье.

– У тебя десять минут, поторопись.

Я отвязала Бёрди, прикрученную куском ткани к спине, передала ее Джули, а сама отправилась одеваться. Эбби, неловкая и медлительная, долго возилась с корсетом, крючками и застежками, но в конце концов ей удалось справиться и нарядить меня в лиловое платье из набивного ситца. Я закрутила волосы в высокий узел и поспешила в таверну. Тихонько проскользнув в зал, я уселась на свое место и заиграла мелодию – одну из тех, что любила мисс Салли. Эта музыка всегда напоминала мне о доме. Бросив случайный взгляд поверх крышки пианино, я заметила Тюремщика, сидевшего за столом вместе с четырьмя мужчинами. Двоих я знала: Сайлас и Дэвид, владельцы тюрем, чьи жены стали моими подругами. Двое других были мне не знакомы, но по долетавшим до моего угла обрывкам фраз я поняла, что речь идет о политике. Тюремщик горячился, на щеках у него выступили красные пятна, даже издали было видно, как сильно он злится.

– Как же так? Мой раб исчез, словно сквозь землю провалился! – Тюремщик в тысячный раз повторил историю о сбежавшем камердинере. – Никогда в жизни я не терял ниггеров, – возмущался он.

– Некоторые из них готовят побег годами. Прохвосты, – откликнулся один из собеседников.

– А эти янки-аболиционисты только подливают масла в огонь. Они что, совсем не признают закон? Ведь у вас есть документы, подтверждающие право собственности! Неужели этого недостаточно?

– Нет, они мыслят совершенно иначе.

– Глупцы!

– А вы слышали о том парне из Массачусетса, который наделал столько шума? – спросил другой политик.

Сайлас кивнул:

– Приходилось. Как его зовут? Кажется, Эссекс Генри?

Я сбилась с ритма и пропустила несколько нот. Он сказал «Эссекс», я не ослышалась?

– Парень всем доставил массу хлопот. Федеральным властям пришлось вмешаться. Но теперь ниггер под стражей. Его вернут на Юг, в Виргинию, где ему и место, – вставил другой собеседник.

– И накажут подобающим образом. – Дэвид Пуллиам отодвинул опустевший стакан. – Северяне должны усвоить: мы не потерпим укрывательства беглых рабов.

– Везите его сюда, – прорычал Тюремщик.

Волосы у меня на затылке зашевелились от ужаса.

Гость довольно хмыкнул и похлопал Лапье по плечу:

– За этим мы и приехали к тебе, Рубин! Узнать, готов ли ты взять на себя эту миссию.

Тюремщик осклабился.

– Негров нужно хорошенько учить, чтобы неповадно было даже думать о побеге.

Второй незнакомец расплылся в улыбке.

– Мы знали, Рубин, что на тебя можно положиться.

– Будьте уверены, он получит сполна. Я отомщу за каждого сбежавшего ниггера. Устроим показательную порку. Открою ворота для посетителей, чтобы люди могли своими глазами увидеть, как наказывают беглецов. Я заставлю черных скотов дрожать от ужаса! Даю вам слово.

Гости поднялись из-за стола. Один из них был невероятно толстый, с таким же огромным, как у Тюремщика, животом.

– Договорились, я сообщу властям о вашем согласии. Точную дату прибытия заключенного нам назовут позже. А теперь, если не возражаете, я хотел бы немного побаловать себя, – он указал на стоявшую возле барной стойки темнокожую девушку.

Тюремщик махнул рукой, подзывая невольницу.

Я играла не останавливаясь. Пальцы бегали по клавишам, а в голове неслась круговерть мыслей: «Эссекс пойман. Моего Эссекса схватили и везут сюда». Все внутри изнывало от желания увидеть возлюбленного, и в то же время я замирала от ужаса – что ждет его здесь? Теперь, после побега Бэзила, Тюремщик просто взбесился. Рубин Лапье и раньше отличался изобретательностью по части наказаний, но теперь – страшно представить, что еще он придумает.

Боже, помоги нам!

Часть третья

Тиран

Глава 27

Аукцион

Разговор, подслушанный вечером в таверне, не давал мне уснуть. Я проворочалась всю ночь и задремала лишь на рассвете, но вскоре меня разбудили стук молотков, грохот падающих досок и доносившиеся со двора громкие крики. А еще через пару минут в комнату влетела Джули.

– Что там за шум? – спросила я.

– Масса приказал вычистить тюремные камеры. Никогда в жизни не нюхала такой вони, – сморщилась Джули и зажала нос двумя пальцами. Она шагнула к приоткрытому окну и поспешно захлопнула створки.

Желудок свело судорогой: за шесть лет, что я прожила в тюрьме, камеры ни разу не чистили. А сейчас Тюремщик вдруг решил навести порядок – и все это ради приезда Эссекса? Я замахала руками на Джули и велела унести поднос с завтраком – кусок не лез в горло, – затем торопливо оделась и вышла на тюремный двор. Обрушившееся на меня зловоние было настолько ядовитым, что я в тот же миг бросилась обратно и приказала Джули не выпускать девочек на улицу, испугавшись, что дети отравятся, если вдохнут этот смрад. Убедившись, что окна во всех комнатах надежно заперты, я прихватила два больших носовых платка, щедро смочив их лавандовой водой. По пути в швейную мастерскую я заглянула в конюшню и велела мальчикам обвязать тканью рот и нос и не снимать, пока не улетучится ужасный запах.

Я сама повязала платок сыну. Монро послушно ждал, когда я закончу возиться с узлом. Его макушка находилась на уровне моей талии, взлохмаченные волосы давно требовали стрижки. Работа в конюшне сделала Монро крепким и сильным, он раздался в плечах, а от детских пухлых форм не осталось и следа. Не верилось, что моему мальчику всего шесть лет.

Томми задавал корм лошадям и попутно успел рассказать, что Тюремщик приостановил аукцион на сорок восемь часов – и все ради того, чтобы подготовиться к встрече знаменитого узника.

– Масса сказал, двух суток будет достаточно: они успеют вычистить камеры, покрасить таверну и большой дом. Нужно, чтобы к приезду гостей все блестело, ведь люди собираются издалека – многие хотят увидеть показательную порку.

Я поманила обоих мальчиков и сказала, понизив голос:

– Будьте особенно внимательны, сейчас не время совершать ошибки. Не дайте ему повода придраться к вам.

Томми кивнул, но глаза Монро расширились от испуга. Я обняла его и притянула к себе:

– Не бойся, держись поближе к Томми и не болтай лишнего. Я тоже буду рядом и присмотрю за тобой.

Во дворе стоял невообразимый гвалт. Четверо рослых молодцов возводили деревянный помост. Невольники, которых вывели из камер, сидели на булыжной мостовой, прикованные друг к другу цепями. Тем временем другая команда выгребала из помещений залежи липкой грязи и человеческих экскрементов; среди отбросов попался даже посиневший трупик новорожденного младенца. Я поспешно натянула на нос смоченный лавандой кусок ткани. Маленькие дети сидели на коленях у матерей, одна девочка безутешно плакала, и никакие ласковые увещевания не могли остановить этот нескончаемый поток слез. Другая малышка с пышной копной волос отошла в сторону, насколько позволяла цепь, и согнулась пополам – ее тело содрогалось от рвотных судорог. Люди страдали от невыносимого зловония. Сердце разрывалось от одного взгляда на них. Нужно было что-то предпринять, и как можно скорее.

– Фиби! – Тюремщик стоял в дверях таверны, одетый в строгий деловой костюм.

– Доброе утро.

– Ну, что скажешь? – Он с довольным видом поглядывал на кипящую во дворе работу. Судя по всему, ужасающий запах ничуть не беспокоил Лапье.

– Послушай, люди дышат ядовитыми испарениями, и больше всего страдают дети, – я указала на плачущих малышей. – Мы должны перевести их в какие-то другие помещения, пока не закончится уборка в камерах.

– Глупости. К чему столько возни? Это же просто товар, нечто вроде мебели. – Он извлек из жилетного кармана золотые часы, озабоченно взглянул на время, потом защелкнул крышку и вернул часы на место. – Скоро в газетах Ричмонда появится объявление: «Публичная порка в тюрьме Рубина Лапье! Приглашаем мужчин вместе с членами их семьей и чернокожими слугами посетить наше представление».

– Людям давали пить? – перебила я хвастливую речь Рубина Лапье.

– Всё, хватит об этом! – Тюремщик сверкнул на меня глазами. Затем спустился с крыльца, подошел, хлопнул меня по заду и вместе со мной отправился в швейную мастерскую.

* * *

Плач ребенка продолжался всю ночь. Спать, пока под окном страдает малыш, было невозможно. Выскользнув потихоньку из дома, я отправилась в мастерскую за аптечкой. Двор по-прежнему был забит связанными людьми. Они лежали на земле, некоторые дремали, но большинство просто безучастно смотрели в ночное небо. Я пробиралась между рядами невольников, идя на звук плача. Отыскав мать, я склонилась над ней и попыталась взять ребенка на руки. Но женщина накрыла девочку собственным телом, испугавшись, что я хочу отнять у нее дочь.

– Позвольте, я помогу, – как можно мягче произнесла я.

Она покосилась на меня через плечо, но затем повернулась и протянула малышку. Кожа у девочки была сухой и горячей. Я натерла ей мелиссой ладони, грудь, стопы и за ушами. И протянула матери флягу с водой. Женщина пила долгими жадными глотками. Я двинулась вдоль ряда лежащих на земле мужчин и женщин, наклоняясь к ним и щупая лбы; тем, у кого был жар, давала лекарство. Закончив обход, я закрыла глаза и помолилась.

На следующее утро, когда я выходила из таверны, прижимая к груди доставленный по почте бумажный пакет, в котором лежали книги для занятий с девочками, мимо прошли Монро и Тюремщик. Поскольку до сих пор Лапье делал вид, что моего сына вообще не существует, этот внезапный интерес не мог не встревожить.

– Подождите минутку! – крикнула я вслед удаляющейся парочке. – Позволь Монро помочь донести книги до дома!

Однако Тюремщик и ухом не повел, продолжая шагать через двор, а трусивший позади Монро не посмел обернуться на мой голос. Неужели Лапье собрался выпороть ребенка? Но что такого мог натворить шестилетний мальчик? Однако я вздохнула с облегчением, когда они прошли мимо лесенки, ведущей в страшный подвал, и двинулись дальше к главным воротам. А в следующий миг в голову пришла другая тревожная мысль: еще неизвестно, что хуже – оказаться в подвале у Рубина Лапье или вместе с ним покинуть территорию тюрьмы.

Мне хотелось броситься за ними следом, но я понимала, что таким образом только разозлю Тюремщика и могу навредить сыну. Я постаралась отогнать беспокойство и отправилась домой, где меня ждали девочки. Время, проведенное с ними, всегда приносило облегчение. Мы столкнулись с Джули на пороге детской. Малышка Бёрди сидела у нее на бедре. Завидев меня, девочка принялась весело ворковать. Вместе мы прошли в гостиную к остальным детям.

– Мама! – Джоан сорвалась с места и обхватила меня руками за шею.

– Мама, поиграй с нами, – подхватила Эстер.

– А во что вы играете? – спросила я.

– В аукцион.

Я в недоумении уставилась на старшую дочь.

– Сейчас покажем. Садись. – Эстер подвела меня к креслу. – Джоан, ты будешь покупателем. Изабель, залезай на помост.

Изабель вскарабкалась на стул. Джоан уселась напротив. Эстер сделала широкий жест рукой и затараторила:

– Взгляните, какой прекрасный товар! Кто готов отдать за нее сто долларов? Кажется, кто-то сказал «сто долларов»?

– Сто долларов! – выкрикнула Джоан.

– Двести долларов. Кто даст двести? – подняла ставку Эстер.

– Двести долларов! – откликнулась Джоан.

– Триста! Триста долларов! У кого есть три сотни?

– Триста! – выкрикнула Джоан. – Последняя цена.

– Триста долларов! Продано!

Изабель разразилась притворным плачем.

– Я не хочу уходить. Мама! – Она протянула ко мне руки. – Мама, помоги мне!

Джоан ухватила сестру за подол и принялась тащить прочь из комнаты.

Я сидела ошеломленная.

– Прекратите! Немедленно прекратите! Где вы этому научились?

Раздувая ноздри, я переводила гневный взгляд с одной дочери на другую.

– Видели, как ниггеры играют во дворе. Они дожидались, когда их поведут на аукцион, – пояснила Эстер. – Так, теперь моя очередь продаваться.

– Нет, тебя продавали в прошлый раз! Теперь моя очередь. – Джоан оттеснила сестру и залезла на стул. – Мама, хочешь, мы и тебя продадим?

Я сердито нахмурилась.

– Всё, игра окончена! Чтобы я больше никогда этого не видела. И не смейте называть чернокожих ниггерами. Они же люди! Надеюсь, я понятно выражаюсь?

Девочки уставились на меня, смущенные столь неожиданной вспышкой гнева.

– Когда людей продают, их разлучают с семьей. Родители теряют детей, дети навсегда расстаются с родителями. А что, если бы такое случилось с Монро? – Я повысила голос, невольно выдав терзавшую меня тревогу.

– С Монти что-то случилось? – Глаза Эстер расширились.

– Нет, пока не случилось. Но мы ни в чем не можем быть уверены. Вы играете жизнями живых людей! Нельзя этого делать, понятно? – отрезала я. – А теперь всем умываться и обедать.

Джули повела девочек в столовую, а я вернулась в швейную мастерскую.

* * *

Тюремщик нанял женщину по имени Дженис, которая помогала мне шить и одевать девушек, предназначенных для продажи в увеселительные заведения. Закончив работу, я вернулась в большой дом, чтобы вместе с Джули уложить детей. Я укачивала Бёрди, когда в детскую заглянула Эбби. Она поманила меня и снова скрылась за дверью. Чуть позже я нашла экономку на заднем крыльце, она задумчиво смотрела в темное небо.

– Ты звала меня? – окликнула я ее.

Эбби в недоумении уставилась на меня, затем снова устремила взгляд в темноту и медленно расправила небрежно повязанный замусоленный фартук.

– Опять забыла, что хотела сказать, – призналась она.

– Наверное, он посылал за мной? – предположила я.

– Да-да. Масса велел присоединиться к нему за ужином.

Я поправила упавшую ей на лоб короткую челку.

– Ты хорошо чувствуешь себя, Эбби?

– Да, мисс Фиби, просто прекрасно, – улыбнулась она.

Но дела у Эбби шли нехорошо: ее разум постепенно угасал, день за днем она все больше и больше ускользала из реального мира, так и не сумев оправиться после побега Бэзила и устроенной Тюремщиком жестокой порки. Однако сейчас у меня не было сил на разговоры с несчастной женщиной: беспокойство за сына, которого увели в неизвестном направлении, и страх перед тем, что ожидает Эссекса, заставили позабыть обо всем остальном.

Джули помогла мне надеть лиловое платье и уложила волосы. Я капнула немного духов на шею и запястья и отправилась в столовую. При моем появлении Тюремщик встал, дожидаясь, пока я займу место справа от него.

– Как прошел день? – Я растянула губы в милой улыбке, мысленно добавив: «И куда ты увел моего сына?»

– Если я говорю, что ниггеры – это товар, нечто вроде мебели, мои слова следует понимать буквально. Понятно?

– Понятно.

– И поэтому ты больше не будешь действовать у меня за спиной, позоря меня своим милосердием. Понятно?

Как он узнал о моем ночном посещении тех, кто остался лежать во дворе, умирая от лихорадки и жажды?

– Мне не нравится, когда ты самовольничаешь. – Лапье вытер салфеткой жирные губы.

Я опустила глаза и склонила голову, надеясь, что вид у меня достаточно смиренный.

– В том деле, которым я занимаюсь, нет места жалости. Тебе это понятно?

– Да, понятно. Обещаю, больше такого не повторится.

– Я был слишком мягок с тобой, вот в чем моя главная ошибка. И ты, видать, подзабыла, кто тут хозяин.

– Нет, я помню.

– Так скажи это вслух. – Он ударил кулаком по столу. – Скажи, черт тебя подери!

– Ты мой хозяин.

– Я испортил тебя.

Он одним глотком допил бокал. Я сидела неподвижно, боясь пошелохнуться.

– Наверх! – прорычал Тюремщик.

– Разве… разве мы не подождем десерта? – заикаясь, пролепетала я. – Хочешь, поиграю для тебя?

– Наверх, сию минуту! Да пошевеливайся, – гаркнул он.

Я бросила салфетку на стол, отодвинула стул и двинулась к выходу из столовой. За спиной слышалась тяжелая поступь Тюремщика. Его шаги гулким эхом отдавались в ушах, но не могли соперничать с бешеным стуком моего сердца. Оказавшись в спальне, Лапье захлопнул дверь, приказал забраться на кровать и встать на четвереньки, а сам пристроился сзади и задрал мне подол платья. Я едва могла дышать, когда его мясистые пальцы стиснули горло и он грубо вошел в меня.

– Ты моя, Фиби Долорес Браун. Я – твой господин! Скажи это вслух!

Задыхаясь, я выдавила требуемые слова.

Лапье ослабил хватку, но продолжал двигаться внутри меня. Он и прежде вел себя довольно бесцеремонно, но настолько грубо – никогда. Я попыталась привычно раствориться в собственных мыслях, однако жгучая боль мешала забыться. Я живу в большом доме, рожаю ему детей, помогаю вести дела, но все это не имеет ни малейшего значения: я ничем не отличаюсь от остальных рабов, которых заковывают в цепи, ведут на аукцион и продают, как мебель. Мое привилегированное положение не поможет, когда хозяину вздумается вцепиться мне в волосы, сдавить шею и зверски изнасиловать. Закусив губу, я молча ожидала финала пытки. Когда Тюремщик наконец сполз с меня и, рухнув поперек кровати, провалился в сон, я кое-как доковыляла до своей комнаты и заперла дверь на ключ. Глаза у меня оставались сухими: я отказалась дать волю слезам.

* * *

Я закончила принимать ванну и втирать бальзам в синяки на шее, когда заметила через окно бредущего по двору Монро. Голова мальчика была опущена, плечи согнуты. Мне стоило огромных усилий не распахнуть створки окна и не позвать сына. Шестилетний ребенок оказался пешкой в чужой игре. Ах, если бы можно было спрятать его в тайнике, который я устроила под половицами, – там, где хранились красное мамино платье, деревянная половинка сердечка Эссекса и деньги, которые я понемногу отщипывала от сумм, выдаваемых Тюремщиком для покупок на рынке. Но я не могла защитить Монро. Чтобы спасти моего мальчика, требовался надежный план.

Глава 28

Бостонский лев

Почти все, что связано с транспортировкой рабов, происходило под покровом ночи, пока те, кому в этой жизни повезло больше, мирно спали в своих кроватях. Эссекса должны были доставить в Ричмонд 16 июля. Тюремщик потратил массу времени и сил на подготовку к прибытию узника. Мне и прежде доводилось видеть немало ужасных сцен, когда Лапье с удовольствием наказывал заключенных, но сейчас его азарт превратился в настоящую страсть, что держало меня в постоянном напряжении. И все же страшно было даже представить реакцию Тюремщика, узнай он, что Эссекс – отец Монро. Я благодарила Бога за пренебрежение, с которым хозяин относился к моему сыну, потому что при внимательном взгляде на мальчика сходство стало бы очевидным. А если бы такое произошло, мой возлюбленный наверняка был бы обречен на верную гибель.

Накануне знаменательного дня Тюремщик никак не уходил спать, хотя уже давно стемнело. Он сидел в гостиной, пил виски и грыз арахис. Я надеялась, что тяжелое опьянение не заставит Лапье совершить какое-нибудь безумие еще до наступления утра, и предложила поиграть для него, чтобы немного отвлечь и снизить напряжение. Но Тюремщик был не в настроении слушать музыку и велел мне отправляться наверх. Что же, это оказалось даже к лучшему: тюремный двор, по которому проведут узника, был отлично виден из окна моей спальни. Я зажгла свечу, уселась и стала ждать. Поначалу я пыталась читать, но мысли об Эссексе мешали сосредоточиться, слова путались, смысл прочитанного ускользал. В результате я сдалась и отложила книгу. Интересно, как сейчас выглядит любимый, не забыл ли он меня? Искал ли в Массачусетсе или давным-давно оставил надежду и связал жизнь с другой женщиной?

Несмотря на напряженное ожидание, я оказалась совершенно не готова к тому, чтобы увидеть Эссекса. Когда ворота распахнулись и он усталой походкой вошел внутрь, я вздрогнула, по спине пробежал холодок. Голова узника была опущена, он сильно горбился. Видимо, путешествие далось Эссексу нелегко: белая рубашка превратилась в засаленные серые лохмотья, всклокоченные волосы и борода слиплись от грязи. Узника сопровождали четверо белых мужчин.

Тюремщик вышел из дома и нетвердой походкой направился навстречу прибывшим, раздавая по пути указания охранникам. Его широкая спина закрыла от меня Эссекса. Мне хотелось распахнуть створки окна и выкрикнуть имя возлюбленного. Один из сопровождающих дернул цепь, заставляя невольника прибавить шаг. Эссекс поднял голову, оглядывая место, куда его привели.

– Посмотри наверх, дорогой. Я здесь, здесь! – в тщетной надежде шептала я.

Когда охранники вместе с заключенным пересекли двор и скрылись в тюремном бараке, я поняла, что все это время почти не дышала. Подступившая слабость заставила рухнуть на стул. Я сгорала от желания увидеть Эссекса. Но сделать это прямо сейчас было бы полнейшим безумием, к тому же я не слышала, чтобы Тюремщик вернулся в дом.

Я представила, каким мог бы стать наш первый разговор, как звучал бы голос Эссекса, когда мы начали бы рассказывать друг другу о событиях минувших шести лет. И какова была бы его реакция на новость о том, что у нас есть сын. За все эти годы я не получала вестей с плантации Белл, и мне было интересно, известно ли Эссексу что-нибудь о Лавви, о тетушке Хоуп. Я была так поглощена своими фантазиями, что не заметила, как в комнату вошел Тюремщик, и пришла в себя, только когда он подошел вплотную и обхватил меня руками за талию.

* * *

Было решено, что показательная порка состоится в субботу. На подготовку к грандиозному событию оставалось два дня. Лапье развил бурную деятельность на своем полуакре тюремной земли, слуги и наемные рабочие суетились с утра до ночи. Одни расставляли столы и стулья, другие таскали ящики со спиртным и закупали провизию, кто-то надувал воздушные шары, кто-то обустраивал игровую площадку для детей и небольшую эстраду для приглашенных музыкантов. Вечером в пятницу Тюремщик решил развлечь своих самых близких друзей и коллег – местных политиков и влиятельных плантаторов. Зал таверны переоборудовали так, чтобы там могли разместиться не только мужчины, но и женщины: специально для них в углу поставили удобные мягкие кресла. Я тоже трудилась не покладая рук, так что порой не оставалось времени, чтобы толком поесть. Я поняла, насколько исхудала за последние дни, только когда Джули зашнуровала корсет и помогла надеть вечернее платье, которое болталось на мне, как на вешалке. Но Тюремщик, поглощенный приемом своих именитых гостей, не обратил внимания на мой жалкий вид.

Сайлас и Коррина, Дэвид и Хелен, Гектор и Энн были среди приглашенных. Сисси и другие девушки сновали по залу, разнося напитки и закуски. От меня требовалось находиться рядом с Тюремщиком, улыбаться и поддерживать беседу с дамами, а когда он сочтет нужным – развлекать гостей музыкой. Я вздохнула с облегчением, получив наконец приказ отправляться к инструменту: никакие разговоры не лезли в голову, поскольку все мои мысли были заняты Эссексом.

Когда, исполнив несколько пьес, я сделала небольшой перерыв, ко мне подошла Коррина.

– Ты невероятно талантлива, – сказала она. – Тебе следовало играть для публики в настоящих концертных залах.

Я усмехнулась.

– Возможно – в другой жизни.

– Как дела у девочек?

– Все хорошо. А как ваши дети?

– Двое старших далеко, учатся в закрытом пансионе. Без них дом опустел, но я понимаю, насколько важно для мальчиков получить хорошее образование.

Я кивнула и обернулась, окидывая взглядом зал.

– Должно быть, нелегко управляться с таким наплывом гостей? – спросила Коррина.

Я натянуто улыбнулась. Как ни велика была моя симпатия к этой красивой женщине, разговор с которой всегда доставлял истинное наслаждение, я понимала: сейчас самый подходящий момент, чтобы незаметно покинуть таверну и попытаться увидеться с Эссексом. Тюремщик был занят разговором с приятелями. Сисси только что принесла им свежую порцию выпивки, а значит, в моем распоряжении минут двадцать, прежде чем Лапье прикончит стакан и заметит мое отсутствие.

– Кстати, о детях, – спохватилась я. – Думаю, стоит сбегать домой проверить, все ли в порядке. Бёрди утром немного кашляла.

Коррина наклонилась ко мне и понизила голос до шепота:

– Если тебе когда-нибудь понадобиться помощь, можешь рассчитывать на меня.

Мы обменялись долгими взглядами. Я крепко стиснула руку подруги, прежде чем выскользнуть из таверны через боковую дверь. На крыльце курили двое мужчин, но они стояли ко мне спиной. Благополучно миновав их, я устремилась к тюремному бараку. Мысли настолько были заняты Эссексом, что я даже не обратила внимания на надсадный лай собак, усилившийся при моем приближении. Но, повернув за угол, я с ходу налетела на кого-то в темноте и чуть не упала. Человек обхватил меня за плечи и помог удержаться на ногах.

– Мисс Фиби, вы не ушиблись?

Это был Томми.

– Ничего, Томми, все хорошо. Спасибо.

– А я за вами: масса велел отыскать и привести в зал. Говорит, хочет познакомить с каким-то приятелем.

Подавив вздох разочарования, я вытерла о платье вспотевшие ладони и последовала за Томми обратно в таверну. Остаток вечера я провела среди гостей.

* * *

Из-за летнего зноя приходилось спать с открытыми окнами. Но и это мало помогало: утром я проснулась на влажных простынях, плавая в луже собственного пота. Каково же сейчас Эссексу в душной тюремной камере? Не успела я толком открыть глаза, как дверь распахнулась и на пороге возник Тюремщик. Одетый с иголочки, он готов был встретить день, которого так долго ждал.

– Надень лучшее платье и украшения, – велел он. – Твой вид должен соответствовать статусу хозяйки владений Рубина Лапье. Детей также оденьте понаряднее.

Я села на кровати.

– Дорогой, не кажется ли тебе, что сегодня лучше оставить детей дома? Боюсь, вид крови может напугать их, особенно Эстер. Она такая впечатлительная, потом наверняка не сможет уснуть. – Я нарочно упомянула имя его любимицы, надеясь тронуть этим отцовское сердце.

Он задумчиво пожевал губу и наконец кивнул:

– Ладно, пусть Джули побудет с девочками.

Дождавшись, когда Тюремщик скроется за дверью, я откинула одеяло и выбралась из постели: одно дело, когда он видит меня раздетой под покровом ночи, и совершенно другое – оказаться перед ним в нижнем белье при свете дня. Войдя в столовую, я застала его уплетающим завтрак: жареный картофель с беконом, бисквиты и кружка эля. Руки у меня дрожали, чашка с чаем предательски позвякивала о блюдце.

– Как будто праздную день рождения, – поделился Лапье со мной своими ощущениями.

Я заставила себя улыбнуться, но внутри все сжалось от ужаса.

К девяти часам жара стала невыносимой. Я с тоской поглядывала на небо – ни облачка, за которым могло бы скрыться палящее солнце. Двор был полон, зрители начали собираться с семи утра. Дамы держали над головой раскрытые зонтики, а сопровождающие их служанки несли корзины для пикника с напитками и закусками. Чернокожие мужчины, явившиеся вместе со своими господами, устроились прямо на земле; у некоторых имелись небольшие коврики, но большинству пришлось сидеть на раскаленных булыжниках. Грядущей демонстрации силы и власти Тюремщика предстояло стать не только развлечением для белых рабовладельцев, но и наглядным уроком для их рабов. Меня удивило, что многие привели с собой детей, и я мысленно порадовалась, что моим девочкам позволили избежать кровавого зрелища. Достаточно того, что они живут на территории тюрьмы Рубина Лапье – полуакре земли дьявола. Да сохранит Господь моих дочерей, если когда-нибудь им придется стать свидетелями творящейся здесь жестокости.

Убедившись, что девочки играют в гостиной под присмотром Джули, я отыскала Эбби. К счастью, сегодня экономка была в разуме. Она помогла мне облачиться в легкое бело-голубое газовое платье и уложила волосы в высокую замысловатую прическу, прикрепив сверху с помощью шпилек новую шляпку с атласной лентой. Наряжаться ради участия в отвратительной церемонии – от одной мысли о таком становилось дурно, но ничего не поделаешь, я хорошо выучила уроки, преподанные Рубином Лапье. Покончив с приготовлениями, я спустилась в холл. Тюремщик поджидал возле двери. При виде его сияющего лица к горлу подкатила тошнота.

– Ты выглядишь великолепно, моя дорогая леди, – удовлетворенно кивнул он и подал мне руку.

Мы вышли во двор. Толпа расступилась, приветствуя аплодисментами хозяина праздника. Когда мы приблизились к помосту, Тюремщик поддержал меня под локоть, помогая взойти по ступенькам. Я стояла, сложив руки на животе, и молилась лишь о том, чтобы при виде меня Эссекс не почувствовал себя преданным.

Тюремщик окинул публику с высоты деревянного помоста и ухмыльнулся.

– Леди и джентльмены, достойные граждане Юга, – начал он. – Мы не намерены молча стоять в стороне и смотреть, как наши ниггеры бегут на Север. В Библии ясно сказано: «Рабы, повинуйтесь своим господам»[29].

Толпа белых разразилась одобрительными криками.

– Я пригласил вас сегодня, чтобы наглядно продемонстрировать, что бывает с теми, кто не желает подчиняться закону и Божьему слову.

Вновь последовали радостные вопли.

– Самое суровое наказание уготовано любому, кто осмелится нарушить устои нашего общества. Итак, час расплаты пришел! – Тюремщик вскинул обе руки в победном жесте. – Да начнется бичевание, да восторжествует справедливость!

Зрители взревели:

– Справедливость! Нет пощады преступникам!

Раздался лязг замка, дверь тюремной камеры распахнулась, и двое охранников вытащили Эссекса на солнечный свет. Руки пленника были закованы в кандалы, лодыжки также обмотаны цепью. На одной ноге болтался разбитый башмак, вторая была босая. У меня перехватило дыхание, я опустила голову, чтобы скрыть смятение. Тюремщик стоял неподвижно, словно каменное изваяние, пока ослабевшего беглеца волокли на помост. Оказавшись наверху, Эссекс покосился в мою сторону, его глаза на миг сузились, а затем расширились от изумления – он узнал меня.

Возле помоста появились Сисси и Томми. Сисси несла перед собой большой котелок, из которого валил пар. Я отступила, пропуская их, и увидела, что в наполненной горячей водой посудине плавают стручки острого перца. Меня охватила тревога: что задумал этот изверг? Сходя с помоста, я молилась лишь об одном: чтобы Эссекс остался жив. Я миновала сидевших на земле слуг и подошла к тому месту, где собрались белые женщины с детьми, – достаточно близко от помоста на тот случай, если Тюремщику вдруг вздумается позвать меня, но при этом подальше от страданий Эссекса. Толпа продолжала выкрикивать оскорбления и насмехаться над узником. Когда двое белых охранников подвели заключенного к Рубину Лапье и, встряхнув, поставили на ноги, Эссекс выпрямился в полный рост, расправил плечи и взглянул прямо в глаза своему мучителю.

– Эй, парень, знай свое место, – процедил Тюремщик сквозь зубы.

Но Эссекс не шелохнулся.

– Хочешь изображать героя? Ну что же, так тому и быть. Начинаем! – прогремел Лапье.

Толпа взорвалась аплодисментами и оглушительным свистом. Мужчины потрясали кулаками, женщины кричали так, что лица у них сделались пунцовыми от напряжения и злобы. Среди этих орущих людей я, в своем отвращении к зрелищу человеческих мучений, чувствовала себя одинокой и потерянной. Обернувшись, я поискала в толпе хотя бы одну пару сострадающих глаз – и не нашла.

Тюремщик указал на деревянный столб, возвышавшийся в центре помоста. Двое охранников подтащили к нему Эссекса, завели ему руки над головой и пристегнули их ремнями к железному кольцу. Эссекс охнул, когда его вздернули так высоко, что пальцы ног едва касались досок помоста. Затем охранники разодрали на нем рубашку, выставив на всеобщее обозрение спину узника. У Эссекса была широкая и сильная спина с гладкой блестящей кожей – никаких шрамов, как бывает у тех, кого хотя бы раз подвергли порке. Я на миг прикрыла глаза: места для женщин находились в тени, но и здесь жара была нестерпимой.

Томми держал перед Тюремщиком поднос, на котором были разложены орудия пыток. Лапье выбрал свой любимый кожаный кнут, крепко сжал его в кулаке, затем взмахнул, крутанул в воздухе и обрушил на спину Эссекса.

Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих.

Двенадцать ударов. Тюремщик сделал паузу и кивнул Томми. Конюх обмакнул тряпку в котелок с кипятком, в котором плавали стручки острого перца, и протер кровавые ссадины, оставленные кнутом на коже Эссекса. Обжигающая жидкость проникла в раны, и узник вскрикнул от нестерпимой боли. Я инстинктивно вздрогнула и подалась вперед. И в тот же миг сзади последовал сильный рывок: кто-то дернул меня за платье, заставив вернуться на место.

– Не стоит мешать хозяину, – раздался над ухом шепот Элси, – чтобы у твоего мальчика не возникло новых проблем.

– Где он сейчас? – не оборачиваясь, спросила я.

– Я велела ему сидеть в конюшне. Ты же не хочешь, чтобы он видел это?

– Спасибо, – поблагодарила я кухарку за заботу о сыне.

Тем временем кнут взмыл в воздух: Тюремщик вновь взялся за дело. Вжих. Вжих. Вжих.

Я опять насчитала двенадцать ударов. Пауза. Томми промыл раны жгучим кипятком. И все началось сначала. Двенадцать ударов. Обжигающая вода с перцем льется на разодранную плоть. И снова. И снова. И снова.

Эссекс кричал как животное, с которого живьем сдирают шкуру. Но эти протяжные вопли становились все слабее и слабее, словно сознание несчастной жертвы угасало. В какой-то момент глаза у Эссекса закатились, тело обмякло.

И вновь двенадцать ударов и обжигающая ванна. Двенадцать ударов и перцовая припарка. Двенадцать ударов. Снова. Снова. И снова.

Я отвернулась, но, даже не глядя на помост, продолжала считать удары. Похоже, зрителям тоже было достаточно: женщины зажимали уши, многие, подхватив детей, отходили подальше. Одобрительные возгласы мужчин смолкли, они лишь хмыкали и покачивали головами. Наконец Тюремщик остановился. Если я не сбилась со счета, он обрушил на спину Эссекса девяносто шесть ударов, но в сочетании с перцовым обтиранием они превращались в несколько сотен.

– Уберите отсюда эту кучу дерьма. – Лапье швырнул кнут на доски помоста.

Два белых охранника отвязали Эссекса от столба, и он осел, как тряпичная кукла. Все вокруг было забрызгано кровью.

– Нужно будет обработать ему раны, – шепнула я Элси.

– Чуть позже масса пошлет нас к нему принести еды, – откликнулась кухарка.

Как только Эссекса сволокли вниз и унесли, а Томми отмыл кровавые пятна, на помост поднялась группа музыкантов. Они заиграли задорный мотив. В мгновения ока сцена преобразилась, превратившись из места, где вершилось страшное злодеяние, в площадку для веселого праздника. Служанки направились туда, где сидели их хозяева, открыли корзинки для пикника и достали припасенную снедь. Девушки из таверны сновали в толпе, угощая детей лакрицей, а мужчин – крепким элем. Я стояла в стороне, наблюдая за тем, как коллеги Лапье, владельцы тюрем для рабов, подходят к нему, похлопывают по плечу и благодарят за прекрасное шоу. Тюремщик улыбался до ушей, его белоснежная рубашка была усеяна каплями крови Эссекса. Пока тиран принимал поздравления, я могла незаметно выскользнуть из толпы и вернуться домой к детям.

Я нашла дочерей в гостиной. Эстер устроилась на диване с книгой на коленях, Изабель и Джоан расположились на ковре и собирали мозаику, а Бёрди спала, уютно свернувшись калачиком на небольшом тюфячке рядом с сестрами. Я сняла шляпку и рухнула в кресло.

– Мисс Фиби, вы хорошо себя чувствуете? – Джули принесла мне стакан воды.

– Ничего, сейчас пройдет. – Я залпом выпила воду и заставила себя сделать глубокий вдох.

– Почему там столько народу? – Изабель подбежала ко мне и подергала за рукав.

– Потому что папе пришлось высечь беглого ниггера, – подняв голову от книги, сообщила Эстер.

– Эстер! – ахнула я и зажала рот ладонью. – Не смей произносить это слово.

Старшая дочь выглядела озадаченной.

– Почему? Папа сам так сказал.

– Я больше не желаю слышать подобных разговоров. Еще раз повторишь это слово – будешь наказана.

– Но, мама…

– Довольно! – Я жестом заставила ее замолчать.

– Давайте я принесу вам что-нибудь поесть, – ласково коснулась Джули моего плеча.

– Нет, спасибо. Мне просто нужна небольшая передышка.

Наверху, из окна моей спальни, я видела тюремный двор, забитый веселящейся толпой. Люди болтали и смеялись. Я смотрела на них, чувствуя, как в душе поднимается волна ненависти. Но прежде чем злое чувство захлестнуло меня, я заметила поднятый над таверной красный флаг – сигнал означал, что аукцион вот-вот начнется. Я вымыла руки, сполоснула лицо, слегка тронула румянами щеки и поспешила вниз: пора было приниматься за работу.

Когда я пришла в мастерскую, Дженис, моя помощница, уже одела нескольких девушек и выстроила в шеренгу дожидаться, когда их заберут на аукцион. Я так сильно переживала из-за Эссекса, представляя, как он лежит сейчас один в камере, весь в крови, что не могла запомнить имен стоявших передо мной невольниц. В настоящий момент меня заботило только одно: нужно поскорее добраться до возлюбленного и обработать его раны, пока они не загноились. Первая группа девушек ушла, следом привели новых, затем еще и еще. Мы с Дженис работали почти без перерывов. К тому моменту, когда я проводила последнюю группу рабынь в таверну, веселье на тюремном дворе подошло к концу: толпа разошлась, музыканты складывали инструменты, а прозрачное голубое небо затянули облака. После долгого рабочего дня спина у меня ныла, но я была полна решимости сегодня же повидаться с Эссексом.

Я заглянула в таверну. Тюремщик сидел в окружении мужчин. Они дружно пили и громко разговаривали. Стол был заставлен пустыми стаканами и тарелками с объедками. Я повернулась, собираясь уйти, но Лапье заметил меня и жестом приказал сесть за пианино. Начав с легких, шаловливых пьес, я постепенно перешла к более сложным произведениям, пытаясь раствориться в музыке, как часто делала, когда приходилось играть в таверне. Но сегодня забыться не удавалось: тревожные мысли об Эссексе возвращали к реальности. Наконец Тюремщик поднялся из-за стола и в сопровождении приятелей направился к выходу. Я видела, как они похлопывают его по спине и жмут руку, в очередной раз поздравляя с успешным выступлением.

– Ради дела я готов на все. – Тюремщик икнул. На шее у него болтался развязавшийся галстук, а на белой рубашке расползлось большое винное пятно. – Фиби?

Я ненавидела эту манеру произносить мое имя с вопросительной интонацией, хотя понятно было, что он подзывает меня, как собаку. Я повиновалась, встала из-за инструмента и подошла к нему. Тюремщик обхватил меня за плечи, чтобы самому тверже держаться на ногах, и мы двинулись к дому.

– Прекрасное вышло представление, верно? – с довольным видом выдохнул он.

– Ты превзошел самого себя, – подтвердила я.

– Отделал ниггера на славу, до конца дней будет помнить Рубина Лапье.

Он притянул меня к себе и чмокнул в шею влажными губами. Когда мы вошли в гостиную, Тюремщик принялся звать Эбби, требуя выпивки.

– Дорогой, поднимайся наверх, я сама налью и принесу в спальню.

Он наклонился и поцеловал меня в губы.

– Умная девочка! За это я и выбрал тебя.

Я подошла к бару и плеснула в стакан приличную порцию виски. Руки у меня дрожали. Я прислушивалась к тяжелым шагам на лестнице. Когда все стихло, тоже поднялась и юркнула к себе. Пузырек со снотворным хранился в ящике туалетного столика. Я влила несколько капель в стакан Тюремщика и отправилась к нему в спальню.

– Вот, держи, – я протянула ему напиток.

Лапье сидел на краю постели, пытаясь скинуть сапоги.

– Позволь помогу тебе раздеться.

Тюремщик залпом опрокинул виски. Я неторопливо стянула с него сапоги, затем – носки и начала расстегивать брюки, но не успела спустить их, как Тюремщик повалился на спину и захрапел.

Я быстро вернулась к себе, сняла дорогие украшения и извлекла из тайника под половицей ожерелье с сердечком, которое перед уходом с плантации подарил мне Эссекс. Переодевшись в простое рабочее платье, я достала из аптечки лекарства и рассовала пузырьки по потайным карманам нижней юбки.

Лестница в большом доме была рассохшейся и ужасно скрипела. Но годы беготни по ней вверх-вниз – из спальни на втором этаже в детскую на первом и обратно – научили меня, куда не следует наступать, если хочешь проскользнуть незамеченной. Я заглянула в буфетную, налила полную флягу воды и завернула в платок кусок ветчины и ломоть хлеба. Выйдя из дома, я двинулась вдоль хозяйственных построек, стараясь держаться в их тени. Двор был завален мусором, который толпа зрителей, явившихся посмотреть на экзекуцию, оставила после себя. Я кралась, прижимаясь к стенам, и озиралась по сторонам – нет ли поблизости охранников. Но вокруг было тихо. Наконец я добралась до здания тюрьмы. Эссекса держали отдельно от остальных пленников, в крошечном чердачном помещении на самом верху, куда вела наружная лесенка, крутая и узкая. Вскарабкавшись по ней, я увидела, что ключ от камеры висит на гвозде прямо возле двери. Чтобы пролезть через низкий проем, пришлось согнуться пополам. Внутри стояла кромешная тьма. Я зажгла свечу.

– Эссекс, ты здесь?

Глава 29

Встреча

Ответом мне стало молчание. Когда глаза привыкли к темноте, я увидела, насколько крошечной была камера, примерно шесть на восемь футов; из мебели – только прибитый к стене топчан из неструганых досок, поверх которого валялось скомканное ветхое одеяло. Эссекс распластался на полу. При моем появлении он не шелохнулся и не издал ни звука. Руки узника были скованы цепью. В воздухе висел тошнотворный запах крови и гниющей плоти.

– Эссекс! – Я опустилась на колени и осторожно провела ладонью по всклокоченным волосам у него на макушке.

– Это действительно ты? – Он приподнял голову, всматриваясь в мое лицо.

Наши взгляды встретились, и все в душе у меня встрепенулось. Наклонившись, я бережно обняла его за плечи. Жаркая волна пробежала по телу: я уже забыла, как приятно находиться рядом с любимым и прикасаться к нему.

– Да, это я.

Он попытался сесть на дощатом полу, но израненная спина и скованные руки мешали двигаться. Я поддержала его. Кожа у Эссекса была горячей и влажной от пота. Если в ближайшее время не обработать раны, начнется лихорадка. Как только любимому удалось сесть, он схватил меня за руки и прижался к ним губами. Сердце в груди екнуло и перестало биться.

– Нам лучше поторопиться, – прошептала я, с трудом переводя дух.

Я помогла ему подняться и сделать пару шагов до топчана. Когда Эссекса приволокли в камеру, охранники набросили на израненную спину узника кусок мешковины. Ткань пропиталась кровью и прилипла к ранам. Я дала ему глотнуть воды из фляги, предварительно влив туда несколько капель из коричневого пузырька. Эссекс с жадностью припал к горлышку. Мне пришлось отнять флягу, иначе он осушил бы ее до дна. Через пару минут снадобье подействовало: Эссекс расслабился и лег на топчан, а я достала из кармана ножницы и взялась за дело. Стараясь не касаться поврежденной кожи, я срезала мешковину. Эссекс болезненно вздрагивал, а я шептала ласковые слова, утешая его как ребенка, и повторяла, как мне жаль, что все это случилось с нами.

Начав говорить о своих сожалениях, я мысленно вернулась в прошлое, на плантацию Белл. Ведь это я придумала план побега и помогла осуществить его. Возможно, нам следовало подождать. Если бы Эссекс не сбежал, возможно, хозяйка не продала бы меня. И, как знать, вдруг в восемнадцать лет я действительно получила бы бумаги об освобождении и жила бы сейчас в Массачусетсе. Эссекс сумел бы осуществить задуманное – накопить достаточную сумму и выкупить самого себя у мастера Джейкоба. А я смогла бы уговорить миссис Дельфину отдать чернокожего младенца женщине на плантации, и мастер Джейкоб ничего не узнал бы. А теперь – что с нами стало теперь? Эссекс – беглый раб, чуть ли не главный злодей в штате Виргиния, а я живу с самим дьяволом и ради четырех наших дочерей вынуждена терпеть издевательства. И все это результат моих неверных решений. Только я во всем виновата.

– Ты ни в чем не виновата, – словно подслушав мои мысли, пробормотал Эссекс заплетающимся языком.

Я сосредоточилась на деле. Никогда прежде мне не приходилось видеть таких глубоких рваных ран. Я терпеливо очищала и промывала их одну за другой. Затем дала немного просохнуть и нанесла мазь. Эссекс стойко перенес неприятную процедуру. Покончив с обработкой ран, я вытащила из кармана припасенный узелок с едой. А потом сидела рядом и смотрела, как Эссекс жует хлеб с ветчиной.

– Он хорошо с тобой обращается? – спросил меня возлюбленный.

Я отвела глаза. В воздухе повисла напряженная тишина.

Эссекс доел последний кусок и облизал пальцы.

– Ты счастлива?

– С тех пор, как я покинула плантацию, мне не приходилось размышлять о счастье. – Мой голос звенел от сдерживаемых слез. – Речь шла о выживании.

– Я не это имел в виду…

– Ты не представляешь, чего мне стоило выжить здесь. Да, в отличие от твоих ран, мои не видны снаружи, но, поверь, они не менее глубоки. – Я прикусила губу, твердо решив не позволить чувствам взять верх, и уставилась в крохотное чердачное оконце, расположенное под самым потолком.

– Я по нескольку раз обошел все школы для девочек, какие только нашлись в Массачусетсе, – сказал Эссекс. – Высматривал тебя на улицах Бостона.

– Миссис продала меня. А еще через несколько месяцев я узнала, что мастер Джейкоб умер.

– А Рут?

Я рассказала ему о смерти мамы и о том, как работорговцы схватили меня прямо в день похорон.

Эссекс нахмурился.

– Я бы многое отдал за то, чтобы в тот день оказаться рядом и защитить тебя.

Его слова повисли в воздухе. Мы оба прекрасно знали: если белые люди решат поступить с рабом так, как считают нужным, для нас нет ни спасения, ни защиты.

– Фиби, все эти годы я думал о тебе каждый божий день.

Я поймала себя на том, что быстро шевелю пальцами, будто набираю петли на вязальных спицах, – движение помогало справиться бушевавшим в душе смятением.

– У тебя есть сын, – внезапно выпалила я.

Цепь на запястьях Эссекса звякнула, когда он резко повернулся ко мне всем телом.

– Погоди, я не ослышался? Ты сказала – сын?

– Да. Монро Генри Браун. Мальчику шесть лет, и он очень похож на тебя.

– Наш сын?

Я заглянула в глаза Эссексу и коснулась ладонью его щеки.

– Да, для этого достаточно одного раза.

Возлюбленный потянулся ко мне скованными руками.

– Послушай, Фиби, ты должна передать письмо одному моему другу. Он сумеет переправить нас на Север, нас троих! Обещаю, он все устроит.

– Отдыхай и набирайся сил. Думаю, они тебе еще понадобятся. – Я вытащила из кармана брошюрку с церковными песнопениями, которую когда-то дал мне пастор Райленд, и вложила ее в руку Эссекса. – Смотри, чтобы охранники не заметили. Я приду опять, как только удастся выбраться из дома.

* * *

На следующий вечер я вновь подмешала снотворное в выпивку Тюремщику. Как только он захрапел, я сбежала вниз и с теми же предосторожностями, что и накануне, отправилась навестить Эссекса. На этот раз я прихватила с собой кусок жареной курицы, печеную фасоль, немного бисквитов, воду и средство для снятия боли, приготовленное по маминому рецепту. Пробираясь через двор, я твердо решила, что только накормлю Эссекса и обработаю ему раны, но когда он стал умолять побыть с ним подольше, не смогла устоять. Каждая минута, проведенная рядом с любимым, казалась верхом блаженства. И каждое наше свидание могло оказаться последним.

Когда Эссекс расправился с курицей, я достала носовой платок и вытерла ему рот.

– Спасибо. Твое угощение намного лучше тех помоев, которыми нас кормили в тюрьме Норфолка. – Он скроил страшную физиономию.

Мы сидели рядом на узком топчане. При каждом движении кандалы Эссекса печально позвякивали. Видно было, как он морщится от боли, пытаясь найти удобную позу. Я кипела от негодования: какой смысл держать узника скованным, словно опасное животное, в этой крошечной каморке, откуда ему все равно не выбраться? Но таков был приказ Тюремщика – дополнительный способ поиздеваться над своей жертвой. И не в моих силах было помочь заключенному, хоть я и считалась хозяйкой дома. Чтобы как-то отвлечься от тяжелых мыслей, я попросила Эссекса рассказать о том, что случилось после того, как он покинул плантацию Белл.

– Что ты хочешь услышать?

– Твою историю, от начала до конца.

Эссекс потер опухшие лодыжки. Цепь на ногах была такой короткой, что узник едва мог ковылять в тесном пространстве камеры.

– Ну, во-первых, скажу честно: побег – занятие не для слабонервных, – начал Эссекс. – Ночью в глухом лесу на тебя накатывает такой ужас, аж волосы дыбом. Вокруг ни души, и ты остаешься один на один со своим страхом. Но гораздо хуже было, когда я наткнулся на волка.

– Почему ты так уверен, что это был волк? А может, койот? – поддразнила я Эссекса.

– Ты уж поверь, когда на тебя выходит волк, ошибиться невозможно. Точнее, волчица, и она собиралась разорвать меня в клочья. Я забрался на дерево и просидел там три дня, пока волчице не наскучило сторожить добычу. Она ушла, а я увидел внизу четырех человек. Такие же беглые, как я.

– Они спасли тебя?

– Да я не особо нуждался в спасении, а вот еда точно не помешала, – рассмеялся Эссекс. Его смех остался все таким же веселым и заразительным, напомнив мне о лучших временах, когда мы оба были счастливы. – Да к тому же в кармане у меня лежал выписанный тобой пропуск, что облегчало задачу. Мой план был довольно прост: найти какое-нибудь судно, идущее до Балтимора, и умолять, чтобы меня взяли на борт. Поэтому я старался держаться поближе к реке.

– А что было самым трудным за время пути? – спросила я.

– Иногда приходилось голодать по нескольку дней. Но хуже всего – отсутствие чистой питьевой воды.

Эссекс осуществил свой план: добрался до Балтимора и, следуя указаниям тетушки Хоуп, отправился к одному парню, который помогал беглым. На тот момент его не было в городе, но одно упоминание имени этого человека творило чудеса: Эссексу удалось получить работу в доках.

– Так я накопил на билет до Филадельфии.

– Помню, ты всегда мечтал уехать в Филадельфию.

– Я никогда не видел на улицах столько свободных чернокожих мужчин и женщин. Просто глазам не верилось! Но в Филадельфии я пробыл всего несколько месяцев. Моей главной целью был Массачусетс – я должен был отыскать тебя. И чем дальше двигался на Север, тем легче дышалось. Там даже воздух другой!

Слушая рассказ Эссекса, я невольно возвращалась к одной и той же мысли: после того как поиски в Массачусетсе не увенчались успехом, не появилась ли в его жизни другая женщина? Но Эссекс об этом не упоминал, а сама я не решалась спрашивать.

– Но каким образом им удалось арестовать тебя?

– Меня подвела любовь к лошадям. – Эссекс медленно разогнул ноги в коленях и потянулся. Судя по болезненной гримасе, каждое движение давалось ему с трудом.

Он рассказал о своей жизни в Бостоне: днем – работа в лавке, где торговали одеждой, а в свободное время Эссекс нанимался конюхом к разным людям и помогал ухаживать за лошадями.

– Слух о том, что в округе появился отличный конюх, довольно быстро распространился по городу. Так что охотникам за беглыми рабами не составило труда найти меня.

Эссекс грустно покачал головой: видно было, что воспоминания свежи и по-прежнему причиняют боль.

– День, когда власти доставили меня на корабль, превратился для жителей в день всеобщего негодования.

Эссекс в красках описал сцену, разыгравшуюся на улицах Бостона. Тысячи протестующих – освобожденные чернокожие граждане, а также белые противники рабства – выстроились вдоль набережной, по которой вели закованного в кандалы беглеца, чтобы посадить на корабль, идущий в Виргинию. Во всех лавках по пути следования витрины были задрапированы черной тканью, американский флаг на домах висел в перевернутом виде. Посреди Мейн-стрит стоял гроб, на крышке которого красовалась надпись: «Здесь лежит свобода».

– До Норфолка судно шло восемь дней. Капитан и команда обращались со мной хорошо. Но когда в Виргинии меня передали в руки местных властей, все переменилось: охранники плевали в меня, обзывали и швырялись грязью. – Эссекс помолчал и повернулся ко мне. – Но, клянусь, я снова проделал бы этот путь, зная, что в конце встречу тебя.

Я покраснела и сжала его пальцы.

– Нужно как можно скорее переправить Монро на Север. Здесь нашему сыну грозит опасность.

– Нам всем нужно как можно скорее выбираться отсюда. – Эссекс наклонился и нежно поцеловал меня. Я забыла, каково это – чувствовать прикосновение губ возлюбленного. Внутри всколыхнулось желание: оно пульсировало на уровне пупка и горячей тяжестью скользило вниз.

Я отстранилась.

– Кому я должна написать?

Эссекс продиктовал адрес и текст послания и заставил повторить его несколько раз, пока не убедился, что я запомнила слово в слово.

– Я никогда не переставал любить тебя, Фиби, – прошептал он.

– Тихо. Не нужно ничего говорить. – Я закрыла ему рот ладонью. Звякнула цепь: Эссекс придвинулся, и я оказалась в его объятиях. Мы снова поцеловались. – А теперь отдыхай. Мне пора возвращаться. – Я задула свечу и выбралась на лестницу через узкий проем.

Запирая дверь на замок и вешая ключ на место, я продолжала улыбаться. Сердце в груди радостно билось: даже в самые тяжелые времена любимый умел поднять мне настроение. Улыбка не успела сойти с моих губ, когда, обернувшись, я увидела Сисси. Ее комната находилась над таверной, прямо напротив чердака, где держали главного узника тюрьмы Лапье. Она наблюдала за мной, стоя возле окна. Наши глаза встретились. Я отвела взгляд и, подобрав юбки, поспешила обратно в большой дом.

У меня перехватило дыхание, когда, поднявшись на второй этаж, я заметила, что дверь в спальню Тюремщика приоткрыта. Я прекрасно помнила, как закрыла ее перед уходом. Ступая на цыпочках, я надеялась проскользнуть мимо, но одна из половиц предательски скрипнула, выдав мое присутствие.

– Фиби? – раздалось из комнаты.

– Да? – откликнулась я.

Пружины матраса тяжело загудели: Тюремщик поднялся и через мгновение возник на пороге в длинной ночной сорочке.

– Где ты была?

– Спустилась в детскую проверить, все ли там в порядке.

Он окинул меня недоверчивым взглядом и велел зайти. Как ни хотелось мне поскорее вернуться в свою комнату и записать продиктованное Эссексом письмо, я покорно двинулась за хозяином: самое главное сейчас – не перечить ему и не возбуждать лишних подозрений. Когда я легла в постель рядом с ним, Тюремщик сгреб меня в охапку и всем телом навалился сверху. Слушая его убыстряющееся дыхание, я повторяла в уме адрес и текст до тех пор, пока не запомнила их, как собственное имя.

Глава 30

Письмо

Бо́льшую часть времени я была занята привычными делами, дни текли, похожие один на другой: готовить к продаже молодых рабынь, воспитывать дочерей, присматривать за Монро, стараясь уберечь его от неприятностей, и следить за тем, чтобы тюремное хозяйство, раскинувшееся на полуакре земли, работало слаженно, как часовой механизм. В ежедневной рутине немногие вещи занимали меня по-настоящему, однако после двух ночей, проведенных рядом с Эссексом, все переменилось. Это произошло так стремительно, будто в пасмурный день внезапно выглянуло солнце. Моя долго спавшая душа пробудилась, жизнь наполнилась красками и обрела смысл.

Я воображала себя героиней приключенческого романа: письмо, продиктованное Эссексом, я перешлю его другу на Севере, благодаря помощи которого мой возлюбленный снова окажется на свободе и переправит нашего сына в безопасное место. Но прежде всего следовало составить надежный план. Я не могла просто зайти на почту и отправить конверт – риск слишком велик. Послание окажется в руках Тюремщика прежде, чем я успею покинуть почтовое отделение на Мейн-стрит. А значит, нужен человек, который отправит послание за меня. Но где его найти? Занимаясь обычными утренними делами, я мысленно перебирала возможные варианты.

– Мисс Фиби. – В дверях стояла Джули. Ее пышные густые волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Девочка очень выросла за те шесть лет, что мы провели вместе. Полные губы и яркие карие глаза, похожие на две спелые вишни, делали ее гораздо привлекательнее большинства девушек, которых я готовила к продаже в увеселительные заведения.

– Джули, сколько тебе говорить: покрывай голову платком!

– Простите, мисс. У меня столько дел, а возня с волосами отнимает уйму времени.

– Лучше потратить несколько лишних секунд и убрать волосы под платок, чем привлечь внимание посетителей таверны.

Девушка потупилась, переминаясь с ноги на ногу.

– Красота – проклятие для рабыни, – повторила я слова, которые всегда говорила мне мама.

– Но ведь вы тут хозяйка, – вскинула брови Джули.

– Не по своей воле. – Фраза вырвалась у меня сама собой, и я поспешила сменить тему: – Джули, ты не забыла, что скоро твой день рождения? Будем праздновать!

– О, мисс Фиби! – Джули просияла.

В самом начале, когда мы только познакомились, выяснилось, что девочка не знает даты своего рождения. И мы решили: пусть это будет первое сентября, просто потому, что так проще запомнить. Через месяц с лишним нам предстояло отпраздновать шестнадцатый день рождения Джули. Я собиралась испечь ее любимый лимонный пирог и подарить что-нибудь на память.

– Мисс Фиби, вообще-то я зашла напомнить, что сегодня придет портниха снять мерки с девочек для одежды на осень.

Я хлопнула себя по лбу: занятая мыслями об Эссексе, я совершенно позабыла о визите портнихи.

– Дети уже позавтракали?

– Да, мэм. Играют в гостиной. Портниха будет с минуты на минуту.

– Хорошо. Сейчас спущусь.

Когда Джули ушла, я подперла дверь стулом, затем отогнула ковер и, приподняв одну половицу, вытащила из тайника бутылочку с чернилами, перо и дневник. Вырвав из него страницу, я записала все, что продиктовал мне Эссекс, и добавила пару слов от себя. Оставалось только улучить удобный момент, пробраться в библиотеку и стянуть конверт из письменного стола Тюремщика. Аккуратно сложив листок, я спрятала его в потайной карман нижней юбки, вернула половицу на место и закрыла сверху ковром.

Хильда явилась точно в назначенный час. В деревянном сундучке на колесах, который она везла за собой, были сложены портновские принадлежности.

– Добрый день. – Немка сняла шляпку, стянула перчатки и подала их Джули.

Волосы у Хильды были белые как снег, однако на щеках играл веселый румянец. Портниха одарила нас жизнерадостной улыбкой.

– Спасибо, что наши время зайти, – поблагодарила я. – Знаю, у вас сейчас много работы.

– Мне всегда приятно навещать вас и ваших чудесных малышек, – снова улыбнулась она.

Дети по очереди приветствовали Хильду, сопровождая свое «здравствуйте» небольшим реверансом. Затем дочери дружно уселись на пол вокруг сундучка, с нетерпением ожидая, когда гостья поднимет крышку и покажет, что же там внутри. Их ожидания оправдались: Хильда извлекла несколько модных каталогов и раздала их девочкам. Те с сияющими глазами принялись перелистывать страницы. Джули присоединилась к ним, устроившись между Эстер и Изабель. На лице девушки было написано необычайное оживление. Тогда-то мне и пришла в голову мысль попросить Хильду сшить новое платье для Джули, которое станет подарком на день рождения. Она будет надевать его по воскресеньям в церковь, а также сможет щеголять в обновке на предстоящей в октябре традиционной ярмарке штата, куда мы отправимся всей семьей.

Эбби проковыляла в гостиную с чайным подносом, на котором стояли чашки и печенье. Оставив поднос на буфете, экономка удалилась. Бёрди ерзала у меня на коленях, но вскоре успокоилась и с довольным видом принялась сосать большой палец.

– Я первая, – заявила Изабель.

– Нет, я, – возразила Джоан. – Хочу, чтобы мое платье было в желтых тонах.

– Ну мама! – завопила возмущенная Эстер.

– Думаю, следует снимать мерки по очереди и начать с младших, – вмешалась я.

– Так не честно! – Эстер сердито сжала кулаки.

Я взяла ее под локоть, притянула к себе и шепнула:

– Самое изысканное платье всегда приберегают напоследок. – Я подмигнула дочери с видом заговорщика. Она ответила мне улыбкой.

– В таком случае, мисс Джоан, запрыгивайте на стул и приступим, – скомандовала портниха. Джоан повиновалась. Изабель сосредоточенно наблюдала, как снимают мерку с младшей сестры. Эстер вновь углубилась в разглядывание модных картинок в каталоге. Теперь, когда дети были заняты, у меня появилась возможность улизнуть из гостиной. Я поманила к себе Джули – самого преданного и надежного человека в этом доме.

– Держи Бёрди, – я протянула ей малышку, – и предупреди, если он вернется домой.

Служанка кивнула. Выглянув в окно и убедившись, что во дворе никого нет, я двинулась по коридору в сторону библиотеки. Усевшись за письменный стол Тюремщика, я взяла лист почтовой бумаги и быстро переписала письмо. Дав чернилам высохнуть, сложила листок пополам и опустила в конверт. Когда я снова вошла в гостиную, Джоан бросилась ко мне, размахивая лоскутком ткани нежного персикового оттенка.

– Мама, тебе нравится? Как думаешь, мне пойдет этот цвет?

Я коснулась щеки девочки.

– Да. Очень красиво, дорогая.

Бёрди потянулась ко мне. Я взяла ее на руки и прижала к груди, надеясь, что близость дочери поможет унять колотящееся сердце.

– Ну вот мы и управились. – Портниха перекинула сантиметр через шею.

– Подождите минутку. Нужно снять еще одну мерку, – я указала на Джули.

Девушка в замешательстве уставилась на меня.

– Это к твоему дню рождения, дорогая. Хильда сошьет чудесное платье. И оно будет принадлежать только тебе, как собственность.

– Правда? – Джули залилась румянцем. – О, мисс Фиби, спасибо!

Я наблюдала, как Хильда снимает мерку с Джули. В обращении портнихи уже не было прежней деликатности, которую она демонстрировала, имея дело с моими дочерями. Однако девушка, казалось, не замечала перемены.

– А какой цвет мне лучше выбрать? – спросила Джули.

– Тот, который наполнит твою душу радостью, – ответила я.

Она провела кончиками пальцев по мягкой светло-зеленой ткани с тонким цветочным орнаментом. Я кивнула, заранее представляя, как великолепно будет выглядеть Джули в новом наряде. Когда Хильда закончила с мерками, я отправила Джули вместе с детьми в столовую, где их поджидал обед.

– Ваши девочки, как всегда, прелестны, – сказала Хильда, складывая в сундучок свои пожитки. – Не часто приходится шить для таких крошек. Поэтому ваш заказ мне особенно интересен.

– Уверена, вы прекрасно справитесь!

Немка закончила сборы. Я оглянулась через плечо и, убедившись, что дверь в гостиную закрыта, обратилась к портнихе:

– Хильда, не могли бы вы оказать мне небольшую услугу?

На лице женщины промелькнула тень беспокойства.

– Нет-нет, ничего особенного, – поспешно заверила я. – Просто нужно отправить одно письмо. Вы сможете заглянуть на почту на обратном пути?

– Мистер Лапье знает о вашем письме?

– Нет. Вообще-то, это сюрприз. Хочу заказать для него подарок ко дню рождения.

Хильда захлопнула крышку сундучка.

– Конечно, вам тоже кое-что причитается за труды.

Я извлекла из кармана вышитый бисером кошелек. После того как она приняла подношение, я достала из другого кармана конверт и протянула его портнихе. Хильда опустила кошелек и письмо в свою необъятную сумку. Я мысленно перевела дух.

– И пожалуйста, пусть это останется между нами.

Хильда кивнула.

– Когда будут готовы платья? – спросила я.

– Через пару недель. Я дам знать.

Портниха направилась к двери, волоча за собой деревянный сундучок. Я вздохнула с облегчением и поздравила себя с удачей.

* * *

Устроив девочек в гостиной с книжками и игрушками, я отправилась на поиски Монро и нашла сына в конюшне, сидящим на ворохе сена.

– Мама! Томми учит меня подковывать лошадей, – с гордостью сообщил он.

– Ты толковый ученик? – в шутку спросила я.

– О, мисс Фиби, он прирожденный конюх, – откликнулся его наставник. Томми заметно вытянулся за последнее время и раздался в плечах.

– Если не возражаешь, я ненадолго заберу Монро.

Сын спрыгнул с сена и стряхнул налипший на брюки мусор. Совсем недавно Монро бросился бы ко мне навстречу, едва завидев на пороге конюшни. Но после того как несколько недель назад Лапье водил мальчика куда-то за пределы тюрьмы, Монро стал более сдержанным и в моем присутствии вел себя гораздо тише.

– Куда нам идти? – спросил он, шагая рядом со мной через двор.

– Куда мы идем? – мягко поправила я.

Он послушно повторил вопрос.

– Нужно помочь Сисси перенести кое-какие вещи, – солгала я, стараясь не встречаться с сыном глазами.

Мы поднялись по узкой лестнице, ведущей на верхний этаж таверны.

– Фу, как здесь воняет. – Монро сморщился и зажал нос двумя пальцами.

– Это запах тюрьмы, – сказала я, тоже стараясь не вдыхать глубоко.

– Там держат того самого заключенного? – Монро указал на крошечное чердачное окошко под самой крышей.

– Да.

– Масса сильно выпорол его? Надеюсь, меня никогда так не побьют. Томми показывал, какие у него шрамы на спине.

– Не волнуйся, сынок. Тебе ничего не грозит. Мама всегда сумеет защитить тебя. – Я поцеловала мальчика в макушку, чувствуя, как щеки у меня горят от стыда. Это была уже вторая ложь: если Тюремщику взбредет в голову наказать Монро, все мои обещания рассыплются в прах.

Мы остановились перед дверью в комнату Сисси. От души надеясь, что ее там нет, я сначала постучала, затем громко кашлянула. Ответа не последовало. Окно в коридоре, где мы стояли, как и окно Сисси, выходило на здание тюрьмы. В чердачном окошке напротив мелькнула быстрая тень – чтобы дотянуться до него, Эссексу пришлось встать на цыпочки, я видела только верхнюю часть его головы и глаза, которые неотрывно смотрели на Монро.

– Мама, ты чего?

– Ничего.

Монро покосился в ту сторону, куда смотрела я, и заметил наблюдавшего за нами Эссекса.

– Ты знакома с ним?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Он смотрит на тебя. А если масса узнает об этом, заключенного накажут. – Монро потянул меня за рукав: – Идем. Сисси нет дома.

Я мельком бросила быстрый взгляд на Эссекса и кивнула. Мы спустились по лестнице. Я проводила Монро до конюшни, а когда шла обратно, меня остановила выглянувшая из кухни Сисси.

– Мисс Фиби, могу я поговорить с вами? – Ее гладкая коричневая кожа, смазанная оливковым маслом, блестела на солнце. Рабыня был одета в добротное платье из дорогой ткани.

– Извини, у меня уйма дел, – ответила я.

– Это не займет много времени, – не сдавалась Сисси.

Мы отошли в сторону и остановились позади кухни между двух густых кустов смородины.

– В чем дело? – Я нетерпеливо качнула головой.

– Я знаю, по ночам вы навещаете заключенного на чердаке, – сообщила пассия Тюремщика.

Я отщипнула несколько ягод с куста и положила их в рот.

– Я ничего не скажу массе. Но взамен вы должны кое-что сделать для меня. – Сисси шагнула вперед и оказалась почти вплотную ко мне. От нее пахло лакрицей. – Когда Даниэль подрастет, я хочу, чтобы вы научили моего мальчика читать.

– Это противозаконно.

– Знаю. Но вы учите Монро.

В этот момент я поняла, что именно привлекло в ней Тюремщика: дерзость. Согласиться на предложение Сисси было бы глупо, но и отказать ей – не менее глупо. Однако у меня до сих пор стояла перед глазами женщина, которую Тюремщик порол до тех пор, пока не выбил из ее утробы ребенка, – наказание за то, что умеющая читать рабыня учила других рабов грамоте. Одно дело – тайно учить Джули, живущую со мной под одной крышей, или Монро, ведь он мой сын и ради него стоит рисковать, но совсем другое – заниматься с ребенком Сисси. Однако выбора у меня не было, кроме как решиться на еще один рискованный шаг.

– Благодарю за откровенность. Но, боюсь, мне нечего ответить тебе.

– Вы уверены? – Кошачьи глаза Сисси блеснули на солнце.

– Всего доброго. – Я развернулась и, подобрав юбки, зашагала прочь с высоко поднятой головой. Нельзя допустить, чтоб эта девица хотя бы на мгновение решила, будто меня можно запугать или загнать в угол.

Вернувшись в гостиную, я обнаружила там девочек. Урок арифметики с Грейс Маршалл подходил к концу. Джули сидела неподалеку со спицами в руках. Следуя моим наставлениям, девушка делала вид, что погружена в вязание, но сама внимательно слушала объяснения учительницы.

– Девочки сегодня отлично поработали, – похвалила учениц мисс Грейс. – Эстер делает большие успехи в сложении и умножении. – Учительница показала мне задачки, которые Эстер выводила на грифельной доске. – У Джоан пока трудности с различением омонимов. Ей нужно попрактиковаться. – Мисс Грейс протянула мне список слов, и я поблагодарила ее.

Пока Джули убирала в гостиной – складывала книги и письменные принадлежности девочек, – я повела детей в столовую. Мы уселись, дожидаясь, когда Эбби подаст обед. Через пару минут экономка вошла в комнату и объявила:

– Масса велел обедать без него.

– Он вернется к ужину? – спросила я.

Но Эбби лишь молча пожала плечами.

После ужина я намеревалась улизнуть к Эссексу, но не могла оставить дом, пока Тюремщик не захрапит у себя в спальне. Уложив девочек, я расположилась в гостиной – дожидаться возвращения Лапье в надежде, что он быстро управится с причитающейся мне ежевечерней порцией нежностей, а затем я смогу дать ему обычную порцию виски со снотворным. Время шло. Я читала, но когда минул час, а Тюремщик так и не появился, меня охватило беспокойство. Что могло задержать его? Поднявшись из кресла, я начала мерить шагами комнату. Мне не терпелось поскорее увидеть Эссекса и поделиться хорошими новостями: его поручение выполнено, письмо отправлено! Но когда часы пробили десять, я поняла, что сегодняшнее свидание придется отложить. Тюремщик рассердится, если вернется и застанет меня в гостиной в столь поздний час.

– Эбби, я иду спать! – крикнула я.

Вероятно, экономка не расслышала моих слов: ответа не последовало, и никто не зажег свечи на лестнице и в коридоре. В спальне также было темно. Я зажгла свечу на столике возле кровати. Когда глаза привыкли к свету, я обернулась и бросила взгляд на подушку. А в следующее мгновение накрывший меня приступ тошноты заставил согнуться пополам. Я попыталась дотянуться до умывального таза, но рот заполнился кислой жижей, и весь съеденный ужин оказался на полу. Боже, что же я натворила! Вытерев рот тыльной стороной ладони, я взяла лежавший на подушке конверт – письмо, адресованное другу Эссекса.

Итак, Хильда не сдержала своего обещания. Она предала меня. Я поперхнулась, и новая порция рвоты растеклась по ковру.

Глава 31

Расплата

Должно быть, я уснула, сидя в кресле. Когда утром Джули потрясла меня за плечо и позвала: «Мисс, просыпайтесь», я вскочила так стремительно, что закружилась голова. Пришлось вцепиться в подлокотники кресла, чтобы не упасть. Взглянув на Джули, я увидела, что глаза у нее покраснели от слез, и, судя по криво застегнутым пуговицам на блузке, одевалась она в спешке.

– Что случилось? – выдохнула я.

– Масса отобрал у меня детей. Сейчас он усаживает их в коляску.

Я подпрыгнула.

– Забрал девочек?

– И Монти тоже.

Как была, босиком, я бросилась вон из комнаты. Не обращая внимания на измятое платье и разметавшиеся по плечам волосы, я промчалась по коридору, слетела вниз по лестнице и выскочила из дома. Эбби мела боковое крыльцо.

– Масса велел передать, чтобы вы шли в мастерскую, там сегодня уйма работы, – завидев меня, сообщила экономка.

– Куда он увез детей?

– Извините, мисс, – она пожала плечами, – хозяин уехал.

Я побежала по мощеному двору, ощущая босыми пятками каждый булыжник и каждую выбоину, и увидела издали, что коляска уже миновала ворота. Они начали закрываться.

– Эстер! – закричала я.

– Мама?! – обернувшись назад, крикнула дочь.

Я припустила изо всех сил, но охранники оказались проворнее. Один ухватил меня за руки и заломил их за спину, а второй, рослый и широкоплечий, преградил дорогу.

– Пустите! – завизжала я.

– Мистер Лапье приказал вам оставаться в тюрьме, – отчеканил державший меня охранник. От него пахло табаком и потом.

Я отшатнулась и снова закричала:

– Не смей прикасаться ко мне своими грязными лапами!

Он взглянул на меня сквозь спадающую на лоб светлую челку и усмехнулся, но ослабил хватку и отступил в сторону. Я расправила плечи и сердито плюнула ему под ноги. Когда я развернулась и зашагала прочь, он проворчал мне в спину: «Черномазая сука».

Меня окатило горячей волной гнева. Сделав несколько шагов, я нагнулась, подняла с земли камень и с размаху запустила им в охранника, едва не угодив в лоб.

– Вы еще пожалеете об этом, вы оба, – прорычала я.

Джули встретила меня на крыльце и проводила в столовую.

– Мисс Фиби, позвольте я помогу вам привести себя в порядок, – сказала девушка.

В этот момент дверь открылась. Эбби проковыляла в комнату и поинтересовалась будничным тоном:

– Желаете омлет и тосты?

– Я желаю получить моих детей обратно! – Бросившись к экономке, я ухватила ее за плечи и, сама не соображая, что делаю, принялась с ожесточением трясти. Пальцы все крепче сжимали хрупкие плечи Эбби, а ногти впивались в кожу. Я трясла и трясла ни в чем не повинную служанку. Лицо у нее перекосилось от ужаса, а глаза закатились, но я была не в силах остановиться. Я злилась на несчастную женщину за то, что она превратилась в безжизненную тень самой себя. Мне хотелось вернуть нашу прежнюю Эбби.

– Мисс Фиби! – Джули обхватила меня за талию и оттащила от экономки. – Прекратите. Вы ведь знаете, Эбби не в себе. Она страдает от горя и еще бог знает от чего.

Я разжала сведенные судорогой пальцы. Эбби охнула и сползла на пол. Она сидела, вытянув вперед больную ногу, словно обрубок сухого дерева, и хватала воздух широко разинутым ртом.

– Успокойтесь, мисс. Сейчас принесу чаю вам обеим, – сказала Джули.

Я плюхнулась в мягкое кресло и только теперь почувствовала боль в ногах: мелкие камушки врезались в босые ступни. Я принялась осторожно вытаскивать их один за другим. Тюремщик никогда не вывозил детей без меня. А теперь кто позаботится о них? И тут меня осенила догадка.

– Сисси поехала с ними? – обернулась я к Джули.

– Да, мисс Фиби. – Она поставила передо мной чашку горячего чая. – Сисси присмотрит за детьми. Не волнуйтесь, у них все будет в порядке.

Я отодвинула чашку и встала. Эбби все еще корчилась на полу в углу комнаты, бормоча какие-то обрывочные молитвы.

– Где мои туфли? – спросила я у Джули.

– Мисс Фиби, пожалуйста, вы ужасно перепачкались. Разрешите я сначала помогу вам переодеться.

– Только туфли! Больше ничего не надо.

Девушка тяжело вздохнула и принесла обувь.

Наверное, мне следовала послушать Джули и надеть свежее платье, но я была не в том настроении, чтобы заниматься нарядами, изображая жену Лапье и хозяйку тюрьмы. Что дал мне этот сомнительный титул? Он не защитил ни меня, ни моих детей от жестокости подлинного хозяина этого заведения. Дети – все, что у меня осталось, и я скорее умру, чем позволю причинить им зло. Хильда, вечно рассыпавшая комплименты девочкам, оказалась подлой предательницей!

А как же Монро? Воображение настойчиво рисовало ужасающую картину: моего мальчика выводят на помост и продают на глазах сестер. Вероятно, только тогда девочки поймут, в каких условиях мы живем. Но я упорно гнала страшные мысли, понимая: если позволю им овладеть мной, то просто сойду с ума. Точно так же, как сошла с ума Эбби.

Когда я вошла в швейную мастерскую, моя помощница Дженис сидела на высоком металлическом стуле и, тихонько напевая себе под нос, раскатывала на столе рулон серого холста.

– Доброе утро, мисс. Масса велел, чтобы мы занялись рабочей одеждой: брюки, рубашки.

– Девушки для аукциона?

– Нет, мэм. Сегодня никого не будет.

– А больше он ничего не говорил?

Дженис окинула меня встревоженным взглядом.

– У вас все в порядке, мисс?

– Он не говорил, куда поедет? – продолжала настаивать я.

Помощница отрицательно качнула головой и взялась за ножницы. Я решила, что с такой простой задачей, как изготовление рабочей одежды, Дженис справится и без меня. Мои вопросы требовали ответов, и я намеревалась получить их. Выйдя во двор, я увидела Кларенса, управляющего Лапье, в чьи обязанности входило следить за порядком в тюрьме в отсутствие хозяина. Кларенс отпирал дверь таверны. На нем были жилет и белая рубашка, рукава которой казались слишком короткими для его длинных рук.

– Мисс Фиби.

– Кларенс. – Я уставилась на него.

– Я могу быть полезен? – Управляющий смахнул крошки табака с рыжей бороды. Он возвышался надо мной, словно могучее дерево, так что волей-неволей приходилось задирать голову.

– Мистер Лапье сказал, когда вернется?

– Нет.

– Обычно он говорит, когда нам следует ждать его назад.

– Но не в этот раз. – Взгляд управляющего скользил по моим упавшим на грудь волосам. Только сейчас я вспомнила, что выбежала из дома непричесанная.

«Красота – проклятие для рабыни», – мелькнуло в голове.

– Я буду в таверне, – сказал управляющий. – Обращайтесь, если что-то понадобится. – Щеки Кларенса тронула краска, на лбу выступили капли пота. Он снова задержал на мне взгляд – чуть дольше, чем положено.

Я ломала пальцы до тех пор, пока не заболели суставы. У меня было такое чувство, будто я захлебываюсь собственной слюной. Проходя через двор, я увидела кучку рабов, сгрудившихся возле корыта с водой: люди приводили себя в порядок перед тем, как их выставят на сегодняшнем аукционе. Здесь были женщины с маленькими детьми; одетые в лохмотья ребятишки жались к коленям матерей. Еще я заметила опирающуюся на клюку дряхлую старуху, которая едва держалась на ногах, и нескольких изможденных мужчин в грязных обносках, едва прикрывающих тело, зато на шее у них висела тяжелая цепь, а на руках позвякивали кандалы. Жизнь многих из них сегодня изменится к худшему: горе разлуки с близкими эти люди возьмут с собой за ворота тюрьмы и понесут дальше в глубь страны. В течение многих лет ходили кошмарные слухи о том, как в Филадельфии похищают освобожденных чернокожих, чтобы затем снова продать на Юг.

Семьи раскидает по южным владениям – от табачных плантаций до хлопковых полей. Родственные связи будут разорваны, влюбленные навсегда потеряют друг друга. Вскоре матери зарыдают, в последний раз обнимая своих малышей, станут молить о милосердии, когда детей начнут отрывать от материнской груди. Впервые за долгое время я почувствовала единение с этими людьми. Жизнь в большом доме и рождение дочерей, отцом которых был Тюремщик, давали мне ложное чувство безопасности. Теперь же, когда он забрал детей, я поняла, что ничем не отличаюсь от остальных рабов. С самого начала Элси была права: мы с детьми принадлежим Рубину Лапье, мы его собственность. И он может сделать с нами все, что пожелает, не пощадив даже дочерей, а тем более моего сына.

Я брела позади конюшни по привычному маршруту: после того как Монро выселили из большого дома, я старалась каждый день навещать его здесь. Томми был занят рубкой дров и не расслышал моих шагов.

– Дай мне топор!

– Мисс Фиби! – Юноша вздрогнул от неожиданности и обернулся.

– Я сказала – дай топор.

Томми замешкался на секунду, но затем перехватил топор и подал его рукояткой вперед.

Подойдя к колоде, на которой он рубил дрова, я размахнулась и с силой всадила острие в толстое полено. Было что-то приятное в том, как железо кроит волокнистую плоть дерева, – как будто я совершаю убийство, поражаю врага в самое сердце. Вновь и вновь я взмахивала топором и обрушивала его на полено, не обращая внимания на ломоту в плечах и вздувающиеся на ладонях кровавые волдыри. Щепки летели во все стороны, застревали у меня в волосах, а сами волосы склеились от пота и облепили щеки, лоб и шею. Когда силы иссякли, я бросила топор на землю и уселась на колоду, подтянула колени к груди и замерла, глядя в пространство. Полуденное солнце жгло кожу, но я не могла заставить себя подняться. Да и зачем? Куда мне идти?

– Мисс, – позвала подошедшая Элси. Я услышала тяжелую поступь задолго до того, как массивная фигура кухарки выросла надо мной и загородила солнце. Зеленая косынка, которой Элси обычно плотно обвязывала голову, оставляла открытыми высокий лоб и зачесанные назад жидкие седые пряди. В руках она держала миску, накрытую тканевой салфеткой.

– Масса любит своих детей, – сказала Элси. – И не причинит им вреда.

– А ведь ты предупреждала, что он дьявол. С самого начала мне следовало прислушаться к твоим словам.

– Нет смысла теперь ворошить прошлое. Да и мне стоило быть чуть полюбезнее.

Я вскинула глаза на Элси, впервые заметив морщины на щеках и ссутулившиеся плечи. Она протянула мне миску.

– Вот, держите, тушеная баранина.

Я прикусила губу, на глаза навернулись слезы: тетушка Хоуп тоже готовила тушеную баранину.

– Поешьте немного. Это поможет успокоить нервы.

Я взяла миску и выудила ложкой небольшой кусочек. Затем еще один. Теплое мясо начало заполнять желудок. Вкус у блюда был восхитительным. Я с трудом удержалась, чтобы не вылизать дно миски.

– Джули приготовила вам ванну. Идите, пока вода не остыла.

– Сисси сказала, куда они едут?

– Боюсь, что нет, – качнула головой Элси. – Но масса обожает своих дочерей. Да и Монти знает, как быть хорошим мальчиком. Ну же, хватит тут сидеть. Поднимайтесь! – скомандовала кухарка.

Я сделала, как она велела: встала с колоды и побрела к дому.

Глава 32

Ссора

Войдя в спальню, я увидела, что окно распахнуто настежь, а по комнате гуляет ветер. Заляпанный рвотой пол был вычищен, ужасный запах сменился ароматом цветов – букетик лаванды стоял на тумбочке возле моей кровати. Должно быть, Джули услышала мои шаги, потому что через пару минут раздался стук.

– Мисс Фиби, ванна готова, – сообщила она, появляясь на пороге.

– Не сейчас, – отрезала я.

Судя по печальному взгляду девушки, выглядела я ужасно и меня следовало хорошенько вымыть.

– Вода горячая, – сделала Джули еще одну попытку.

– Скажи Эбби, что она может воспользоваться ею.

– В вашей ванной комнате? – Джули склонила голову набок.

Я кивнула.

– А если масса вернется?

– Следи за входом. Поторопись, пока вода не остыла.

Джули со вздохом удалилась. Я подошла к окну и выглянула во двор. Из моей комнаты невозможно было видеть чердак, где держали Эссекса, но я не могла не думать о возлюбленном: нужно как можно скорее наложить свежую мазь на раны, иначе они снова воспалятся. Тюремщик наверняка поручил Кларенсу следить за мной. Верный пес будет бдителен как никогда, в этом можно не сомневаться. Но после того как Лапье увез детей, чего еще мне бояться? Я решила дождаться темноты и начать действовать.

Чтобы скоротать время, я подняла половицу и вытащила дневник. Он распух от моих записей. Сколько имен, сколько жизней, прошедших у меня перед глазами! Многие истории прочно отпечатались в памяти. Например, Сьюзен, у которой был сломан большой палец на ноге: хозяин разбил его молотком, когда девушка отказалась отдаться ему. Я заварила в кипятке листья окопника, смешала их с растительным маслом и сделала для Сьюзен целебную припарку. Затем плотно обмотала сломанный палец куском чистой ткани и подобрала просторные башмаки, чтобы девушка могла ходить, не травмируя ногу.

Или малышка по имени Халли, слишком юная, чтобы отдавать ее в увеселительное заведение. Но красота девочки завораживала. На аукционе за нее дали цену как за взрослую рабыню. Помню, я прижимала к груди милую Халли, прощаясь с ней, а потом не спала ночами, думая о судьбе несчастного подростка. Или пухлая розовощекая Джилли, прыскавшая от смеха всякий раз, когда к ней обращались. Она напоминала ребенка с соблазнительными формами зрелой женщины. Моя дочурка Джоан, которая ни секунды не могла усидеть на месте, так что приходилось приматывать ее к спине куском ткани, прониклась невероятной симпатией к Джилли и смирно сидела у нее на коленях. И еще Нэнси, у которой был брат-близнец по имени Каджо. Сама мысль о том, что их могут разлучить, приводила девушку в ужас. Нэнси была единственной, кто попытался удрать из швейной мастерской. Конечно, ей удалось добежать не дальше чем до середины двора: охранник настиг беглянку, ударил по голове и приволок обратно. Я прикладывала лед к синякам Нэнси и давала глотнуть из коричневого пузырька. Четыре дня девушка приходила в себя, лежа на тюфяке в каморке над кухней. А затем ее продали на аукционе человеку, предложившему самую высокую цену. Брата Нэнси увел другой хозяин.

Когда я вернулась к первым страницам дневника, в ушах зазвучал голос мамы, ее рецепты были для меня как любовное послание. Пробегая взглядом по строчкам – средства от столбняка, водянки, коровьего бешенства, – я читала до тех пор, пока не ощутила живого присутствия мамы. Прикрыв глаза, я подумала, что не могу охватить всю мудрость, которая содержится в маминых рецептах, – значение некоторых терминов и вовсе оставалось неясным, – но я чувствовала, как слова прорастают во мне, пускают глубокие корни, чтобы однажды прийти на помощь. Я словно вдохнула слабый запах конопляного масла, исходивший от волос мамы, и на меня снизошел мир.

Когда я снова открыла глаза, за окном висела ночь, пол-акра земли дьявола были погружены во тьму и сон. Заставив себя стряхнуться, я поднялась, подошла к двери и прислушалась. Снаружи было тихо. Выскользнув из дома, я пробралась к зданию тюрьмы, стараясь держаться в тени дворовых построек. Стоило открыть дверь на чердак, как меня захлестнула волна зловония. Усилием воли я заставила себя проглотить подступивший к горлу ком тошноты.

– Эй? – осипшим голосом позвала я.

Мне не хотелось закрывать за собой дверь, но я понимала, что даже маленькая щелка и отблеск горящей свечи могут выдать нас.

– Эссекс? – снова позвала я.

– Фиби? – Возле стены послышался слабый шорох.

Я зажгла небольшой огарок и увидела стоящее на полу ведро с мутной водой, предназначенной для питья и умывания. Однако ничего похожего на горшок в камере не было. Эссексу пришлось справлять нужду в углу под окном. В памяти мгновенно всплыла ночь, которую я провела в битком набитом тюремном бараке, утопая по щиколотку в человеческих испражнениях. Горло перехватило, но я снова подавила рвотный позыв.

Эссекс исхудал, одежда висела на нем как на вешалке, свалявшиеся волосы напоминали старый войлок. Я отчаянно жалела, что у меня нет ключа от кандалов и наручников, чтобы снять с любимого эту тяжесть. Эссекс сделал неловкий шаг мне навстречу и остановился, не решаясь приблизиться.

– Прости, что тебе приходится видеть меня таким, – грустно произнес он.

– Это не твоя вина. Я принесу свежую одежду и воды, чтобы прибрать тут. – Я опустилась на край топчана.

– У тебя усталый вид. Что-то случилось?

– Тюремщик перехватил письмо, которое я пыталась отправить через портниху. Он забрал детей, включая Монро. И я понятия не имею, где они сейчас. – Голос у меня сорвался.

– Чудовище! – Эссекс потянулся ко мне. Вонь ударила в нос с новой силой, но я постаралась скрыть отвращение. – Спасибо, что позволила взглянуть на сына, – сказал он.

– Мальчик так похож на тебя.

– Когда я увидел его, моя жизнь переменилась. Фиби, ты должна попытаться еще раз. Письмо – наш единственный шанс выбраться отсюда.

Я почувствовала, как на виске начала пульсировать жилка.

– Ты меня слышал? Этот человек забрал моих детей! Надеюсь, нет нужды объяснять, что он способен на всё!

– Но, Фиби, пока Лапье в отъезде, есть возможность написать новое письмо.

– Нет, ты не понимаешь. У него повсюду глаза и уши.

– Послушай, ты живешь в большом доме. Уверен, там никто не следит за тобой. Ты должна найти способ связаться с моим другом!

Я вскочила на ноги и с размаху ударила Эссекса по щеке.

– За что?! – отшатнулся он.

– Ты являешься сюда с Севера, приносишь свои идеи, а в результате мои дети попадают в беду. Им грозит смертельная опасность!

– Прости, я не хотел причинить тебе боль. Мне очень жаль.

Но его слова меня не утешили. Я пылала гневом, на лбу выступил пот, а кулаки сжимались сами собой.

– Это ты во всем виноват! Мне следовало заниматься детьми и держаться от тебя подальше!

– Фиби, не говори так! Я готов на любые жертвы, лишь бы быть с тобой.

– Нет, Эссекс Генри, находиться рядом с тобой опасно! – Я вытащила из кармана флягу с водой и ломоть хлеба, швырнула на топчан. – Если с моими детьми что-то случится, я тебе этого никогда не прощу!

– Фиби, подожди! – Он рванулся ко мне, но я оказалась проворнее.

Запирая дверь на замок, я уловила какое-то быстрое движение у подножия лестницы и замерла. А через мгновение из темноты выпрыгнул черный кот.

Глава 33

Бдение

Следующие несколько дней Джули вновь и вновь пыталась уговорить меня сменить засаленное платье, но всякий раз я отвечала отказом. Эта одежда означала траурное бдение, и я намеревалась ходить так до тех пор, пока дети не вернутся ко мне целыми и невредимыми. Минуло три мучительных дня, и помраченный тревогой рассудок стал играть со мной в странные игры: то мне слышался сладкий голосок Джоан, зовущий со двора: «Мама, мама!», а то я вскакивала на топот быстрых детских ножек, но лишь затем, чтобы убедиться: это ветер колышет кусты. Элси продолжала чуть ли не силой запихивать в меня еду, а Джули оставляла поблизости кувшин с водой, чтобы я могла в любой момент утолить жажду. Я принимала их заботу, но не нуждалась в ней. Единственное, чего я желала, – снова увидеть Монро, Эстер, Изабель, Джоан и малышку Бёрди.

Чтобы окончательно не сойти с ума, я работала с утра до ночи. Носки, шерстяные шарфы, шапки, простыни, занавески, полотенца, скатерти – я чинила и штопала все подряд, в мастерской не осталось ни одной дырявой вещи. Когда Дженис замечала, что я больше не могу держать иглу, она принималась массировать мне ладони и растирать жиром занемевшие пальцы. Я чувствовала, как расслабляются мышцы, а устремленный на меня ласковый взгляд помощницы помогал успокоиться. Несмотря на мой неопрятный вид и исходивший от одежды дурной запах, Дженис оставалась рядом и каждый вечер провожала меня до дома. Ее молчаливое присутствие напоминало те времена, когда мы с мамой работали бок о бок в нашей швейной мастерской. Сейчас слова тоже были не нужны, и я испытывала особую благодарность к этой доброй женщине.

Когда наступало время обеда, Элси являлась в мастерскую с миской тушеного мяса. Вражда, некогда пылавшая между нами, угасла. После того как Монро переселили на кухню, Элси заботилась о моем сыне так, как уже не могла позаботиться я. Кухарка сидела подле его постели, когда малыш болел, старалась положить ему в тарелку куски повкуснее, обнимала и поддерживала, когда ребенок нуждался в утешении. Полагаю, Монро стал и ее мальчиком тоже.

– Мисс, боюсь, заключенного на чердаке плохо кормят, – сказала однажды кухарка. – Разрешите принести ему еды?

Я вздрогнула, внезапно поняв, что оставила Эссекса на произвол судьбы, позволив обиде взять верх над состраданием. Жизнь несчастного узника, который и так немало вытерпел, в данный момент зависела от меня.

– Да, пожалуйста, сходи к нему.

Элси поспешила выполнить приказание. Вернулась она мрачнее тучи.

– Что случилось? – спросила я.

– Там пахнет хуже, чем в свинарнике. Бедняга и сам стал похож на грязную свинью. С этим человеком обращаются ужасно! Ради христианского милосердия, сделайте что-нибудь! – Кухарка сердито поцокала языком и тяжелой поступью удалилась в свои владения.

Неужели я забыла об Эссексе? Я решила усмирить гнев и навестить возлюбленного. В тот вечер, уходя из мастерской, я прихватила льняную рубаху и кусок холстины.

Теперь, когда детская опустела, Джули стала помогать на кухне. В большом доме остались только мы с Эбби. Экономка подала ужин. Поклевав немного, я велела не убирать со стола – вдруг мне захочется перекусить перед сном – и отправила Эбби отдыхать.

– Ляг сегодня пораньше.

– Вы уверены, мисс? Я могу подождать.

– Нет-нет, иди. Ты много работаешь в последнее время.

Экономка задумчиво поскребла затылок.

– И еще, – добавила я, – хочу извиниться за то, что набросилась на тебя в тот день. Я была не в себе. Прости меня, пожалуйста.

– Ничего, мисс. У каждого свои трудности.

– Спасибо, Эбби. Спокойной ночи, – настойчиво повторила я.

Убедившись, что экономка доковыляла до своей комнаты, я сгребла с тарелки остатки ужина, завернула в чистую ткань, налила воды во флягу и убрала в потайной карман нижней юбки. Затем сложила в платок кусок щелочного мыла, ножницы, иголку с нитками, свечу и тоже спрятала под юбкой. Возле задней двери стояло заранее приготовленное ведро с водой, на дне которого лежала бутылка любимого виски Лапье. Подхватив ведро, я направилась к тюрьме, как обычно стараясь держаться в тени дворовых построек.

Ведро было тяжелым. Дотащив его до подножия лестницы, я плеснула немного воды на вспотевший лоб и начала взбираться по ступеням. Зловоние ударило в нос, едва я приоткрыла чердачную дверь. Стараясь не дышать глубоко, я переступила порог и зажгла свечу.

Эссекс лежал на полу, сжимая в кулаке тонкую брошюрку, которую я оставила ему при первом нашем свидании. Я знала, он не умеет читать, но надеялась, что в мое отсутствие сборник церковных песнопений приносил узнику некоторое облегчение.

– Извини, что доставляю тебе столько беспокойства, – прошептал он.

Я поставила ведро на пол и выудила из потайных карманов два свертка. Затем склонилась над Эссексом и взяла его под локоть:

– Давай помогу тебе подняться.

Удостоверившись, что он твердо стоит на ногах, я достала ножницы и начала срезать с него грязные обноски, поскольку из-за кандалов и наручников снять их иначе было невозможно.

– Ты не обязана заниматься этим, – сказал Эссекс.

– Стой спокойно, – скомандовала я, стараясь дышать ртом.

Вокруг с жужжанием вились мухи, нас атаковали полчища москитов, приходилось то и дело отбиваться от них. Оставалось надеяться, что нечистоты в камере не привлекли более крупных паразитов. Стягивая с Эссекса засаленную рубашку, я с облегчением обнаружила, что ткань не прилипает к ранам. Напротив: ссадины покрылись струпьями и начали затягиваться, новых признаков нагноения также заметно не было. Изучив шрамы на спине Эссекса, я велела ему повернуться. Несмотря на ужасные условия и плохое питание, он, как и прежде, выглядел мускулистым и сильным: широкая грудь, крепкие плечи, упругий живот. Рука с ножницами дрогнула, когда я взялась срезать брюки. Вскоре решимость окончательно покинула меня, и я поспешила отвести взгляд.

Изнутри брюки были облеплены засохшими нечистотами. Мне приходилось бороться с рвотными позывами, пока я стягивала грязную ткань. Эссекс ссутулился, закрывая гениталии скованными руками. Теперь, если не считать слабой попытки прикрыться, он стоял передо мной обнаженный. Грязные лохмотья я собрала в кучу и вынесла за дверь.

– Зачем ты делаешь это? – прошептал Эссекс.

– Прости, что долго не приходила к тебе, – сказала я вместо ответа.

– Я заставил тебя страдать.

– Это меня не оправдывает.

Смочив в воде тряпку, я щедро намылила ее щелочным мылом и начала обмывать Эссекса. Он вздрогнул и поежился.

– Извини, вода холодная, – сказала я. – Но идти на кухню и греть ее слишком рискованно.

Я обтерла плечи и грудь Эссекса, а затем осторожно провела влажной тканью по его израненной спине. Он расслабился под моими прикосновениями, во мне же каждое касание откликалось мучительным томлением. Я протянула тряпку Эссексу и жестом показала, чтобы он сам вымыл нижнюю часть туловища.

Но он отрицательно качнул головой и вернул тряпку мне. Я слышала его участившееся дыхание и чувствовала, как колотится у меня сердце. Опустившись на корточки, я стала мыть возлюбленного. В какой-то момент он запрокинул голову и испустил глубокий протяжный вздох, от которого меня бросило в жар. Я старалась не обращать внимания на набухшие соски, плотно обтянутые тонкой блузкой. Намылив живот и бедра Эссекса, я смыла пену водой, а остатки вылила ему на ноги. Видно было, как сильно отекли у него схваченные кандалами лодыжки.

– Больно, наверное? – спросила я.

– Я соскучился по тебе, Фиби… – Он приблизился ко мне, а в следующее мгновение наши губы слились в поцелуе. Я прильнула к его обнаженному телу, мы жадно целовались, еще и еще. Я чувствовала, как в ответ на его возбуждение разгорается моя страсть – то самое желание, которое я когда-то испытывала, лежа рядом с Эссексом на сеновале в конюшне, и которое однажды взяло верх над моей осторожностью и здравым смыслом. Годы, проведенные в разлуке, ничуть не притупили наших чувств. Я подобрала подол юбки и уперлась ладонями в стену. Эссекс перекинул скованные руки мне через голову, крепко обхватил за талию и вошел в меня. Мы подходили друг другу, словно два кусочка мозаики. Цепи на его кандалах позвякивали в такт нашим движениям.

– Я люблю тебя, Фиби, – долгим шепотом напевал он мне в ухо свою жаркую балладу. – Ты по-прежнему моя.

Наши бедра двигались медленно и синхронно, ритм постепенно убыстрялся до тех пор, пока мы уже были не в силах контролировать себя. Я уперлась лбом любимому в плечо и прикусила губу, чтобы криком не выдать нашу тайну.

Глава 34

Время на исходе

Когда разум наконец прояснился, я помогла Эссексу поднять над головой скованные руки и выскользнула из его объятий. Позабытая тряпка висела на краю ведра.

Я потянулась к ней, но Эссекс остановил меня:

– Оставь здесь. Я хочу сохранить твой запах. Он поможет мне держаться за жизнь.

Я покраснела и провела влажными ладонями по измятой юбке. Эссекс всегда умел говорить такие вещи, перед которыми невозможно устоять. Душа наполнилась ликованием: казалось, к нам обоим пришла новая жизнь. Я обернула бедра и ноги Эссекса принесенным куском холстины и сшила ткань свободными стежками. Получились широкие брюки, которые при необходимости он мог легко спустить. Как только с одеждой было покончено, мы уселись на краю жесткого топчана, и я протянула Эссексу сверток с едой.

– А у меня и столовые приборы имеются, – с улыбкой показал он на ложку, валявшуюся в углу чердака.

Я подняла ее и сполоснула питьевой водой из фляги.

– Откуда она тут взялась?

– Друзья из камеры подо мной передали. Там в полу есть небольшая щель. Я рассказываю им, как живут на Севере, а они делятся со мной табаком и хлебом, а также последними новостями. Недавно узнал кое-что про миссус Дельфину. – Глаза у Эссекса расширились, словно он собирался поведать какую-то грандиозную тайну. – После смерти мастера Джейкоба она потеряла все свое состояние.

– Каким образом?

– Вышла замуж за какого-то пройдоху. Он проиграл плантацию в карты, а потом бросил ее ради другой богатой вдовушки.

– А дети?

– Насколько мне известно, детей у них не было. Теперь хозяйка живет на ферме у своих родителей. Поговаривают, слегка тронулась головой.

– Что посеешь, то и пожнешь, – хмыкнула я, вспомнив свое проклятие, и почувствовала умиротворение, которого давно не испытывала. – Твое здоровье. – Я вручила Эссексу припасенную бутылку виски.

Он сделал несколько жадных глотков и протянул бутылку мне.

– Нет, спасибо, – покачала я головой.

– Никогда не пробовала виски? – удивился он.

– Нет. Только вино.

– Глотни. Снимает боль и помогает забыться. Ну же, смелее, – подбодрил меня Эссекс.

Я поднесла бутылку к губам. Тягучая жидкость хлынула мне в рот, обожгла язык и защипала горло.

– Кошмарный напиток, – поморщилась я.

– Подожди. Скоро почувствуешь тепло. – Он забрал у меня бутылку.

Я потерла шею, дожидаясь обещанного эффекта.

– Где твои дети? Удалось что-то выяснить?

– Ничего.

– Ты должна снова попытаться отправить письмо.

– Это слишком рискованно.

– Я обещал, что вытащу нас отсюда, и сдержу слово. Письмо – наш единственный путь к свободе. – Он снова передал мне бутылку, и я осмелилась сделать еще глоток.

– Понятия не имею, к кому можно обратиться. И кому можно доверять, – призналась я.

– Фиби, помнишь, как мы жили на плантации? Именно ты разработала план побега и попросила тетушку Хоуп помочь нам. Уверен, ты справишься опять. Потому что иначе я просто умру в этой камере, даже не сомневайся.

– Не надо, не говори так.

– Но ты ведь сама сказала: я для них угроза. Они ни за что не выпустят меня отсюда живым.

Я поцеловала Эссекса в губы и встала, собираясь уходить. Время бежало быстро: скоро начнет светать.

– Побудь еще немного, – взмолился Эссекс, – мне так одиноко.

Я снова опустилась на жесткую лежанку и положила голову ему на плечо.

– Пару минут, не больше.

Я сидела, прижимаясь к теплому боку Эссекса. Мы болтали и хихикали, бутылка ходила между нами. Мы вспоминали прошлое и счастливые моменты жизни на плантации Белл. Должно быть, в какой-то момент мягкий голос любимого вместе с выпитым алкоголем убаюкали меня, потому что, когда я очнулась, через окошко под потолком пробивался тонкий лучик света, а снаружи послышался грохот: ворота открылись, и лошадиные копыта зацокали по булыжнику. Коляска въехала на тюремный двор!

Я вскочила.

– Все, пора уходить!

Эссекс сжал мне руку, но времени на ответные нежности у меня не было. Лапье вернулся! Я выскочила за дверь, быстро повернула ключ в замке и сбежала вниз по лестнице. Кларенс вышел из таверны как раз в тот момент, когда моя нога коснулась последней ступеньки. Он уставился на меня и с отвращением скривил губы. Только сейчас я сообразила, что вид у меня, должно быть, ужасный. Подобрав растрепанные волосы, я кое-как закрепила их шпилькой и поспешила к воротам.

– Мама! – Эстер с криком выпрыгнула из коляски. На ней было новое платье и красивый кружевной чепчик вишневого цвета. Казалось, она подросла за время нашей разлуки.

Я сорвалась с места и побежала навстречу дочери.

– Дорогая! – обхватив девочку руками, я крепко прижала ее к груди.

– Мама, почему ты не одета? – удивилась Эстер. – Ты выглядишь как служанка.

Но прежде, чем я успела ответить, Изабель и Джоан с разбегу налетели на нас и бросились в объятия, чуть не сбив с ног. Подошедший Кларенс поддержал меня за локоть, не дав упасть.

– Мы так скучали по тебе, мама!

– Я тоже ужасно соскучилась.

Сисси вылезла из коляски, держа на руках своего спящего сына.

– Мисс, – кивнула она мне и торопливо зашагала в сторону кухни. Сисси тоже была одета в новое платье. Я успела рассмотреть ее наряд, прежде чем служанка скрылась из вида.

– Рада, что ты вернулся. – Я подошла к коляске и улыбнулась Тюремщику. На коленях у него сидела Бёрди. Девочка беспокойно ерзала и тянулась ко мне. Монро в коляске не было. Я попыталась сохранить приветливое выражение, хотя понимала, что тревога в глазах выдаст мои подлинные чувства.

Где мой сын?

– Фиби? – как обычно, полувопросительно произнес Тюремщик.

Бёрди начала плакать. Но вместо того, чтобы отдать малышку мне, он только сильнее стиснул ее. И без того пухлые щеки Лапье округлились еще больше. Похоже, в дороге они неплохо питались.

– Хочешь, я возьму ее?

Крик Бёрди перешел в пронзительный вопль, от которого звенело в ушах.

– Пожалуйста, дай мне малышку. – Я протянула руки.

Кларенс подошел с другой стороны коляски, наклонился к хозяину и что-то шепнул ему на ухо. Выслушав его, Тюремщик поднялся, отдал мне дочь и последовал за управляющим в таверну.

Я укачивала Бёрди, похлопывая по спине, пока она не успокоилась.

Из конюшни вышел Томми. Он взял лошадь под уздцы и повел в стойло.

Где же мой сын?

Вернувшись в дом, мы с Бёрди обнаружили девочек в гостиной: Джоан и Изабель боролись за место на коленях Джули, а Эстер подобралась сбоку и положила голову на плечо любимой няни.

– Мы скучали по тебе, Джули, – пропела Эстер. – Больше не хочу расставаться с тобой. Никогда.

– Я всегда буду рядом, мои дорогие девочки! – Джули крепко сжала в объятиях всю троицу.

Я опустилась в кресло. Бёрди сползла с моих коленей и заковыляла к Джули.

– А теперь расскажите о вашем путешествии, – обратилась я к старшим дочерям.

– Папа возил нас на фестиваль воздушных шаров, – начала Эстер. – Праздник продолжался целых три дня. Это было великолепно!

– Монро тоже поехал с вами?

– Нет, – покачала головой Джоан. – Мы высадили его позади дома возле большого поля.

– Плантации, – поправила Изабель. – Папа назвал это место плантацией.

– Он будет там работать, – добавила Эстер. – Я умоляла папу забрать Монти на обратном пути, но он отказался. – Девочка потупилась, словно опасалась, что ее неудачные старания вернуть брата разочаруют меня.

– В любом случае хорошо, что вы дома. – Я старалась говорить бодрым голосом. – Почему бы не отпраздновать ваше возращение пирогом с яблоками?

– Прямо сейчас, до обеда? – удивилась Изабель.

– Да, до обеда, а потом и после обеда! – подтвердила я.

Дети запрыгали и принялись хлопать в ладоши. Мне очень хотелось, чтобы их радость могла хоть немного притупить тревогу, раздиравшую мне сердце.

Глава 35

Красавица

Эбби постучала в мою дверь с первыми лучами солнца.

– Доброе утро, мисс, – поздоровалась экономка. – Масса велел спуститься к завтраку.

– Хорошо. Поможешь мне одеться?

– Да, конечно.

Мы с Тюремщиком редко завтракали вместе, поэтому сегодняшнее приглашение я расценила как недобрый знак. Эбби затянула на мне корсет так крепко, что я едва могла дышать. Сунув ноги в деревянные сабо, я поспешила следом за экономкой в столовую. Тюремщик восседал на своем привычном месте во главе стола, вид у него был свежий: волосы зачесаны назад, щеки гладко выбриты. Рубашка с отложным воротником сияла белизной, а широкие голубые подтяжки поддерживали брюки.

– Прекрасно выглядишь, – заметила я, усаживаясь по правую руку от Тюремщика.

– Чем ты занималась в мое отсутствие? – поинтересовался он.

Ничего не ответив, я развернула крахмальную салфетку и положила себе на колени. Эбби налила мне чаю.

– Эбби, – позвал Лапье.

Та обернулась к нему:

– Еще чаю, масса?

– Приведи сюда Джули.

Эбби заковыляла к двери. Я поднесла чашку к губам и сделала глоток, чувствуя, как желудок сжимается от страха. Вскоре в столовую вошла Джули. Волосы у нее были заплетены в тугую косу, блузка плотно облегала высокую грудь. Я подумала, что надо будет сменить ей одежду.

– Джули, прими ванну, – велел Тюремщик. – А когда будешь готова, отправляйся в мастерскую к Фиби. Она оденет тебя.

– Зачем? – выдохнула я.

– Появился покупатель, который желает забрать ее. – Лапье скривил губы в ядовитой усмешке.

Я задохнулась. Потребовалось несколько секунд, прежде чем ко мне вернулся дар речи.

– Но как же дети? Девочки привыкли к Джули.

– Ничего, отвыкнут.

Джули смотрела на меня безумными глазами. Затем перевела взгляд на хозяина.

– Масса, почему вы продаете меня? Я всегда преданно служила вашей семье.

– Это не я, – снова усмехнулся Лапье. – Твоя хозяйка – это она продала тебя.

Глаза у девушки наполнились слезами. Все эти годы я неизменно защищала Джули, а теперь выходит, что она пострадала из-за меня.

– Мы можем поговорить наедине? – спросила я.

– Здесь нечего обсуждать. Будет так, как я сказал. Всё, Джули, можешь идти.

Бедняжка разрыдалась и выбежала из комнаты.

– Пожалуйста, останови это! – взмолилась я. – Я сделаю все, что захочешь.

– Да что ты нашла в этих ниггерах? Чем они тебе так приглянулись, что ты даже решилась нарушить мой запрет? Я ведь предупреждал: прекратить возиться с ними. И вдруг выясняется, что ты бегаешь по ночам к моим заключенным? – Он грохнул кулаком по столу с такой силой, что посуда подпрыгнула и жалобно задребезжала. – Ты позоришь меня!

– Но Джули… Она же почти член нашей семьи!

– Никакой семьи не существует! Это только бизнес. Понятно? И чтобы через час девчонка была готова. – Лапье поднялся, бросил салфетку на стол и вышел.

Я швырнула чашку с недопитым чаем об пол и принялась топтать ее ногами. Я крушила фарфор до тех пор, пока осколки не превратились в пыль. Затем схватила стул и с размаху грохнула им по паркету.

Эбби встретила меня возле задней двери.

– Вы должны что-то сделать, мисс, – пролепетала экономка.

Шатаясь от горя, я спустилась во двор и побрела в мастерскую. Любовь к Эссексу стоила мне милой Джули, которую я любила как родную сестру. После того как Тюремщик забрал моего сына, не было нужды наказывать меня еще больше, отнимая Джули. Теперь же я потеряла их обоих. Я впилась ногтями в ладони, так что на коже выступили капельки крови.

Однако время шло. Нужно было собраться с духом и приниматься за работу. Мне хотелось, чтобы Джули надела платье, которое Хильда сшила к ее дню рождения. До праздника оставалось несколько недель, но теперь это не имело значения. Но прежде всего я собиралась сделать оберег для Джули, как поступила и моя мама, когда меня забрали из швейной в большой дом. Смахивая набегающие на глаза слезы, я пришила к платью два потайных кармана и наполнила один монетами, а второй – сушеными травами.

Джули вошла в мастерскую с заплаканными глазами и мокрыми после ванны волосами. Я обняла девушку и крепко прижала к себе, вновь и вновь повторяя:

– Мне жаль… мне так жаль.

– Я боюсь, – прошептала она.

– Знаю. Я люблю тебя как родную сестру. Если бы только я могла что-то изменить…

– Вы можете заставить массу переменить решение. Он прислушивается к вам.

Мне хотелось спрятать Джули в тайнике под полом, но приходилось готовить девушку к продаже. Это был мой крест. И я не могла его сбросить, а Джули сейчас требовались вся моя поддержка и вся сила духа, на какую я только была способна.

– Прислушивается, но только не в этот раз, моя милая девочка. Не в этот раз…

Смахнув ползущую по щеке слезу, я показала ей изнанку платья и дары, лежащие в потайных карманах. Теперь настал мой черед затянуть Джули в корсет, а затем надеть каркас, придающий форму платью. Это был самый настоящий кринолин, а не самодельное приспособление из виноградной лозы, который когда-то приходилось носить мне. Я тронула щеки девушки румянами и подкрасила ей губы. Густые волосы Джули я уложила в высокую прическу и капнула немного духов на шею и запястья. Возможно, красота сделает ее удачливее других невольниц.

– Пожалуйста, не отдавайте меня! – Она снова разрыдалась.

Коль скоро мне приходилось бросить Джули на растерзание волкам, она должна была вступить на этот путь во всеоружии. Я крепко взяла девушку за запястья и заглянула ей в глаза.

– Тебя называют рабыней, но никогда, даже в мыслях, не считай себя ничьей собственностью. Твоя душа свободна! Помни все, чему я учила тебя. Постарайся быть полезной в большом доме. И никому не говори, что умеешь читать.

Она кивнула.

– Господи, защити ее, – пробормотала я, плюнула сперва над левым, затем над правым плечом Джули, как делала моя мама, взяла бедняжку за руку и повела за собой.

Элси, Сисси и Дженис ждали нас позади мастерской, чтобы попрощаться с Джули. Я надеялась, что Грейс Маршалл, учительница, займет девочек, чтобы никто из них не выбежал из дома. Присутствие детей сделало бы расставание еще тяжелее. Томми выскочил из конюшни, бросился к Джули и заключил ее в объятия.

– Как можно было отдать ее? Какой позор! – восклицала Элси, сцепив пальцы, словно в молитве. – Я вырастила эту девочку! Гнев Божий да постигнет злодея!

У меня дрожали колени, пока я вела Джули через двор и открывала дверь таверны. Тюремщик восседал на своем обычном месте в углу зала. Рядом с ним сидел высокий худощавый мужчина. На столе перед ними были разложены бумаги Джули.

Я оставила ее и вышла из зала. Ноги у меня подогнулись, я опустилась на землю посреди двора и завыла в голос.

Глава 36

Крушение

Горе выросло передо мной, словно высокая каменная стена, заслонившая мир: Джули продали, Монро увезли на плантацию, Эссекс чахнет в тюрьме, и во всем, что с ними случилось, виновата я. Вина тяжким грузом легла на плечи. Измученная и сокрушенная, чувствуя себя совершенно разбитой, я отказалась от ужина и легла спать засветло. И все равно проспала: Эбби пришлось разбудить меня и напомнить, что с уходом Джули больше некому позаботиться о детях.

– Я пыталась одеть их, – развела руками экономка, – но они требуют Джули.

Когда я открыла дверь в детскую, девочки с криками бросились ко мне.

– Мама, Эбби сказала, что Джули нет в доме. Когда она вернется? – спросила Эстер, тщетно пытаясь самостоятельно уложить волосы.

– Джули обещала поиграть со мной в куклы, – выпятив губу, пожаловалась Изабель.

Спотыкаясь о ковер, я добрела до кресла-качалки и рухнула в него.

– Девочки, Джули уехала.

– Надолго?

– Когда она вернется, мама? – Джоан вцепилась мне руку.

– Она не вернется. У нее теперь другая работа.

Изабель тут же зашлась оглушительным ревом:

– Не может быть! Она моя лучшая подруга!

Я потянулась, чтобы обнять и успокоить ее, но девочка вывернулась и зарыдала еще горше:

– Нет! Хочу Джули! Хочу Джули!

Запахнув халат на груди, я в изнеможении откинулась на спинку кресла.

– Я тоже! Я тоже хочу Джули, – подхватила вопль сестры Джоан. – Кто теперь будет чесать мне спинку?

– Детка, я помассирую тебе спину.

– Нет! – взревела Джоан. – Ты не умеешь как надо.

Бо́льшую часть дня девочки проводили с няней, пока я работала в мастерской, а вечерами играла на пианино в таверне. Со всеми нуждами дети обращались к ней и привыкли полагаться на Джули гораздо больше, чем на меня. Изабель рухнула на пол и принялась сучить ногами. Я подняла ее, усадила к себе на колени и стала укачивать.

– Все будет хорошо. Не нужно плакать.

– Кажется, я проглотила камень, – всхлипнула Джоан, – у меня животик болит.

Я притянула ее к себе и тоже усадила на колени. Эстер устроилась на ковре возле кресла и прижалась головой к моему бедру.

– Мы обязательно справимся, девочки, вот увидите. Я обещаю.

Когда старшие немного успокоились, я отпустила их и взяла на руки малышку Бёрди. Остаток утра мы читали книжки – каждая из девочек выбрала свою любимую, – а потом все вместе раскрашивали картинки.

– Это для Джули, когда она вернется домой, – пролепетала Джоан, глядя на меня большими, полными надежды глазами. Я погладила дочь по голове.

В этот момент в комнату заглянула Эбби.

– Масса ждет в гостиной, – сообщила она.

Странно, что Тюремщик оказался дома в такой час: для обеда еще рано, и даже к бутылке он начинал прикладываться гораздо позже. Отдав малышку экономке, я направилась прямиком в гостиную, не особенно тревожась о том, что на мне надето простое домашнее платье, а волосы кое-как подобраны на затылке.

При моем появлении губы Тюремщика недовольно скривились:

– Приведи себя в порядок. Мы немного покатаемся. Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

– Но как же девочки? Кто за ними присмотрит?

– Сисси скоро подойдет. Давай пошевеливайся. Мы едем прямо сейчас.

Мне хотелось кричать, но я прикусила губу и отправилась выполнять приказание, а вскоре вернулась в нарядном поплиновом платье, кружевном капоре и тонких летних перчатках в тон кружевам. Вероятно, в жаркий августовский день легкая шляпка была бы более уместна, но широкие поля капора хорошо скрывали мое искаженное страданием лицо. Новый кучер Тюремщика Хэмп подал мне руку, помогая подняться в коляску. У этого рослого парня с кожей цвета темной бронзы и пухлыми губами посредине лба виднелся V-образный шрам.

– Поехали, масса? – спросил возница, усаживаясь на козлы.

Тюремщик кивнул. Хэмп натянул поводья и щелкнул языком.

* * *

Едва мы выбрались за черту города, как пейзаж изменился: каменные дома и теснящиеся вдоль улиц деревянные постройки сменились обширными зелеными полями и пологими склонами холмов. В воздухе запахло свежестью. За годы жизни в Ричмонде я так привыкла к зловонию тюрьмы, что в первое мгновение у меня закружилась голова. А затем я полной грудью вдохнула напоенный влагой чистый воздух, и томившая душу печаль как будто отступила. Я прихватила с собой вязанье и машинально щелкала спицами, но постепенно пальцы замерли. Хотелось просто смотреть на окружающий мир и наслаждаться ощущением струящейся во мне жизни.

Полдня мы ехали по широкой грунтовой дороге. Затем Хэмп свернул на проселок. Я хваталась за борт коляски всякий раз, когда та подпрыгивала на кочках. Лошади бежали дружной рысцой, поднимая облачка желтой пыли. Вскоре впереди показался фасад большого дома.

– Ты любишь его? – Это были первые слова, которые Тюремщик произнес за все время нашего путешествия. – Я знал, что вы родом с одной плантации. И понимаю, почему тебе захотелось помочь ему. Так ты любишь его? – Лапье пожирал меня глазами.

– Нет, – твердо ответила я, стараясь придать лицу как можно более искреннее выражение.

Тюремщик отвернулся, собрал лежавшие на коленях бумаги и засунул в кожаный портфель. Хэмп остановил коляску возле длинного здания из красного кирпича, выстроенного в георгианском стиле, с широкими боковыми крыльями и белыми ставнями. Дом был гораздо просторнее того, в котором жили мы с Лапье, но раза в два меньше особняка на плантации Белл. Я понятия не имела, куда и зачем мы приехали, но кожей чувствовала: мой мальчик где-то рядом. Коренастый широкоплечий мужчина с тронутыми сединой волосами и приветливой улыбкой встретил нас на ступенях террасы. Две пятнистые черно-белые собаки крутились возле его ног, отчаянно виляя хвостами. Молоденькая темнокожая девочка тянула за веревку панкхи, обмахивая хозяина.

– Добро пожаловать, Рубин. Рад видеть тебя, приятель! – воскликнул мужчина.

– Позволь представить, это Фиби Долорес Браун, мать моих детей и хозяйка тюрьмы Лапье.

– Меня зовут Генри О’Киф. – Мужчина улыбнулся, поцеловал мне руку и проводил через парадную дверь в большой холл с высокими потолками, где царила приятная прохлада. – Полли! – позвал он, глядя куда-то наверх.

Приземистая, крепко сбитая женщина спускалась нам навстречу по широкой лестнице, ее рука скользила по изящным кованым перилам. Светлые волосы были собраны в незатейливый узел, а по загорелым щекам рассыпались веселые девичьи веснушки. Одета она была довольно скромно: простая блузка, никаких пышных юбок и ни одного украшения. Мое платье измялось и запылилось в дороге, но по сравнению с этой женщиной я выглядела настоящей модницей.

Рубин склонился к руке Полли.

– Какое счастье снова видеть вас, – пропел он.

– Благодарю. Я тоже рада нашей встрече. – Женщина кивнула Тюремщику, но ее брезгливый взгляд был устремлен в мою сторону.

– Это Фиби, – представил меня супруг Полли.

– Рада познакомиться, – улыбнулась я хозяйке дома.

– Полли, дорогая, проводи Фиби в гостиную. Пока вы пьете чай, мы с Рубином займемся делами, а к ужину присоединимся к вам.

Рука Полли потянулась к горлу, и женщина несколько раз тяжело сглотнула, прежде чем ей удалось совладать с собой: ясно было, что «желтых жен» вроде меня она не жалует. Мы прошли в гостиную. Это была просторная комната прямоугольной формы, расположенная в передней части дома рядом с главной террасой. Шторы на окнах были задернуты неплотно, и я могла видеть, как Генри О’Киф и Рубин Лапье спустились по ступенькам и направились к небольшому флигелю во дворе, где, как я полагала, находилась контора хозяина плантации. Следом за нами вошла чернокожая женщина, сжимая в руках поднос, на котором стояли чашки, молочник и чайник. Как только мы с Полли устроились в креслах напротив друг друга, другая служанка опустила поднос на столик между нами и налила обеим чаю.

– Откуда вы родом? – начала беседу Полли. Блюдце в ее руке заметно подрагивало.

– Чарльз-Сити.

– Как вы познакомились с Рубином? – спросила она, поглядывая на меня поверх чашки. Нервозность во взгляде хозяйки выдавала ее намерения: Полли желала выяснить, каково мое положение в доме Лапье. Я отпила чаю, затем достала из корзинки вязанье и вернулась к прерванной работе.

Когда напряжение спало, я откинулась на спинку кресла и сказала, обводя комнату взглядом:

– У вас красивый дом.

Полли поджала губы и кивнула, принимая мою похвалу. Я с удовольствием поболтала бы с ней как с доброй приятельницей, но после моего отказа отвечать на заданный вопрос миссис О’Киф больше не пыталась завязать разговор. Мы молча сидели в гостиной. Я вязала, а Полли глазела в окно. Наконец прозвучал гонг к ужину.

– Бетти, – позвала хозяйка служанку, подававшую нам чай, – покажи Фиби, где можно умыться.

– Да, миссус. Сюда, пожалуйста. – Бетти привела меня в небольшое помещение, примыкающее к кухне, откуда доносился восхитительный запах жаркого. В животе заурчало: после завтрака во рту у меня не было ни крошки, поскольку весь день мы провели в дороге и пропустили ланч. Когда я ополоснула лицо и взялась за полотенце, в гостиной, где осталась Полли, раздались голоса. Стены были довольно тонкими, я без труда слышала каждое слово:

– Не желаю, чтобы под моей крышей ночевали ниггеры, если только они не работают на меня, – бушевала Полли.

– Ах, оставь, пожалуйста, – увещевал ее мистер О’Киф.

– И что же, они намерены спать в одной постели: белый мужчина и его негритянка? Я не потерплю греха в моем доме, Генри!

– Прекрати, Полли! Рубин наш гость, и ты сделаешь, как я велю. А теперь соберись и будь хорошей хозяйкой.

* * *

Обед был великолепен. На десерт подали нежный апельсиновый пудинг. Когда трапеза подошла к концу, я сказалась усталой после долгого путешествия и удалилась в отведенную нам комнату. Спальня оказалась достаточно просторной; здесь стояли высокая кровать, мягкие стулья и изящный туалетный столик с резной панелью. Переодеваясь в шелковую ночную сорочку, также предоставленную хозяевами, я слышала громкий смех Тюремщика, доносившийся с террасы позади дома. Без сомнения, Лапье хорошенько приложился к бутылке и теперь с удовольствием попыхивал трубкой, болтая со старым приятелем. Но где же мой сын? Я напрягала слух, пытаясь понять, о чем говорят мужчины, но из-за оглушительного стрекота цикад не могла разобрать ни слова. В тот момент, когда я наконец улеглась в постель, дверь отворилась и в комнату ввалился Тюремщик. Он небрежно скинул одежду и, скользнув под одеяло, потянулся к подолу моей ночной сорочки. Я закрыла глаза, надеясь, что ему не потребуется много времени, чтобы утолить свою похоть.

* * *

На следующее утро после завтрака Генри О’Киф предложил осмотреть усадьбу.

– Что же, приятно будет немного размяться перед возвращением домой, – согласился Лапье.

Я последовала за мужчинами. Когда мы шли мимо кухонной пристройки, я заметила мелькнувшую в окне Полли. Если эта женщина управляет домом так же, как это делала миссис Дельфина, то сейчас она начнет дотошно изучать меню и мучить кухарку бесконечными придирками. Генри показывал нам различные хозяйственные постройки, а я притворялась заинтересованной. Затем мы подошли к конюшне.

– Вот мой Золотой Амулет. Полюбуйтесь. – О’Киф указал на рослого коня с темной бархатистой шерстью. Генри просто распирало от гордости за своего красавца.

Я подошла ближе и заметила мальчика, согнувшегося возле передних ног лошади. Монро! Пришлось прикусить губу, чтобы не закричать при виде сына.

– Твой мальчишка очень помог мне с Амулетом, – заявил Генри. – Ты по-прежнему не хочешь продать его? Настолько хорошо управляться с животными в таком юном возрасте – тут нужен настоящий талант!

Монро поднял глаза, но не посмел не только подбежать ко мне, но даже показать, что мы знакомы. На сыне были бриджи, которые я когда-то сшила ему, а рубашку из грубой холстины ему, вероятно, выдали уже здесь.

Прежде чем ответить приятелю, Тюремщик взял меня под руку.

– Пока продавать его я не намерен. Но как знать, всякое может случиться. Я буду иметь в виду твое предложение. Пойдем, мальчик, – позвал он.

Монро поднялся, отряхнул колени и вышел из конюшни, держась в нескольких футах позади нас, как и полагается рабу, следующему за господином. Во дворе перед домом стояла коляска. Хэмп помог нам сесть в экипаж, и только после этого Монро забрался на козлы рядом с кучером. На крыльце появилась Бетти с двумя корзинками, полными провизии. Одну из них служанка отдала Хэмпу, вторую протянула мне.

– Миссус Полли желает вам счастливого пути, – пробормотала она.

– Пожалуйста, передайте ей мою благодарность, – ответила я.

Хэмп взял поводья и щелкнул языком. Лошади тронулись, и коляска покатила по длинной подъездной аллее.

Чувствуя облегчение оттого, что Монро снова со мной, я тем не менее не могла отделаться от тревожных мыслей: как с ним обращались на плантации Генри О’Кифа? Мне хотелось усадить сына рядом в коляску, прижать к груди и утешить после всего, что ему пришлось пережить. Но я понимала, что этим только усложню и без того непростую ситуацию, в которой оказался Монро.

К тому моменту, когда мы добрались до тюрьмы, солнце уже скрылось за городскими крышами. Наше путешествие ясно показало, какое будущее ждет нас с сыном.

Коляска въехала во двор. Тюремщик взял мою руку, поднес к губам и заглянул мне в глаза.

– Будем считать наше путешествие окончательным примирением. Начнем все сначала, дорогая. И отныне никаких ночных похождений. Если ты снова ослушаешься, я продам мальчишку первому же, кто предложит хорошую цену.

– Благодарю за то, что пощадил моего сына, – ответила я, ни на секунду не усомнившись в серьезности его намерений. Но также я знала, что сама не сдержу слова.

Глава 37

Кумбайя[30]

Появление в тюрьме Эссекса и последовавшие за тем события совсем не оставили времени на посещение церкви. Но вскоре я поняла, что скучаю по воскресным выходам в город, по красивому пению хора и сердечным, полным тепла и надежды проповедям пастора, а также по вере в то, что Иисус придет в нашу жизнь и все исправит. Поэтому, когда подошло очередное воскресенье, я настояла на том, чтобы отправиться в церковь. Тюремщик разрешил взять девочек – всех, кроме Бёрди. Помимо Монро, которого никогда не выпускали за пределы тюрьмы, одна из дочерей Лапье всегда должна была оставаться при нем: это гарантировало, что я не сбегу с остальными детьми. Сисси поручили присматривать за Бёрди, и служанка пришла в большой дом вместе со своим сыном Даниэлем. А мы – Эбби, Элси и я со старшими дочерями – отправились на богослужение в сопровождении Хэмпа.

Девочкам нравилось рано утром собираться в церковь: надевать нарядные платья, завивать локоны, завязывать красивый бантик. Как только мы переступали порог церковного зала, они бежали на свои места в первом ряду, предназначенные для детей из богатых семей, а также для почетных гостей.

Я заметила Коррину Хинтон, которая одиноко сидела в одном из последних рядов, и скользнула на скамейку рядом с ней. Богослужение началось: заиграл орган, хор запел «Кумбайя».

– Добрый день, – шепнула я, стягивая перчатки.

– О, Фиби, рада тебя видеть, – кивнула Коррина.

– Я тоже. Так хорошо снова прийти в церковь – поддержать мою пошатнувшуюся веру.

– Что, тяжелые времена? – нараспев произнесла подруга, делая вид, что подпевает хору.

– Он продал Джули, – пропела я в ответ.

Коррина не повернула головы, продолжая смотреть вперед, но ее ладонь мягко легла на мои сложенные на коленях руки, и я почувствовала легкое пожатие.

– Жизнь бросает нас вверх и вниз, – чуть тише пропела она. – Впереди будет еще немало падений, но ты должна оставаться сильной.

– Коррина, мне нужна твоя помощь.

– Все, что в моих силах.

Песнопение завершилось, хор умолк. Молящиеся ответили возгласами: «Восславим Господа! Аминь», и на кафедру поднялся пастор Райленд. Он тепло приветствовал собрание.

Коррина промокнула носовым платочком уголки губ и одновременно быстро проговорила:

– Здесь слишком много посторонних глаз и ушей. Встретимся в нашей кондитерской, когда пойдешь на рынок.

Я кивнула.

– Скажешь женщине с раздвоенным подбородком, что пришла повидаться со мной.

Теперь моя рука накрыла пальцы Коррины. Я снова кивнула и стала слушать проповедь пастора Роберта Райленда.

* * *

На рынок я ходила по средам. Заглянув в галантерейный отдел универмага Талхимера, где раз в неделю заказывались разные мелочи для швейной мастерской, и к конкуренту Хильды на Франклин-стрит, чтобы приобрести несколько готовых платьев для девушек-невольниц, я направилась в кондитерскую. Мне нравилось бывать в этом уютном заведении, где всегда вкусно пахло корицей и мускатным орехом. За прилавком стояла женщина с раздвоенным подбородком. Двое белых покупателей дожидались своей очереди. Когда их обслужили, я подошла вплотную к прилавку и прошептала, что пришла повидаться с Корриной. Продавщица, даже не взглянув на меня, молча протянула миндальное пирожное и указала на стол в укромном уголке подальше от окна. Я ела как можно медленнее и ждала, что будет дальше. Минут через десять подошла маленькая девочка, примерно ровесница Эстер, и принялась вытирать столик тряпкой. Закончив уборку, девочка едва заметно повела плечом, призывая следовать за ней.

Мы прошли за стойку, миновали кухню и спустились по узкой крутой лестнице в подвал. Здесь пахло цементом и пылью. Справа от лестницы находился вход в тоннель, мы свернули туда и двинулись по длинному проходу. Шагать приходилось впотьмах. Боясь споткнуться, я держалась рукой за беленную известью стенку. Наконец впереди показался проблеск света – где-то там мерцала свеча. А вскоре я увидела небольшой стол, за которым сидела Коррина. Перед ней стояла чашка чая и лежала раскрытая книга.

– Прости, не смогу угостить тебя чаем: у меня нет второй чашки, – извинилась Коррина.

Я опустилась на шаткий стул по другую сторону стола. Девочка-провожатая молча развернулась и ушла тем же путем, которым мы явились сюда.

– Спасибо, – сказала я, когда мы остались одни.

– Я еще ничего не сделала, – улыбнулась Коррина.

Тогда я набрала в легкие побольше воздуху и выложила подруге всю мою историю, начиная от жизни на плантации Белл и обещания мастера Джейкоба дать мне свободу и до наших отношений с Эссексом, от которого родила сына. Я рассказала о том, как в день маминых похорон меня схватили работорговцы, а закончила повествование тем, как в наказание за мои ночные визиты к заключенному Тюремщик продал Джули.

– Это лишь вопрос времени, когда он снова захочет отомстить и продаст Монро, – подытожила я. – Нужно вытащить отсюда сына, пока не поздно.

– Одного?

– Вместе с Эссексом.

Глаза у Коррины расширились.

– Как ты собираешься вывести их за ворота?

– Я думаю над этим.

– Для побега потребуются деньги.

– У меня есть накопления.

Коррина отхлебнула из чашки.

– Рубина Лапье боятся в городе. Знаешь, как его прозвали? Тиран.

– Да, слышала.

– Хорошо, я посоветуюсь с друзьями, подумаем, что можно сделать.

– Спасибо, Коррина.

– Пока рано благодарить. Твою просьбу не так-то легко выполнить.

* * *

Тюремщик лишил меня возможности навещать Монро. Днем я работала в мастерской, а вечерами меня заставляли играть на пианино до самого закрытия таверны. Также Тюремщик настоял, чтобы отныне я до утра оставалась у него в спальне. Рубин Лапье зорко следил за мной. Улизнуть незамеченной удалось лишь на рассвете, пока все в доме крепко спали. Я пересекла двор, ёжась от утренней прохлады и прижимая к груди пакет с яблоками и грушами – угощением для Монро и Томми. Приближаясь к конюшне, я издали увидела сына: чуть свет он уже спешил к колодцу за водой. Томми подметал стойла и застилал их свежим сеном. Я подошла к юноше вплотную, потянула за мочку уха, заставив наклониться ко мне, и прошептала несколько слов.

– Вы уверены, мисс Фиби? – Томми смотрел на меня с неподдельным ужасом.

– Не хочу, чтобы вас постигла та же судьба, что и Джули.

При упоминании имени девушки глаза Томми налились слезами.

– Моя бедная сестра! – Юноша разрыдался.

Так, значит, они брат и сестра! Ни один из них не упоминал при мне об этом! Я обняла паренька, прижала к себе и начала покачивать, словно младенца. Непривычный к ласке, Томми замер в моих объятиях.

– Слушай меня и делай то, что я скажу. А я со своей стороны не останусь в долгу. Обещаю!

Выйдя из конюшни, я остановилась, наблюдая за тем, как сын тащит на коромысле два полных ведра воды – непосильная работа для такого ребенка. В его возрасте я училась играть на пианино, решала задачки и читала детские книжки. Идя обратно через двор, я мельком взглянула на чердачное окошко под самой крышей тюремного барака, моля Бога о том, чтобы Он не оставил Эссекса. С нашего последнего свидания прошла неделя, и мне не хотелось, чтобы за время нашей разлуки возлюбленный пал духом и утратил веру.

* * *

В следующее воскресенье я, как обычно, собрала девочек в церковь. Томми тоже шел с нами, он нарядился в чистую белую рубашку и новые брюки. Эбби оставили дома присматривать за Бёрди, а Хэмп сказал, что ему нужно починить расшатавшиеся рессоры коляски. Сисси вела за руки младших девочек, Эстер шагала впереди рядом с Элси, а мы с Томми замыкали процессию. Когда наша компания свернула из переулка Лапье на главную улицу, Томми замедлил шаг и произнес едва слышно, почти одними губами:

– Я все выяснил, мисс Фиби. Нужно подождать еще несколько дней.

– Хорошо. Помни, никто не должен знать об этом.

– Я очень осторожен, мисс.

Вскоре показалось здание Первой африканской баптистской церкви. Мы поднялись по каменным ступеням, поздоровались с помощниками пастора, которые встречали прихожан у входа, и прошли в зал. Элси и Сисси направились прямиком к кафедре: они любили сидеть поближе к проповеднику; можно подумать, слово Божие достигает лишь тех, кто занимает первые ряды. Коррина устроилась на своем обычном месте в конце зала. Я опустилась на скамью рядом с ней. Мы заговорили, как только хор запел вступительный гимн.

– Мои друзья боятся. Помогать такому заключенному – слишком опасно. Мы сможем вывезти только твоего сына.

– Я должна спасти их обоих, иначе Эссекс погибнет.

Коррина мягко опустила руки на колени.

– Пожалуйста. Если нужно, я заплачу больше.

– Прости, не могу, – пропела подруга. – Мне очень жаль.

Глава 38

Сломленный Не знаю, что именно пугало Коррину, но я не собиралась сдаваться: слишком многое было поставлено на карту. Должен найтись другой выход. Я лежала рядом с Тюремщиком, дожидаясь, пока он уснет. Когда дыхание Лапье сделалось глубоким и ровным, я выбралась из постели и прошмыгнула по коридору в свою комнату. Приподняв половицу, я достала из тайника бумагу, перо, чернильницу и написала новое письмо. Дав чернилам просохнуть, я сложила листок пополам, выудила из-под половицы несколько монет и спустилась по черной лестнице в комнату Эбби. Экономка жила в каморке, больше походившей на чулан, в котором миссис Дельфина держала своих горничных.

– Эбби, – едва слышно позвала я.

Глаза женщины мгновенно распахнулись. Я поднесла палец к губам и протиснулась внутрь. Вдвоем нам едва хватило места. Оттянув платок над левым ухом Эбби, я прошептала:

– Мне нужна твоя помощь.

Она кивнула. Я принялась бормотать ей прямо в ухо. Эбби слушала, постепенно глаза ее расширялись, затем она нахмурилась и закусила губу.

– Это единственный способ. – Я вложила письмо и деньги в руку экономки. – Запомни: женщина с раздвоенным подбородком.

Последовал новый кивок.

Выскользнув из каморки, я взбежала по лестнице и осторожно приоткрыла дверь в комнату Тюремщика. Он не спал. Лапье сидел на кровати, почесывал волосатую грудь и сверлил меня взглядом.

– Где ты была?

– Вышла облегчиться.

– Я не верю тебе.

– Ты же видишь, на мне нет одежды. Куда еще можно ходить в одной ночной сорочке? – как можно мягче произнесла я.

Я подошла, собираясь лечь, но Тюремщик грубо рванул меня за руку, повалил поверх одеяла и придавил к кровати.

– Опять таскалась к своему ниггеру? – прорычал он.

– Я ведь уже сказала: ходила облегчиться. Не могу же я пользоваться твоим ночным горшком!

Тюремщик уселся на меня верхом и крепко сжал коленями бедра.

– Не понимаю, что ты в нем нашла? Чем он так важен, что ты даже не побоялась нарушить мой запрет?

– Ты делаешь мне больно. – Я старалась не повышать голос.

Тюремщик оскалил зубы.

– Больше шагу не ступишь за ворота! Никаких магазинов и никакой церкви!

Затем, к величайшему моему облегчению, он сполз с меня и улегся на место.

Утром я смазала синяки на плечах и запястьях маминым бальзамом и надела блузку с длинными манжетами, чтобы скрыть следы пальцев Тюремщика. Девочки ворвались в комнату, когда я доставала из гардероба туфли. Следом за ними вошла Эбби.

– Вы сегодня не будете одеваться, мисс? – спросила экономка, имея в виду мой домашний наряд.

– Почему нас не пускают на рынок? – перебила Джоан.

– Папа хочет, чтобы вы оставались дома, ради вашей безопасности, – пояснила я.

Джоан сердито надула губы.

– Мне нужно купить кое-что для швейной мастерской, – я повернулась к Эбби и многозначительно вскинула бровь, – поэтому сегодня за покупками пойдешь ты.

– А какие на рынке опасности? – Эстер настойчиво подергала меня за рукав.

– В этом мире много неприятных вещей, и красивым и умным девочкам вроде тебя следует держаться от них подальше.

– Я смелая, – заявила Джоан.

– Да, ты очень смелая. – Я наклонилась и погладила бархатистую щеку дочери. – Ведите себя хорошо и слушайтесь Сисси. А Эбби принесет вам пирожные из кондитерской. Договорились?

Нежные личики девочек просияли.

Мы все вместе спустились по лестнице на первый этаж. Сисси вошла в холл через боковую дверь.

– Здравствуйте, мисс.

– Доброе утро, Сисси.

– Пойдемте, девочки. – Служанка собрала детей и увела их в гостиную.

Я в одиночестве отправилась в столовую. Тюремщик уже позавтракал и ушел в таверну. Эбби приковыляла следом и начала убирать оставшуюся после него посуду. Она неловко повернулась и зацепила бедром стоявшее на краю блюдце. Оно упало и разлетелось вдребезги. Экономка принялась собирать осколки. Я присела рядом, чтобы помочь, и мы оказались нос к носу. Я заметила тревогу у нее на лице.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – шепнула я.

– Мне страшно, мисс. Вы ведь не знаете, что такое порка, а я знаю.

– Надо быть сильными.

– Масса продал Джули. – Глаза у Эбби округлились от страха. – Одному Богу известно, что с ней теперь.

Я схватила подрагивающие руки экономки и крепко сжала их.

– У тебя все получится. Должно получиться, иначе тот человек в тюрьме умрет.

– Я тоже хочу стать свободной. – Эбби устремила на меня серьезный взгляд. – Обещайте, что поможете.

Эта женщина никогда ни о чем не просила. И всегда безропотно исполняла любые мои приказания.

– Обещаю, – твердо заявила я.

Эбби собрала осколки и поднялась с колен. Мы вышли из дома. Яркий солнечный свет слепил глаза. Я надвинула чепец на самый лоб. Двое охранников дежурили возле ворот. Они всегда стояли тут и каждый раз требовали предъявить пропуск, хотя поход на рынок по средам был для нас обычным делом. Экономка показала бумагу и скрылась за тюремной оградой.

Мой путь в мастерскую лежал мимо конюшни. Я заметила сына, стоявшего возле распахнутой двери. Он опирался на лопату и рассеянно смотрел вдаль. Дни, проведенные на плантации, изменили Монро. Поначалу я думала, что ему просто нужно дать время прийти в себя. Но дни шли, а мальчик оставался все таким же молчаливым и замкнутым.

– Монро, – позвала я.

Он взглянул в мою сторону и взялся за лопату.

– Сынок, у тебя все в порядке?

– Да, мэм.

– Скажи, как с тобой обращались на плантации?

Плечи мальчика мгновенно напряглись, лицо потемнело и осунулось.

– Нормально. Ничё там не случилось.

– «Ничего», – поправила я. – По твоей речи сразу можно понять, кто ты.

Монро вздрогнул.

– Хозяину плантации не понравилось, что я разговариваю как белый. Он показал раба, которому отрезали язык, и сказал, что мне следует знать свое место.

Я сжала кулаки.

– Но ты не раб.

– Я раб, мама.

– Тебя называют рабом, но ты не раб, твоя душа свободна, ты свободный человек.

– Я раб. Раб! И хватит притворяться.

– Монро!

Он зажал уши ладонями и отвернулся. Я схватила сына за руки и развернула к себе лицом.

– Монро, посмотри на меня.

Мальчик поднял взгляд.

– Ты правнук Винни Браун, внучки королевы Мандары, которую похитили и увезли с родной земли. Твоя бабушка – Рут Браун, знаменитая знахарка и целительница с плантации Белл. У тебя в жилах течет королевская кровь. – Я коснулась подбородка Монро, но он отстранился.

– А как насчет отца?

Я ахнула: никогда прежде сын не задавал такого вопроса.

– Кто мой отец? Я знаю, что это не масса, потому что он ненавидит меня.

Я колебалась: стоит ли сказать ему правду? Одно упоминание об отцовстве Эссекса может подвергнуть нас обоих величайшей опасности.

– Твой отец был очень хорошим человеком. Он любил меня и наверняка любил бы тебя, будь у него такая возможность.

– После того, как продали Джули, я – следующий! Я чувствую, так и будет. И ты ничё не сможешь поделать.

– «Ничего», – поправила я.

– Ничё! – Монро сплюнул на землю. – Не хочу, чтобы мне отрезали язык.

– Монти! – К нам подошел Томми. – Там дрова привезли. Хэмп просит помочь с разгрузкой.

Монро вытер вспотевший лоб рукавом рубашки и ушел, оставив меня одну.

Я стояла у распахнутой двери конюшни и молилась: «Боже, в надежде на Твое милосердие прошу, помоги моему плану осуществиться. Всецело предаюсь в руки Твои. Защити нас и веди к исполнению Твоих обещаний. Аминь».

Глава 39

На грани

Я стояла возле крана позади кухни и наблюдала, как три девушки-невольницы приводили себя в порядок: одна поливала водой слипшиеся волосы, две другие старательно терли лицо и руки. Элси вышла из кухни с горшком печеной кукурузы и направилась ко мне.

– Мисс, заключенный перестал есть. На чердаке ужасная грязь – хуже, чем в общей камере. Он совсем плох, мисс.

Девушка, которая мыла голову, теперь взялась скрести перепачканные глиной ступни. Две другие терпеливо ждали своей очереди. Слова Элси встревожили меня. Я в отчаянии кусала губу, не зная, что предпринять: прошло несколько недель с того злополучного дня, когда Кларенс донес на меня хозяину, но Тюремщик по-прежнему следил за каждым моим шагом. Дважды я пыталась приблизиться к лестнице, ведущей на чердак, где держали Эссекса, и всякий раз, завидев охранников, разворачивалась и уходила ни с чем.

Я махнула девушкам, велев следовать за мной. Дженис, мою помощницу, недавно вернули на плантацию, так что теперь ответственность за подготовку невольниц к аукциону полностью лежала на мне. Нарядив девушек, я записала их истории, помолилась о каждой из них, а затем передала управляющему.

В тот вечер я, как обычно, играла в таверне. Тюремщик болтал с какими-то важными гостями. Сисси подала им очередную порцию выпивки. Вскоре мужчины поднялись, пожали Тюремщику руку и удалились. Сисси собрала грязную посуду и тоже ушла. Лапье остался сидеть за столом один. Похоже, он был сильно пьян. Я подошла к нему и ласково ущипнула за мочку уха.

– Хороший выдался вечер, дорогой? – Не дожидаясь приглашения, я опустилась на соседний стул.

– Эти двое хотят купить плантацию в Чесапике. Им понадобится немало рабочих рук.

– Надо же, как удачно! И кстати, отличная возможность избавиться от беглеца с плантации Белл, – добавила я.

– М-м… ты так считаешь? – Тюремщик залпом допил стакан и сыто рыгнул.

– Еще бы! Да за этакого громилу можно выручить долларов восемьсот. Насколько я помню, не в твоих правилах упускать выгодные сделки.

Он уставился на меня мутным взглядом. Единственное, в чем можно было не сомневаться, когда речь шла о Тюремщике, – в его непомерной жадности, касалось ли дело алкоголя, еды, женщин, денег или власти.

– А я смотрю, ты неплохо научилась считать доходы в моем кармане, – усмехнулся Лапье.

– Просто я думаю о детях. Мы могли бы использовать вырученные деньги на поездку в Филадельфию. Ты ведь давно обещал показать девочкам большой город. К тому же пора подумать о хорошей школе для Эстер. – Я переместилась со стула на колени к Тюремщику и снова шутливо потянула его за ухо.

Он стиснул меня в объятиях.

– Малышка Фиби, умница моя!

Я откинула челку у него со лба.

– Элси говорит, заключенный совсем перестал есть. Ну сам посуди, кому нужен полудохлый раб? – Я быстро клюнула Тюремщика в щеку. Он тут же принялся шарить руками у меня по спине и пополз ниже. – Не мешало бы Кларенсу проверить, как там дела.

Тюремщик впился влажным поцелуем мне в губы. Это было отвратительно, каждое его прикосновение оставляло ощущение грязи. Наконец Лапье оторвался от меня, откинулся на спинку стула и удовлетворенно вздохнул.

– Кларенс! – заорал он. – Иди проверь ниггера. Убедись, что он дышит. Сисси, а ты тащи сюда выпивку!

Я поднялась с коленей Тюремщика. Он расхохотался и шлепнул меня по заду.

– Еще музыки? – улыбнулась я и, не дожидаясь ответа, пошла обратно в свой угол, уселась за пианино и заиграла тягучую убаюкивающую мелодию.

Вскоре вернулся управляющий, на физиономии у него застыла гримаса отвращения.

– Мистер Лапье, ниггер едва живой. К тому же там, на чердаке, адское пекло. Может, переселим его в другую камеру?

Тюремщик уставился на Кларенса пьяным взглядом: судя по всему, в настоящий момент он не был расположен заниматься делами.

– Говоришь, едва живой? Ладно, переведи его в нижнюю смотровую комнату позади таверны. Но на врача я тратиться не намерен. Поручим-ка это дело Фиби, верно? Малышка знает толк в снадобьях.

Я опустила глаза в пол.

– Кларенс, иди с ней. Присмотри за моей девочкой, а то у нее слабость к неграм. – Он захохотал и громко рыгнул. – Особенно к этому беглому.

Подошла Сисси и плеснула виски в опустевший стакан хозяина. Тюремщик притянул ее к себе и погладил по бедру. Обо мне он, казалось, забыл. По дороге к тюремному бараку я забежала в мастерскую, прихватила аптечку и поднялась следом за Кларенсом на чердак. Внутри стояла нестерпимая вонь, намного сильнее, чем в прошлый раз. Меня едва не вывернуло, я зажала рот ладонью и закашлялась.

Немного придя в себя, я подняла повыше масляный фонарь и с ужасом увидела полчища белых личинок, копошащихся на полу в куче фекалий. Эссекс неподвижно лежал рядом, подтянув колени к груди. Одежда, которую я смастерила из холстины, превратилась в грязные лохмотья. Мухи облепили босые ступни узника, но он даже не пытался отгонять их.

– Снимите с него кандалы, – велела я управляющему.

– Нет, – отрезал Кларенс.

– В таком случае вам придется тащить его на себе. – Я посветила фонарем, чтобы он мог получше рассмотреть грязного человека, лежащего у нас под ногами.

Кларенс молча выудил ключ из кармана и освободил Эссекса. Мы потянули его за руки и заставили подняться. Он пошатнулся, но устоял.

– Держите. – Я вручила Кларенсу фонарь, а сама достала из аптечки кусок чистой ткани и смахнула насекомых, ползающих по телу Эссекса.

– Давай шагай, – скомандовал управляющий.

Узник изо всех сил старался выполнить приказ, но колени у него подгибались и дрожали, он сделал всего шаг и начал оседать. Кларенс подхватил Эссекса прежде, чем тот упал и ударился головой о стену, взвалил на себя и поволок вниз по лестнице. Мы подошли к заднему крыльцу таверны, но даже тут был слышен доносившийся из большого зала пьяный хохот Тюремщика. Я открыла дверь в комнату, куда перевели узника, хотя это помещение больше походило на узкий чулан: здесь мужчины могли опробовать приобретенных рабынь. В чулане стоял один-единственный шаткий стул, на спинке которого висело старое одеяло. Я бросила одеяло на пол, и Кларенс позволил Эссексу сползти на подстилку.

Первым делом я протерла кожу возлюбленного смесью из масла базилика, лимонного сока и уксуса, чтобы уничтожить насекомых и их личинки. Затем втерла масло ему в волосы и сильно отросшую бороду.

– Его нужно помыть, – сказала я.

– Просто дай ему какое-нибудь лекарство, и пойдем отсюда, – буркнул Кларенс. Он сидел на стуле, угрюмо поглядывал в мою сторону и, брезгливо морщась, не переставал вытирать руки о штаны.

Я поднесла коричневый пузырек к губам Эссекса и влила в рот несколько капель чудодейственного снадобья. Он приоткрыл глаза. К счастью, ему хватило ума не назвать меня по имени.

– Нужно накормить его.

– Ладно, – согласился управляющий, – сходи на кухню.

Я осторожно вытащила ладонь из-под головы Эссекса, поднялась с пола и побежала на кухню. Налила полную миску бульона, прихватила несколько кусков хлеба и поспешила обратно. Пока я кормила Эссекса, Кларенс все с тем же мрачным видом наблюдал за мной из своего угла и нервно грыз ногти. Поставив возле головы больного блюдце с нарезанным луком – надежное средство от лихорадки, – я прикрыла любимого одеялом. Кларенс встал со стула, собираясь снова надеть на узника кандалы.

– Боитесь, что сбежит? Да он на ногах не стоит, – усмехнулась я. – Дайте ему хотя бы сутки прийти в себя. Смотрите: окон тут нет, дверь на замке.

Кларенс потоптался в нерешительности, затем махнул рукой и вышел из чулана.

* * *

Пятница была самым напряженным днем: на аукционе шла бойкая торговля, и мне приходилось работать не покладая рук. Обычно я вставала затемно и отправлялась в мастерскую проверить, все ли готово к приему девушек. Остальные обитатели тюрьмы Лапье в этот час крепко спали. Я была уверена, что поблизости никого нет, и едва не вскрикнула от неожиданности, когда в дверном проеме возникла массивная фигура Элси. Кухарка прижимала к груди кипу выстиранных холщовых рубах.

– Доброе утро, мисс. Я только что мыла пол в таверне и слышала, как в задней комнате кричит узник.

– Кроме тебя в таверне был кто-нибудь?

Элси отрицательно качнула головой.

– Он зовет вас.

– Что значит – зовет? – Я опустила глаза и принялась старательно разглаживать складки на юбке.

– Все время повторяет, позовите мулатку с лекарством!

У меня сжалось горло: даже в бреду Эссекс сумел сохранить в тайне наше близкое знакомство! Кухарка положила рубашки на край стола и удалилась. Я не стала тащить с собой всю аптечку и рассовала по карманам лишь самое необходимое: коричневый пузырек, склянку с бальзамом из черной бузины, мяты и имбиря, чтобы снять жар, и кусок ивовой коры – приложить к опухшим лодыжкам Эссекса.

Больной метался по полу и стонал. Я опустилась на колени рядом с ним.

– Это я, мулатка с лекарством.

Эссекс разлепил веки и улыбнулся сквозь мучительную боль.

– Хитро придумано, – улыбнулась я в ответ.

– Я знал, что выдам нас обоих, если хоть раз произнесу твое имя. – Глаза у Эссекса наполнились слезами.

– Ничего, ты скоро поправишься.

Я натерла любимого бальзамом – лоб, грудь, подмышки и пятки. Затем поднесла к губам коричневый пузырек:

– Пей.

Он сделал пару глотков. Я насыпала ему на язык толченую куркуму.

– Это поможет снять отеки.

– Письмо? – едва слышно прошептал Эссекс.

– Тсс. Доверься мне, я обо всем позабочусь. Отдыхай и набирайся сил.

Горячие пальцы Эссекса сжали мою руку. Я поцеловала его в лоб.

– Лежи тихо. Больше не зови меня. Но будь готов, когда я приду за тобой.

Глава 40

Кормить как на убой

Начало главной ежегодной ярмарки в штате Виргиния означало, что в Ричмонд пришла осень. Люди собирались целыми семьями, ехали не только из окрестных городков, но и с отдаленных плантаций. Всем хотелось окунуться в атмосферу праздника: взрослым – сделать ставку на скачках и отдаться азарту настоящего игрока, детям – поучаствовать в ярмарочных конкурсах и получить забавный приз. Фермеры ждали возможности похвастаться своими достижениями и поспорить, кто вырастил самую большую тыкву; хозяйки соревновались в кулинарном искусстве: кто испечет самый вкусный пирог с хрустящей корочкой. На сельскохозяйственной выставке были представлены новейшие машины и механизмы, а в павильонах для дам – модные наряды сезона. В глубине ярмарки находился салун: спиртное здесь лилось рекой, и здесь же можно было купить живой товар высочайшего качества. Из разговоров, подслушанных в таверне, я узнала, что Тюремщик намерен выставить Эссекса на продажу в день открытия ярмарки, до которого оставалась всего неделя.

Чтобы подготовить Эссекса к продаже, Тюремщик велел оставить его в задней комнате таверны, где было намного прохладнее, чем в клетушке под самой крышей, а кухарке поручили откармливать узника: теперь Эссексу полагалась полноценная трапеза три раза в день вместо миски прогорклой каши, которую Элси приносила ему на чердак раз в сутки. Мне Тюремщик велел сварить укрепляющий травяной настой, но давать лекарство больному доверили кухарке. Если не считать того вечера, когда по указанию самого Лапье мы с Кларенсом перетащили Эссекса в комнатку при таверне, наши встречи по-прежнему оставались под запретом. Также мне не позволяли ходить вместе с Эбби на рынок. Единственная уступка, на которую пошел Тюремщик, – посещение церкви по воскресным дням.

С приближением ярмарки дел в тюрьме прибавилось. Я почти не выходила из мастерской, готовя девушек к продаже. Сисси с утра до глубокой ночи работала в таверне, а на Эбби свалились заботы о доме и покупки на рынке. Поскольку рук на все не хватало, я предложила Тюремщику отправить детей к Грейс Маршалл на то время, пока мы готовимся к ярмарке. Девочки обожали учительницу и с восторгом встретили эту идею. Перед таким напором Лапье не сумел устоять и дал согласие на переезд.

Накануне открытия ярмарки Тюремщик пригласил друзей отметить предстоящий триумф. Празднество затянулось. Прошла целая вечность, прежде чем компания достаточно опьянела, чтобы счесть вечеринку законченной и разойтись. Сам хозяин едва держался на ногах и поводил вокруг остекленевшим взглядом. Я помогла ему подняться со стула. Тюремщик буквально повис у меня на плече, мы с трудом добрели до дома. Оказавшись в гостиной, он тут же принялся грубо шарить по мне руками, полез под платье и попытался стянуть панталоны.

– Нет, только не здесь, – я отпихнула его, – Эбби может войти.

Но протесты оказались напрасны, он швырнул меня на крышку фортепьяно, а сам навалился сзади. Я слышала над ухом его тяжелое сопение. Утолив похоть, Тюремщик звонко шлепнул меня по заду.

– Умница, никогда не подводишь!

Страдая от унижения, я молча возилась с застежками на нижней юбке. Тюремщик наблюдал за мной, облокотившись об угол инструмента. Он как будто позабыл надеть брюки, которые так и остались спущенными до колен.

– Ты любишь меня? – спросил Лапье.

– Конечно, милый, – бросила я, поправляя вылезшие из волос шпильки.

– Произнеси это громко, – потребовал Тюремщик. Казалось, он внезапно протрезвел. – Скажи, что любишь меня, – повторил он торжественным тоном.

Я приблизилась и коснулась ладонью его щеки.

– Я люблю тебя. И благодарна за все, что ты делаешь для меня и наших детей.

Лапье расплылся в довольной улыбке.

– Капельку виски? – предложила я.

– Да, не помешает, – согласился он.

Я подошла столику с напитками и плеснула в стакан щедрую порцию, не забыв приправить ее снотворным, которое предусмотрительно выудила из потайного кармана нижней юбки.

– Пойдем наверх, – предложила я, подавая ему выпивку. – Завтра у нас важный день. Надо хорошенько отдохнуть.

Тюремщик залпом опрокинул стакан и, шатаясь, поднялся по лестнице. Я довела его до спальни, помогла раздеться и уложила в постель.

– Куда это ты собралась? – Он схватил меня за запястье.

– Переоденусь в ночную сорочку и сразу вернусь. – Я поцеловала его в щеку.

Затем вошла к себе, закрыла дверь и, привалившись к ней спиной, стала ждать. Прошло минут десять, прежде чем из спальни напротив донесся оглушительный храп. Я выскользнула в коридор и бесшумно сбежала вниз по лестнице. Эбби уже стояла у черного хода, за плечами у нее висел дорожный мешок. Взгляд этой женщины больше не был испуганным и потерянным: она смотрела решительно и строго. Эбби оставалась все такой же маленькой и хрупкой, однако за последние несколько недель – с тех пор, как ей пришлось хранить множество опасных секретов, – она заметно окрепла, стала гораздо более собранной. Похоже, Эбби была полностью готова к тому, чтобы осуществить задуманное.

– Ты помнишь, что нужно делать? – шепнула я.

Она кивнула и спустилась с крыльца, припадая на сухую ногу. Выждав немного, я тоже выбралась из дома и прокралась в конюшню. Монро спал на охапке сена. Мне пришлось потрясти сына за плечо и прикрыть ему рот ладонью, чтобы он не вскрикнул от неожиданности.

– Тихо. Сейчас нет времени на объяснения. Просто молчи и делай, что я скажу. Идем.

Томми, устроившийся на ночлег в пустом стойле, тоже поднял голову.

– Мисс Фиби, возьмите меня с собой! – взмолился юноша.

Меня терзали сомнения: участие Томми не входило в мои планы.

– Пожалуйста, мисс Фиби. Он убьет меня, как только поймет, что я помогал вам.

Я махнула рукой, призывая следовать за нами, поскольку чувствовала материнскую ответственность по отношению к Томми, словно он тоже был моим сыном. Эбби ждала позади конюшни, держа наготове керосиновую лампу. Она жестом велела мальчикам разбросать сено вдоль стены.

«Встретимся на месте», – одними губами произнесла я и, подобрав юбки, помчалась в таверну. Войдя в зал, я замерла на пороге и прислушалась, моля Бога о том, чтобы одна из девушек, которой я щедро заплатила за общение с управляющим, справилась со своей задачей. Видимо, ей удалось увести Кларенса: в таверне было тихо. Нужный мне ключ болтался на крючке возле барной стойки. Я отперла чулан и заглянула внутрь. Эссекс выпрямился на стуле и широко улыбнулся. Это была та же знакомая улыбка, которой он встречал меня всякий раз, когда я тайком пробиралась к нему в конюшню на плантации Белл. Сердце в груди учащенно забилось. Я окинула возлюбленного взглядом: хорошее питание и уход пошли ему на пользу. Эссекс заметно поздоровел, к тому же сегодня утром Томми, которому велели подготовить раба к продаже на ярмарке, постриг и побрил его. Однако у меня были несколько иные планы на завтрашний день.

– Нам нужно спешить, – шепнула я.

Эссекс шагнул ко мне, крепко обнял и поцеловал. Если бы на кону не стояла жизнь моего возлюбленного, этот поцелуй лишил бы меня сил. Сердце снова подпрыгнуло и пустилось вскачь. Но я отстранилась и подтолкнула Эссекса к выходу. Вечером, перед уходом из таверны я предусмотрительно оставила плащ и шляпу Тюремщика висеть на спинке стула и теперь вручила их Эссексу. После многочисленных объявлений в газетах и публичной порки многие в Ричмонде знали, как выглядит знаменитый узник тюрьмы Лапье. Поэтому, пока он не выбрался из Виргинии, лучше, чтобы никто не видел его лица.

Мы выскочили во двор и увидели зарево: сено, которое подожгла Эбби, полыхало вовсю. Я зашагала мимо хозяйственных построек к задней части тюрьмы, повязав по дороге рот и нос куском плотной ткани, и показала Эссексу, чтобы он сделал то же. Тела умерших рабов не сразу вывозили за территорию, чтобы закопать в специально отведенном месте. Трупы просто сваливали под забором, где они разлагались, источая удушающий запах гниющей плоти. Нам пришлось перешагивать через них, чтобы пробраться туда, где нас поджидали остальные беглецы.

Последние несколько недель Эбби и Томми каждую ночь являлись сюда и расшатывали одну из ветхих секций забора, а также выгребали из-под нее землю. Растущую дыру они прикрывали ветками и мусором, которого здесь было в избытке. Мы убрали завал и раздвинули деревянные планки. Эбби и оба мальчика легко выбрались наружу. Но Эссекс был выше ростом и шире в плечах. Я испугалась, что он застрянет.

Эссекс понял мои сомнения и начал дергать доски, расширяя проход. Томми и Монро со своей стороны углубляли подкоп. Вскоре щель стала достаточной, чтобы Эссекс протиснулся через нее. Тем временем в тюрьме поднялась суматоха. Мы слышали истошный лай собак, звон колокола и вопль Кларенса: «Пожар! На помощь! Пожар!»

– Уходим! – скомандовала я. Скоро здесь будет полно народу: жители окрестных домов прибегут на зов управляющего с лопатами и ведрами.

Мы двинулись по переулку.

– Сюда! – Я хотела свернуть в первую боковую улицу, но ковылявшая рядом Эбби потянула меня левее, в узкий и темный проулок:

– Тут короче.

Наша компания перешла на бег. Мы с Эссексом поддерживали экономку под локти, помогая ей переставлять сухую ногу. В какой-то момент я поняла, что семь лет назад впервые шла именно этой дорогой, приведшей меня в тюрьму Рубина Лапье. Нам предстояло пересечь мост Мейо – открытое пространство, которое хорошо просматривалось. Но это был единственный путь через реку. Нужно пройти его быстро, но и бежать нельзя – только привлечем внимание. Мы ступили на мост и сбавили ход. Я шагала впереди, крепко держала Монро за руку. Мы уже почти миновали опасное место, когда послышалось звяканье цепей и грубые окрики работорговцев, гнавших группу невольников в город под покровом ночи. Если нас сейчас заметят, мы и глазом не успеем моргнуть, как снова окажемся в объятиях Лапье. Голоса доносились справа. Мы сбежали с моста и юркнули налево за дерево с толстым раздвоенным стволом.

Мы сидели на корточках позади дерева до тех пор, пока голоса не стихли. Убедившись, что вокруг больше никого нет, наша пятерка выбралась из укрытия. Я повела спутников по утоптанной тропинке, спускавшейся к самой воде. Вскоре впереди показались густые заросли прибрежных камышей – надежное укрытие, из которого было хорошо видно реку. Устроившись в зарослях, я обняла сына и прижала к себе. Эссекс сидел рядом.

– Что дальше? – шепотом спросил он.

– Ждем сигнала.

Только сейчас до меня стала доходить вся серьезность того, что мы совершили. Чем дольше тянулось ожидание, тем сильнее я нервничала: прошло полчаса, а лодка так и не появилась. Тем временем в тюрьме уже наверняка заметили наше исчезновение.

– Эбби, ты уверена, что за нами придут? – спросила я.

– Абсолютно, – кивнула экономка.

При подготовке побега через людей в кондитерской мне приходилось целиком полагаться на Эбби. К моему величайшему удивлению, выяснилось, что она много лет знакома с хозяином заведения – еще с тех пор, как сама была подростком. После нескольких писем к нему, в которых я умоляла о помощи, а также уговоров, с которыми экономка регулярно подсаживалась к Коррине на каждом воскресном богослужении, они согласились переправить на Север заключенного из тюрьмы Лапье. Я поймала взгляд Монро: сын наблюдал за мной расширенными от тревоги глазами. Освобождение из неволи моего мальчика стало для меня едва ли не главной миссией жизни, и теперь, когда она близилась к осуществлению, я вдруг осознала, что, возможно, больше никогда не увижу сына. Обняв Монро, я помолилась о его безопасности и благополучии. Затем заглянула ему в лицо и поцеловала в обе щеки.

– Наверное, сейчас ты не до конца понимаешь, что происходит. Но все, что я сделала и делаю, – все только ради любви к тебе, сынок. Помни об этом.

Эссекс мягко коснулся моего плеча. Я поняла, что забыла сделать еще одну важную вещь.

– Монти, познакомься: это твой отец, Эссекс Генри.

– Тот, которого держали на чердаке?

– Да.

– Здравствуйте. Рад познакомиться, – официальным тоном произнес Монро.

Эссекс притянул мальчика к себе и крепко обнял.

И тут мы услышали плеск воды.

– Ждите здесь, – велела я спутникам, а сама, выбравшись из кустов, спустилась по вязкой жиже к самой воде, остановилась в пятне лунного света и принялась махать белым платком, в точности выполняя инструкции, переданные через Эбби. Капитан судна замедлил ход и бросил якорь.

– Меня прислал друг вашего друга, – сказала я.

– Пассажирам лучше поторопиться. Деньги при вас?

Я махнула остальным. Они вышли из укрытия и спустились на берег, Эссекс держал за руку Монро, за ними ковыляла Эбби, Томми замыкал процессию.

Я отдала капитану кошелек с оставшейся частью суммы, которую собирала годами.

– У нас тут четверо.

– Мы договаривались о троих.

Я сняла с шеи жемчужное ожерелье и протянула ему.

– Пожалуйста!

Капитан посмотрел на четверку, топтавшуюся у меня за спиной, и сделал широкий жест, приглашая их подняться на борт. Эбби двинулась первой. Высокий чернокожий мужчина протянул ей руку и помог забраться по трапу. Оказавшись на палубе, экономка ахнула и бросилась к нему в объятия. Я присмотрелась. Бэзил! Он вернулся за ней! Бэзил улыбнулся и помахал мне.

Я обняла Монро.

– Иди, детка.

– Мама, а разве ты не с нами?

– Мне нужно остаться. А ты, сынок, иди со своим отцом и к той жизни, о которой я всегда говорила тебе, – жизни свободного человека. Придет время, и я найду вас.

Глаза Монро наполнились слезами. Мальчик обнял меня за талию и уткнулся носом в живот. Я поцеловала сына в макушку и кивнула Томми, чтобы тот увел Монро. Бэзил уже манил их обоих с борта судна.

– Я не уеду без тебя, Фиби, – заявил Эссекс и расправил плечи. Я узнала это движение: мой возлюбленный всегда так делал, когда упрямился и хотел настоять на своем.

– Ты должен. Иди!

– Нет, я не могу. Только не теперь!

– Нам пора! – нетерпеливо позвал капитан. – Где их бумаги?

Я показала капитану пропуска, которые сама выписала, – по ним беглецы смогут беспрепятственно добраться до Балтимора, – и передала бумаги Эссексу. Он спрятал документы за пазуху. Затем сняла с шеи самодельное ожерелье с выточенной из дерева половинкой сердечка, которое возлюбленный когда-то подарил мне, и повязала ему на шею.

– Позаботься о нашем сыне. А я не могу бросить дочерей.

Эссекс грустно качнул головой. Я поцеловала его.

– Кто-то должен остаться в качестве агнца на заклание, – сказала я.

– Нам пора! – крикнул капитан.

– Пожалуйста, иди. Не упусти свой второй шанс. Я запомнила адрес в Бостоне и сумею отыскать вас через твоего друга.

Я не стала ждать, пока Эссекс поднимется на борт, развернулась и зашагала по тропинке прочь от берега. Кровь пульсировала у меня в висках при мысли о том, что я в шаге от свободы, но она вновь ускользает от меня. И все же я знала, что сделала правильный выбор: ради нашего сына, ради моих дочерей. Тот выбор, который сделала бы ради меня мама. Я возвращалась в тюрьму Лапье. На мосту показалась очередная группа закованных в кандалы невольников; их гнали той же дорогой, которой шла я. И так будет продолжаться до тех пор, пока не наберется достаточное количество храбрых сердец, которым хватит смелости изменить мир.

Пока есть жизнь, есть надежда.

Эпилог

3 мая 1867 года

Ричмонд, Виргиния

Дорогая Эстер!

Прошу прощения, моя любимая доченька, что задержалась с ответом. Но, думаю, ты представляешь, какой хаос у нас тут творится после окончания войны. Ричмонд изменился до неузнаваемости. Когда конфедераты поняли, что битва проиграна, командование приказало поджечь арсеналы, склады, табачные фабрики и мосты, чтобы ничего не досталось наступающим войскам северян. Однако вскоре огонь вышел из-под контроля и охватил близлежащие районы города, в результате многие жители лишились домов. Деловая часть Ричмонда выгорела дотла. И все же никакие потери не могли омрачить радость людей, получивших свободу. Если бы только моя мама видела это ликование!

Освобожденные мужчины, женщины и дети приветствовали входящие в город полки союзников. А затем толпы нарядно одетых людей двинулись по главной улице к Капитолию штата, чтобы там отпраздновать долгожданную победу. О, как же мне хотелось присоединиться к их шествию!

Трудно описать, какое смятение и негодование вызвали эти события у большинства рабовладельцев. Ваш отец, желая сохранить «собственность», собрал пятьдесят невольников и попытался бежать с ними на Юг. Но когда он пригнал людей в Данвилл, ему не позволили сесть в переполненный поезд. Лапье пришлось освободить рабов прямо там, на вокзале. Это стало для него ужасным ударом, после которого он так и не оправился.

Итак, милая доченька, с тяжелым сердцем сообщаю, что ваш отец скончался 25 октября 1866 года, проболев чуть больше недели. В официальном заключении указано, что он умер от холеры. Однако я полагаю, что его жизнь унесла война: отец умер от горя. «Ричмонд экзаменер» поместила достойный некролог, в котором назвала Рубина Лапье «честным человеком». Прилагаю к письму вырезку из газеты.

Дорогая, помнишь преподобного Натаниэля Колвера из Бостона? Так вот, теперь он перебрался в Ричмонд и организовал школу для вольноотпущенников, где бывшие рабы получают образование и готовятся к служению в баптистских церквях. Твой отец завещал все свое имущество мне, в том числе тюрьму Лапье и то немногое, что осталось от его состояния. Помещение тюрьмы я сдала преподобному Колверу в аренду на три года. Мне хотелось искупить вину этого места, где страдали и гибли люди. Кандалы, наручники и цепи сменились школьными партами и досками. Территория, носившая прежде название «пол-акра земли дьявола», ныне получила новое имя: «пол-акра земли Бога». Да будет благословен Господь!

Дорогая Эстер, всегда помни: я горжусь тобой и твоими сестрами, и мое сердце утешается тем, что вы все находитесь в полной безопасности в Массачусетсе и получаете образование. Это то, чего всегда хотела для меня моя мама и о чем мечтала я сама, пусть даже ради этого вам приходится выдавать себя за белых. Знайте, каждое решение, которое я принимала в своей жизни, я принимала ради вас – моих детей. Я ни о чем не жалею. Помните, что вы свободны: свободны для того, чтобы делать собственный выбор. Свободны жить. Свободны любить. И ваша свобода станет еще полнее, если, живя в новом мире, вы не будете оглядываться назад. Да, вы родились от матери-мулатки, а ваш отец держал тюрьму для рабов, но отныне это не имеет значения. И потому храните свой секрет и унесите его с собой в могилу. Я дала вам фамилию своего отца – Белл, – надеясь таким образом увеличить дистанцию, отделяющую вас от прошлого. Также надеюсь, что вы с Изабель и Джоан преуспеете в жизни

В то же время Бёрди говорит, что не собирается переезжать в Массачусетс, как сделали сестры, и ни за что на свете не откажется от своей истории. Бёрди едва исполнилось десять, а она уже весьма активно участвует в делах школы Натаниэля Колвера – обучает малышей грамоте. Наша маленькая мудрая Птичка с невероятно большим и добрым сердцем считает, что ей от Бога дана миссия помогать тем, кто пострадал от рабства. Несмотря на упорное молчание Бёрди, которая так и не ответила ни на одно из ваших писем, пожалуйста, продолжайте молиться о младшей сестре, пока она изо всех сил старается исправить наш мир.

Моя мама и представить не могла, какая жизнь ждет ее внучек. Поэтому прошу: не надо рисковать благополучием ради сентиментальных чувств – сожгите письмо сразу, как прочтете. Это для вашей же безопасности! Тебе не нужны доказательства любви твоей матери, потому что я навсегда останусь в твоем сердце.

С нежностью,

Фиби Долорес Браун

* * *

2 февраля 1874 года

Ипсвич, Массачусетс

Дорогая мама!

Я получила деньги, которые ты прислала на свадьбу. Огромное спасибо. Свадьба получилась великолепной! Мне очень хотелось, чтобы в этот день ты была рядом и могла разделить мою радость, но я прекрасно понимаю, насколько велик риск и что поставлено на карту, поэтому продолжаю говорить всем, будто у тебя слишком слабое здоровье и ты не можешь путешествовать.

Мой Джон – прекрасный человек и заботливый муж. Я ни в чем не нуждаюсь, он чрезвычайно добр и щедр. Изабель и Джоан стали совсем взрослыми и превратились в настоящих красавиц. Правда, Джоан не престает требовать, чтобы ее ценили за ум, а не за красоту. Она теперь у нас настоящая учительница, преподает в городской школе. У Изабель появился поклонник – хороший парень из состоятельной семьи, в этом году оканчивает юридический факультет. Мы считаем его достойным кандидатом в мужья и со дня на день ждем, что он сделает предложение Изабель.

Прилагаю вырезку из газеты – объявление о нашем с Джоном бракосочетании. Ой, мама, представляешь, недавно я встретила на улице Монро. Да-да, нашего Монти! Мы оба остановились возле овощного лотка и сделали вид, будто не знакомы. Монти нацарапал адрес церкви на клочке бумаги и сунул записку мне в карман. Я пошла туда на следующее утро. Ах, мама, какое это счастье – повидаться с братом! Ты бы не узнала Монро: такой высокий и невероятно красивый мужчина. Он посвятил меня в некоторые подробности жизни в Ричмонде, о которых я понятия не имела. Хоть мы и росли практически бок о бок, наше детство было настолько разным! Я извинилась перед братом за глупую историю с куклой и за то, что он пострадал по моей вине. О, наш Монти, добрая душа! Он только посмеялся и все обратил в шутку. Монро женат, у него двое детей, Роберт и Мэри.

Мама, я не знала, что заключенный Эссекс Генри, которого держали на чердаке, был отцом Монро и любовью всей твоей жизни. Ты умеешь хранить секреты! И конечно, я и подумать не могла, что именно благодаря тебе Монти с Эссексом оказались на свободе. Помню только, как после пожара ты несколько недель тяжело болела и как все мы боялись, что ты уже не встанешь с постели. К счастью, наши с сестрами горячие молитвы вернули тебя к жизни! Да будет благословен Господь!

Мама, к сожалению, я также должна сообщить тебе дурные вести: по словам Монро, Эссекс Генри умер в Канаде от туберкулеза. После побега они прожили вместе с отцом всего несколько лет, но, по словам Монти, это были хорошие годы. Сначала они обосновались в Огайо, а затем перебрались в провинцию Онтарио, в Сент-Катаринс. Там Монро до сих пор и живет с женой и детьми. И коль скоро мы заговорили о тех, с кем расстались: дня не проходит, чтобы я не думала о Джули. От нее по-прежнему нет вестей?

Я согласна с тобой, мама: после того как я вышла замуж и переехала к супругу, наша переписка представляет еще большую опасность. Однако я не послушалась и не сожгла твои письма. Это все, что у меня осталось от тебя. Я поступлю с ними так же, как ты поступила когда-то с рецептами, оставшимися от твоей мамы, – спрячу их в тайник вместе с моими личными деньгами, которые, как ты и советовала, я понемногу откладываю. Передай привет Бёрди и скажи, что мы любим ее и очень по ней скучаем. Хоть сестричка и сердится на нас за то, что мы живем как белые женщины, и не желает отвечать на наши письма, мы ежедневно молимся о малышке Бёрди. Как бы мне хотелось, чтобы сестра не была такой упрямицей и, скрыв свое происхождение, присоединилась к нам в Ипсвиче! Но я также уважаю ее выбор и решение остаться рядом с тобой. Пожалуйста, знайте, что вы обе всегда в моем сердце, и я неизменно молюсь о вашем здоровье и благополучии. Изабель и Джоан также передают привет.

С любовью,

миссис Эстер Франсин Белл Диллингем

От автора

Эта книга – художественное произведение и является плодом моей фантазии. На создание романа меня вдохновила история Мэри Лампкин – женщины, которая жила в тюрьме для рабов Роберта Лампкина в Ричмонде. Впервые я узнала о ней случайно весной 2016 года. Примерно за год до этого наша семья перебралась в Виргинию и поселилась в окрестностях Ричмонда. Однажды к нам в гости приехали близкие друзья. Муж, намереваясь занять детей и взрослых, предложил прогуляться по Тропе невольников. Открытая в 2011 году, Тропа протянулась почти на три мили – от доков Манчестера до тюрьмы Лампкина. Вдоль нее установлены семнадцать памятных указателей. Мы двигались вдоль реки Джеймс, давая детям возможность прочесть вслух надписи на указателях. Слушая их, я заинтересовалась личностью Роберта Лампкина, хозяина тюрьмы, жившего вместе с женой и пятью детьми на своем полуакре земли среди бараков, от которых, как говорили, исходил весьма неприятный запах. Там мучили, унижали, продавали и покупали чернокожих невольников. Сама я живу на трех четвертях акра и потому не могла не задать вопрос: а в каких условиях приходилось существовать и воспитывать детей жене Лампкина? Продолжая идти по Тропе невольников, я узнала, что Роберт Лампкин женился на бывшей рабыне по имени Мэри. Помня, что в 1800-х межрасовые браки были запрещены, я предположила, что хозяин тюрьмы и сам был чернокожим. Это поразило меня еще больше: каким образом чернокожий мог стать одним из крупнейших работорговцев Юга Америки?

Вскоре дети устали идти пешком, мы вернулись в машину и поехали к тому месту, где прежде находилось здание тюрьмы, а рядом – африканское кладбище. Энергетика этих мест была одновременно странной и зловещей. Казалось, я кожей чувствую присутствие многих и многих душ, желающих, чтобы их голоса были услышаны. Они словно прилепились ко мне и преследовали до самого дома. Следующие три дня я рыскала по интернету в поисках информации о печально известной тюрьме для рабов и читала все, что только удалось отыскать. Выяснилось, что Роберт Лампкин был белым, а его заведение служило своего рода «накопителем», через который с 1844 по 1865 год прошло более трехсот тысяч невольников. Тюремщик отличался столь дикой жестокостью по отношению к чернокожим, что в городе его прозвали Тираном, а его владения – полуакром земли дьявола.

Любопытство привело меня к самому известному узнику тюрьмы Лампкина – Энтони Бернсу. Бернс бежал с плантации в Виргинии, перебрался на Север и обосновался в Бостоне. Однако в 1854 году его задержали и по федеральному закону о выдаче беглых рабов возвратили на Юг. В течение 120 дней Энтони Бернс находился в заключении в условиях, близких к тем, которые описаны в моем повествовании. Единственным его утешением стал сборник церковных песнопений, полученный от Мэри. Гражданская жена Роберта Лампкина проявила сочувствие к узнику и тайком передала ему книгу.

Наткнувшись на эту историю, я уже не могла перестать думать о Мэри. Как жилось ей на «полуакре земли дьявола»? Что должна была чувствовать женщина, день за днем наблюдавшая за страданиями таких же, как и она, невольников и одновременно помогавшая Лампкину вести дела? Действительно ли она любила Роберта и адаптировалась к роли хозяйки тюрьмы, или же это был исключительно вопрос выживания и попытка уберечь себя и детей?

Занимаясь сбором материала, я узнала, что Мэри, чья мать была чернокожей, а отец белым, попала к Лампкину еще ребенком. Став конкубиной[31] владельца тюрьмы, Мэри родит от него пятерых детей. Говорят, Лампкин относился к детям и к самой Мэри как к своей семье. Официально он даст ей свободу после Гражданской войны, женится на Мэри, а двух старших дочерей отправит в школу в Ипсвич, штат Массачусетс, где девушки будут выдавать себя за белых. По завещанию все имущество Роберта Лампкина досталось его «желтой жене». Она, в свою очередь, сдала участок земли вместе с тюремными постройками в аренду преподобному Натаниэлю Колверу, который организовал в Ричмонде школу и семинарию для освобожденных рабов. Позже школа Колвера переросла в колледж для афроамериканских студентов Университета Виргинии Юнион.

Я просмотрела доступные в интернете хозяйственные реестры середины XIX века и привела в книге подлинные названия плантаций как дань уважения нашим предкам. Также некоторые персонажи моего романа являются реальными людьми, к примеру крупные работорговцы тех времен: Сайлас Омохундро, Гектор Дэвис и Дэвид Пуллиам. У всех троих были жены-мулатки, которые помогали им вести дела: Хелен, Энн и, конечно же, несравненная Коррина Хинтон – женщина, поразившая меня своей красотой и деловой хваткой.

Я изучала фотографии на веб-сайтах и посетила несколько плантаций в Виргинии: Грин-Хилл, Ширли, Престволд, Берроуз. Приступая к работе над романом, я прочитала множество книг, в том числе «Деньги важнее мастерства» и «Семья важнее свободы» Кэлвина Шермерхорна, «Черная лестница большого дома» Джона Майкла Влаха, «Случаи из жизни рабыни» Гарриет Джейкобс, «В доме на плантации: белые и черные женщины Старого Юга» Элизабет Фокс-Дженовезе, «История семинарии в Ричмонде с воспоминаниями о тридцатилетней работе среди цветного населения Юга» Чарльза Генри Кори, «Рассказ о жизни Фредерика Дугласа: американский раб Фредерик Дуглас» и «Пятьдесят лет в цепях, или Жизнь американского раба» Чарльза Болла (в сцене порки Эссекса я воспользовалась сведениями, найденными у Болла об использовании «перцовой припарки», а также о «наказании насосом» – эту историю одна из девушек рассказывает Фиби). Кроме того, я прочла «Известный мир» Эдварда П. Джонса, «Рабы, ожидающие продажи: аболиционистское искусство и работорговля в Америке» Мори Д. Макиннса, «Работорговля в Ричмонде: экономическая основа старого доминиона» Джека Траммелла и Афины В. Джефферсон; и познакомилась со многими периодическими интернет-изданиями.

Благодарности

По милости Божией я переехала в Виргинию и по воле Его открыла для себя историю Мэри Лампкин. Я благодарна за каждый шаг, проделанный на этом пути. Имани, Моник, Кайя и Ксола Миди, спасибо вам за то, что отправились вместе со мной по Тропе невольников, где я впервые услышала имя будущей героини. Моим родственникам и друзьям: я ценю и люблю вас всех. Моему отцу Тайрону Мюррею спасибо за то, что он с гордостью и вниманием прочел каждую страницу моего повествования. Маме Нэнси Мюррей спасибо за безграничную любовь, а Фрэнсис Мюррей – за неотступную поддержку. Моих замечательных родственников Паулу Джонсон, Глена Джонсона-старшего, Паситу Перера благодарю за то, что подбадривали и вдохновляли меня. Моим любимым сестрам Тауйе и Надие и брату Талибу спасибо за веру в меня, а кузине Элизе Гарбетт – за то, что поделилась нашим генеалогическим древом и жизнеописанием Винни Браун. Огромная благодарность всем членам семьи Белл, и отдельное спасибо Клаудии и Энн, которые послужили мне путеводными звездами, и Ашкире, которая позволила мне ответить на ее доброту и заботу. Спасибо моим первым читателям, которые убеждали меня продолжать работу над книгой: Мэри Паттерсон из «Маленькой книжной лавки», Робину Фармеру, Саманте Уиллис и Тони Боните. Также благодарю коллег и товарищей из проекта «Кимбилио» и всех участников книжных клубов, которые до сих пор любят хорошую литературу и распространяют информацию об авторах вроде меня.

И конечно же, моя благодарность лучшей команде издателей: Венди Шерман, которая всегда верила в меня, и Шериз Фишер, которая была мне надежной опорой. Я не могу представить работу над книгой без вас. Несравненный редактор Дон Дэвис: я в восторге от вашего волшебства, работать с вами – мечта любого автора. Также спасибо замечательной команде издательства «Саймон и Шустер» за то, что искренне заботились о моих интересах: Лейла Сиддики, Брианна Шарфенберг, Карли Ломан, Челси Джонс, Лашанда Анква, Чонис Басс – вы напомнили мне меня саму в юные годы. Спасибо всем сотрудникам издательства, которые работали не покладая рук; благодаря вам эта книга увидела свет. Шелби Син-клер, благодарю за ваш зоркий глаз и обширные познания в истории США.

Мои дети, Майлз, Зора и Лена Джонсон: все, чем я занимаюсь, я делаю ради вас. Мой любимый муж Гленн: именно ты в один прекрасный осенний день заставил мою фантазию пробудиться, и вот результат – мы держим в руках эту книгу. Спасибо, что был и остаешься моей надежной опорой и первым слушателем в то время, когда будущие истории только-только зарождаются в глубине моего сердца.

И наконец, последнее, но не менее важное: спасибо вам, дорогие читатели, за то, что открыли эти страницы и впустили в свою душу, смею надеяться, хорошую историю. Ваше доверие побуждает меня вновь браться за перо.

Об авторе

Садека Джонсон – отмеченный несколькими наградами автор четырех романов. Среди ее призов есть премия Национального книжного клуба, книжная премия Фил-лиса Уитли и ежегодная премия Национальной книжной ассоциации за лучшую художественную прозу. Садека Джонсон является участником программы «Кимбилио», поддерживающей авторов из африканской диаспоры, а также бывшим членом совета директоров «Джеймс-ривер райтерс» и «Толл Поппи райтер». Садека родом из Филадельфии, в настоящее время живет неподалеку от Ричмонда, штат Виргиния, вместе с мужем и тремя детьми.

Примечания

1

Госпожа (простореч.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Beautiful dreamer (англ.) – романс Стивена Фостера (1826–1864), американского композитора, поэта и певца.

3

Духовные песнопения, популярные в общинах чернокожих христиан-протестантов.

4

Африканское государство, располагавшееся на территории современного Камеруна.

5

Духовная музыка, характерная для чернокожих верующих американского Юга.

6

Godey’s Lady’s Book (англ.) – популярный женский журнал, впервые вышел в Филадельфии в 1830 году.

7

Популярный афроамериканский спиричуэл, известен с середины XIX века.

8

Поскольку закон запрещал рабам заключать гражданско-правовые акты, в том числе вступать в брак, символический прыжок через метлу позволял паре почувствовать себя женатыми. Официально они считались мужем и женой после получения разрешения от рабовладельца на совместное проживание.

9

Ин. 14: 27.

10

Представители отдельной социальной касты профессиональных певцов, музыкантов и сказочников у народов Западной Африки.

11

Ударный музыкальный инструмент.

12

Популярный христианский гимн.

13

Один из старейших мостов через реку Джеймс в штате Виргиния, построен в 1788 году Джоном Мейо-младшим, внуком Уильяма Мейо – человека, составившего план города Ричмонд. Во время Гражданской войны мост в апреле 1865 года был сожжен отступающими солдатами Конфедерации.

14

Искаж. «мастер».

15

Джеймс Монро (1758–1831) – пятый президент США (1817–1825), член Демократическо-республиканской партии.

16

Крупная сеть универмагов на юге США, основанная Уильямом Талхимером в Ричмонде в середине XIX века.

17

Первая африканская баптистская церковь была основана в Ричмонде в 1841 году бывшими рабами, официально получившими освобождение. Община была смешанной: церковь посещали и чернокожие рабы, и белые господа.

18

Традиционное облачение протестантских пасторов.

19

Роберт Райленд (1805–1899) – первый президент Ричмондского колледжа (ныне Ричмондский университет), более двадцати лет возглавлял Первую африканскую баптистскую церковь; с началом Гражданской войны выступал против сохранения института рабства, хотя и рассматривал его как средство, используемое Богом для приобщения рабов к христианству.

20

Натаниэль Колвер (1794–1870) – знаменитый американский проповедник.

21

Нат Тёрнер (1800–1831) – раб, возглавивший восстание в штате Виргиния 21 августа 1831 года, в результате которого погибли шестьдесят белых рабовладельцев и более ста чернокожих повстанцев. Мятеж был жестоко подавлен, Тёрнера и его товарищей казнили.

22

Закон, принятый в 1850 году, обязывал население всех штатов участвовать в поимке и возвращении беглых рабов их владельцам, даже на тех территориях, где рабство на тот момент было отменено.

23

Подвесное опахало, дающее прохладу и отпугивающее насекомых. Поначалу это старинное приспособление было широко распространено в Южной Азии; название происходит от слова, означающего на хинди «взмах крыльев».

24

Также «хикори», «кария» или «пекан» – индейское название растения из семейства ореховых.

25

Роман английской писательницы Джейн Остин (1775–1817), впервые опубликован в 1815 году.

26

Роман английской писательницы Шарлотты Бронте (1816–1855), впервые опубликован в 1847 году.

27

Район Ричмонда на границе округа Хенрико, штат Виргиния, и северного берега реки Джеймс.

28

Birdie (англ.) – птичка.

29

Еф. 6: 5.

30

Название популярного госпела, которое в приблизительном переводе с наречия гулла означает «приди, Господь».

31

Наложница, жена низкого происхождения.

Content

Садека Джонсон
Желтая жена

Часть первая Плантация Белл, Чарльз-Сити, Виргиния, 1850 год

Глава 1 Плантация Белл

Глава 2 Обещание хозяина

Глава 3 Хозяйка дома

Глава 4 Женщины творят зло

Глава 5 Предательство

Глава 6 Возвращение

Глава 7 Роды

Глава 8 Снитч

Глава 9 Похороны

Часть вторая Пол-акра земли дьявола

Глава 10 В пути

Глава 11 Тюрьма Лапье

Глава 12 Элси

Глава 13 Благодетель

Глава 14 Рождество 1850 года

Глава 15 Девушки для увеселительного заведения

Глава 16 Материнство

Глава 17 Разбитая

Глава 18 Избавь меня, Боже!

Глава 19 Ключ к наслаждению

Глава 20 Второе пришествие

Глава 21 Сисси

Глава 22 Гикори

Глава 23 Чужой

Глава 24 Сыновья и наследники

Глава 25 Опустошение

Глава 26 Вольная птичка

Часть третья Тиран

Глава 27 Аукцион

Глава 28 Бостонский лев

Глава 29 Встреча

Глава 30 Письмо

Глава 31 Расплата

Глава 32 Ссора

Глава 33 Бдение

Глава 34 Время на исходе

Глава 35 Красавица

Глава 36 Крушение

Глава 37 Кумбайя

Глава 38

Глава 39 На грани

Глава 40 Кормить как на убой

Эпилог

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания